Успенский Глеб Иванович
Непривычное положение

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    (Из впечатлений поездки по Дунаю).

   

НЕПРИВЫЧНОЕ ПОЛОЖЕНІЕ.

(Изъ впечатлѣній поѣздки по Дунаю).

   Въ былыя времена крѣпостнаго права, когда въ обществѣ чиновниковъ, купцовъ и господъ могли встрѣчаться "вышедшіе въ люди" крѣпостные крестьяне, не рѣдко, при встрѣчѣ другъ съ другомъ незнакомыхъ людей (особливо въ дорогѣ, на постояломъ дворѣ и чаще всего зимой, равнявшей всѣ сословія однообразіемъ дорожнаго костюма), приходилось слышать вопросъ: Вы чьи будете? Отвѣты на этотъ вопросъ бывали разные: одинъ съ гордостью отвѣтитъ: "я -- чиновникъ!" Другой, напротивъ, не безъ нѣкотораго конфуза, скромно скажетъ: "Мы? Мы шереметевскіе-съ!" Третій, вмѣсто того, чтобъ отвѣтить: "Я -- помѣщикъ", только покосится на вопрошателя и скажетъ: "Что-о?" и тѣмъ вполнѣ уяснитъ свое положеніе въ обществѣ. Но тотъ, кто не былъ ни чиновникомъ, ни бариномъ, ни крѣпостнымъ въ старыя крѣпостныя времена, все-таки, и онъ весьма точно могъ характеризовать свое положеніе, и на вопросъ: "Вы чьи?" -- довольно увѣренно отвѣчалъ: "Мы? Мы свои будемъ!"
   А вотъ мнѣ, такому россіянину, какъ тотъ, который въ былыя времена увѣренно могъ говорить о себѣ: "я свой",-- спустя десятки лѣтъ послѣ паденія крѣпостнаго права, когда уже и самая тѣнь возможности спросить живаго человѣка: "Вы чей?" -- исчезла безслѣдно,-- мнѣ, помнившему эти минувшія времена только но наслышкѣ, нежданно-негаданно пришлось стать лицомъ къ лицу съ этимъ требованіемъ дать отвѣтъ на вопросъ: "Вы чьи будете?" и испытать удручающую невозможность вымолвить простой и возможный даже встарину отвѣтъ: "Я? Я свой". Приставалъ ко мнѣ нынѣшнимъ лѣтомъ съ этимъ грубымъ вопросомъ "славный тихій Дунай", или, вѣрнѣе, приставали ко мнѣ его берега, каждый, и правый, и лѣвый, задавая мнѣ одинъ и тотъ же вопросъ. Оба они совершеніи другъ на друга не похожи, оба другъ другу враждебны, оба требовали отъ меня сочувствія своимъ цѣлямъ и желаніямъ, и, такимъ образомъ, оба, поставивъ меня въ невозможность даже рта открыть, чтобы сказать: "Я свой!" -- довели до удручающаго горя сознаться въ глубинѣ души, что я -- ничей!
   И ужь какое нескладное состояніе духа, скажу я по собственному опыту, у человѣка, который, тщательно провѣривъ требованія праваго и лѣваго береговъ Дуная съ своимъ собственнымъ опытомъ жизни и правомъ имѣть свое сужденіе,-- долженъ волей-неволей, но, тѣмъ не менѣе, совершенно неотразимо убѣдиться въ томъ, что по совѣсти онъ можетъ быть только человѣкомъ совершенно постороннимъ въ этихъ требованіяхъ и запросахъ, которые предъявляетъ ему чужая жизнь, и что онъ подлинно "ничей", не имѣющій въ своей совѣсти даже и капли вѣры въ счастливую возможность мечтать о дерзновеніи сказать про себя и про свои убѣжденія: "Я свой!" -- и идти направо или налѣво...
   Такъ вотъ именно такую-то минуту -- многосложнаго вопроса и удручающей невозможности дать на него мало мальски опредѣленный и рѣшительный отвѣтъ -- мнѣ пришлось пережить и, такъ сказать, перетерпѣть на самомъ себѣ во время непродолжительной поѣздки по Дунаю въ весенніе мѣсяцы прошлаго года. И случилось это совершенно неожиданно, внезапно (какъ, вѣроятно, случится когда-нибудь и со всякимъ нынѣ также скучающимъ соотечественникомъ) и было, поэтому, особенно ошеломительно и потрясающе.
