Варкоч Николай
Донесение

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Написанное в Праге в 1589 г. Николаем Варкочем его императорскому величеству в связи с возвращением от великого князя Московского, к которому Варкоч был послан его величеством для обсуждения вопросов, являющихся содержанием этого донесения.
    Перевод Л. П. Лаптевой (1978).

Николай Варкоч

Донесение
Написанное в Праге в 1589 г. Николаем Варкочем его императорскому величеству в связи с возвращением от великого князя Московского, к которому Варкоч был послан его величеством для обсуждения вопросов, являющихся содержанием этого донесения.

Перевод Л. П. Лаптевой

   Ваше величество! Выехав из Пскова 1, я... прибыл к месту в одной миле 2 от Москвы, а когда проехал еще с четверть мили, то меня встретила тысяча всадников, среди них и один из советников великого князя, известный и доверенный человек господина Бориса 3, который принимает послов,-- Федор Андреевич Писемский 4...
   В резиденции мы нашли все, что нам требовалось. Федор Андреевич передал нам, что является полномочным лицом [великого князя] и будет принимать меня вместе с двумя другими боярами, которые приставлены к нему для помощи. Он представил мне еще 20 низших дворян и сказал, что все они обязаны послушно и исправно мне служить.
   За столом он вел себя весьма изысканно и оказался умным и приятным человеком... Когда он со мною прощался, я попросил его доложить господину великому князю, высшим боярам и советникам, что ваше императорское величество желает, чтобы его высочество 5 изволили меня выслушать и приняли меня как можно скорее и что это было бы для меня одной из высших милостей, поскольку дело весьма важно как для вашего величества, так и для его высочества. Боярин обещал мне сразу же все исполнить.
   Придя на другой день в мою резиденцию, упомянутый Андреевич сказал, что уже доложил мою просьбу его высочеству и господину Борису Федоровичу; что его высочество в течение двух дней за мною пришлют и изволят меня выслушать, а также что меня об этом известят за 12 часов до приема. Но два дня прошли, а мне ничего не сказали, поэтому я снова попросил об упомянутой аудиенции. Тогда великий князь повелел мне передать, что я должен его извинить, так как идут праздники, и что он примет меня на третий день пасхи 6. Этим ответом мне оставалось удовлетвориться. Всяческими отговорками меня продержали до 20 апреля 7. Как я достоверно узнал, они [русские] посылали лазутчиков, чтобы разузнать о ходе [98] мирных переговоров между вашим величеством и поляками. Результаты были [для pycских] неблагоприятны... Поляки -- безусловно, по инициативе канцлера Яна Замойского, узнавшего о моем посольстве через своих пражских осведомителей,-- стремясь подорвать доверие и уважение, которыми ваше величество пользуются в здешних краях, распространили слух, что светлейший эрцгерцог Максимилиан вступил в сговор против Москвы со старым шведским королем и его сыном Сигизмундом. Эта новость сильно подействовала на здешних... людей и заставила их сильно задуматься. Поэтому нужно было приложить большие усилия, чтобы узнать, о чем они совещаются на своих тайных сходах. Мне удалось ловко многое выведать...
