Уайльд Оскар
Натурщик-миллионер

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 9.19*6  Ваша оценка:


Оскар Уайльд

Натурщик-миллионер
The Model Millionaire

   Не будучи богатым, совершенно ни к чему быть милым человеком. Романы -- привилегия богатых, но никак не профессия безработных. Бедняки должны быть практичны и прозаичны. Лучше иметь постоянный годовой доход, чем быть очаровательным юношей.
   Вот великие истины современной жизни, которые никак не мог постичь Хьюи Эрскин. Бедный Хьюи!
   Впрочем, надо сознаться, он и с духовной стороны решительно ничем не выделялся. За всю свою жизнь ничего остроумного или просто злого он не сказал. Но зато его каштановые локоны, его правильный профиль и серые глаза делали его прямо красавцем.
   Он пользовался таким же успехом среди мужчин, как и среди женщин, и обладал всевозможными талантами, кроме таланта зарабатывать деньги.
   Отец завещал ему свою кавалерийскую шпагу и "Историю похода в Испанию" в пятнадцати томах. Хьюи повесил первую над зеркалом, а вторую поставил на полку рядом со Справочником Раффа и "Бейлиз мэгэзин", и сам стал жить на двести фунтов в год, которые ему отпускала старая тетка.
   Он перепробовал все. Шесть месяцев он играл на бирже, но куда было ему, легкой бабочке, тягаться с быками и медведями. Приблизительно столько же времени он торговал чаем, но и это скоро ему надоело. Затем он попробовал продавать сухой херес. Но и это у него не пошло: херес оказался слишком сухим. Наконец он сделался просто ничем -- милым, пустым молодым человеком с прекрасным профилем, но без определенных занятий.
   Но что еще ухудшало положение -- он был влюблен. Девушка, которую он любил, была Лаура Мертон, дочь отставного полковника, безвозвратно утратившего в Индии правильное пищеварение и хорошее настроение. Лаура обожала Хьюи, а он был готов целовать шнурки ее туфель. Они были бы самой красивой парой во всем Лондоне, но не имели за душой ни гроша. Полковник, хотя и очень любил Хьюи, о помолвке и слышать не хотел.
   -- Приходите ко мне, мой милый, когда у вас будет собственных десять тысяч фунтов, и мы тогда посмотрим, -- говорил он всегда.
   В такие дни Хьюи выглядел очень мрачно и должен был искать утешения у Лауры.
   Однажды утром, направляясь к Холланд-парку, где жили Мертоны, он зашел проведать своего большого приятеля Алена Тревора. Тревор был художник. Правда, в наши дни почти никто не избегает этой участи. Но Тревор был художник в настоящем смысле этого слова, а таких не так уж и много. Он был странный, грубоватый малый, лицо его покрывали веснушки, борода всклокоченная, рыжая. Но стоило ему взять кисть в руки, -- и он становился настоящим мастером, и картины его охотно раскупались. Хьюи ему очень нравился -- сначала, правда, за очаровательную внешность. "Единственные люди, с которыми должен водить знакомство художник, -- всегда говорил он, -- это люди красивые и глупые; смотреть на них -- художественное наслаждение, и с ними беседовать -- отдых для ума. Лишь денди и очаровательные женщины правят миром, по крайней мере, должны править миром"..
   Но, когда он ближе познакомился с Хьюи, он полюбил его не меньше за его живой, веселый нрав и за благородную, бесшабашную душу и открыл ему неограниченный доступ к себе в мастерскую.
   Когда Хьюи вошел, Тревор накладывал последние мазки на прекрасный, во весь рост, портрет нищего. Сам нищий стоял на возвышении в углу мастерской. Это был сгорбленный старик, самого жалкого вида, и как сморщенный пергамент было его лицо. На плечи его был накинут грубый коричневый плащ, весь в дырьях и лохмотьях; сапоги его были заплатаны и стоптаны; одной рукой он опирался на суковатую палку, а другой протягивал истрепанную шляпу за милостыней.
   -- Что за поразительный натурщик! -- шепнул Хьюи, здороваясь со своим приятелем.
