Универсальная Библиотека
Туссель Жан. История одного бедняка

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    (La Mort de petite Blanche = "Смерть маленькой Бланш")
    Рассказы:
    Дитя.
    Юноша.
    Мужчина.
    Конец.
    Немой.
    Перевод Веры Ильиной (1927).
    Универсальная библиотека No 248--249.

Жан Туссель.
История одного бедняка

Jean Tousseul
La Mort de Petite Blanche

0x01 graphic

Главлит No 33602 * Гиз No 19054. * Тираж 15000 экз.
Типогр. Госмад. Красный Пролетарий. Москва, Пимен, ул., 16.

   

История одного бедняка

Памяти рабочего цинкового завода, -- любимого отца,
с которым мы жили в стране шахт и каменоломен.

Дитя

1

   Пьер Мюрайль родился в февральский полдень. У него болел животик, и он кричал, не переставая, до самой ночи. Первое существо, на котором остановились его бессмысленные глазенки, была бабка по отцу, старуха с трясущейся белой головой и желтым костистым лицом. Левая щека ее, изъеденная раком и присыпанная йодоформом, напоминала ядовитый гриб.
   -- Бедный мальчик, у тебя нет даже чепчика! -- сурово произнесла она, смахнув вместе со слезой желтоватую каплю, повисшую на кончике острого носа. Предложив повитухе понюшку табаку и, по обыкновению, ворча что-то под нос, она вышла из комнаты, далее не осведомившись о состоянии роженицы.
   Мария Мюрайль, бледная, утомленная, с горящими на покрытом желтыми пятнами лице скулами, ждала мужа. Кто-то из соседей вызвался за ним сходить. Ей неодолимо хотелось спать.
   Жак явился чрезвычайно растроганный. Он шумно обнял жену и крепко оперся огромными ручищами о край корзины новорожденного, едва ее не опрокинув. Оп дышал прямо в красное личико ребенка, который залился неудержимым плачем. Не меньший шум производил и отец. Потребовалось вмешательство повитухи.
   Какая она была жалкая и смешная в своем шерстяном чепчике, рваной кофте и четырех юбках, надетых одна на другую! Взгляд поверх очков придавал ей вид святоши.
   Собрались соседки. Беседовали вполголоса, словно в комнате лежал покойник. О новорожденном, похожем па паршивого щенка, отзывались, что он хорош, как божий ангел, и вылитый отец. Мария слабым, как бы издали звучащим голосом сообщила, что намерена назвать сына Пьером. Дядюшка из Бонвиля и старуха Мюрайль будут восприемниками.
   Общее мнение подтвердило, что Пьер -- имя весьма достойное, при чем соседки на некоторое время занялись перебираньем имен, известных им по календарю, а также имен родственников. Кто-то рассказал о случае в Сейле: женщина родила обезьяну, которая тотчас же прыгнула на шкаф. Доктору Боном у удалось ее задушить. Посудачили и о других необыкновенных случаях: о рождении жабы, ящерицы.
   Роженица ощущала, как начинают шевелиться ее опустевшие недра.
   Повитуха не преминула добавить от себя, как однажды ей довелось снять с плеча новорожденного целую сливу, и даже с черешком.
   Жак Мюрайль исчез под предлогом оповестить о событии деревню, и вернулся поздней ночью, мертвецки пьяный. Его палила жажда, но соседки до дна осушили кофейник. Он долго бранился, потом обнаружил желание лечь в постель к жене. Но жалкая повитуха усадила его на стул, и он тотчас же заснул, не взирая на плач ребенка п звон разбитой чашки, выскользнувшей из ревматических рук старой бабки.

2

   Как сладко жить! Как хорошо быть крошечным зверком, сосущим собственный палец или край рубашонки, быть спеленатым в теплую простынку и, чувствуя жажду, ловить кончик материнской груди! Как приятно наблюдать движение собственных рук и ног и -- о чудо! -- убеждаться, что они составляют часть твоего существа, что ими можно двигать по желанию. Слушаешь собственный лепет и знаешь, что в твоей воле -- замолчать! Открываешь и закрываешь глаза, видишь вокруг сильные большие существа, они улыбаются тебе. Слышишь всегда одни только ласковые словечки: "Лягушонок мой... мой исусик... мой голенький задок". А если устанешь, как сладко спится под качанье колыбельки и звуки песенки!
   Неиссякаемая нежность струится от той, что поет. Она всегда здесь, с тобою. Это она дает грудь, постоянно улыбается, это у нее такие прекрасные глаза.
   Какое наслаждение есть л пить, когда чувствуешь голод или жажду, как сладко смеяться, плакать, быть крошечным зверком, которого балуют, как собачку знатной дамы...
   Но всему наступает конец.