   Какъ теперь помню тихій, темный, теплый апрѣльскій вечеръ, когда нашъ пароходъ Черноморско-дунайскаго общества (Черноморско-дунавско пароплувно дружество) остановился на ночлегъ у Силистріи... Чай былъ отпитъ, время было позднее и всѣ хотѣли спать, особливо я, человѣкъ, путешествовавшій единственно для отдохновенія. Тихо, свѣтло и спокойно было въ общей каютѣ перваго класса; пассажировъ почти не было, а всякаго рода начальство, которому предстояло вставать чѣмъ-свѣтъ, разбрелось по каютамъ не то спать, не то побалагурить за бутылкой дешеваго и славнаго болгарскаго вина, такъ что за большимъ общимъ столомъ, подъ ярко горѣвшею лампой, позѣвывая и протирая глаза передъ тѣмъ, чтобы крѣпко закрыть ихъ до утра,-- сидѣли только два человѣка: я да купецъ-липованинъ, фигура хотя и желавшая держаться по-европейско-румынски, т.-е. поопрятнѣй и пофрантовитѣй, но, тѣмъ не менѣе, сохранившая въ чертахъ лица и въ манерѣ разговора всѣ чисто-русскія черты и пріемы. Ѣхалъ онъ по Дунаю по коммерческимъ дѣламъ (рыбная часть) и былъ въ своемъ родѣ піонеромъ русскаго дѣла, хотя бы и по рыбной только части. Оба мы, долгое время молча сидѣвшіе на палубѣ и взиравшіе на мрачныя очертанія мрачныхъ силистрійскихъ береговыхъ построекъ, вѣявшихъ еще мрачными временами "туречины", наглядѣвшись на все это, одинаково пришли къ мысли, что хотя темныя времена туречины миновали, но что мечтать о будущемъ этихъ историческихъ мѣстъ не подлежитъ нашему сужденію, постороннихъ россійскихъ людей, и что, вмѣсто этихъ безплодныхъ сужденій, намъ именно лучше всего спуститься въ каюту и лечь спать. Такъ мы и сдѣлали, но, войдя въ каюту, неожиданно увидѣли, что на столѣ валяется нѣсколько нумеровъ разныхъ болгарскихъ и румынскихъ газетъ; румынскія газеты мы уже видали, видали и болгарскія газеты праваго румынскаго берега, но болгарскихъ газетъ съ болгарскаго берега не видали, и это заставило насъ на минуту присѣсть у стола и поразсмотрѣть, что такое въ этихъ газетахъ. Принялись мы разсматривать ихъ,-- какъ я уже сказалъ,-- позѣвывая и протирая слипавшіяся вѣки, но достаточно было нѣсколькихъ минутъ, чтобы понять кое-что изъ напечатаннаго на полупонятномъ намъ языкѣ, чтобы и сонъ, и зѣвоту "какъ рукой" сняло съ насъ. Не знаю, былъ ли и липованинъ потрясенъ теперь такъ же, какъ и я (мнѣ не до того было, чтобы наблюдать за нимъ), но я былъ потрясенъ настоящимъ образомъ... Первая же статейка, напечатанная въ газеткѣ, издающейся на болгарскомъ берегу (излиза дважь въ седмицата. Цѣната му-е единъ брой 20 стотинокъ), невольно остановила мое вниманіе своимъ заглавіемъ: Русскитѣ пароходы по Дунавтъ, съ первой же строчки разогнала мой сонъ и заставила совершенно забыть о покойномъ тюфякѣ каюты, втянувъ меня въ область какихъ-то совершенно для меня непривычныхъ и, главное, жгучихъ интересовъ. Прочитавъ это заглавіе статейки и чувствуя себя только путешественникомъ, приготовляющимся спокойно лечь спать, я было просто поинтересовался ею отъ нечего дѣлать. "А,-- подумалось мнѣ,-- русскитѣ пароходи... Это тѣ самые пароходы, на одномъ изъ которыхъ я сижу... Это любопытно! Что могутъ о нихъ написать?" И съ такими простѣйшими цѣлями и желаніями я, при помощи липованина, приступилъ къ чтенію этой статейки. Понимая ее изъ пятаго въ десятое, мы (и особенно я) съ первой же строки стали ощущать, что и въ томъ, что мы понимаемъ, и еще болѣе въ томъ, чего мы не понимаемъ, но только предугадываемъ, таится что-то въ высшей степени для насъ необычайное, непривычное, а, главное, весьма и весьма неласковое.
