Твен Марк
Выдержал, или Попривык и вынес

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Roughing It.
    Перевод Н. И. Панютиной (1898).
    Повесть переводилась также под названиями: "Налегке", "Пережитое".

СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ
МАРКА ТВЭНА
Томъ восьмой

РАЗСКАЗЫ

Переводъ Н. И. Панютиной.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.
Типографія бр. Пантелеевыхъ. Верейская, 16.
1898

http://az.lib.ru

ВЫДЕРЖАЛЪ, или ПОПРИВЫКЪ И ВЫНЕСЪ.

  

ВМѢСТО ПРЕДИСЛОВІЯ.

   Книга эта есть простой разсказъ о видѣнномъ и слышанномъ мною, а не исторія съ претензіями на что-то и не философское разсужденіе. Она заключаетъ описаніе странствованія въ продолженіи нѣсколькихъ лѣтъ, и цѣль ея скорѣе развлечь отдыхающаго читателя, нежели надоѣсть ему метафизикой или раздражить научными знаніями.
   Тѣмъ не менѣе, нѣкоторыя научныя свѣдѣнія найдутся въ этой книгѣ,-- свѣдѣнія, относящіяся къ интересному эпизоду въ исторіи дальняго востока, эпизоду, который еще никѣмъ изъ очевидцевъ не былъ описанъ. Я говорю о денежной горячкѣ, охватившей до высшей степени всѣхъ въ Невадѣ при разработкѣ серебряныхъ рудъ; прелюбопытный это быль эпизодъ въ нѣкоторомъ родѣ; единственный по своей оригинальности, случившійся въ этой странѣ; вѣроятно, онъ никогда болѣе не повторится.
   Разсматривая со вниманіемъ эту книгу, пожалуй, въ ней найдутъ уже черезчуръ много лишнихъ свѣдѣній; я объ этомъ искренно сожалѣю, но иначе со мною и быть не могло. Свѣдѣнія эти какъ-то совсѣмъ непроизвольно истекаютъ изъ моей памяти. Я бы много далъ, чтобъ сумѣть воздержаться отъ лишнихъ описаній, но я положительно на это неспособенъ. Чѣмъ болѣе я стараюсь заглушить въ себѣ этотъ источникъ болтовни, тѣмъ сильнѣе онъ просится наружу и тѣмъ болѣе заставляетъ меня изрекать разныя премудрости. Потому прошу только снисхожденія со стороны читателя, а не оправданія.

Авторъ.

  

ГЛАВА I.

