Валлес Жюль
Жак Винтрас

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Jacques Vingtras.
    Текст издания: журнал "Дѣло", No 9, 1879.

   

Жакъ Винтрасъ.

РОМАНЪ

ЖАНА-ЛЯ-РЮ.

   

ПРЕДИСЛОВІЕ.

   "Всѣмъ, кому приходилось умирать со скуки въ школѣ, всѣмъ, кого заставляли плакать дома, всѣмъ, кого въ дѣтствѣ терзали учителя или сѣкли родители, я посвящаю эту книгу", говоритъ авторъ "Жака Винтраса" на первой страницѣ своего романа, а на одной изъ послѣднихъ страницъ его герой восклицаетъ: "я буду защищать "права ребенка", какъ другіе защищаютъ "права человѣка?"
   Въ этихъ немногихъ словахъ прямо, открыто и рѣзко поставленъ вопросъ, краснорѣчивымъ отвѣтомъ на который служитъ эта исторія забитаго, засѣченнаго ребенка, хотя ея авторъ самъ не дѣлаетъ никакого вывода и не высказываетъ своего личнаго мнѣнія. Онъ представляетъ факты, бьющіе въ глаза своей жизненной правдой, а читатели сами должны вывести заключеніе; и, прочитавъ эту замѣчательную книгу, конечно, всякій разумный читатель не затруднится отвѣтить на вырвавшійся въ воплѣ наболѣвшаго сердца и оскорбленнаго самолюбія вопросъ: имѣютъ-ли дѣти какія-нибудь права?
   Конечно, какъ и слѣдовало ожидать, книга, поставившая этотъ смѣлый жизненный вопросъ, возбудила въ одно и то-же время строгую, гнѣвную критику и восторженныя похвалы.
   Высказывая свое мнѣніе о "Жакѣ Винтрасѣ", газета "Marsellaise" ставитъ его наряду съ лучшими сочиненіями, появившимися во французской печати въ послѣдніе десять лѣтъ, какъ по смѣлости мысли, такъ и по художественной рельефности рисуемыхъ авторомъ образовъ. Съ большимъ еще восторгомъ говоритъ объ этой книгѣ критикъ "Le Voltaire", Леонъ Эникъ, авторъ знакомаго нашимъ читателямъ романа "Жертва эгоизма". По его словамъ, за нѣкоторыя главы "Жака Винтраса" можно отдать всѣ романы Октава Фелье, Вело, Фавра и пр. "Бываютъ книги,-- замѣчаетъ онъ,-- которыхъ появленіе производитъ впечатлѣніе трубнаго звука и которыя заставляютъ общество задумываться; романъ Жана Ля-Рю, основанный на живомъ, неумолимомъ анализѣ, принадлежитъ къ этимъ избраннымъ сочиненіямъ. Это самая лучшая книга настоящаго года. "Жака Винтраса* легко защитить, если только можно на него нападать. Это олицетворенная правда, а правда въ искуствѣ главное. "
   "Я желалъ-бы,-- говоритъ другой критикъ, Эдуардъ Родъ, въ "Revue Réaliste",-- заставить прочесть "Жака Винтраса" у всѣхъ дурныхъ отцовъ, вымѣщающихъ свою желчь на безмолвномъ, немогущемъ имъ отвѣтить, ребенкѣ, всѣхъ родителей, которые бранятъ и бьютъ своихъ дѣтей, не понимая, что только добротою можно воспитать молодое поколѣніе. Быть можетъ, это чтеніе послужило-бы имъ спасительнымъ урокомъ. Они не скажутъ, что авторъ лжетъ и преувеличиваетъ, -- его правдивость рѣзко бросается въ глаза,-- они признаютъ себя въ выводимыхъ имъ лицахъ и пожалѣютъ своихъ жертвъ. Да, мы должны благодарить мужественнаго автора, который выставляетъ передъ нами всѣ злоупотребленія существующей системы воспитанія, обнаруживаетъ постыдную сторону жизни, нами незамечаемую. Если общество должно идти впередъ и прогресъ не пустое слово, то мы будемъ обязаны дальнѣйшими нашими шагами по его пути именно подобнымъ смѣлымъ писателямъ. И пусть, слыша упреки и проклятія людей, ничего непонимающихъ, они не останавливаются въ своемъ часто тяжеломъ трудѣ, пусть знаютъ, что трудятся на пользу этихъ самыхъ дураковъ, клевещущихъ на нихъ теперь! Будущія поколѣнія имъ скажутъ спасибо".