   По тысячѣ причинъ перевести здѣсь эту, потрясшую насъ съ липованиномъ, статейку нѣтъ никакой возможности, но чтобы читатель могъ самъ на себѣ почувствовать тотъ самый морозъ, который иногда, какъ говорится, подираетъ по кожѣ, я приведу только самыя доступныя переводу строчки этой статейки,-- кстати сказать, переводу, сдѣланному, уже послѣ поѣздки въ Россію, однимъ знающимъ русскій языкъ болгариномъ. Вотъ, примѣрно, въ самыхъ поверхностныхъ чертахъ содержаніе этой ошеломительной статейки:
   "...Мы,-- сказано въ самомъ началѣ ея,-- опять возвращаемся къ вопросу объ этихъ пароходахъ и впредь намѣрены дѣлать то же самое. Если есть сію минуту что-либо опасное для мира и спокойствія Болгаріи, то именно эти пароходы... Если какое-нибудь правительство употребляетъ силу для того, чтобы преслѣдовать несчастную лодку съ тремя контрабандистами, перевозящими нѣсколько окъ соли или табаку, то противъ этихъ пароходовъ надобно употреблять строжайшія мѣры... Не соль и не табакъ возятъ они, а участь и существованіе нашей земли!"
   "...Въ нынѣшнемъ году пассажирами этихъ пароходовъ суть редакторы газеты (слѣдуетъ названіе болгарской газеты, издававшейся болгарскими эмигрантами на румынскомъ берегу. Излиза дважь седмицата... Редакціята и администраціята на вѣстникъ се намиратъ Bulevardul Cuza...), нѣкто X, Y и Z и прочіе шалопаи, которые стараются намутить въ Дунайскихъ портахъ. Едва ли кто посмѣетъ войти въ эти водяные вертепы"... "5 или 6 апрѣля на одномъ изъ этихъ пароходовъ отправился изъ Рущука извѣстный вагабонтлюкъ (негодяй, должно быть?) N, который заманилъ префекта..." (куда и зачѣмъ, не нахожу удобнымъ передать, но для характеристики г. N,-- характеристики, сдѣланной его противникомъ,-- мнѣ кажется, достаточно и такого слова, какъ заманилъ, чтобы видѣть, каковъ, въ понятіяхъ автора статьи, долженъ быть этой человѣкъ). "Къ удивленію всѣхъ, этотъ вагабонтлюкъ N гулялъ по пристани на глазахъ всѣхъ властей, чѣмъ, конечно, хотѣлъ заявить, что онъ торжествуетъ"... "Агентами этой партіи во всякомъ побережномъ городѣ состоятъ люди, имѣющіе въ виду только погубить свое отечество"... "...Правительство должно взять строжайшія мѣры относительно этой компаніи"... "Будущее Болгаріи не должно обойтись дешево"... "Сколько труда, сколько издержекъ дѣлается только ради ихъ!... "И мы предоставляемъ имъ еще наши пристани!"... "Наши читатели должны избѣгать этихъ пароходовъ, какъ чумной заразы"...
   Я привелъ положительно только сотую часть тѣхъ подозрѣній, которыя газета высказывала о пароходахъ Дунайскаго общества, сотую часть о тѣхъ подозрительныхъ людяхъ, которые будто бы только и ѣздятъ на этихъ пароходахъ, и о тѣхъ рѣшительныхъ мѣрахъ, которыя предлагались для обороны какъ отъ самихъ пароходовъ, такъ и отъ всѣхъ, безъ исключенія, пассажировъ, которые на нихъ ѣздятъ. Но и этого было совершенно достаточно для того, чтобы морозъ подралъ меня по кожѣ. Я вполнѣ понимаю, что не всякій изъ современныхъ россійскихъ людей, прочитавъ эту статейку, почувствовалъ то же самое, что и я, и очень хорошо знаю, что жосткія строчки жосткой статейки могутъ иного россійскаго человѣка только разсмѣшить и позабавить и вовсе по кожѣ не подерутъ морозомъ; но жизнь жизни рознь, и нужно знать и перечувствовать долголѣтній опытъ жизни людей нашего поколѣнія, чтобы понять всю угнетающую силу душевной тревоги и испуга, возбужденныхъ въ напуганной душѣ забавными строчками забавной статейки.
   Характеризовать сущность всего пережитаго людьми нашего поколѣнія здѣсь рѣшительно не мѣсто, да и дѣло это до чрезвычайности многосложное и трудное, но сказать нѣсколько словъ о томъ душевномъ настроеніи, которое было привезено мною по волнѣ на Дунай, необходимо въ виду того, что иначе читатель не пойметъ того испуга и удручающаго недоумѣнія, которое, начавшись во мнѣ послѣ чтенія статейки, стало постепенно осложняться и развиваться съ каждою минутой все сильнѣе и сильнѣе.
   Не далѣе нѣсколькихъ часовъ передъ тѣмъ, какъ мнѣ вдалась въ руки ядовитая статейка, какъ уже сказано выше, я и липованинъ стояли на верхней палубѣ и смотрѣли на тонувшія въ вечерней темнотѣ темныя очертанія силистрійскихъ зданій. Не знаю, почему липованинъ не пошелъ на берегъ; но мнѣ хотѣлось туда пойти, зайти въ эти освѣщенные кабачки (была Ѳомина недѣля и пахло еще свѣтлымъ весеннимъ праздникомъ), и я, все-таки, не пошелъ... Пойти я было и пошелъ и даже дошелъ до того пункта пристани, гдѣ стоитъ болгарскій городовой, очевидно, получившій "нашу" выучку, и при помощи русскаго паспорта, а, можетъ быть, и рублишка, непремѣнно достигъ бы своей цѣли, но малѣйшій и самый безвреднѣйшій жестъ со стороны болгарскаго бутаря,-- жестъ, который мнѣ сразу напомнилъ что-то такое невыносимое,-- заставилъ меня поспѣшно возвратиться на пароходъ и употребить надъ собой усиліе, чтобы опять чувствовать себя "постороннимъ", совершенно постороннимъ, и не прикасаться рѣшительно ни къ чему, что могло бы тронуть за живое.
   Пережитое нашимъ поколѣніемъ было, вѣроятно, до того не развеселяющимъ, что, повторяю, самый безвреднѣйшій "жестъ", даже и не нашего, а болгарскаго бутаря,-- жестъ, ничего не означающій, кромѣ желанія узнать, "кто идетъ",-- и тотъ, повернувъ меня отъ пристани вспять, на пароходъ, заставилъ меня, повидимому, безъ малѣйшаго резона, безъ малѣйшей надобности, вдругъ вспомнить почему-то горькую участь нѣкоего кучера Кузьмы, котораго я знавалъ въ дѣтствѣ и о которомъ положительно не думалъ до сей минуты... Почему же я вспомнилъ Кузьму?
   Кузьма былъ крѣпостной человѣкъ одного мелкопомѣстнаго барина и служилъ у насъ въ кучерахъ. Это былъ небольшаго роста, коренастый мужикъ, работящій, кроткій, какъ будто глуповатый. Работалъ онъ за пятерыхъ и имъ не помыкалъ только лѣнивый. Всякій, посмотрѣвъ на этого человѣка, на его трудъ и на его широкое лицо, на которомъ всегда выражалась только одна спокойная готовность исполнить что велятъ, и исполнить, притомъ, безъ разговоровъ и въ "тую же" минуту,-- непремѣнно бы похвалилъ его, прибавивъ, однако, къ похвалѣ и неизбѣжный эпитетъ: "сущее дерево!" Но это было не совсѣмъ такъ. Дерево иной разъ вдругъ отпрашивалось со двора "на часокъ" и пропадало цѣлые дни неизвѣстно гдѣ, возвращаясь всегда въ самомъ развращенномъ видѣ. Первымъ дѣломъ, по возвращеніи, Кузьма, не обращая вниманія на свой развращенный видъ, считалъ нужнымъ валяться въ ногахъ у хозяина того дома, въ которомъ я живалъ въ гостяхъ въ дѣтствѣ, но хозяинъ былъ неумолимъ и, не взирая на умоляющіе жесты Кузьмы, его воздѣванія рукъ къ небу, колѣнопреклоненія (Кузьма не былъ краснорѣчивъ) и стуканье лбомъ объ полъ, говорилъ только одно: "Нѣтъ!... нѣтъ!... нѣтъ!... нѣтъ!..." -- и тотчасъ же садился за письмо къ барину Кузьмы, донося о его поведеніи. Баринъ не часто пріѣзжалъ въ городъ, но всякій разъ, когда пріѣзжалъ, у него уже была въ рукахъ несмѣтная масса доносовъ отъ тѣхъ хозяевъ, у которыхъ жили его десятка два крѣпостныхъ, платившихъ ему оброкъ. Въ виду этого, всякій пріѣздъ барина поглощался двумя важнѣйшими дѣлами: полученіемъ съ хозяевъ заработанныхъ оброчниками денегъ и наказаніемъ этихъ оброчниковъ, которые всегда и всѣ поголовно были кругомъ виноваты.