   Мой братъ былъ только-что назаченъ секретаремъ въ Неваду, на почтенную должность, соединявшую въ себѣ обязанности: казначея, контролера, государственнаго секретаря и во время отсутствія губернатора замѣстителя его. Содержаніе въ 1.800 долларовъ и титулъ "господина секретаря" давали этому высокому положенію внушающее почтеніе. Я былъ молодъ и неразуменъ и сильно завидовалъ брату. Я завидовалъ его положенію, его матеріальному обезпеченію и въ особенности предстоявшему ему длинному, чудному путешествію и знакомству съ новымъ невѣдомымъ краемъ, гдѣ суждено было ему поселиться. Онъ будетъ путешествовать! Я никогда не выѣзжалъ изъ дому и слово "путешествіе" имѣло для меня чарующее обаяніе. Вскорѣ онъ будетъ за нѣсколько сотъ миль, въ степяхъ, въ горахъ дальняго востока, увидитъ буйволовъ, индѣйцевъ, степныхъ собакъ, дикихъ возъ; разныя будутъ съ нимъ приключенія, можетъ быть, онъ будетъ повѣшенъ или скальпированъ дикими, испытаетъ столько дивныхъ ощущеній, напишетъ намъ домой объ этомъ и станетъ въ глазахъ нашихъ героемъ. Увидитъ золотыя и серебряныя руды и въ свободное отъ занятій время, гуляя, шутя наполнитъ два, три ведра блестящей рудой и на склонѣ горъ будетъ подбирать золотые и серебряные самородки. Со временемъ онъ сдѣлается богачемъ и, вернувшись домой, хладнокровно будетъ разсказывать о Санъ-Франциско, объ океанѣ и о "перешейкѣ", какъ будто видѣть воочію всѣ эти чудеса не имѣетъ никакого значенія. Что я перестрадалъ, глядя на его счастіе, не поддается описанію. Итакъ, когда онъ хладнокровно осчастливилъ меня, предложивъ мѣсто личнаго его секретаря, то отъ восторга я земли подъ собою не чувствовалъ, и небо, казалось, разверзлось передо мною. Мнѣ ничего не оставалось желать лучшаго. Я былъ вполнѣ доволенъ. Часа черезъ два я былъ готовъ въ дорогу. Мы не могли взять съ собою много вещей, потому что намъ предстояло совершить путешествіе отъ границъ Миссури до Невады въ дилижансѣ, и каждому пассажиру дозволялось имѣть ограниченное количество багажа. Въ то прекрасное время, десять, двѣнадцать лѣтъ тому назадъ, тамъ не было и помину о желѣзной дорогѣ (Pacific railroad).
   Я предполагалъ пробыть въ Невадѣ всего три мѣсяца и никогда не воображалъ оставаться тамъ долѣе.
   Я намѣревался осмотрѣть все, что могъ и что было ново и необыкновенно, и потомъ скорѣе вернуться къ своимъ дѣламъ. Я далекъ былъ отъ мысли, что эти предполагаемые мною три мѣсяца обратятся у меня въ семь долгихъ лѣтъ!
   Всю ночь бредилъ я индѣйцами, степями и рудами; на слѣдующій день въ назначенное время мы на пристани Сентъ-Луисъ сѣли на пароходъ, который направлялся вверхъ по Миссури. Мы плыли шесть дней отъ Сентъ-Луисъ до "Сентъ-Же". Переѣздъ этотъ былъ настолько скучный, усыпительный и безсодержательный, что не оставилъ никакого впечатлѣнія въ моей памяти; помню только одно, какъ мы осторожно переѣзжали черезъ попадавшіяся намъ въ рѣкѣ, въ дикомъ безпорядкѣ, подводныя обмелѣвшія деревья, какъ мы то-и-дѣло ударялись о рифы и потомъ, удаляясь отъ нихъ, входили въ болѣе спокойное русло; помню песчаныя мели, на которыя по временамъ мы натыкались и, гдѣ немного отдохнувъ, съ новою энергіею пускались дальше. Въ сущности, пароходъ этотъ могъ также хорошо отправиться въ Сентъ-Же и сухимъ путемъ, потому что большею частью мы плыли кое-какъ,-- то взбираясь на рифы, то карабкаясь черезъ подводные сучья, и въ такомъ тихомъ и утомительномъ плаваніи проходилъ цѣлый день. Капитанъ называлъ свой пароходъ "увальнемъ", говорилъ, что ему нужны только "стрижка" и колесо большаго размѣра. Я же думалъ, что ему недостаетъ многаго, но благоразумно смолчалъ.
  

ГЛАВА II.