   Но самую блестящую характеристику "Жака Винтраса" представляетъ Эмиль Золя, посвятившій этому произведенію цѣлый фельетонъ въ "Le Voltaire". "Въ продолженіи послѣднихъ десяти лѣтъ, говоритъ онъ,-- ни одна книга не тронула меня такъ глубоко. Нѣтъ ничего проще и естественнѣе этого романа. Авторъ намъ разсказываетъ исторію сына провинціальнаго учителя,-- ребенка, котораго били дома родители, наказывали учителя въ школѣ и вообще душила система воспитанія, господствующая въ маленькихъ городкахъ. Отчего-же этотъ разсказъ безъ всякой интриги, безъ всякихъ эфектовъ, эти мемуары, написанныя, подъ наплывомъ воспоминаній, безъ всякаго порядка и связи, переворачиваютъ всю нашу внутренность? Оттого, что дѣтство тысячъ французовъ точно такое, и мы это знаемъ, если не по своему личному опыту, то по опыту своихъ товарищей. Въ этой книгѣ впервые говорится просто, безъ фразъ, что такое наши дѣти и что мы съ ними дѣлаемъ; впервые они представляются живыми. При этомъ замѣтьте, въ романѣ нѣтъ ни малѣйшей тѣни мелодрамы; въ немъ нѣтъ ни жертвъ, ни чудовищныхъ злодѣевъ. Родители Жака Винтраса очень обыкновенные люди; отецъ -- бѣднякъ, самъ забитый своимъ несчастнымъ положеніемъ, а мать хорошая женщина; они оба только по глупости и рутинѣ бьютъ и тиранятъ своего сына. Тысячи дѣтей ежедневно находятся въ этомъ положеніи. Такова жизнь; она слышится на каждой страницѣ этой книги, и вотъ что даетъ ей громадное значеніе. Это не трогательныя фантазія о прелестяхъ дѣтства, не сантиментальная игра въ куклы, ни даже художественныя сказки о мученикахъ-дѣтяхъ, какія встрѣчаются у Дикенса, а правда, ежедневная, реальная, которую каждый изъ насъ можетъ наблюдать вокругъ себя. И посмотрите, какова могучая сила человѣческаго документа! Эта ежедневная правда, которую никто не дерзалъ высказать, сіяетъ такимъ блескомъ, что всѣ сочиненныя сказки блѣднѣютъ передъ нею и кажутся нелѣпыми баснями. Я не хочу защищать "Жака Винтраса" отъ дѣлаемыхъ на него нападокъ. Правду защищать нельзя. Когда кто-нибудь беретъ на себя смѣлость сказать правду, то надо ему низко поклониться. Есть исповѣди, которыя можно слушать, только снявъ шляпу. "Жакъ Винтрасъ" одна изъ такихъ исповѣдей. Нелѣпо называть дурнымъ сыномъ человѣка, написавшаго эти могучія страницы, которыя дышать неутолимой жаждой любви и ласки. Чтобы снять съ него всякое нареканіе, достаточно было-бы и того, что онъ сказалъ правду; но. кромѣ нея, онъ еще повѣдалъ намъ свои благородныя стремленія, свою страсть къ свободѣ, къ независимой, трудовой жизни; онъ представилъ своихъ родителей истинно великими въ такихъ сценахъ, которыя никогда не забудутся, и ясно выставилъ, что всѣ ихъ недостатки происходятъ отъ пошлой среды, отъ растлѣвающихъ предразсудковъ мелкой французской буржуазіи. Наконецъ, онъ далъ намъ подлинный фактическій протоколъ несчастнаго существованія бѣдныхъ дѣтей, изъ которыхъ мелко-эгоистичные родители силятся розгой и пощечинами сдѣлать адвокатовъ и професоровъ".
   Изъ всего сказаннаго о книгѣ Жана Ля-Рю, которая, по отзывамъ компетентныхъ лицъ, представляетъ въ сущности автобіографію Жюля Валеса, конечно, легко понять, почему мы рѣшились познакомить читателей "Дѣла" съ "Жакомъ Винтрасомъ" въ возможно полномъ извлеченіи.
   