   Собиранію денегъ баринъ обыкновенно посвящалъ первые дни послѣ своего пріѣзда въ городъ. Полученіе денегъ сопровождалось угощеніемъ со стороны хозяевъ, закуской, выпивкой; уходя послѣ этого со двора того или другаго хозяина, баринъ только взглядывалъ на своего виноватаго раба и уходилъ дальше, также за полученіемъ и угощеніемъ. Въ это же время онъ старался и отдохнуть въ городѣ; деньги влекли его въ трактиръ, къ билліарду, къ арфисткамъ. Но, поживъ въ свое удовольствіе и поотдохнувъ, а, главное, порастративъ деньги, баринъ вспоминалъ и о своихъ священныхъ обязанностяхъ. Тогда начинался обходъ крѣпостныхъ уже съ исправительными цѣлями. Баринъ не входилъ на этотъ разъ въ мастерскую или въ домъ, гдѣ жилъ его крѣпостной, а становился въ воротахъ и выжидалъ, не увидитъ ли своего виноватаго. Если виноватый не появлялся, баринъ звалъ перваго, кто проходилъ по тому же двору, и просилъ позвать своего Егора, или Михѣя, или Ивана. Иванъ выходилъ съ ремнемъ на головѣ, въ рабочемъ фартукѣ и, завидѣвъ барина, сразу понималъ, въ чемъ дѣло.
   Баринъ только поманитъ пальцемъ, а Иванъ уже поблѣднѣлъ и торопливо снимаетъ рабочій фартукъ, да такъ, безъ шапки, безъ разговору, и идетъ за бариномъ. Баринъ впереди, а крѣпостной позади.
   Вотъ такъ баринъ поступалъ и съ Кузьмой. Иногда баринъ появлялся въ минуту совершенно неподходящую: Кузьма, отрезвившись и опомнившись, ведетъ самую примѣрную жизнь; онъ уже давно пересталъ и ждать-то барина и всѣ свои грѣхи перезабылъ; перезабылъ ихъ и его хозяинъ, писавшій на него доносъ и ласково называющій его теперь Кузей. "Ну-ка, Кузя, принеси-ка вотъ то бревно..." И вдругъ, нежданно-негаданно, у отворенной калитки кто-то начинаетъ стучать кольцомъ. Калитка отворена, а тотъ, кто стучитъ, не идетъ. Надо идти узнать, кто тамъ такой. Кузьма идетъ и видитъ барина...
   Баринъ молчитъ и манитъ его пальцемъ. Кузьма блѣднѣетъ, торопливо бѣжитъ за шапкой, весь дрожитъ, трясется, но немедленно и безпрекословно бѣжитъ за бариномъ.
   Не больше какъ черезъ полчаса Кузьма уже дома (полиція была близко отъ дома моего родственника, гдѣ я иногда гащивалъ въ К.). Но возвращается онъ уже совершенно-особенный; не похожъ онъ на того Кузьму, который пьянствуетъ, дебоширитъ въ пьяномъ видѣ, но не похожъ онъ и на того Кузьму, который работаетъ безъ устали, не покладаючи рукъ, ворочаетъ "за пятерыхъ". Нѣтъ, онъ совсѣмъ другой; онъ совсѣмъ "затихъ" во всѣхъ смыслахъ и во всѣхъ отношеніяхъ. Цѣлую недѣлю, а иногда и больше, послѣ такого визита барина, Кузьма обыкновенно не работалъ, не ходилъ, не двигался, а какъ-то чинно и слишкомъ прямо сиживалъ либо въ кухнѣ на лавкѣ, либо на скамейкѣ около конюшни, и никто въ это время не принуждалъ его работать; никто не желалъ его обезпокоить даже разговоромъ; все кругомъ него въ это время тихо, все дѣлается осторожно, безшумно,-- всѣ знаютъ, что теперь Кузьмѣ надобно дать спокой, что у него... "подсыхаетъ".