   Причаливъ въ одинъ прекрасный вечеръ въ Сентъ-Жозефъ, мы первымъ дѣломъ постарались разыскать почтовую контору и заплатить за каждый билетъ 150 долларовъ, чтобы ѣхать въ дилижансѣ до Карсонъ-Сити въ Невадѣ.
   На слѣдующее утро, вставъ рано, мы наскоро позавтракали и поспѣшили къ мѣсту отправленія. Тутъ ожидала насъ маленькая непріятность, которую, собственно говоря, мы должны были предвидѣть, а именно: нельзя было тяжелый, дорожный чемоданъ заставить принять за 25 ф. вѣсу, по той простой причинѣ, что онъ былъ гораздо тяжелѣе, а мы имѣли право каждый на 25 ф. багажа. Такимъ образомъ пришлось открыть чемоданы и сдѣлать выборъ вещамъ на скорую руку. Мы взяли каждый свои законные 25 ф., остальное же отправили обратно пароходомъ въ СентъЛуисъ. Для насъ это было большое лишеніе, такъ какъ пришлось остаться безъ фрака, безъ бѣлыхъ перчатокъ, въ которыхъ мы разсчитывали щеголять въ собраніяхъ общества закладовъ на Скалистыхъ Горахъ, безъ цилиндровъ, безъ лакированныхъ сапогъ, однимъ словомъ, безъ всего того, что дѣлаетъ жизнь удобною и пріятною. Мы встали совсѣмъ на военное положеніе. Каждый изъ насъ облекся въ грубую, толстую одежду, въ шерстяную рубашку и надѣлъ подходящую обувь, а въ чемоданъ мы уложили нѣсколько крахмальныхъ рубашекъ, немного нижняго бѣлья и разной другой мелочи. Братъ мой, господинъ секретарь, взялъ съ собою четырехъ-фунтовую книгу статута Соединенныхъ Штатовъ и шести-фунтовый Пространный Словарь (unabridged Dictionary); мы были наивны и не знали, что книги эти можно было пріобрѣсть въ Санъ-Франциско, а на слѣдующій день почтой получить ихъ въ Карсонъ-Сити.
   Я былъ вооруженъ несчастнымъ маленькимъ револьверомъ, системы Смита и Уессонъ, семиствольнымъ, который заряжался микроскопическими пулями, и надо было выпустить всѣ семь выстрѣловъ за-разъ, чтобы причинить кому-нибудь хотя малѣйшій вредъ. Но я воображалъ его очень цѣннымъ и онъ казался мнѣ весьма опаснымъ. Въ немъ былъ только одинъ недостатокъ -- онъ никогда не попадалъ въ цѣль. Одинъ изъ нашихъ "кондукторовъ" упражнялся однажды, стрѣляя изъ него въ корову, и пока корова стояла покойно и не шевелилась, то оставалась невредима, но какъ только она стала двигаться, а онъ цѣлить въ совсѣмъ другіе предметы, тутъ пришлось коровѣ плохо. Секретарь нашъ имѣлъ при себѣ револьверъ малаго калибра, системы Кольта, имъ онъ долженъ былъ защищаться отъ индѣйцевъ въ случаѣ ихъ нападенія, а пока, для большей безопасности, носилъ его съ опущенными курками. Господинъ Георгъ Бемисъ имѣлъ грозный и страшный видъ; это былъ нашъ попутчикъ и мы раньше никогда съ нимъ не встрѣчались. Онъ носилъ за своимъ поясомъ старинный оригинальный револьверъ, системы "Allen", который прозванъ насмѣшниками "перечницей". Нужно было просто потянуть въ сторону собачку, взвести курокъ, и пистолетъ стрѣлялъ. Когда собачка принимала свое прежнее положеніе, курокъ поднимался, а барабанъ вертѣлся, и только черезъ нѣсколько времени курокъ ударялъ и пуля выскакивала. Прицѣливаться во время верченія барабана и попадать въ намѣченный предметъ былъ подвигъ, котораго "Allen" не достигалъ; но оружіе Георга всетаки заслуживало нѣкотораго довѣрія, потому что, какъ выразился одинъ изъ нашихъ ямщиковъ, "если оно не попадало въ намѣченную цѣль, то всетаки оно попадало во что-нибудь другое". И это было совершенно вѣрно. Однажды цѣлили изъ него въ двойку пикъ, пригвожденную къ дереву, и что же, онъ попалъ въ лошака, стоящаго въ тридцати ярдахъ налѣво. Бемисъ не нуждался въ лошакѣ, но хозяинъ животнаго пришелъ съ двустволкой и принудилъ Бемиса купить лошака. Дѣйствительно преоригинальное оружіе былъ этотъ "Allen", случалось, что всѣ семь зарядовъ выскакивали за-разъ и тогда вокругъ и около не было безопаснаго мѣста, развѣ только позади.
   У насъ было взято съ собою два, три теплыхъ покрывала отъ морозовъ въ горахъ, а что касается предметовъ роскоши, то мы позволили себѣ только одно -- трубки и пять фунтовъ табаку, кромѣ того двѣ фляги для воды и маленькій кошелекъ съ серебряною монетою для ежедневныхъ тратъ на завтракъ и на обѣдъ.
   Въ восемь часовъ все было готово и мы были уже на той сторонѣ рѣки, быстро вскочили въ почтовую карету, ямщикъ щелкнулъ кнутомъ и мы покатили, оставивъ "Штаты" далеко за нами.
   Было превосходное лѣтнее утро и окрестность была залита яркимъ солнцемъ. Чувствовалась свѣжесть и пріятное дуновеніе, и какое-то радостное настроеніе охватывало васъ при мысли, что вы далеки отъ заботъ и отъ всякой отвѣтственности, даже приходило въ голову, что всѣ тѣ годы, проведенные въ работѣ и взаперти въ душной и спертой городской атмосферѣ, были даромъ прожиты вами.
   Мы ѣхали черезъ Канзасъ и часа черезъ полтора благополучно прибыли въ чужіе края, въ величественныя американскія степи. Тутъ мѣстность была волниста, и насколько глазъ могъ охватить все окружающее, вы видѣли передъ собою грандіозное и правильное возвышеніе и наклоненіе почвы -- какъ бы величавыя волны океана послѣ бури. Вездѣ видны были зеленѣющіе хлѣба, отчетливо выдающіеся квадратами густой темной зелени среди роскошной растительности. Но въ скоромъ времени земляное море это теряло свой волнистый характеръ и передъ вами разстилалась плоская поверхность на протяженіи семисотъ миль.
   Наша карета, постоянно качающаяся то въ ту, то въ другую сторону, походила на большую внушительную люльку, стоящую на колесахъ. Она была запряжена красивою шестеркою лошадей, а около кучера сидѣлъ "кондукторъ", законный капитанъ этого судна, такъ какъ вся отвѣтственность лежала на немъ; онъ долженъ былъ заботиться о почтѣ, о пассажирѣ, о багажѣ и о всѣхъ случайностяхъ, могущихъ встрѣтиться на пути. Мы трое были пока единственными пассажирами. Сидѣли мы внутри кареты на заднихъ мѣстахъ, а остальное было все завалено почтовыми сумками, такъ какъ мы захватили почту за цѣлые три дня. Передъ нами, почти трогая наши колѣни и доходя до потолка, стояла перпендикулярная стѣна изъ почтовыхъ сумокъ. Большая груда ихъ, перевязанная ремнями, лежала наверху, на каретѣ, и оба ящика, передній и задній были полны.
   Кучеръ объяснилъ намъ, что на пароходѣ этого груза было 2.700 ф. и теперь вотъ нужно развозить его повсюду: "немного въ Бригкамъ, немного въ Карсонъ, въ Фриско, но самую главную часть передать индѣйцамъ; замѣчательно безпокойный народъ, думается мнѣ, у нихъ дѣла довольно и безъ чтенія".
   Сказавъ это, лицо его какъ-то перекосилось въ улыбку и онъ сталъ подмигивать; глядя на него, мы догадались, что замѣчаніе это было сдѣлано шутя и подразумѣвало тотъ случай, когда мы встрѣтимся въ степяхъ съ индѣйцами и когда намъ придется волей-неволей разстаться съ нѣкоторыми пожитками.
   Лошадей мѣняли мы каждыя десять миль въ продолженіе всего дня и прекрасно и скоро ѣхали по гладкой, твердой дорогѣ. При каждой остановкѣ дилижанса мы выскакивали, чтобы промять свои ноги, благодаря чему при наступленіи ночи мы были свѣжи и бодры.
   Послѣ ужина какая-то женщина, которой приходилось проѣхать 50 миль до своего мѣста, сѣла къ намъ въ карету, и мы принуждены были поочереди уступать ей свое мѣсто, а сами садиться на наружное, рядомъ съ кучеромъ и съ кондукторомъ. Казалось, она была не разговорчива. Она сидѣла въ углу и при наступающихъ потемкахъ занималась тѣмъ, что устремляла свой зоркій взглядъ на комара, впившагося въ одну изъ ея рукъ, между тѣмъ какъ другую она медленно поднимала до извѣстной высоты, чтобы со всего размаха прихлопнуть комара; размахъ этотъ былъ такъ силенъ, что могъ свалить и корову; послѣ того, она продолжала сидѣть и наблюдать за трупомъ съ самымъ хладнокровнымъ образомъ; прицѣлъ ея всегда былъ вѣренъ, она ни разу не сдѣлала промаха.
   Труповъ съ руки она не сбрасывала, а оставляла для приманки. Я сидѣлъ около этого безобразнаго сфинкса, смотрѣлъ какъ она убила до полсотни комаровъ, и все ожидалъ, что она что-нибудь да скажетъ, но все напрасно, она молчала. Тогда уже я вступилъ съ ней въ разговоръ. Я сказалъ:
   -- Комаровъ здѣсь довольно много, сударыня.
   -- Вы бьетесь объ закладъ!
   -- Что вы говорите, сударыня?
   -- Вы бьетесь объ закладъ!
   Вдругъ она выпрямилась, оглянула всѣхъ и стала говорить грубымъ и простымъ языкомъ:
   -- Провались я, если я не приняла васъ за глухо-нѣмыхъ, честное слово. Я собирала, собирала комаровъ и удивлялась, что съ вами. Сначала полагала, что вы глухо-нѣмые, потомъ рѣшила, что вы больны или помѣшаны, наконецъ, поняла, что вы просто несчастные дураки, не умѣющіе связать двухъ словъ. Откуда вы?
   Сфинксъ пересталъ быть сфинксомъ! Всѣ потоки ея краснорѣчія прорвались и она положительно заливала насъ ими, говоря, въ переносномъ смыслѣ, мы тонули въ опустошительномъ потопѣ ея тривіальной и грубой болтовни.
   Боже, какъ мы страдали! Она не умолкала, говорила цѣлыми часами и я горько раскаивался, что когда-то обратился къ ней съ комаринымъ вопросомъ и этимъ развязалъ ей языкъ. Она ни разу не умолкла до разсвѣта, пока не насталъ конецъ ея путешествія, и то, выходя изъ кареты разбудила насъ (такъ какъ мы дремали), сказавъ:
   -- Ну, вы, молодцы, выходите-ка въ Коттенвудѣ и пробудьте тамъ денька два, я буду одна сегодня ночью и если могу вамъ пригодиться моей болтовней, то къ вашимъ услугамъ. Спросите у людей, они вамъ скажутъ, какъ я добра, особенно для дѣвки, подобранной въ лѣсу и выросшей между всякой дрянью; когда же я встрѣчаюсь съ порядочными людьми, себѣ равными, то полагаю, что меня могутъ найти красивой и пріятной бабенкой.
   Мы рѣшили не останавливаться въ Коттенвудѣ.
  

ГЛАВА III.

   Часа за полтора до разсвѣта мы такъ гладко катили по дорогѣ, что наша люлька, легко покачиваясь, пріятно усыпляла насъ и мы было уже совсѣмъ засыпали, какъ вдругъ что-то рухнуло подъ нами! Ясно не сознавая, что случилось, мы отнеслись къ этому равнодушно. Карета остановилась. Мы слышали, какъ ямщикъ съ кондукторомъ разговаривали между собою, какъ суетились и ругались, не находя фонаря, но насъ все это мало трогало, мы чувствовали себя хорошо въ нашемъ гнѣздышкѣ со спущенными сторами, въ то время, какъ люди эти хлопотали около экипажа въ такую пасмурную ночь. По разнымъ звукамъ слышно было, что они производили осмотръ, и вотъ послышался голосъ кучера:
   -- Ахъ, чортъ возьми, шкворень-то сломался!
   Я вскочилъ, какъ встрепанный, что всегда бываетъ при сознаніи какого-то еще неразъясненнаго бѣдствія. Я подумалъ: "Вѣрно шкворень есть какая-нибудь часть лошади и, безъ сомнѣнія, очень важная, въ виду того, что голосъ кучера мнѣ показался мрачнымъ. Можетъ быть, нога, но между тѣмъ, какъ могла она сломать ногу, бѣжавъ по такой прелестной дорогѣ? Нѣтъ, это не, можетъ быть нога, нѣтъ, это невозможно, развѣ только она хотѣла лягнуть кучера. Интересно, однако же, узнать, какая же часть лошади называется шкворнемъ? Что бы тамъ ни было, но я не выкажу своего невѣжества при нихъ".
   Какъ разъ въ эту минуту занавѣсь приподнялась, фонарь освѣтилъ насъ и всѣ почтовыя пожитки, а въ окнѣ появилось лицо кондуктора, который сказалъ:
   -- Господа, вамъ придется немедля выходить, шкворень сломался.
   Мы вышли изъ кареты угрюмые и недовольные и насъ съ просонья пробирала дрожь. Когда же я узналъ, что то, что они называли "шкворнемъ", была соединительная часть передней оси съ экипажемъ, то я обратился къ кучеру со словами:
   -- Во всю жизнь мою не пришлось мнѣ видѣть до такой степени истертаго шкворня; какъ это случилось?
   -- Какъ? Да очень просто, когда дали везти почту за цѣлые три дня, вотъ и случилось,-- сказалъ онъ.-- И что странно, какъ разъ въ томъ направленіи, которое указано на почтовыхъ сумкахъ съ газетами и гдѣ именно и надо выдать почту индѣйцамъ, чтобы держать ихъ въ покоѣ. Вышло оно всетаки кстати, такъ какъ въ такую темноту я проѣхалъ бы навѣрно мимо, если бы не сломался шкворень.
   Я былъ убѣжденъ, что онъ опять дѣлаетъ свою гримасу съ подмигиваніемъ, хотя не могъ разсмотрѣть его лица, такъ какъ онъ наклонился надъ работой; пожелавъ ему успѣха, я повернулся и сталъ помогать другимъ выносить почтовыя сумки; когда онѣ всѣ были вытащены, изъ нихъ образовалась около дороги огромная пирамида. Когда карета была готова, мы снова наполнили почтою два экипажные ящика, но уже ничего не клали наверхъ; внутри же кондукторъ, спустивъ всѣ сидѣнья, началъ наполнять карету этимъ добромъ и помѣстилъ въ нее ровно половину того, что было прежде. Мы сильно негодовали, такъ какъ остались безъ сидѣній, но кондукторъ, умный малый, успокоилъ насъ словами, что постель лучше сидѣнья, тѣмъ болѣе что такое размѣщеніе вещей предохраняетъ его экипажъ отъ вторичной ломки. Дѣйствительно, испробовавъ это незатѣйливое ложе, располагающее къ лѣни, мы забыли и думать о сидѣньяхъ.
   Впослѣдствіи, во время многихъ безпокойныхъ дней, бывало ляжешь для отдыха, возьмешь книгу, статуты или словарь, и только удивляешься, почему буквы прыгаютъ.
   Кондукторъ сказалъ, что съ первой станціи онъ вышлетъ сюда сторожа приберечь оставленныя нами сумки, и съ этимъ мы покатили дальше.
   Начинало разсвѣтать; проснувшись, мы съ наслажденіемъ потягивались и смотрѣли въ окно далеко на востокъ, бросая туда взглядъ полный надежды, плохо обращая вниманіе на широкое пространство полянъ вблизи насъ, покрытыхъ росой и расходящимся тумакомъ. Наслажденіе наше было полное, оно доходило до какого-то неистоваго восторга. Карета продолжала катиться быстро, лошади шли крупною рысью, вѣтерокъ развѣвалъ шторы и смѣшно раздувалъ висѣвшее наше платье; люлька нѣжно покачивалась, стукъ лошадиныхъ копытъ, щелканье кнута и гиканіе кучера были положительно музыкальны; убѣгающая почва, мелькающія деревья, казалось, безмолвно привѣтствовали насъ и съ любопытствомъ, и съ завистью провожали; такъ лежали мы въ тиши и спокойствіи и мысленно сравнивали теперешнее наше удовлетворенное чувство съ прежней утомительной городской жизнью; тогда-то мы поняли, что существуетъ только одно полное и совершенное счастіе на этой землѣ, и мы его достигли.
   Позавтракавъ на одной изъ станцій, названіе которой я забылъ, мы втроемъ усѣлись на сидѣніе за кучеромъ и временно уступили нашу постель кондуктору.
   Вскорѣ я снова сталъ дремать и легъ внизъ лицомъ на верхушку дилижанса, держась за тонкіе, желѣзные прутики, и такъ проспалъ около часу или болѣе. Судя по этому, каждый пойметъ, насколько безподобны тамошнія дороги. Спящій человѣкъ невольно схватится сильно за прутики во время толчка, но когда экипажъ вашъ равномѣрно покачивается, онъ этого, конечно, не сдѣлаетъ.
   Кучера и кондуктора частенько засыпаютъ на своихъ козлахъ минутъ на 30 или на 40 при весьма быстрой ѣздѣ, восемь или десять миль въ часъ; я самъ это видѣлъ не однажды. Опасности они никакой не подвергаются; повторяю, спящій человѣкъ непремѣнно схватится за прутики, если карета покачнется. Люди эти все рабочіе, они сильно утомляются и имъ нѣтъ возможности удержаться отъ сна.
   Вскорѣ проѣхали мы Мерисвилль, Бигъ-Блу и Литлъ-Сэнди; проѣхавъ еще одну милю, мы добрались до Небраска, а потомъ и до Бигъ-Сэнди, ровно сто восемьдесятъ миль отъ Сентъ-Жозефъ.
   При заходѣ солнца мы въ первый разъ увидали животное, весьма обыкновенное здѣсь и извѣстное во всей окружности, отъ самаго Канзаса до Тихаго океана, подъ названіемъ "оселъ-кроликъ". Прозвище дано ему мѣткое. Онъ такой же, какъ и всѣ кролики, но только въ полтора раза больше, ноги его длиннѣе, пропорціонально его величинѣ, уши безобразно большія и едва ли найдутся подобныя у другого существа, кромѣ какъ у осла-кролика. Когда онъ сидитъ смирно, какъ бы задумавшись и своихъ грѣхахъ, или разсѣянно смотритъ, не подозрѣвая никакой опасности, его величественныя уши выступаютъ весьма высоко, но звукъ ломанной вѣтки можетъ напугать его до смерти, и тогда онъ, осторожно опустивъ назадъ свои уши, стремительно бѣжитъ домой. Все, что въ эту минуту видно отъ него, это его длинное, сѣрое туловище, вытянутое въ струнку и быстро мчащееся сквозь низкіе шалфейные кусты съ поднятой головой, съ глазами, устремленными впередъ, и только слегка спущенными назадъ ушами, такъ что по нимъ видно, гдѣ находится животное.