ГЛАВА I.

   Кормила-ли меня грудью мать или поселянка, я право не знаю. Но чьимъ-бы молокомъ я ни питался, я не помню въ своемъ младенчествѣ ни одной ласки; меня никто не ласкалъ, не лелѣялъ, не цѣловалъ; зато меня много сѣкли.
   Моя мать говоритъ, что не надо баловать дѣтей, и поэтому сѣчетъ меня каждое утро; если же ей не время, то порка отлагается до полудня и очень рѣдко до четырехъ часовъ.
   Г-жа Баландро меня мажетъ саломъ. Это добрая старая дѣва, лѣтъ пятидесяти. Она живетъ надъ нами. Сначала эти постоянныя порки ей очень нравились. У нея нѣтъ часовъ, и она разсчитывала по нимъ время. "Ага, говорила она, -- вонъ сѣкутъ мальчишку; пора дѣлать кофе". Но однажды она увидала, какъ я прохлаждался между двумя дверями, поднявъ свои штанишки. Она меня пожалѣла, когда увидѣла мою спину, и хотѣла-было показать ее всѣмъ, чтобы возмутить сосѣдей противъ моей матери; но подумала, что этимъ не спасешь моей спины, и придумала лучшее средство. Слыша слова моей матери: "Жакъ, я тебѣ высѣку", она тотчасъ говоритъ:
   -- Г-жа Винтрасъ, не безпокойтесь, я его высѣку за васъ.
   -- О, г-жа Баландро, вы слишкомъ добры! отвѣчаетъ моя мать.
   Старая дѣва уводитъ меня, но, вмѣсто того, чтобъ сѣчь, она хлопаетъ одной рукой по другой, а я кричу. Вечеромъ мать благодаритъ свою замѣстительницу.
   -- Всегда къ вашимъ услугамъ, отвѣчаетъ добрая г-жа Баландро и тайкомъ суетъ мнѣ конфекту.
   Мое первое воспоминаніе -- порка, а второе -- полно удивленія и слезъ.
   Мы всѣ сидѣли передъ огнемъ, пылавшимъ въ старомъ каминѣ; мать вязала въ уголкѣ; двоюродная сестра, бѣдная дѣвушка, служившая въ домѣ вмѣсто служанки, уставляла на полкахъ синія фаянсовыя тарелки съ пѣтушками. Отецъ рѣзалъ ножомъ кусокъ сосноваго дерева; желтыя, гладкія, какъ лента, стружки, падали на полъ. Онъ дѣлаетъ для меня телѣжку. Колеса уже готовы изъ картофеля; бурая кожа представляетъ желѣзный ободокъ. Я жду окончанія работы, взволнованный, широко открывъ глаза. Вдругъ отецъ вскрикиваетъ и поднимаетъ руку, всю въ крови. Онъ обрѣзалъ себѣ палецъ ножомъ. Я поблѣднѣлъ и бросился къ нему, но меня останавливаетъ сильный ударъ. Это ударила меня мать, сжавъ кулаки и съ пѣной у рта.
   -- Ты виноватъ, что отецъ обрѣзался, говоритъ она и выталкиваетъ меня на черную лѣстницу съ такою силою, что я налетаю лбомъ на притолку.
   Я кричу, прошу прощенья и зову отца. Я вижу съ дѣтскимъ ужасомъ, какъ у него виситъ окровавленная рука. И я въ этомъ виноватъ! Отчего меня не пустятъ въ комнату, хоть узнать, что съ нимъ? Пусть меня потомъ побьютъ, если имъ угодно! Я кричу. Мнѣ не отвѣчаютъ. Я слышу, что стучатъ графинами и отворяютъ ящикъ; вѣроятно, ему кладутъ компресы.
   -- Это ничего, успокоиваетъ меня кузина, выйдя на лѣстницу и развѣшивая полотенце, запятнанное кровью.
   Я плачу, я задыхаюсь. Является мать и пихаетъ меня въ чуланъ, гдѣ сплю, и гдѣ каждый вечеръ, засыпая, я такъ боюсь темноты.
   Мнѣ пять лѣтъ, и я считаю себя отцеубійцей. Однако, вѣдь я не виноватъ. Развѣ я принуждалъ отца дѣлать мнѣ телѣжку? Развѣ я не согласился-бы лучше, чтобъ мое тѣло было окровавлено, а не его? Конечно. И я царапаю себѣ руки, чтобъ и мнѣ также было больно.
   Мама такъ любитъ папу,-- вотъ почему она и вышла изъ себя. Я учусь читать въ книгѣ, въ которой крупными буквами написано, что дѣти должны слушаться родителей. Мама хорошо сдѣлала, что меня ударила.
   Мы происхожденія деревенскаго.
   Мой отецъ -- сынъ поселянина, который возгордился и захотѣлъ, чтобъ его сынъ учился хорошо и пошелъ въ патеры. Мальчика отдали дядѣ, патеру, для обученія латини, а потомъ помѣстили въ семинарію. Мой отецъ, то есть тотъ, кто долженъ былъ сдѣлаться моимъ отцомъ, не остался тамъ, а захотѣлъ быть бакалавромъ. Получивъ дипломъ, онъ помѣстился въ маленькой комнатѣ, въ глубинѣ грязной улицы, и выходилъ оттуда днемъ на уроки по полъ-франка въ часъ и вечеромъ, чтобъ ухаживать за поселянкой, моей будущей матерью, которая тогда исполняла свой долгъ преданной племянницы у одра болѣзни своей тетки. Они влюбляются, сходятся и женятся. Церковь брошена, и родители очень недовольны этимъ бракомъ голода съ жаждою.
   Я -- первый ребенокъ этого блаженнаго союза. Я родился на старой деревянной кровати, въ которой водились деревенскія блохи и семинарскіе клопы.