   Хотя я въ былое время на вопросъ: "Вы чьи будете?" -- могъ бы вполнѣ свободно отвѣтить "свой", хотя надо мною не было барина и никто меня не манилъ многозначительнымъ жестомъ, приглашающимъ пожаловать въ полицію, но если у Кузьмы, послѣ визита барина, были рубцы на тѣлѣ, то у меня рубцовыя впечатлѣнія ложились прямо на душу, и мнѣ, въ концѣ-концовъ, необходима была такая тишина въ окружающемъ, такое устраненіе себя отъ живыхъ впечатлѣній жизни, чтобы меня ничто не взяло за живое.
   И мнѣ кажется, что желаніе быть совершенно "постороннимъ", желаніе "ничего и никого не касаться" свойственно въ настоящее время не одному только мнѣ. Въ описываемыя же мною минуты оно достигло во мнѣ самый жгучей жажды. Мечты о какой-то ненарушимой тишинѣ, объ отсутствіи всякаго прикосновенія къ тревогамъ жизни, миръ душевный и душевная неподвижность, мечты о какомъ-то неприкосновенномъ, тихомъ и даже, пожалуй, темномъ уголкѣ, мечты о какомъ-нибудь невиннѣйшемъ и добродѣтельнѣйшемъ трудѣ, маленькомъ "трудикѣ" такомъ,-- вотъ что въ эти минуты было мнѣ любезно, влекло меня, и вотъ въ какомъ направленіи охотно работала моя мысль, какъ извѣстно, имѣющая весьма немалое поощреніе въ этомъ направленіи даже со стороны нашей литературы.
   Вотъ именно въ такомъ-то ненарушимо спокойномъ настроеніи находился я въ то время, когда въ мои руки попалась статейка Русскитѣ пароходы по Дунавтъ. Въ одну минуту все мое спокойствіе разсыпалось прахомъ, и все, что меня окружало на пароходѣ, начиная даже съ этой лампы, подъ которой мы съ липованиномъ читали газету,-- все вдругъ приняло совершенно иной смыслъ и значеніе, да и самъ я, еще сію минуту увѣренный въ томъ, что я только путешествую, внезапно оказался вагабонтлюкомъ, заговорщикомъ противъ независимости! Уже только потому, что я ѣду на этомъ пароходѣ, что я только пассажиръ именно этого парохода, и то ужь я не смѣю разсчитывать на малѣйшее вниманіе, малѣйшее удобство; я уже возбуждаю отвращеніе, въ меня, вмѣстѣ съ другими вагабонтлюками парохода, могутъ хлопнуть изъ пушки безъ всякаго сожалѣнія, потому что въ числѣ прочихъ я -- чумная зараза, контрабандистъ, участвующій въ кражѣ народной независимости,-- возможно ли мнѣ послѣ всего этого смѣть высунуть голову на Божій свѣтъ изъ этого "водянаго вертепа"?
   Нѣтъ, оказывается, что это не просто пароходъ, а врагъ свободы, а я не просто пассажиръ, а, во-первыхъ, врагъ свободы, во-вторыхъ, какъ и всѣ прочіе, вагабонтлюкъ!
   Положеніе оказалось совершенно неожиданнымъ, и, къ моему отчаянію, эта ошеломляющая неожиданность съ каждою минутой становилась для меня все болѣе многосложною и съ каждою минутой я оказывался въ положеніи болѣе и болѣе затруднительномъ. Можете представить, что едва я узналъ, что я не просто только "проѣзжій", а вагабонтлюкъ, потому только, что состою пассажиромъ парохода,-- я тотчасъ же долженъ былъ убѣдиться, что надо мной виситъ уже еще новое несчастье, и я оказываюсь уже прямымъ врагомъ свободы. Все изъ той же статейки о пароходахъ я неожиданно узналъ, что тотъ самый X, который поименованъ статейкою въ числѣ шалопаевъ, обозначенныхъ мною буквами Y и Z,-- тѣхъ самыхъ, что готовы выскочить съ парохода и сдѣлать непріятность правительству,-- этотъ г. X уже мой личный знакомый! Я уже лично познакомился съ нимъ на этомъ же пароходѣ, разговаривалъ съ нимъ, какъ простой путешественникъ, получилъ отъ него газету, брошюру La question Bulgare. Человѣкъ этотъ показался мнѣ до чрезвычайности живымъ, впечатлительнымъ и, несмотря на немолодые годы, живо интересующимся малѣйшимъ словечкомъ, касающимся Болгаріи, слушающимъ эти словечки съ жаднымъ вниманіемъ. Его знакомство съ русскою литературой, сочувствіе всему, что въ ней лучшаго, наконецъ, просто милая любезность образованнаго человѣка (какъ и всѣхъ этихъ игрековъ и зетовъ),-- все это оставило во мнѣ самое пріятное впечатлѣніе. И вдругъ этотъ-то привлекательный и, несомнѣнно, образованный человѣкъ оказывается шалопаемъ, однимъ изъ враговъ своей родины, причастнымъ къ шайкѣ, которая яко бы гнѣздится на пароходѣ и грозитъ братоубійственными замыслами!
   Чтобы разрѣшить мое недоумѣніе и разобрать, кто изъ насъ двоихъ правъ,-- я ли, въ которомъ г. X оставилъ самое пріятное впечатлѣніе, или господинъ авторъ статейки о пароходахъ, именующій г. X -- шалопаемъ, я тотчасъ же взялся за подаренную мнѣ г. X. и имъ же самимъ написанную брошюру La question Bulgare -- и, къ ужасу моему, убѣдился, что и съ г. X., оставившемъ во мнѣ пріятное впечатлѣніе "вообще" образованнаго человѣка, я также никоимъ образомъ не могу быть просто знакомымъ, не могу относиться къ нему просто, какъ безпристрастный путешественникъ, такъ какъ его взгляды съ праваго берега Дуная на лѣвый весьма не простые и, право, не уступаютъ въ рѣзкости взглядамъ лѣваго берега на правый. "Но если,-- пишетъ г. X. въ своей брошюрѣ,-- удивленіе предъ попираніемъ всякаго человѣческаго достоинства (по случаю рущукскаго возстанія) достигло повсюду высшей степени, жажда софійскихъ гайдуковъ къ надувательству и захвату власти далеко еще не удовлетворена" (стр. 19). "Глава,-- продолжаетъ г. X. на той же страницѣ,-- этой оффиціально объявленной софійской шайки никто иной, какъ ****,-- и затѣмъ слѣдуетъ фамилія автора статейки о пароходахъ, котораго г. X характеризуетъ такъ: "гнусный распространитель всевозможной клеветы, бунтовщикъ вчера, а сегодня корреспондентъ Бухарестскаго Телеграфа, пештскаго Revue d'Orient, англійскаго Times'а... Ab uno disce omnia! Боже, куда мы идемъ?"
   Такъ вотъ кто такой этотъ авторъ статейки, рекомендующій принять строжайшія мѣры! Можно ли было сомнѣваться, что съ своей стороны и г. X. также не скупъ бы оказался по отношенію мѣръ противъ шефа софійскихъ гайдуковъ,-- и я еще разъ убѣдился, что нашему брату, "постороннему", совсѣмъ не рука толкаться между этими двумя берегами.
   -- Вы что это читаете?-- спросилъ меня липованинъ, одинъ перебиравшій и пересматривавшій газеты, послѣ того, какъ я оставилъ совмѣстное съ нимъ чтеніе для просмотра брошюры г. X.
   Я разсказалъ, что прочиталъ и почему именно мнѣ надобно было это прочитать.
   Услыхавъ изъ моего разсказа фамилію г. X., липованинъ улыбнулся и сказалъ:
   -- Вотъ тутъ его (г. X.) также отдѣлываютъ... Ухъ, какъ они его здорово!
   Это была уже другая болгарская газета, хотя опять съ того же лѣваго берега (излиза уже три пяти седмицата, брой 84), и въ ней мы вмѣстѣ съ липованиномъ, опять-таки понимая написанное изъ пятаго въ десятое, прочитали слѣдующую замѣтку.
   Заглавіе замѣтки было: Уралантъ какъ избухналъ, то-есть Опятъ поднялся ураганъ.
   "Извѣстный пакостникъ г. X. или Миллярилло де-Мишь-машь {"Мишь-машь" -- напитокъ, смѣсь вина и сельтерской вода. Мишь-машемъ называютъ также пьющаго все безъ разбору.} снова началъ изданіе своего органа. Онъ издалъ брошюру La question Bulgare, и вопіетъ. Что сказать объ этомъ -- не знаемъ. Плачетъ онъ, X., и вопіетъ: "Ou allons nous bon Dieu!" Ахъ, бѣдняга!... Кто знаетъ, сколько онъ проглотилъ мишь-маши, пока произвелъ эту брошюру? Такъ вотъ какъ, дядя Миллярилло! Не знаете вы, бѣдняга, куда идете? Думается, что идете вы прямо къ чорту, въ адъ, воодушевляться мужествомъ, чтобы потомъ выкопать родинѣ яму. Ну, что-жь? Идите къ дьяволу!... Скоро настанетъ и вашъ часъ!"