3

   Ребенок рос, как сорная трава там, наверху, в полуразрушенной лачуге. В те времена, когда работал свинцовый рудник, лачуга служила конторой. У нее была крыша и четыре стены, как у прочих домов, а также дверь и два окна: одно по передней стене, другое по задней. Последнее освещало спальню.
   Зимой, вскарабкавшись на стол, маленький человечек просиживал целые дин у окна, ерзая носом и губами по стеклу. Мимо проходили рабочие -- на работу или возвращаясь с нее. Они не видели Марию, но мимоходом приветствовали ее, так как знали, что она дома, -- занята стиркой или шитьем.
   -- Добрый день!.. Добрый вечер, мужчины! -- отзывалась она, в зависимости от часа. Ей приходилось повторять свои приветствия больше сотни раз на дню. Она узнавала каждого по голосу и, не выходя из дома, знала все, что творится в деревне: кто болен, кого придавило в каменоломне, кто утонул в шахте или заживо изжарился на заводе в Скленьо. Одни из проходящих мимо рабочих были выпачканы глиной, иные бледны, другие красны. Все работали, -- кто в каменоломне, кто на железном руднике, кто на чугуноплавильном заводе.
   Не раз обегал Пьер ближайшие окрестности лачуги. Он даже запаздывал домой по вечерам, занятый наблюдением и рассматриванием окружающего.
   Домишки в Э-Монне понемногу дряхлели и разрушались. В ветреные ночи обрушивавшаяся внезапно крыша пугала уже лежавшего в постели ребенка.
   Днем, проходя мимо этих обваливающихся зданий, мальчик следил отражение облаков в неправильных окнах. Облака скользили в стекле, словно огромные, то белые, то черные птицы.
   Взгляд ребенка останавливали и высокие кучи шлака, и клочки полей с дрожащими травинками, тонкое острие пли шарообразный купол церкви, рыжий дым, клубящийся над буковой плантацией. Заходящее солнце проплывало позади скелета воздушной железной дороги, похожее на разверстую пасть горна. Лес лиловел, зеленым оставалось в нем только отверстие, откуда выходила дорога.
   Бродя вдоль дороги, окруженной кучами желтой глины, красного песку и голубоватой известки, ребенок собирал кусочки угля и сухие стебли скудно прораставших растений: дикой рябинки, ворсянки, царского скипетра. Всякий новый звук заставлял его боязливо вздрагивать: вот пролетела куропатка... сова улюлюкнула, сидя на старой печной трубе -- у! у! уу!.. по пригорку, преследуемый хорьком, пробежал заяц окриком, похожим на скрип немазаного колеса... Вороны машут крылами, словно черными лоскутьями, улетая с полей под гостеприимную лесную сень... слышится бранчливая болтовня сорок в буковом саженом лесу... бродяги куропатки нежно клохчут, переговариваясь друг с другом... а из таинственных, окружающих плато низин доносятся крики невидимых Пьеру ребятишек.
   На несколько минут солнце, как огромный красный фонарь, повисает над стройкой воздушной железной дороги. Небо окрасилось в цвета и оттенки, которым не подберешь названия. Зеленый луч вырывается порой из отдаленной домны, освещая запряжку, словно выросшую вдруг между двух клочков полей. Лес заголубел (лишь уходящая вглубь его дорога кажется кровавой дырой), и взгляду легко различить в нем: ствол какой-нибудь березы, полуразрушенный остов трубы, вершину сосны, напоминающую кусок покрытой царапинами и трещинами бронзы. Ребенку повсюду мерещатся страшные животные: кусты похожи на гигантских пауков, воздушная железная дорога -- на скелет допотопного чудовища, кучи шлака -- на песьи головы, а у взошедшей луны -- жуткий лик мертвеца.
   Пьер в ужасе роняет свои кусочки угля и сухие стебли и, задыхаясь, сломя голову мчится домой.
   -- Что с тобой? -- спрашивает мать.
   -- Я боюсь...
   -- Чего ты боишься, милый?
   -- Я боюсь... всего!
   И, тем не менее, мальчик каждый вечер выходил из дома, лишь только начинали звонить к вечерне. Звонили сначала в Ланденне, потом отзывался благоразумный голос, колокола в Сейле, к нему присоединялись другие колокола: из Везена, Энжона, Склейна, Анденна, Пти-Варэ, из Сюрлемеза, Бонвилл, Понтильяса. Их бронзовые голоса, то суровые, то хрупкие, то грустные, то лукавые, то ворчливые, то ласкающие, пели в вечернем воздухе, поднимались со дна долин, долетали до высоких горных площадок. Родной дядя Пьера, ломщик шифера, свел однажды мальчугана на Ланденнскую колокольню. И с тех пор, каждый раз как начинали звонить колокола, Пьер представлял себе их разинутые пасти с круглыми языками, пасти, которые то раскрывались, то смыкались над полями, над глыбами угля, над лесом, над нераспаханными участками, над трясинами и всем унылым пейзажем Э-Монне. Ребенок, не смея шевельнуться, сидел где-нибудь в яме до тех пор, пока его не окликала мать:
   -- Пьер, иди ужинать.
   Все раннее детство Пьера протекало в состоянии непрерывного ужаса.

4

   С течением времени кое-какие отчетливые образы начали выступать из мрака детства.
   Отца Пьер видел только по воскресеньям. Почему?..
   В течение недели, по ночам, приоткрыв рот, чтобы лучше слышать, он часто различал, как кто-то бушует, ходит, бьет тарелки, ругается и храпит па кухне. Но, набегавшись за день на ветру, ребенок немедленно засыпал.
   По воскресеньям Жак Мюрайль оставался дома. Это был человек колоссального роста, метка сгорбленный в плечах. У него был угреватый фиолетовый нос, большие мертвые глаза и лысая голова. Он целыми часами сидел неподвижно, не произнося ни слова, жуя табак да скребя мозоли на окруженных заусенцами пальцах. От времени до времени он наливал себе дрожащей рукой чашку кофе и осушал ее одним глотком. Или вдруг поднимался и, нащупав в кармане штанов нож, говорил жене:
   -- Пойду, вырежу себе черенок.
   Такие дни были праздником для ребенка. Робкий и счастливый трусил он возле отца, любуясь гордой походкой колосса и округлым взмахом его свободной руки, -- другой рукой завладевал он сам. Рука была большая и мозолистая. Ребенок с любопытством гладил ее, спрашивая себя, почему присутствие отца делало мать и его, Пьера, такими молчаливыми. Ведь в течение недели они так любили друг друга!
   Иногда мужчина в порыве сердечного волненья поднимал сына к груди и шумно целовал.
   Ободренный лаской ребенок начинал осматриваться вокруг. Горизонт его расширялся. Лаиденн-сюр-Мез тесным кольцом домов окружал колокольню и четырёхугольный замок под византийским куполом. Стекла в окнах его ферм походили на лужицы воды, а ворота риг с красным острием готического свода всегда помещались между двумя башенками. По другую сторону дороги Буа-де-Намюр рассыпал, как зерна, хижины с кровлями, поросшими придорожными травами. Сторлемез расположился на поросшей рыжим вереском поляне.
   Ни слова не говоря, Жак уводил ребенка в лес, всегда под один и тот же ясень или терн. Меж желтых цветов или уксусно-кислых ягод он выбирал одну какую-нибудь ветку, срезал ее, пробовал и щупал движением человека, дробящего камни. Потом делал мальчугану ясеневый свисток. Он вдруг становился болтливым, давал прозвища птицам, подражал улюлюканью совы и воркованью диких голубей и затем так же неожиданно замолкал на всю остальную часть прогулки.
   В одно из воскресений они увидели в лесу несколько расположившихся на земле мужчин, которые окликнули Жака, показывая бутылку. Отпивать от нее стали все по очереди. Высокий рыжий человек с лицом, изуродованным пороховым взрывом, по прозванию Моро, протянул ее и ребенку. Но Жак одним взглядом остановил жест и смех шутника. Когда бутылка трижды обошла по кругу, он отдал Пьеру два вырезанных им черенка и сурово отослал его домой. У него были нехорошие глаза. Мальчуган плакал всю дорогу, сам не зная хорошенько почему.