-----

   Домъ, въ которомъ мы живемъ, находится въ грязной, крутой улицѣ Пюи; по ней взбираться очень трудно пѣшкомъ, а экипажи тутъ вовсе не ѣздятъ, исключая телѣгъ, запряженныхъ волами, которыхъ погоняютъ острыми кольями, тыкая ими въ спину животныхъ. Я всегда смотрю на этихъ воловъ; головы у нихъ опущены, шеи вытянуты, языкъ виситъ, кожа дымится, ноги поминутно скользятъ. Они привозятъ большіе кули съ мукою сосѣднему булочнику; я смотрю вмѣстѣ съ тѣмъ на бѣлыхъ хлѣбопековъ и большую красную печь. Тутъ такъ хорошо пахнетъ хлѣбомъ.
   Въ концѣ улицы стоитъ тюрьма, и жандармы водятъ туда часто арестантовъ въ кандалахъ. Арестанты не смотрятъ по сторонамъ; глаза у нихъ мутные; на взглядъ они такіе изнуренные, больные. Женщины подаютъ имъ мѣдныя монеты; они молча зажимаютъ ихъ въ рукѣ и наклоняютъ голову въ знакъ благодарности. Они нисколько не кажутся злыми.
   Тюремщикъ, въ качествѣ сосѣда, другъ нашего дома; онъ приходитъ иногда обѣдать къ нижнимъ жильцамъ; я -- товарищъ съ его сыномъ. Онъ иногда водитъ меня въ тюрьму; тамъ гораздо веселѣе и много деревьевъ. Мы играемъ, смѣемся. Одинъ арестантъ, старикъ, бывшій на каторгѣ, строитъ цѣлыя церкви изъ пробокъ и скорлупы орѣховъ. Дома-же у насъ никто не смѣется; мать постоянно ворчитъ. О, мнѣ гораздо веселѣе съ этимъ старикомъ и другимъ арестантомъ, убившимъ жандарма на ярмаркѣ въ Биваре! Потомъ они получаютъ букеты, цѣлуютъ ихъ и прячутъ за пазуху. Проходя по пріемной залѣ, я видѣлъ, что эти цвѣты имъ даютъ женщины. Другимъ матери приносятъ пирожки и апельсины, точно они маленькія дѣти.
   Вотъ я и маленькій ребенокъ, а у меня никогда нѣтъ ни пирожковъ, ни апельсиновъ. Я также не помню, чтобъ у насъ въ домѣ были когда-нибудь цвѣты. Мама увѣряетъ, что они только мѣшаютъ; букеты черезъ два дня дурно пахнутъ, а за растеніями въ горшкахъ надо старательно ухаживать, иначе они засохнутъ. Она такъ и хочетъ прибавить: "вѣдь ихъ нельзя сѣчь!" Я разъ укололся розаномъ, и она замѣтила: "по дѣломъ".
   Нашъ домъ принадлежитъ доброй пятидесятилѣтней старухѣ; мужъ ея, говорятъ, потонулъ, дѣлая вино, въ ваннѣ. Этотъ разсказъ заставляетъ меня бояться ванны и любить вино. Должно быть, оно очень вкусно, если мужъ хозяйки перепился имъ до смерти. Его вдова каждое воскресенье пьетъ это вино, отъ котораго несетъ любимымъ человѣкомъ. Вообще у насъ въ домѣ много пьютъ. Абатъ, живущій въ одномъ этажѣ съ нами, всегда выходитъ изъ за стола съ красными ушами, лоснящимися щеками и выпученными глазами. Носъ его походитъ на раздавленный томатъ, а изо рта у него воняетъ, какъ изъ бочки. У него есть служанка Генріета, и когда онъ выпьетъ, то всегда смотритъ на нее искоса. Часто о нихъ говорятъ шепотомъ.
   Такъ-же много болтаютъ о нашей жиличкѣ, г-жѣ Греленъ, женѣ архитектора; говорятъ, что она въ близкихъ отношеніяхъ съ помощникомъ мера, что у нея много любовниковъ, что честныя женщины умираютъ съ голода, а такія доставляютъ мѣста мужьямъ, а себѣ шелковыя платья. Я не понимаю, что все это значитъ; но неужели г-жа Греленъ нечестная женщина? Что-же она дѣлаетъ? Бѣдный Греленъ!
   Однако, Греленъ, кажется, очень доволенъ судьбою. Онъ и жена его вѣчно ласкаютъ дѣтей и даютъ имъ игрушки, А меня только бьютъ, пугаютъ постоянно адомъ и бранятъ за то, что я слишкомъ громко говорю. Я былъ-бы гораздо счастливѣе, еслибъ былъ сынъ Грелена. Но тогда помощникъ мера пріѣзжалъ-бы къ моей матери, когда отца нѣтъ дома. Впрочемъ, мнѣ какое до этого дѣло?