   Вотъ какъ перекликаются между собою эти берега!... Вагабонты, предатели, враги, расхитители отечества,-- вотъ слова, которые то и дѣло летаютъ съ одного берега на другой, всегда задѣвая и "водяной вертепъ".
   Если ко всему этому я еще прибавлю, что то лицо, которое выше, въ отрывкахъ изъ статейки о пароходахъ, обозначено мною буквою N и котораго статейка обвиняетъ въ умышленномъ "завлеченіи" префекта ***, т.-е. почти въ явномъ предательствѣ,-- если, повторяю, я скажу, что и этотъ N., также какъ и г. X., оказался моимъ знакомымъ и нѣсколько часовъ удостоивалъ меня своею просвѣщенною бесѣдой на пароходѣ, то читателю будетъ, наконецъ, понятно, что, по крайней мѣрѣ, передъ лѣвымъ-то берегомъ я уже кругомъ виноватъ, да и съ людьми праваго не могу уже держать себя просто и независимо и долженъ либо сочувствовать, либо не сочувствовать ихъ убѣжденіямъ, такъ какъ убѣжденія эти у нихъ несомнѣнно существуютъ. Я теперь увидалъ, что я знакомъ не просто только съ людьми проѣзжими или просто зѣваками, заглянувшими на пароходъ, чтобы поглазѣть и поболтать, а съ людьми какой-то острой борьбы, не ограничивающейся только газетною перепалкой и полемикой: префектъ-то, вѣдь, дѣйствительно былъ "завлеченъ"; братъ г-жи С., участвовавшій въ рущукскомъ возстаніи, дѣйствительно, вѣдь, разстрѣлянъ. Не одни слова, брань и ругательства идутъ между обоими берегами. Я, конечно, не зналъ всей сложности и подробностей этой борьбы, но и того, что я уже видѣлъ, было для меня совершенно достаточно, чтобы знать, что путешествовать такъ, просто для отдохновенія и развлеченія -- дѣло, въ этихъ мѣстахъ, едва ли возможное.
   Выйди я на берегъ,-- и уже потому только, что я пріѣхалъ на подозрительномъ пароходѣ,-- на мнѣ самомъ не можетъ не лежать подозрѣнія въ томъ, что мнѣ извѣстны пароходныя тайны. Простая бесѣда на берегу о впечатлѣніяхъ путешествія по Дунаю также никоимъ образомъ не можетъ быть только простою, но непремѣнно окажется какъ бы доносомъ на людей праваго берега. Точно также и бесѣда въ обществѣ господъ X, Y, Z и N, если бы они случайно заглянули на пароходъ,-- бесѣда съ ними о томъ, что я, какъ простой путешественникъ, видѣлъ на лѣвомъ берегу,-- была бы опять-таки доносомъ на этотъ берегъ о видѣнномъ и слышанномъ.
   Въ концѣ-концовъ, приходилось избрать благую часть и, по возможности, молчать но всѣмъ вопросамъ, что для нашего брата, современнаго скучающаго россіянина, дѣло не диковинное.
   Конечно, молчаніе, какъ извѣстно, золото, и будь я на родинѣ, я бы покорился этому рѣшенію моей совѣсти безропотно, но здѣсь, въ чужой сторонѣ, гдѣ творится что-то для меня необычное и, къ моему несчастію, что-то берущее меня "за живое", несмотря на всѣ мои усилія сопротивляться этому "живому",-- здѣсь я не могъ помириться на молчаніи. Мнѣ рѣшительно нечего было сказать, но молчать мнѣ было обидно; мнѣ было до глубины души тяжело чувствовать себя въ такомъ унизительномъ положеніи.
   Сонъ, который готовъ былъ овладѣть мною, сняло какъ рукой, я опять вышелъ, уже одинъ (липованинъ заснулъ), на верхнюю платформу парохода, опять сталъ смотрѣть на темныя очертанія мрачнаго города, и вопросъ: отчего именно я-то долженъ молчать, именно я долженъ быть постороннимъ, никого и ничего не касаться? Этотъ вопросъ вызвалъ во мнѣ воспоминаніе всей моей жизни. И чѣмъ дольше, чѣмъ больше и подробнѣе я всматривался во всѣ мрачности этой жизни, тѣмъ неотразимѣе становилась для меня неизбѣжность моего несчастнѣйшаго положенія.