   Когда подошел день аудиенции, в мою резиденцию прибыл Федор Андреевич в сопровождении многих бояр... У дворца мы сошли с коней перед парадным крыльцом и, поднимаясь по лестнице, видели справа и слева много бояр в парче и в шапках... В первой зале меня приветствовали от имени великого князя главный канцлер и верховный казначей, которые ко мне присоединились... У меня справились о здоровье вашего величества к моменту моего отъезда. Я отвечал, что, слава богу, оставил ваше величество в полном здравии... Потом подошли ко мне еще двое побратались ко мне со словами: "Николай, пройдите дальше, могущественный государь и великий князь... хочет оказать Вам великую честь, допуская пред свои ясные очи". После этого, ступая между канцлером и казначеем, я вошел в комнату, где на роскошном троне сидел великий князь в великолепном убранстве, с золотой короной, украшенной многочисленными драгоценными камнями,.. с жезлом и державой в руках. В следующих трех комнатах сидели важнейшие его бояре и князья. Пол великокняжеского покоя был покрыт мягчайшими персидскими коврами. Как только я переступил порог, для меня поставили скамью в семи шагах от великого князя. Тут встал его первый окольничий Андрей Петрович Клешнин 8 и сказал: "Могущественный государь и царь (что означает "великий князь")! Этот посол могущественного цесаря Рудольфа, Вашего дражайшего брата, склоняет голову перед вашим высочеством". При этом Клешнин дал мне знак поклониться, что я и сделал с надлежащим почтением... А когда я отдал почести великому князю, он сам кивком разрешил мне сесть, что я и сделал... А потом обратился ко мне и спросил: "Николай, как поживает наш дражайший и любезнейший брат христианский государь Рудольф?" Я ответил: "Могущественный государь! Дай бог его величеству долгую жизнь и здоровье! Когда я отъезжал из Праги, они пребывали в полном здравии и рассудке... в своем королевстве Чешском"... Тут выступил вперед канцлер и громким голосом провозгласил: "Николай! Могущественнейший царь (то есть великий князь) проявил к тебе великую милость, изволив допустить тебя пред свои ясные очи и к руке, и окажет тебе еще большую милость, так как желает выслушать, с каким посланием направил тебя к нам его дражайший брат император Рудольф".
   Я приблизился к великому князю, поцеловал ему руку и, возвратившись на место, сказал: "Сиятельнейший, всемогущий и непобедимый государь Рудольф, избранный император римский, мой милостивейший государь (здесь я произнес весь титул вашего величества) предлагает тебе, сиятельнейший и всемогущий господин Федор Иванович, государь всея Руси, великий князь Владимирский, Московский и Новгородский, царь Казанский, Астраханский и многих других провинций, братскую любовь и расположение и желает тебе всего наилучшего. Он послал меня для того, чтобы я справился у вашего высочества о Вашем здоровье, которого Вам его величество император желает всем сердцем, а также для того, чтобы я от его имени передал вашему высочеству это послание. Прошу ваше высочество милостиво его принять и после ознакомления с содержанием проявить ко мне милость и выслушать меня"... Затем я сказал: "Наияснейший господин! Если ваше высочество пожелают выслушать, с чем я послан, я готов об этом сообщить вашему высочеству или членам тайного совета, который ваше высочество назначат". Тут великий князь кивнул и назвал в моем присутствии пятеро тех, которым я могу, как ему самому, полностью и откровенно изложить дело, с которым прибыл. Первым из этих пяти был Иван Васильевич Годунов 9, командующий всем московским войском. Вторым -- князь Сицкий 10, третьим -- высший канцлер Андрей Щелкалов 11, четвертым--Василий Щелкалов 12, брат Андрея и тоже канцлер. Пятым был канцлер Елизар Вылузгин 13. После этого я простился с его высочеством, который пригласил меня откушать в его трапезной, сказав: "Николай, [99] сегодня тебе выпадает честь отведать за моим столом хлеб-соль". Затем меня увели в другую комнату, и когда мы заняли места, то, стремясь снискать их расположение, я сказал: "Господа тайные советники, которым поручено выслушать дело, с коим прибыл я ко всемогущему государю всея Руси!.. Несколько дней тому назад мой сиятельнейший и могущественнейший государь Рудольф, избранный римский император и мой милостивейший господин, послали его высочеству письма с Тимофеем Выходцем 14, в которых выражено, сколь сильно желает его милость 15 договориться с его высочеством и направить в Москву посольство по всей форме. До сих пор это было невозможно ввиду тех несчастных событий, которые произошли в Польше с любезным братом его милости эрцгерцогом Максимилианом. Но, несмотря на эго, его милость не преминули использовать первую же возможность вступить в переговоры с его высочеством в интересах христианства и сохранения доверия и дружбы с его высочеством". Я напомнил далее, что ваша милость посылали еще одну грамоту с Лукашем Паули 16, но не удовлетворены ее содержанием, а потому решили, желая выразить его высочеству свою добрую волю и расположение, направить меня с настоящим посольством, чтобы я от имени вашей милости поблагодарил его высочество за ту любовь и то дружеское расположение к его горячо любимому брату эрцгерцогу Максимилиану и ко всему сиятельнейшему дому Габсбургов, которое его высочество ясно, откровенно, с любовью и решительно проявили в прошлом году при избрании польского короля. И уполномочил меня также [император], чтобы я поблагодарил его высочество за помощь и поддержку, которые он оказал сиятельнейшему эрцгерцогу Максимилиану, и чтобы одновременно я объяснил его высочеству, в каком положении находятся польские дела. То есть, что ваша милость имели и до сих пор имеете более чем достаточно причин силою и строгостью наказать поляков за ту несправедливость, которую они допустили в отношении вашей милости и всего сиятельнейшего дома Габсбургов, и будете стремиться [таким образом] освободить [из плена] сиятельнейшего эрцгерцога Максимилиана, а также осуществить то право, которое имеет его высочество [Максимилиан] на королевство Польское; но что, поскольку ваша милость подошли к делу великодушно и миролюбиво, руководствуясь при этом советами посла сиятельнейшего короля испанского Филиппа и всех сиятельнейших эрцгерцогов -- братьев и дядьев вашей милости, которые лично участвовали в совещании, постольку ваша милость решили, что прежде всего поведете переговоры с польскими сословиями как можно благожелательнее и не боясь уступок, а потом передадите дело для завершения представителям, назначенным обеими сторонами.
   Пока я это говорил, то один, то другой перебивали мою речь и мешали изложению сути дела, вопрошая: как возможно, чтобы и римский цесарь, и великий король испанский, и ряд родственников из могущественнейшего рода Габсбургов могли разговаривать с такими холопами, которые глубоко оскорбили ваше императорское величество, захватив в плен вашего брата в его собственной стране, совершив нападение на провинцию вашего величества, предав огню и уничтожив большую ее часть. "Великий князь наш господин,-- продолжали они,-- уже получил сведения об этих мирных переговорах на польских границах. Но полякам мы не верили, думая, что они только хвалятся. Когда Вы, Николай, теперь сообщите об этих переговорах великому князю, он будет весьма опечален, а "паны поляки" загордятся и будут воображать, что всех обошли".
   На это я ответил, что его высочество не должны обращать на переговоры особого внимания; что ваше императорское величество ведут мирные переговоры с поляками только для того, чтобы освободить сиятельнейшего князя Максимилиана, а кроме того, поляки сами попросили о переговорах. "Если,-- продолжал я,-- в конечном счете ваше величество и сиятельнейший король Максимилиан со всей своей сиятельнейшей семьей будут удовлетворены компенсацией убытков, и если претензии короля Максимилиана на польский престол будут сохранены, то такой ход вещей следует только приветствовать. Кроме того, нужно иметь в виду, что оскорбления исходят не от всех поляков, а только от приверженцев канцлера Замойского, которые еще поплатятся за свои действия. Далее, необходимо соблюсти такт в отношении тех, кто преданно и самоотверженно защищает интересы сиятельнейшего дома Габсбургов. Нельзя не считаться и с тем, что король Максимилиан находится в руках другой партии, и если бы ваше величество попытались освободить его силой [100] (что, разумеется, легко было бы сделать), а не вступили бы в упомянутые переговоры, то это значило бы подвергнуть опасности жизнь любезного господина [Максимилиана]. Ведь наши неприятели не преминули пригрозить, что, как только ваше величество поднимут против них оружие, первой прольется кровь Максимилиана. Для того и были начаты эти мирные переговоры, чтобы сторонники Замойского менее бдительно стерегли плененного Максимилиана и чтобы выяснить, нельзя ли таким путем его уберечь, а уж потом отомстить с меньшей опасностью для его жизни, нежели теперь, когда он находится в плену.
   "Нисколько не сомневаюсь,-- сказал я также,-- что его высочество удивятся, почему короля Максимилиана постигло такое несчастье и почему его партия не пришла к нему на помощь, не поддержала его законных претензий--ведь по этому поводу огорчаются и многие другие, имевшие не вполне точные сведения обо всем деле. И чтобы его высочество узнали и ясно поняли, что вины вашего величества тут нет (поскольку Вы уже приняли решение прийти на помощь брату с большим войском), что к беде привела недисциплинированность и беспечность наших польских сторонников, я не остановлюсь, пока не расскажу вам изрядно обо всем деле, стараясь, впрочем, быть по возможности кратким". "Если только вашим благородиям не надоело меня слушать",-- добавил я.
   Они меня горячо благодарили и просили продолжать, ибо его высочество примет новые сведения с признательностью. И я продолжал: "Если комиссия придет к мирному соглашению (разумеется, по справедливости, а не в ущерб авторитету его императорского величества и сиятельнейшего дома Габсбургов, и без утраты прав и обоснованных претензий короля Максимилиана), то его высочество [Максимилиан], будучи князем христианским и миролюбивым, определенно этим удовлетворятся. Но если поляки не согласятся на указанные условия и будут настаивать на своих требованиях, то паше величество, ваш королевский брат и весь сиятельнейший дом Габсбургов будут вынуждены посильно вмешаться в события и оградить величие и престиж всего сиятельнейшего дома Габсбургов от унизительных и невыгодных условий, имеющих целью лишить Максимилиана возможности осуществить его законное право быть избранным королем. В этом случае, -- сказал я, -- ваше императорское величество имело бы повод решить дело иным путем, не исключая и войну"...
   "Если дело дойдет до войны,-- продолжал я,-- то ваша милость император надеются, что его высочество, как истинный друг и брат, не откажут во всякой возможной поддержке и помощи. Поэтому ваша милость направили меня, чтобы от вашего имени и от имени вашего высокородного брата дружески и братски попросить его высочество определенно сообщить, какую помощь можно ожидать с их стороны, и особенно, если бы дело дошло до войны. Безусловно, -- заметил я далее, -- эту дружескую услугу и любезность его высочества, которые никогда бы не были забыты, ваша милость и сиятельнейший король Максимилиан, как и весь сиятельнейший дом Габсбургов, стремились бы возместить в любой момент, когда бы это понадобилось его высочеству".
   Когда я договорил, они стали совещаться. За всех ответил Иван Васильевич: "Николай, мы выслушали то, что ты сказал от имени всемогущего императора Рудольфа, глубокочтимого брата нашего всемогущего государя и великого князя. Теперь мы пойдем доложить обо всем его высочеству, а потом возвратимся. Ты нас пока подожди без печали в этой горнице".
   Вернувшись затем ко мне, они сказали: все мною изложенное они поведали великому князю. И они повторили мне, как это сделали. Я заключил отсюда, что они все поняли совершенно правильно. Далее они сказали: "Всемогущий государь и великий князь с большим удовольствием приветствуют добрую волю и братское послание его императорского величества и желают, чтобы узы дружбы и любви, соединяющие ваше величество и предков его высочества не только не ослабели, но, напротив, окрепли. Поэтому очень приятно, что ваше величество выразили удовлетворение по поводу обещаний его высочества оказать помощь и поддержку в борьбе [Габсбургов] за трон короля польского. Эту помощь его высочество готовы оказать в силу своих возможностей в любой момент, когда это потребуется вашему величеству". [101]
   За все это я их горячо благодарил от имени вашей милости. Они сказали: если есть еще дела для обсуждения с его высочеством, то, если мне угодно, я могу о них заявить. Увидев, с какой радостью они меня слушают, я продолжал: "В нескольких письмах, которые написали его высочество вашем; императорскому величеству, есть упоминания о соглашении или союзе против главного врага всего христианства -- турок. По этому вопросу ваше величество приказали и поручили мне передать,-- заметил я,-- что забота и рвение, с которыми его высочество относятся к делам веры, заслуживают высокой оценки и благодарности, и ваша милость очень желают сообщить свои намерения его высочеству, но только конфиденциально и секретно. А в связи с тем, что дела в Польше приняли самый серьезный оборот и нее королевство охвачено мятежом, ваша милость не считали удобным направлять [в Московию] такое посольство, которое по своему составу было бы достойно важности дела. Причина здесь, во-первых, та, что ваша милость не имеют пока точных сведений о той миссии, с которой должны были выехать в империю московские послы, ибо ввиду опасностей на пути через Литву они остались дома; а вторая причина та, что ваше величество не знают, о чем договорились его высочество с персидским послом и в чем должен заключаться упомянутый союз против турок". Я сказал далее, что вашему величеству неизвестно, с какой целью приезжал к его высочеству персидский посол летом прошлого года и к какому решению привели эти переговоры, на какие силы союзников можно рассчитывать и где вы [московиты] собираетесь выступить против заклятого врага. "Ваша милость, -- подчеркнул я,--вообще очень мало знают о том, кто хотел бы вступить в эту лигу и для чего. Быть может, его высочество сочли бы удобным сообщить через меня сведения по этому вопросу и другим обстоятельствам дела, как и то, с чем будут направлены послы Москвы [в империю], ибо у меня есть от вашей милости приказ ознакомиться с этими вопросами, поскольку ваша милость предполагают отправить в Москву специальных людей для переговоров о других делах, тоже важных и полезных для христиан; и как только я возвращусь ко двору (хотелось бы быть там не позднее июля), ваша милость могли бы дать соответствующие поручения упомянутым послам, и тогда их миссия быстро могла бы достигнуть желаемой цели".
   Сказал я им также, что ваша милость считают совершенно необходимым, чтобы, кроме его святейшества папы, вашей милости, его католического величества 17 и других государей сиятельнейшего дома Габсбургов, об этой предполагаемой лиге не говорилось ни с кем -- ни с Францией, ни с другими государями, потому что один, имея иные интересы, не вступили бы все равно в лигу, а другие, связанные дружбой и соглашениями с турками, немедленно уведомили бы их о лиге, что было бы во вред, как вашей милости, так и его высочеству, сильно осложнив все дело.
   Когда я сказал все это, то Иван Васильевич Годунов спросил меня, в хороших ли отношениях ваша милость и сиятельнейший король испанский с Францией. Я ответил, что вашу милость и его католическое величество объединяют с королем Франции дружеские связи, но французские правители уже давно поддерживают тесные и доверительные связи с Турцией, и это было заметно уже во времена императора Карла V. Что французы всегда обращались к туркам за помощью и нередко ее получали, а потому французский король, рассматривающий Турцию как свой последний оплот [убежище], не станет без особых причин наносить ей вред. И поэтому было бы очень опасно выдать ему что-либо из задуманного дела.
   Они спросили меня также, сообщили ли ваша милость его католическому величеству о добрых, дружеских чувствах, которые его высочество питают к сиятельнейшему дому Габсбургов. Ответив утвердительно, я добавил, что, насколько знаю, его католическое величество весьма довольны такими добрыми и христианскими чувствами его высочества. Его католическое величество, сказал я, определенно выполнят все обязательства, принятые и другими, как только дело дойдет до заключения союза, и, без сомнения, уведомит всех о своих действиях [намерениях], чтобы все могли иметь в виду его позицию.
   Потом меня спросили, как идет война между его католическим величеством и английской королевой, добавив, что англичане очень хвалятся важной победой 18. Я ответил, что англичанам не следует верить, у них нет оснований ликовать, ибо они захватили всего один испанский корабль, а сами потеряли множество. Правда, [102] испанский флот значительно пострадал от шторма, но англичане тут ни при чем; а ущерб, нанесенный англичанами, его католическое величество считает не более, чем мушиным укусом. Они [русские] выслушали это с большой радостью и спросили, верно ли что английская королева дружит с турками. Я сказал, что так оно и есть, и она очень старалась в Константинополе, чтобы турки объявили войну его католическому величеству, а с турками она держит совет, как с родными братьями. Услышав это, они [русские] грубо ругали ее, называя старой шлюхой. Затем спросили, имею ли я еще что-либо сообщить. Я отвечал, что высказал все, приказанное вашим величеством, и просил возможно скорее сообщить обо всем его высочеству... На том со мною распрощались, а затем доложили обо всем великому князю. Я поехал к себе в резиденцию...