-----

   Какія еще воспоминанія сохранилъ я о своемъ младенчествѣ? Я помню, что зимой передъ окнами птицы порхали по снѣгу, отыскивая что-то своими клювами; что лѣтомъ я маралъ себѣ панталоны, бѣгая по грязному двору, гдѣ очень дурно пахло, а главное, что мать всегда меня била, сѣкла, рвала за уши. Это все она дѣлала для моей пользы, и чѣмъ болѣе вырывала она у меня изъ головы волосъ, чѣмъ болѣе она мнѣ давала толчковъ, тѣмъ болѣе я убѣждался, что она добрая мать, а я неблагодарный ребенокъ.
   Да, неблагодарный, потому что иногда по вечерамъ, почесывая свои синяки и желваки, я ее не благословлялъ и, только уже произнося свою обычную молитву, просилъ Бога сохранить ей здоровье, чтобъ она могла окружать меня по-прежнему своими добрыми попеченіями.

-----

   Я выросъ и хожу въ школу.
   Сынъ директора иногда беретъ меня съ собой въ садъ, который находится за школой. Тамъ прекрасныя качели и гимнастика. Но мать просила жену директора не дозволять мнѣ качаться или лазить по веревкѣ, и та взяла съ меня слово слушаться приказаній матери. Я слушаюсь. Но жена директора любитъ своего сына не меньше чѣмъ мать -- меня, а она позволяетъ ему то, что мнѣ запрещено. Кромѣ него многія другія дѣти, не старше меня, качаются въ волю.
   Развѣ они всѣ сломаютъ себѣ шеи? Вѣроятно. И я говорю себѣ, что родители, дозволяющіе такія игры своимъ дѣтямъ, просто хотятъ ихъ смерти. Эти чудовища, эти убійцы не имѣютъ храбрости потопить дѣтей и посылаютъ ихъ на качели. Иначе для чего мать запрещала-бы мнѣ то, что дозволяютъ другимъ? Зачѣмъ лишать меня удовольствія? Развѣ я не такъ ловокъ, какъ другіе? Или я уродъ и задъ у меня тяжелѣе головы? Жаль, что нельзя ихъ свѣсить поодиночкѣ! И вотъ я хожу вокругъ качелей и прыгаю передъ гимнастикой, какъ собачонка, старающаяся достать кусокъ сахара, который положенъ слишкомъ высоко. О, какъ мнѣ хотѣлось схватиться за эту трапецію и повиснуть головой внизъ! О. мать, мать! Отчего вы мнѣ не позволяете повиснуть головой внизъ? Ну, хоть разъ! А потомъ сѣките меня, сколько угодно.