   По временамъ онъ дѣлаетъ такіе удивительные прыжки черезъ малорослые шалфейные кусты, что любой конь позавидовалъ бы ему. Вскорѣ онъ уменьшаетъ понемногу свой бѣгъ и прыжки и таинственно исчезаетъ, это значитъ онъ притаился за кустомъ и будетъ сидѣть тамъ, прислушиваясь и дрожа, пока вы почти не дойдете до него,-- тогда онъ снова быстро пускается въ путь. Но чтобы видѣть и познать всю трусость его, надо непремѣнно хоть разъ выстрѣлить до немъ, тогда онъ, отъ необъятнаго страха, положивъ уши назадъ и вытянувшись почти въ прямую палку, летитъ, какъ стрѣла, легко и быстро, оставляя за собою милю за милей.
   Наше общество спугнуло такого звѣря, секретарь выстрѣлилъ по немъ изъ своего "Кольта"; я началъ посылать ему вслѣдъ мои пули, одну за другой и въ то же время раздался трескучій выстрѣлъ изъ стараго "Allen", и я не преувеличу, если скажу, что бѣдный кроликъ положительно обезумѣлъ! Опустивъ уши, поднявъ хвостъ, онъ бѣжалъ по направленію въ Санъ-Франциско такъ стремительно, что моментально исчезъ съ глазъ нашихъ, но долго еще потомъ былъ слышенъ свистъ его.
   Не помню, гдѣ мы впервые увидѣли "шалфейный кустъ", но такъ какъ я о немъ упомянулъ, то не прочь его описать, что и нетрудно; если читатель можетъ представить себѣ сучковатый и почтеннаго возраста дубъ, превращенный въ небольшой кустъ, фута въ два вышины, съ грубой корой, листвой и со сплетшимися вѣтвями, то легко пойметъ это точное опредѣленіе шалфейнаго куста. Часто въ свободное утро въ горахъ, лежа на землѣ, лицомъ подъ шалфейнымъ кустомъ, я предавался фантазіи и воображалъ, что мошки на листьяхъ были птички-лилипуты и что муравьи, ползающіе туда-сюда, были стада-лилипуты; я же самъ представлялъ великана-бродягу изъ Бробдигнагъ, ожидающаго появленія маленькаго жителя, чтобы поймать и проглотить его.
   Несмотря на свой миніатюрный ростъ, шалфейный кустъ всетаки важное растеніе въ лѣсу. Листва его сѣро-зеленаго цвѣта и даетъ оттѣнокъ этотъ степямъ и горамъ. Запахъ и вкусъ чая его тотъ же, что и у нашего шалфея, и потому извѣстенъ почти всѣмъ дѣтямъ. Шалфейный кустъ замѣчательно жесткое растеніе и растетъ оно посреди глубокихъ песковъ и на обнаженныхъ скалахъ, тамъ, гдѣ никакое другое растеніе и не могло бы произрастать, развѣ только "бончъ-грассъ" (bonch-grass) {"Бончъ-грассъ" растетъ на сѣверномъ склонѣ горъ Невады и ея окрестностей и служитъ хорошимъ кормомъ для скота, даже въ зимнее время, тамъ, гдѣ снѣгъ сдувается вѣтромъ; несмотря на то, что бончъ-грассъ растетъ на плохой почвѣ, онъ, какъ говорятъ пастухи, одинъ изъ лучшихъ и питательнѣйшихъ кормовъ для коровъ и лошадей.}. Шалфей растетъ въ трехъ, въ шести или въ семи футахъ другъ отъ друга, всѣ горы и степи покрыты имъ отъ дальняго востока до границъ Калифорніи.
   На пространствѣ нѣсколькихъ сотъ миль въ пустынѣ вы не найдете ни одного дерева, ни одного растенія, кромѣ шалфейнаго куста и ему подобнаго "гризъ-вудъ", который такъ походитъ на него, что почти нѣтъ никакой разницы. Разложить костеръ и имѣть горячій ужинъ было бы немыслимо въ степяхъ, если бы не другъ-пріятель шалфейный кустъ. Стволъ его имѣетъ толщину дѣтской кисти (доходитъ и до мужской), а крючковатыя вѣтки на половину тоньше, но, какъ матеріалъ, онъ крѣпкій, твердый и прочный, какъ дубъ.
   Когда приходится дѣлать привалъ въ степи, то первымъ долгомъ надо нарубить шалфею, въ нѣсколько минутъ можно навалить его большую кучу, потомъ вырыть яму въ одинъ футъ ширины, въ два фута глубины и длины, наполнить ее нарубленнымъ шалфеемъ, зажечь, и пусть горитъ пока не останутся одни только ярко-раскаленные угли. Тогда начинается стряпня, и такъ какъ нѣтъ дыма -- нѣтъ и недовольныхъ. Такой огонь не потухнетъ во всю ночь и не требуетъ постоянной поддержки; около него уютно и пріятно, такъ что всевозможныя воспоминанія кажутся правдоподобными, поучительными и замѣчательно интересными.
   Шалфейный кустъ -- прекрасное топливо, но, какъ растеніе, онъ -- неудачникъ. Никто имъ не питается, кромѣ осла-кролика и побочнаго сына его, мула; но довѣряться ихъ вкусу нельзя, они ѣдятъ все, что имъ попадется: еловыя шишки, антрацитъ, мѣдные опилки, свинцовыя трубки, битыя бутылки, и все это такъ просто и съ такимъ аппетитомъ, какъ будто бы пообѣдали устрицами. Мулы, ослы и верблюды награждены такимъ аппетитомъ, что всякая ѣда ихъ насыщаетъ на малое время, но ничто не можетъ ихъ удовлетворить. Однажды въ Сиріи у главнаго источника Іордана, пока устраивали палатки, верблюдъ утащилъ мое пальто и сталъ разсматривать его со всѣхъ сторонъ, какъ бы критикуя или какъ бы желая сдѣлать себѣ такое; переставъ, однако, смотрѣть на него, какъ на предметъ одежды, онъ рѣшилъ, что это, должно быть, хорошая пища, всталъ на него одной ногой и началъ тщательно жевать рукавъ, открывая и закрывая при этомъ глаза, какъ бы предаваясь священнодѣйствію; видно было, что во всю жизнь ему не попадалось ничего вкуснѣе; потомъ раза два онъ чмокнулъ губами и потянулся за другимъ. Затѣмъ попробовалъ бархатный воротникъ и при этомъ такъ мило, съ такимъ довольнымъ видомъ усмѣхнулся, что легко было понять, что воротникъ составлялъ самую вкусную часть пальто; наконецъ, онъ принялся за фалды, въ карманахъ которыхъ быти пистоны, капсюли, леденцы отъ кашля и фиговая пастила изъ Константинополя. Тутъ выпала моя газетная статья, онъ набросился и на нее, но здѣсь, онъ вступалъ, по моему, на опасную почву; хотя онъ и пережевалъ нѣкоторую премудрость, но она довольно тяжело легла ему на желудокъ; по временамъ проглоченная имъ веселая шутка встряхивала его довольно сильно; я видѣлъ, что опасное время приближалось, но онъ не выпускалъ своей добычи и храбро и полный надежды смотрѣлъ на нее, пока не наткнулся на статьи, которыя даже и верблюдъ не могъ безнаказанно переварить. Его начало тошнить, съ трудомъ переводилъ онъ дыханіе, глаза его остановились, переднія ноги вытянулись, и спустя минуту онъ грохнулся на земь, коченѣя, и вскорѣ умеръ въ страшныхъ мученіяхъ. Я подошелъ и вынулъ манускриптъ изъ его рта и замѣтилъ, что чувствительное животное какъ разъ испустило духъ на одной изъ самыхъ скромныхъ и нѣжныхъ статей, какую я когда-либо преподносилъ довѣрчивой публикѣ.
   Я только-что собирался сказать, когда отвлекся другимъ, что иногда шалфейный кустъ бываетъ пяти и шести футовъ вышины съ соотвѣтственнымъ развитіемъ вѣтвей и листьевъ, но два фута или два фута съ половиною -- его обыкновенная вышина.
  

ГЛАВА IV.

   Съ закатомъ солнца, при наступле