   На следующий день великий князь послал ко мне вместе со своим высшим комиссаром одного из секретарей с сообщением, что турецкий султан и персидский король (по имени шах Кизылбашский) 19 собрались было заключить вечный мир, не когда переговоры подходили уже к завершению, старший сын персидского короля Аббас Кизылбашский собрал храброе войско, скрытно привел на место переговоров, напал на совещавшихся и, посадив на кол делегатов обеих сторон, разгромил турок, которых было более 15 тысяч. Потом он двинулся далее, вступил в бой с еще более многочисленным турецким войском, обратил его в бегство и уничтожил, захватив города, которые ранее турки отняли у персов. Так как старый шах был уже немощен и слеп, сын убедил его передать власть ему [Аббасу], а самому уйти на покой. Старый король вынужден был с этим согласиться. Итак, теперь у власти стоит большой враг турок, к которому великий князь отправляет посла с грамотой, одобряющей действия Аббаса, чтобы молодой шах продолжал действовать в том же духе, ибо ваша милость и его католическое величество намерены вступить в лигу против турок. Мне также передали, что в Москву к царю прибыли посланцы грузинского царя Александра, которые тоже просили помощи против турок. Его высочество исполнил их просьбу и послал (в Грузию) 18 тысяч воинов с несколькими пушками, за что грузинский князь обязался великому князю Московскому повиноваться и ежегодно присылать дань -- несколько рулонов золотой парчи. Но в ознаменование радостного события -- прибытия посольства вашей милости -- его высочество приказал вызвать грузинских послов и сообщить, что ограничивает срок выплаты дани десятью годами 20. Я очень хвалил, даже превозносил великодушие его высочества, сказав, что нисколько не сомневаюсь в благополучном исходе персидских дел.
   В конце апреля члены тайного совета спросили меня, известны ли мне условия, которые поляки собирались предложить комиссарам вашей милости [при переговорах]. Я сказал, что перечня не имею и думаю, что поляки, вероятно, еще ничего не предлагали, да и не предложат до тех пор, пока не соберутся все представители, и что комиссары вашей милости, конечно, будут помнить, что нельзя поступать во вред вашей милости и справедливым претензиям сиятельнейшего короля Максимилиана, на которые он получил право в результате избрания. Потом меня спросили, известит ли ваша милость его высочество или меня, посла, чем закончились переговоры. Я ответил, что ваше величество непременно известят его высочество, как своего лучшего друга и брата, обо всем, что было решено, если, конечно, не будет непреодолимых трудностей с пересылкой письма. "Сам я думаю,-- продолжал я,-- что ваша милость не станут извещать об этом меня, ибо я буду уже на обратном пути к императорскому двору; может случиться и так, что ввиду опасностей на дорогах ириска, связанного с пересылкой письма, ваша милость задержатся с отправлением посольства, пока я не вернусь".
   С этим они меня и покинули, удовлетворенные, и пока я был в Москве, Борис Федорович и другие члены тайного совета постоянно меня расспрашивали о том, что делается в Германии, а также искренны ли расположение и добрая воля, которые проявляют ваша милость и король Максимилиан к его высочеству. И Лукаш Паули тоже постоянно затрагивал эту тему. Из разговоров с ним и многими другими я понял, что доброму имени вашей милости и всего сиятельнейшего дома Габсбургов будет польза, если великий князь и дальше будет постоянно проявлять добрую волю и любовь в отношении сиятельнейшего дома Габсбургов, и что эти отношения нужно углубить, к чему я прилагал все усилия, налаживая контакты с посещавшими [103] меня знатными людьми, главным образом с Борисом Федоровичем. От разных надежных лиц я узнал, что для обеспечения королю Максимилиану прав на польский трон его высочество решили послать вашей милости и сиятельнейшему королю три миллиона гульденов в серебряных слитках (предполагалось, что эти деньги я увезу с собой в империю при возвращении туда), а также направить своего посла. Мне совершенно определенно известно, что целых 10 дней плавили серебряные монеты и делали из них призмы, которые клали в формы для свеч, чтобы они выглядели, как восковой товар. Предполагалось отвезти серебро в Архангельск, а оттуда в Германию -- па том же корабле, которым поедем я и их посланник. Поэтому Борис Федорович спросил совета у одного фламандского купца из Антверпена, как лучше переправить деньги. Тот-то и предложил везти серебро в воске. Этот купец, кстати, не сомневается в том, что все христианские государи вместе с турецким правителем не имеют столько золота, серебра, жемчуга, какие он видел собственными глазами в казне великого князя Московского. Человек он весьма почтенный и заслуживает доверия. Те же сведения передавали мне и многие другие...
   В то время великий князь получил известие, что хан перекопских татар, которых тут называют крымскими, движется с 80-тысячным войском [на Москву]. Великий князь немедленно послал войско в степь между реками Танаис и Борисфенес 21. Но еще впереди войска он направил к татарам послов с дарами, чтобы враги покинули его земли и шли в другом направлении. Те согласились, приняли дары и повернули назад. Великокняжеское войско вернулось в Москву еще до моего отъезда.
   В воскресенье эксауди 22 великий князь получил известия из Польши и Литвы о том, что полномочные представители, высланные вашей милостью, заключили от вашего имени и с согласия короля Максимилиана мир с поляками на условиях, что король Максимилиан отказывается от титула и претензий на королевский трон, оставляет за собой лишь половину Ливонии и возьмет в жены сестру шведского короля; и что якобы уже решено между старым шведским королем и поляками начать совместную войну против Московии за ту часть Ливонии, которая еще принадлежит московскому государю. Об этих донесениях я узнал тайком от одного человека из канцлерства... Я был мало обрадован такой новостью, опасаясь свойственной здешним людям подозрительности, ибо видел, с каким удивлением и возбуждением они приняли упомянутые известия...
   28 мая рано утром великий князь послал ко мне Федора Андреевича с толмачом. Они вели себя необычно, вошли без разрешения и сказали, что посланы великим князем переговорить со мной об одном деле. Слово взял Федор Андреевич, который сказал мне: "Всемогущий царь и великий князь прислали нас сказать тебе, что сердце его переполнено печалью. Известно, какую большую и братскую любовь питал он к своим дорогим братьям -- его величеству и королю Максимилиану... Но недавно его высочество получили известия, заслуживающие доверия. Они исходят от одного литовского сенатора, имя коего его высочество называть не хотели бы. Согласно этим известиям, его императорское величество и их брат Максимилиан договорились и объединились с шведским королем и его сыном, который ныне в Польше, о том, что Максимилиан отречется от королевства и королевского титула, женится на дочери старого шведского короля, оставит себе лишь часть Ливонии и объединится с ними [поляками и шведами] против Москвы. Это известие глубоко печалит нашего всемогущего господина и великого князя, ибо он видит, какой неблагодарностью оплачены его великая любовь, добрая воля и верность. Поэтому он хочет от тебя знать, что является главной причиной твоего прибытия [в Москву]: ведь взаимоотношения с поляками складываются совсем не так, как ты здесь говорил, а ты определенно знал о польских делах еще до отъезда [из Праги]".
   Я ответил так: "Всемогущий государь и великий князь не имеют оснований скорбеть, предполагая, что его милость император или другие государи сиятельнейшего Габсбургского дома изменят братской любви и искренней дружбе в отношении его высочества, а те, кто обвиняет в подобных вещах его милость, наносят его милости тяжкое оскорбление и допускают кривду перед богом... Пусть же его высочество расценят полученные известия как обман и клевету, распространяемые канцлером Яном Замойским, который в своей алчности и неистовом желании стать государем [104] Польши стремится посеять рознь между его милостью и его высочеством и подорвать доверие к моему посольству).
   Затем я сказал, что, вероятно, когда эти дела обсуждались на мирных переговорах, о которых я сообщил при своей первой аудиенции, король Максимилиан мог договориться с поляками (и определенно это сделал), но ни в какой мере не нанес ущерба отношениям доверительной дружбы, всегда существовавшим между вашей милостью и его высочеством, а также всем сиятельнейшим домом Габсбургов и предками его высочества. "Ручаюсь головой,-- сказал я,-- что правда именно такова". Они спросили: "А послали на эти переговоры своих представителей его святейшество и его католическое величество?" Я ответил утвердительно. На том они от меня уехали, сказав, что передадут все это его высочеству. Это они и сделали в монастыре св. Троицы, что в 12 милях от Москвы, куда отбыл его высочество...
   Как только великий князь вернулся в Москву, был созван совет, чтобы вновь обсудить все дело. На нем не присутствовал Борис Федорович, он был в одной из своих вотчин с женой, которая очень больна. Я узнал, что в отсутствие Бориса члены совета так и не отрешились от подозрений, вызванных злополучными новостями, и что члены совета, особенно дьяк Андрей Щелкалов, которого Борис всей душой ненавидит, ставили на обсуждение предложения, для меня не очень благоприятные. Но об их содержании узнать не удалось...
   Через четыре