-----

   Колегія или лицей въ Пюи помѣщается, какъ всѣ школы и тюрьмы, въ уединенной, мрачной улицѣ; но въ концѣ ея находятся веселые кабачки, съ зелеными вѣтками надъ дверью, вмѣсто вывѣски. Изъ этихъ кабачковъ всегда несло виномъ, которое било мнѣ въ голову, возбуждало мои нервы и дѣлало меня сильнѣе, веселѣе. Посѣтители кабачковъ шумятъ, кричатъ; они всѣ кажутся такими беззаботными добряками и всегда съ громкимъ смѣхомъ бранятся, покупая или продавая свиней и коронъ. Пробки хлопаютъ; солнце наполняетъ расплавленнымъ золотомъ стаканы, сверкаетъ на металическихъ пуговицахъ жилетокъ и жжетъ кучи мухъ въ отдаленномъ углу. Все въ кабачкахъ шумитъ, гудитъ, веселится, живетъ.
   А въ двухъ шагахъ лицей дремлетъ, покрытый плесенью, наполняя воздухъ удушливымъ запахомъ скуки и чернилъ. Всѣ, входящіе въ него, опускаютъ глаза, смягчаютъ голосъ и ходятъ на цыпочкахъ, чтобъ не нарушить тишины, не оскорбить дисциплины, не помѣшать занятіямъ. Фуй, какъ отъ всего тутъ несетъ старьемъ!
   Мой отецъ -- репетиторъ въ старшемъ классѣ лицея по математикѣ, реторикѣ и философіи. Его не любятъ и называютъ собакой. Онъ испросилъ позволеніе брать меня съ собою въ аудиторію, и я, сидя подъ его кафедрой, приготовляю свои уроки. Но напрасно онъ беретъ меня съ собою. Старшіе ученики не мучатъ меня: они видятъ, что я застѣнчивъ, боязливъ, прилеженъ; они мнѣ не говорятъ никакихъ непріятностей, но я слышу, что они болтаютъ о моемъ отцѣ, какъ они его называютъ. Они смѣются надъ его длиннымъ носомъ, надъ его затасканнымъ пальто. Они поднимаютъ его на смѣхъ, и я страдаю за него. Онъ этого не знаетъ и часто кричитъ на меня: "что съ тобой? Ты вытаращилъ глаза, какъ болванъ!" А я именно въ эту минуту услыхалъ, что его оскорбляли, и старался проглотить горькую слезу.
   Онъ иногда посылаетъ меня во время вечерняго урока за книгой или съ запиской къ другому учителю, живущему черезъ дворъ. Уже темно, вѣтеръ дуетъ, на лѣстницахъ и въ коридорахъ царитъ мракъ; иногда ученики прячутся въ углахъ и меня пугаютъ. Я иду храбро, но перевожу свободно дыханіе, только вернувшись въ классную.
   Часто я остаюсь одинъ въ комнатѣ, когда г-жа Баландро еще не пришла за мною, а отецъ увелъ учениковъ къ ужину. Какъ долго идетъ время! Все пусто и безмолвно вокругъ; а если кто входитъ, то только ламповщикъ. Онъ также не любитъ отца, право, не знаю, почему. Онъ всегда ходитъ въ сѣрой курткѣ, какъ у арестантовъ, и въ фуражкѣ изъ звѣриной шкуры; отъ него несетъ масломъ. Онъ всегда что-то бормочетъ сквозь зубы, смотритъ на меня сердито, вытаскиваетъ изъ-подъ меня стулъ, ставитъ лампу на мою тетрадку, бросаетъ на полъ мое пальто, толкаетъ меня, какъ собаку, и выходитъ изъ комнаты, не сказавъ мнѣ ни слова. Я также съ нимъ не говорю и молчу, когда отецъ возвращается. Меня учили, что не слѣдуетъ наушничать. Я этого никогда не дѣлаю, и, благодаря этому, въ мои школьные годы мнѣ суждено перенести отъ учителей много тяжелыхъ пытокъ.
   Притомъ я не хочу, чтобъ изъ-за меня страдалъ мой отецъ. Я скрываю отъ него получаемыя непріятности изъ боязни, чтобъ онъ не затѣялъ ссоры съ моими притѣснителями. Хотя я ребеновъ, но чувствую, что обязанъ исполнять свой долгъ, что я сынъ каторжника или, еще хуже, тюремщика, и я переношу всѣ грубости ламповщика, слушаю, какъ-будто не слыша, всѣ насмѣшки надъ отцомъ. Но это тяжело для девятилѣтняго ребенка.
   Случалось, что я очень голодалъ, когда меня долго оставляли одного въ аудиторіи, а изъ столовой долеталъ до меня соблазнительный запахъ жаркого. Какъ я проклиналъ добрую г-жу Баландро, которая всегда водила меня въ лицей и приводила домой! Но потомъ я узналъ, что моя мать ее нарочно задерживала, говоря, что отецъ, еслибъ онъ не былъ мокрой курицей, могъ-бы всегда накормить меня остатками своего ужина.
   -- Еслибъ я была на его мѣстѣ, воскликнула она, -- то отлично-бы это продѣлывала. Стоило только спрятать что-нибудь съѣстное въ бумажку; пожалуй, я дамъ ему для этого коробочку.
   Однако, мой отецъ упорно сопротивлялся, бѣднякъ. Его удерживалъ страхъ, что его поймаютъ и поднимутъ на смѣхъ. Моя мать по временамъ старалась его насильно заставить покориться ея волѣ и оставляла меня голодать въ аудиторіи. Но онъ не поддавался и предпочиталъ мои страданія своему стыду, и онъ былъ правъ.
   Однако, я помню, одинъ разъ онъ выбѣжалъ изъ столовой, сунулъ мнѣ котлетку, которую онъ спряталъ въ тетрадку. Онъ казался очень взволнованнымъ и быстро ушелъ. Я какъ теперь вижу эту сцену. Впослѣдствіи я простилъ многое отцу ради котлетки, которую онъ тайкомъ стащилъ со стола для своего голоднаго сына.

-----

   Въ новый годъ товарищи отца и родители нѣкоторыхъ изъ учениковъ приходятъ къ намъ и приносятъ мнѣ подарки.
   -- Благодари-же, Жакъ, говоритъ мать; -- ты стоишь, какъ дуракъ.
   По уходѣ гостей, я съ невыразимой радостью принимаюсь барабанить, трубить, играть на гармоніи. Но мать не хочетъ, чтобъ я сошелъ съума, и отнимаетъ у меня игрушки. Я тогда набрасываюсь на конфекты и начинаю ихъ лизать. Но мать не хочетъ, чтобъ я имѣлъ манеры низкопоклонныхъ льстецовъ.
   -- Начинаешь лизать конфекту, а кончишь лизаньемъ...
   Она останавливается и смотритъ на отца, желая знать, понялъ-ли онъ ее. Отецъ нагибается и показываетъ рукой, что понялъ.
   У меня все отнимаютъ и прячутъ подъ замокъ.
   -- Пожалуйста, мама, позволь мнѣ сегодня поиграть, умоляю я, -- только сегодня, и я пойду во дворъ; ты ничего не услышишь; а завтра я буду умницей.
   -- Еще-бы ты не былъ умницей. Я тебя иначе высѣку. Вотъ давайте этому замарашкѣ хорошенькія вещи, онъ ихъ только портитъ.
   Что мнѣ всего грустнѣе -- это счастье другихъ дѣтей. Въ окно я вижу, что въ сосѣднемъ домѣ дѣти переломали свои игрушки, измарали себѣ руки въ краскѣ, выпачкали рты конфектами. О, какая у нихъ радость, какое веселье!
   Я горько плачу.
   Что мнѣ игрушки, если я не могу съ ними дѣлать, что хочу, ломать, рвать, топтать? Я люблю ихъ, когда онѣ мои, а не тогда, когда онѣ у матери. Онѣ меня тѣмъ и тѣшатъ, что ихъ шумъ рѣжетъ уши; если ихъ положатъ на столъ и не велятъ до нихъ дотрогиваться, то мнѣ ихъ и не надо. Наплевать мнѣ на конфекты, если мнѣ ихъ будутъ давать по одной, когда я умница. Я люблю ими обжираться.
   -- Ты совсѣмъ дуракъ, голубчикъ, сказала мнѣ мать однажды, когда я ей разсказалъ свое горе, но все-же дала мнѣ конфекту, приговаривая:-- возьми, но съѣшь съ хлѣбомъ.
   Учителя въ лицеѣ разсказываютъ о философахъ, которые въ одномъ словѣ совмѣщали цѣлое ученье. Моя мать походитъ на нихъ и умѣетъ самой пустой мелочью выразить главный законъ, которымъ всякій благоразумный человѣкъ долженъ руководствоваться въ своей жизни.
   "Ѣшь конфекту съ хлѣбомъ!" Это значитъ: "ты, дуракъ, хотѣлъ глупо ее проглотить разомъ. Ты забылъ, что ты бѣденъ. Къ чему-бы тебѣ послужило это лакомство? А ты сдѣлай изъ нея особое кушанье, съѣшь ее съ хлѣбомъ и будешь сытъ!" Нѣтъ, я люблю лучше хлѣбъ одинъ.
   Я очень уважаю хлѣбъ.
   Какъ-то разъ я бросилъ на полъ корку; отецъ нагнулся и поднялъ ее.
   -- Дитя мое, сказалъ онъ, совсѣмъ не такимъ жесткимъ голосомъ, какъ всегда, -- не надо бросать хлѣбъ; его трудно заработать. У насъ у самихъ его немного, но еслибъ и былъ изли гаекъ, то надо дать его бѣднымъ. Можетъ быть, придетъ день, когда ты будешь въ немъ нуждаться, и тогда ты поймешь его цѣну. Помни мои слова, дитя мое.
   Я никогда ихъ не забылъ. Это замѣчаніе, сдѣланное отцомъ, быть можетъ, разъ во все мое дѣтство, безъ гнѣва и съ достоинствомъ, глубоко запало въ мое сердце, и я съ тѣхъ поръ уважаю хлѣбъ.
   Колосья въ полѣ для меня священны, и я никогда не смялъ ни одного колоса, чтобы сорвать василекъ или макъ.
   Слова отца о бѣдныхъ меня также поразили, и, быть можетъ, благодаря имъ, я всегда питалъ уваженіе къ голодныхъ и всегда защищалъ ихъ. "Ты поймешь цѣну хлѣба", сказалъ отецъ. И я ее понялъ.

-----

   Однажды какой-то туристъ, проѣзжая мимо верхомъ, принялъ меня издали за достопримѣчательность Пюи и, подскакавъ ко мнѣ, очень изумился, увидавъ, что я живое существо. Онъ слѣзъ съ лошади и почтительно спросилъ у матери адресъ портного, который сшилъ мнѣ платье.
   -- Это я, отвѣчала мать, покраснѣвъ отъ гордости.
   Туристъ ускакалъ, и болѣе его никогда не видали въ городѣ, но моя мать разсказывала мнѣ съ удовольствіемъ объ этомъ эпизодѣ.
   Я часто бываю одѣтъ весь въ черномъ, во фракѣ и въ высокомъ цилиндрѣ; я похожъ тогда на дымовую трубу.
   Говорятъ, что я очень скоро ношу платье, и потому для ежедневнаго обихода мнѣ купили деревенскую, желтую, мохнатую матерію. Укутанный въ нее, я играю роль лапландскаго посланника. Чужестранцы мнѣ кланяются; ученые смотрятъ на меня съ любопытствомъ. Но матерія эта очень жесткая и царапаетъ мнѣ тѣло до крови. Увы, я въ этихъ панталонахъ не живу, а влачу свое существованіе.
   Всѣ дѣтскія игры мнѣ запрещены. Я не могу дрыгать и драться; я почти ползаю по улицамъ; благодаря этимъ панталонамъ, мнѣ въ двѣнадцать лѣтъ, суждено, средиство его роднаго города -- извѣдать всѣ муки изгнанія.
   Моя мать иногда пускается на шутки: какъ-то на масляницѣ меня пригласили на костюмированный балъ, и она одѣла меня угольщикомъ. Ей что-то помѣшало отправиться на цѣлый вечеръ въ гости, и она, доведя меня до дома, гдѣ давался балъ, ушла. Я не зналъ дороги и заблудился въ саду. Случайно меня увидала служанка и воскликнула:
   -- А, это вы, маленькій Шуфлу! Вы пришли намъ помочь въ кухнѣ?
   Я не посмѣлъ возражать, и меня заставили цѣлую ночь мыть посуду.
   Когда утромъ мать пришла за мною, то я полоскалъ рюмки; ей сказали, что меня никто не видалъ. Поднялись поиски. Я услыхалъ и вбѣжалъ въ залу, чтобъ броситься въ объятія матери, но маленькія дѣвочки раскричались, а дамы попадали въ обморокъ, при видѣ страннаго карлика. Даже мать не хотѣла меня признать. Я уже началъ себя воображать сиротою. Однако, мнѣ стоило только отвести ее въ уголокъ и показать ей извѣстное мѣсто моего тѣла, красное и все въ шрамахъ, чтобъ она воскликнула: "это мой сынъ". Чувство стыдливости меня удержало. Я удовольствовался знаками, и она, наконецъ, меня поняла и увела домой.
   Ко дню раздачи наградъ въ лицеѣ, моя мать мнѣ сдѣлала новой костюмъ.
   -- Я хочу, чтобъ мой ребенокъ былъ хорошо одѣтъ, говоритъ она и отыскиваетъ въ своемъ комодѣ старую, блестящую матерію, отливающую на солнцѣ тигромъ и одинаково рѣжущую глаза и руки.-- Эту матерію въ старину покупали цѣною золота. Я тебѣ сдѣлаю изъ нея куртку. Кажется, я тебя балую, прибавляетъ она с