5

   В одно октябрьское утро Мария отвела малыша в школу. На нем был остроконечный колпачок, ситцевый передник и навощенные деревянные башмаки. Учитель улыбнулся ему, сложив губы сердечком. Это был худенький человек, не снимавший шапку даже во время занятий, облеченный в выцветший костюм с лоснящимися складками. Он говорил в нос и собирал коллекцию цветных камешков.
   Целых две недели ребенок в школе только и делал, что рисовал лестницы да бутылки.
   Под конец его сильно заняло складывание букв, проделываемое старшими учениками, начала мучить тайна книг; однажды он стащил в школе букварь и, прижав его к сердцу, помчался домой. Он теребил мать, прося помочь ему складывать буквы, и вынудил ее признаться, что она не умеет читать. Как упала она в его глазах!.. Просить о помощи учителя ребенок не решался: ведь это значило самому признаться в краже букваря. Он справился с задачей без чужой помощи: по вечерам, лежа в канаве, он вслух выговаривал буквы, водя по ним пальцем, а бабушкина ворона махала подрезанными крыльями и повторяла за ним:
   -- П-а, па...п-а, па... папа!

6

   Наступили каникулы. Мальчуган снова вернулся к своим одиноким прогулкам по плато. Однажды он спросил у матери:
   -- Где работает папа?
   Мария указала на юг, откуда поднимался туман:
   -- Это там... внизу.
   -- Внизу? Но там нет никакого низа!
   Действительно, со стороны Э-Монне казалось, что оба холма слились вплотную.
   Занятый мыслью об этом неведомом ему мире, Пьер отправился прямехонько на юг. Он уже начинал думать, что ничего не увидит, и вдруг остановился, как вкопанный. У него будто сразу отнялись руки и ноги: внизу отверзлась бездна.
   Пьер увидел реку, сверкающую, как расплавленный металл, серые скалы в форме человеческих фигур, глыбы округлых, пористых, как губка, камней, стелющийся по воде дым, несколько сотен лачуг, клочки земли, изрытые лопатой и дождями, трубы...
   Его напугал рев поезда.
   Солнце опускалось к горизонту и сквозь деревья, похожие па средневековые башни, ласкало огненными пальцами реку.
   Ребенок наклонился. Из бездны, как ружейная перестрелка, доносился стук кирок. Наклонившись снова, он увидел зубчатый фасад каменоломни. Вороны с карканьем покидали насиженные гнезда. Круглые пасти печей дымились за земляными насыпями, покрывающими туннели и прикрытия. Неожиданно в отверстиях туннелей показались деревянные вагонетки, подталкиваемые детьми. Пьер едва сообразил, что то были не дети, а взрослые мужчины, и только в этот момент вполне осознал глубину открывшейся под ногами пропасти.
   У него закружилась голова.
   Откинувшись всем телом назад, он с криком бросился прочь. Перед глазами у него все еще плясали земляные насыпи, видом своим напоминающие толстых длинных китов, прикрытия, туннели, огромные каменные монолиты.
   После этого случая отец вырос в глазах Пьера на целых сто локтей.
   Мальчуган снова и снова возвращался сюда. Река в разные часы дня, словно расплавленная лава, отливала то серебром, то золотом, то пурпуром. В сумерках буравы в руках рабочих сверкали красным блеском. Свет фонаря кровяными сгустками ложился на покрытые известковой пылью крыши. Небо принимало оттенок йода, и на нем, словно капля воды, дрожала светлая звезда. Паровоз трубил в вечернем воздухе.
   Ребенок опять и опять наклонялся над пропастью, и прежний ужас заставлял его, не помня себя, убегать домой.

7

   В одну из летних ночей женщину и ребенка разбудил похожий на стон умирающего крик коростеля. Бледные и дрожащие, глотая рыдания, притаились они в постели, ожидая отца.
   Он вошел.
   Пьер ни разу не видал его таким: с круглой, сгорбленной спиной, красными, вылезшими из орбит глазами, с подергивающимся лицом и кривым слюнявым ртом. Жак нещадно поколотил обоих. Крича от страха, ребенок бросился перед ним на колени, но мужчина выкинул его и Марию за дверь.
   Мать и сын провели ужасную ночь. Лягушки в бассейне, напуганные шумом, замолкли, по коростель продолжал стонать и жаловаться.
   Жак перебил и переломал в доме все, несколько раз выходил на крыльцо, осыпая бранью несчастных за то, что они осмелились ожидать его возвращения. Полуголые, умирая от холода и страха, они, крепко обнявшись, просидели всю ночь в рытвине и, когда взошла заря, увидели, что в окнах не осталось ни одного стекла. Мужчина отравился на работу, оставив на стенах красные отпечатай пальцев.
   В это утро рабочие проходили мимо лачуги молча, без обычных приветствий.
   С этого времени Пьер безумно полюбил мать.

8

   Раз ночью Жак совсем не пришел домой. Было около часу, когда Мария разбудила и одела сына. Накинув на себя дождевик с капюшоном, она зажгла фонарь и, взяв ребенка за руку, вышла наружу. Ночь была темная. Фонарь бегло освещал дорогу и росший по бокам ее чертополох. Навстречу км попался человек, крестясь переходивший через пригорок. Мария и Пьер шли по направлению к бездне. Ребенок дрожал, как лист.
   -- Что с тобой? -- спросила Мария.
   -- Я боюсь!..
   -- Чего ты боишься?
   -- Бездны!..
   -- Мой маленький лягушонок, есть вещи пострашнее бездны: это -- кабак.
   Забыв о том, куда идет, Мария начала говорить о своем горе: наконец-то перед ней было существо, которому она могла рассказать все, что перенесла за эти восемь лет.
   Она выбивалась из сил, стараясь прокормить мужа и ребенка. Она с ужасом, со смертельным страхом ждала каждый раз возвращения мужа- домой.
   И ребенок понял. Полный удивления, что мать не сердится на отца, он произнес несколько злых слов по его адресу.
   -- Замолчи, Пьер, -- сказала Мария. -- Твой отец добр. Это водка делает его злым.
   -- Мама, -- промолвил крохотный человечек. -- Скоро я буду большой. Я стану работать для тебя, и мы вместе уйдем от него.
   Но мать не слушала. Растроганная, она громко вспоминала свою молодость, свою любовь и замужество. Скромная история выходила из ее уст как бы обвеянная полевыми ароматами и пеньем птиц, наполненная чудесными событиями и образами.
   В дни юности Мария жила в Сейле. Жак приходил к ней каждый вечер. Однажды, когда он возвращался от нее, ему почудилось какое-то необычайное бренчанье, заставившее его мчаться всю дорогу сломя голову. Стоило ему остановиться передохнуть -- и бренчанье прекращалось, но с первых же шагов оно возобновлялось снова. Жак решил, что это колдовство. Одним духом домчался он от Больтри до Ланденна и только там убедился, что причина колдовства была заключена в собственной его коробке для жевательного табака в виде... полуфранковика, который от самого Сейля гремел об ее металлическое дно.
   Ребенок и женщина, принялись смеяться среди ночного мрака.
   Вдруг Мария вскрикнула и уронила фонарь. Ветка остролиста зацепилась за ее капюшон и кофту.
   Оба бросились обратно, крича, кидаясь из стороны в сторону, падая в ямы. натыкаясь на камни и кучи шлака, оставляя клочки одежды на кустах. Дважды возвращались они к подножью одной и той же скалы и наконец тут и остались.
   Ребенок плакал. Из носу у него текла кровь. Его писк можно было принять за крик пролетающей птицы. Взошедшая заря застала женщину все еще продолжавшую вытирать сочащийся кровью нос мальчугана.
   Они хотели войти в дом. Но на пороге, со сжатыми кулаками, загораживая дорогу, лежал Жак. Спрятавшись за полуразрушенную ограду бассейна, они дождались его ухода. Уходя, он держался очень прямо и гордо, с пустым мешком и кружкой на ремне, плавно размахивая правой рукой.
   -- Боже! Он ничего не ел! -- охнула женщина.

9

   Ребенок рос. Наряду с отдельными картинами в сознании его начали обозначаться фигуры отдельных людей.
   Вот бабушка Мюрайль, о которой в деревне иначе не говорили, как шепотам. Она вечно бродила среди деревьев, покрывавших плато, присаживаясь отдыхать на упавший когда-то с неба на середину поля камень. У камня был вид угольного обломка, покрытого смолой и мохом. Скрючившись на своем сиденье, старуха сортировала разложенные на коленях лекарственные травы и от времени до времени оживляла безумными жестами: горизонт, осыпан бранью никогда ее не покидавшую ворону.
   Вот медник-француз в очках, монотонно выкрикивающий: "Кому чинить, паять!"
   Вот бедняк, неведомо откуда родом, по прозванию: "Шарль Годайль со своим мелочным товаром". Его карманы были вечно набиты черепками тарелок п чашек, которые гремели в такт быстрой его походке. Однажды, напуганный тиканьем собственных часов, он утопил их в пруде Пти-Варэ.
   Вот высокий рыжий человек из Понтильяса, даже в середине августа обутый в штиблеты. Он воровал собак, проходя по деревням.

10

   Пьеру исполнилось одиннадцать лет. Он уже бегло читал и писал.
   Однажды вечером он спросил у матери:
   -- Папа умеет читать? (В ответе он, впрочем, не сомневался: его отец должен уметь читать.)
   -- Да. А что?
   -- Так...
   Он тайком нацарапал на грифельной доске несколько слов:
   "Папа, не заставляй больше страдать маму и не пугай меня. Мы тебя так любим. Пьер".
   Доску он оставил возле лампы.
   Лежа в постели, мальчик весь насторожился, открыв по привычке рот, глотая слюну, прислушиваясь к биению собственного сердца и ворчанью кишок.
   Отец пришел и сразу начал бушевать и ругаться. Потом вдруг замолк. Пьеру показалось, что он плачет.
   Мальчик вскочил с постели и, собрав все свое мужество, вышел в кухню. Мужчина притянул его к себе на колени и, дыша пьяным перегаром в лицо счастливого и испуганного мальчугана, крепко его обнял.
   -- Маленький мой лягушонок... маленький мой лягушонок... -- лепетал Жак. Он еще не вполне протрезвился и заревел, как теленок.
   Прибежала женщина с отупелым взором и умоляюще сложенными руками. Она не знала, что нужно делать: радоваться пли защищать ребенка, и опустилась перед мужчиной па колени. Он прижал их к сердцу обоих, умоляя простить, обещая не пить больше.
   -- Никогда! -- лепетал он, пытаясь клятвенно воздеть руку.
   Потом он спел песню:
   "Не говори, о Роза, умоляю".
   И заснул.
   Мария и Пьер осторожно высвободились из его объятий. Утром Жак Мюрайль ушел пристыженный. Но слово свое сдержал. Каждый день возвращался он домой к шести часам, с опущенной головой и неуверенными движениями. Он приметно таял: щеки ввалились, глаза потускнели, руки тряслись.
   Он теперь брался за тысячу вещей. Вскапывал сланцевые породы кишащего черными и розовыми саламандрами сада, расчистил под пашню поросль позади дома. Наткнувшись здесь на расселину в земле, он рассказал Пьеру мрачную историю Сейльских и Ланденнских шахтеров, которых, как крыс, затопило водой в вырытых под плато шахтах.
   Однажды вечером Жак принес домой кошку, которая целыми днями щелкала пастью на воробьев, чирикающих на вершине грушевого дерева. В другой раз это был голубь, будивший ребенка шумом и царапаньем по крыше. Потом последовала квакша в бутылке: предсказатель погоды, зверок с вывернутыми лапками, белыми глазами и смеющейся пастью. Потом -- улитки и твердые, как камень, плоды.
   Каждый вечер Жак вытаскивал из кармана что-нибудь новое, намеренно медля, улыбаясь нетерпеливому любопытству мальчугана.
   Как хорошо, несмотря на печальную немоту каменоломни, прожили они эти шесть месяцев на высокой горной площадке! Но вот однажды, в послеполуденную пору, Пьер возвратился из школы необычайно веселый: он получил свою первую награду. Спеша сообщить радостную весть отцу, он побежал к нему навстречу. Он его действительно встретил: четыре каменотеса несли носилки, на которых покоился Жак. Случайно сорвавшийся камень, от которого не успели унести его дрожащие и неуверенные ноги, настиг Жака и расплющил ему голову, как спелый плод. Водка за себя отомстила.

11

   Мария, которой никогда не изменяла бодрость, старалась свести концы с концами. Мальчуган ей помогал. По утрам вместе с ланденнскими женщинами он отправлялся в ближайший лес за сухими листьями и привозил их на чьей-нибудь запряженной коровой тележке. Он собирал куски угля возле так сильно пугавшей его в прежние времена воздушной железной дороги и вязанки сучьев в перелеске.
   Мария непрестанно и любовно вспоминала умершего мужа.
   Раз вечером над Трейлем появилась комета. Казалось, ветви тополей рассекают ее золотой хвост.
   Деревня пережила ночь, полную трепета и ужаса. Бабушка Мюрайль всю ночь грозила кулаком светилу. Оно исчезло через несколько дней. А спустя день после его исчезновения сгорела старухина лачуга. Мария нашла среди дымящихся обломков лишь обуглившийся труп "колдуньи". Ворона сидела и каркала на поросшей розовым шиповником стене двора. Мария унесла ее с собой.
   Еще две недели спустя брошенный кем-то камень, пробив стекло, упал на постель к Пьеру. Потом школьники поколотили мальчугана. А так как он не остался в долгу, то его исключили из школы. Нотариус, на которого стирала Мария, заявил, что больше не нуждается в ее услугах. Служанка священника не заплатала ей за пару связанных чулок.
   В результате всего этого в августе того же года Мария, и Пьер на ручной тележке повезли по направлению к Сейлю, -- старой деревушке с древней, обвитой плющом колокольней, -- свою жалкую, наполовину исковерканную Жаком мебель. Сейль! Старинные со скульптурными украшениями дома из белого известняка и красного песчаника, дороги, прорезанные в глинистом сланце, фермы, построенные в форме замков с башенками, кишащими совами, ивовые кустарники, где слышен дрожащий крик бекасов. Таков этот край дряхлых вещей и старинных легенд. Он тих и светел.
   -- А все же, ведь это не то, что Э-Монне, маленький Пьер? Совсем не то, что Э-Монне, где осталась бабушкина ворона?!.

Юноша

1

   Искривленная трудом спина Марии и грустная ее улыбка возбуждали к ней участие. Она снова нашла работу: стирку, починку, вязанье. Это была мужественная женщина.
   Пьер посещал школу в Сейле. Учитель, -- обладатель топорщившейся бороденки, грубого голоса и отвислой влажной нижней губы, -- пил водку и грыз карандаши. Малыш Мюрайль стал его другом. В первый же день наставник несколько роз ударил его линейкой по пальцам и дал пинка в зад. Стоило ему произнести: "Мюрайль, к доске!" -- как ребенок начинал дрожать веем телом, неся всякий вздор, хотя уроки готовил он всегда превосходно. Но на другой же день после спроса холостяк-учитель приглашал малыша к себе на дом, был ласков и общителен, -- совсем не такой, как в школе. От него Пьер узнал, что кроме школьных учебников существуют другие книги, что есть страницы, рассказывающие о бедняках и рабочих, о красоте природы.
   Ребенок полюбил мир и людей.

2

   Раз ночью Пьер почувствовал сильный жар. Закрыв руками голову и лицо, он начал кричать и бредить:
   -- Папа, мне страшно!.. Не бей маму! Зачем здесь этот большой паук? И колокола со своей открытой пастью?.. Папа, прогони бабушку, мне страшно! Вон звезда с хвостом... и пропасть... я не хочу туда, вниз!.. О, папа, у тебя голова красная, как щегленок! Я берегу твои ясеневые свистульки... теперь мы успокоимся, кабак горит...
   Он вскакивал и, стуча зубами, метался по постели:
   -- Мне холодно... холодно...
   Обезумевшая от страха Мария набросила на мальчугана все, что нашлось в доме: собственное одеяло, разное тряпье, мешки. А больной продолжал метаться и хрипеть:
   -- Холодно...
   Тогда Мария легла с ним рядом, согревая его собственным телом. На рассвете пришел врач. У мальчугана оказалась оспа.
   Обезображенный, с закрытыми влажными глазами, Пьер бредил, не переставая, в продолжение двух недель. Мать не отходила от него ни днем, ни ночью. Наконец к нему вернулось сознание.
   Сладкие, благословенные часы выздоровления! Светлые минуты воскресения к жизни! Несказанное блаженство существа, уже занесшего ногу за край могилы и отдернувшего ее! Как хорошо жить!..
   Пьер полюбил даже жужжавших в комнате мух, а у себя на одеяле устраивал сражения между пуговицами разных цветов, ни капли не смущаясь, когда его заставали за этим занятием.
   Лежа в постели, мальчуган следил за скользящими по беленому известью потолку тенями прохожих. По воскресеньям, когда раздавался последний удар