   -- Поразительный натурщик?! -- крикнул Тревор во весь голос. -- Еще бы! Таких нищих не каждый день встретишь. Une trouvaille, mon cher! (Просто находка, мой милый!) Живой Веласкес! Господи! Какой офорт сделал бы с него Рембрандт!
   -- Бедняга, -- сказал Хьюи, -- какой у него несчастный вид! Но, я думаю, для вас, художников, лицо его -- достояние его?
   -- Конечно! -- ответил Тревор. -- Не станете же вы требовать от нищего, чтобы он выглядел счастливым, не правда ли?
   -- Сколько получает натурщик за позирование? -- спросил Хьюи, усаживаясь поудобнее на диване.
   -- Шиллинг в час.
   -- А сколько вы получаете за ваши картины, Ален?
   -- О! За эту я получу две тысячи!
   -- Фунтов?
   -- Нет, гиней. Художникам, поэтам и докторам всегда платят гинеями.
   -- Ну, тогда, мне кажется, натурщики должны --получать определенный процент с гонорара художника, -- воскликнул, смеясь, Хьюи, -- они работают не меньше вашего!
   -- Вздор, Здор! Вы только подумайте, сколько требует труда одно накладывание красок и торчание около мольберта целыми днями! Вам, конечно, хьюи, легко говорить, но, уверяю вас, бывают минуты, когда искусство почти достигает достоинства физического труда. Но вы не должны болтать -- я очень занят. Закурите папиросу и сидите смирно.
   Вскоре вошел слуга и доложил Тревору, что пришел рамочник и желает с ним поговорить.
   -- Не удирайте, Хьюи, -- сказал Тревор, выходя из комнаты, -- я сейчас же вернусь.
   Старик нищий воспользовался уходом Тревора и на мгновение присел отдохнуть на деревянную скамью, стоявшую позади него. Он выглядел таким забитым и несчастным, что Хьюи не мог не почувствовать к нему жалости и стал искать у себя в карманах деньги. Он нашел лишь золотой и несколько медяков. "Бедный старикашка, -- подумал он про себя, -- он нуждается в этом золоте больше, чем я, но мне придется две недели обходиться без извозчиков". И он встал и сунул монету в руку нищему.
   Старик вздрогнул, и еле заметная улыбка мелькнула на его поблекших губах.
   -- Благодарю вас, сэр, -- сказал он, -- благодарю.
   Тут вошел Тревор, и Хьюи простился, слегка краснея за свой поступок. Он провел день с Лаурой, получил премилую головомойку за свою расточительность и должен был пешком вернуться домой.
   В тот же вечер, около одиннадцати часов, он забрел в Palette Club и застал в курительной Тревора, одиноко пьющего рейнвейн с сельтерской водой.
   -- Ну что, Ален, вы благополучно закончили свою картину? -- спросил он, закуривая папиросу.
   -- Закончил и вставил в раму, мой милый! -- ответил Тревор. -- Кстати, поздравляю вас с победой. Этот старый натурщик совсем очарован вами. Мне пришлось ему все подробно о вас рассказать -- кто вы такой, где живете, какой у вас доход, какие виды на будущее.
   -- Дорогой Ален! -- воскликнул Хьюи. -- Вероятно, он теперь поджидает меня у моего дома. Ну, конечно, вы только шутите. Бедный старикашка! Как мне хотелось бы что-нибудь сделать для него! Мне кажется ужасным, что люди могут быть такими несчастными. У меня дома целая куча старого платья; как вы думаете, не подойдет ли ему что-нибудь? А то его лохмотья совсем разлезаются.
   -- Но он в них выглядит великолепно, -- сказал Тревор. -- Я ни за что бы не согласился бы писать с него портрет во фраке. То, что для вас кажется нищетой, то для меня -- лишь живописно. Но все же я ему передам ваше предложение.
   -- Ален, -- сказал Хьюи серьезным тоном, -- вы, художники, -- бессердечные люди.
   -- Сердце художника -- это его голова, -- ответил Тревор. -- Да и, кроме того, наше дело -- изображать мир таким, каким мы его видим, а не преображать его в такой, каким мы его знаем. A chacun son mtier (каждому свое). А теперь расскажите мне, как поживает Лаура. Старый натурщик был прямо-таки заинтересован ею.
   -- Неужели вы хотите сказать, что вы ему и о ней рассказали? -- спросил Хьюи.
   -- Конечно, рассказал. Он знает и об упрямом полковнике, и о прекрасной Лауре, и о десяти тысячах фунтов.
   -- Как! Вы посвятили этого старого нищего во все мои частные дела? -- воскликнул Хьюи, начиная краснеть и сердиться.
   -- Мой милый, -- сказал Тревор, улыбаясь, -- этот старый нищий, как вы его назвали, один из самых богатых в Европе людей. Он смело мог бы завтра скупить весь Лондон. У него имеется по банкирской конторе в каждой столице мира, он ест на золоте и может, если угодно, помешать России объявить войну.
   -- Что вы хотите этим сказать? -- ответил Тревор. -- Да то, что старик, которого вы видели сегодня у меня в мастерской, не кто иной как барон Хаусберг. Он -- мой хороший приятель, скупает все мои картины... месяц тому назад он заказал мне свой портрет в облике нищего. Que voulez-vous? La fantaisie d'un millionaire! (Ну что вы хотите? Причуды миллионера!) И я должен признаться, он великолепно выглядел в лохмотьях, или, вернее, в моих лохмотьях, так как этот костюм был куплен мною в Испании.
   -- Барон Хаусберг! -- воскликнул Хьюи. -- Боже мой! А я дал ему золотой!
   И он опустился в кресло с видом величайшего смущения.
   -- Вы дали ему золотой? -- И Тревор разразился громким хохотом. -- Ну, мой милый. Ваших денег вы больше не увидите. Son affaire c'est l'argent des autres. (Деньги других -- его профессия!)
   -- Мне кажется, вы могли, по крайней мере, меня предупредить, Аллен, -- сказал Хьюи, насупившись, -- и не дать мне разыграть из себя дурака.
   -- Во-первых, Хьюи, -- ответил Тревор, -- мне никогда не приходило в голову, что вы раздаете так безрассудно направо и налево милостыню. Я понимаю, что вы могли бы поцеловать хорошенькую натурщицу, но давать золотой безобразному старику. -- ей-богу. Я этого не понимаю! Да и к тому же я, собственно, сегодня никого не принимаю, и, когда вы вошли, я не знал, пожелает ли барон Хаусберг, чтобы я открыл его имя. Вы же понимаете, он не был в сюртуке.
   -- Каким болваном он меня, наверное, считает! -- сказал Хьюи.
   -- Ничего подобного, он был в самом веселом настроении после того, как вы ушли; он, не переставая, хихикал про себя и потирал свои старческие, сморщенные руки. Я не мог понять, почему он так заинтересовался вами, но теперь мне все ясно. Он пустит ваш фунт в оборот, станет вам выплачивать каждые шесть месяцев проценты, и у него будет прекрасный анекдот для приятелей.
   -- Как мне не везет! -- проворчал Хьюи. -- Мне ничего не остается делать, как пойти домой спать; и, дорогой Аллен, никому об этом не рассказывайте, прошу вас. А то мне нельзя будет показаться в парке.
   -- Вздор! Это только делает честь вашей отзывчивой натуре, Хьюи. Да не убегайте так рано, выкурите еще папиросу и рассказывайте, сколько хотите, о Лауре.
   Но Хьюи не пожелал оставаться и пошел домой в отвратительном настроении, оставив хохочущего Тревора одного.
   На следующее утро, во время завтрака, ему подали карточку: "Monsieur Gustave Naudin, de la part de M.le Maron Hausberg". (Месье Гюстав Ноден по поручению барона Хаусберга)
   "Очевидно, он явился потребовать у меня извинений", -- подумал про себя Хьюи и велел слуге принять посетителя.
   В комнату вошел пожилой седовласый джентльмен в золотых очках и заговорил с легким французским акцентом:
   -- Имею ли я честь видеть мосье Эрсина?
   Хьюи поклонился.
   -- Я пришел от барона Хаусберга, -- продолжал он. -- Барон...
   -- Прошу вас, сэр, передать барону мои искренние извинения, -- пробормотал Хьюи.
   -- Барон, -- сказал старый джентльмен с улыбкой, -- поручил мне вручить вам это письмо! -- И он протянул запечатанный конверт.
   На конверте была надпись: "Свадебный подарок Хьюи Эрскину и Лауре Мертон от старого нищего", а внутри находился чек на десять тысяч фунтов.
   На свадьбе Аллен Тревор был шафером, а барон произнес тост за свадебным завтраком.
   -- Натурщики-богачи, -- заметил Аллен, -- довольно редки в наши дни, но, ей-богу, богатые натуры -- еще реже!
  
  
  
  

Оценка: 9.19*6  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru