Тургенев Иван Сергеевич
Иностранная критика о Тургеневе

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

ИНОСТРАННАЯ КРИТИКА о ТУРГЕНЕВѣ

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.
1884.

ПРЕДИСЛОВІЕ.

   Русская литература до самого недавняго времени почти совершенно игнорировалась европейской критикой. Въ западной Европѣ ее также мало знали, какъ и народъ, который ее создалъ, и смотрѣли на нее, какъ на исключительно національную, представляющую лишь мѣстный интересъ и далеко еще не возвысившуюся до уровня великихъ, общечеловѣческихъ западныхъ литературъ. Даже Пушкинъ и Гоголь были извѣстны только по имени; за исключеніемъ немногихъ спеціалистовъ, ихъ никто не изучалъ и не цѣнилъ. Правда, они отъ времени до времени появлялись въ переводахъ, но эти переводы или слишкомъ слабо передавали достоинства подлинника или пропадали безслѣдно, не освѣщенные критикой. Для этой послѣдней, и первыя произведенія Тургенева показались также темны и мало интересны, какъ и произведенія предшествовавшихъ ему русскихъ талантовъ. Живое, все возраставшее вниманіе къ Тургеневу и вмѣстѣ съ нимъ ко всей русской литературѣ началось съ конца 60 или даже съ начала 70 годовъ. Въ настоящемъ сборникѣ можно найдти любопытную для насъ исторію медленнаго и постепеннаго распространенія этой извѣстности русскихъ писателей за границей. Для такого успѣха оказалось необходимымъ не только вліяніе самихъ произведеній, но и личности автора. Долгое пребываніе Тургенева въ обществѣ крупнѣйшихъ представителей литературы и критики Франціи, Германіи и Англіи, въ самые плодотворные годы его творчества, заставило ихъ понять и-оцѣнить его, какъ человѣка, и какъ поэта. Россіи трудно было бы найдти лучшаго представителя для распространенія своей литературной славы въ другихъ странахъ. И французскіе, и нѣмецкіе, и англійскіе литераторы должны были преклониться предъ его образованностью и начитанностью, которыми онъ значительно ихъ превосходилъ. Замѣчательная талантливость его, отражавшаяся и въ его изустныхъ разсказахъ, и даже въ самой обыденной бесѣдѣ, обаяніе всей его личности, свѣтлой и симпатичной, довершали впечатлѣніе несомнѣнной силы, соединенной съ неотразимой привлекательностью. Такимъ образомъ, Тургеневъ могъ явиться апостоломъ русской мысли и русскаго творчества во всемъ цивилизованномъ мірѣ. Его произведенія стали переводиться на всѣ языки тотчасъ-же послѣ ихъ выхода, и могли являться съ недоступнымъ для нихъ прежде, совершенствомъ точности и отдѣлки, такъ какъ авторъ всегда охотно самъ помогалъ въ этомъ переводчикамъ. Благодаря тому, русскіе писатель былъ, наконецъ, признанъ писателемъ европейскимъ, смерть его была сочтена крупной потерей для всей западиной литературы и вызвала цѣлый рядъ компетентныхъ критическихъ отзывовъ и прочувствованныхъ воспоминаній.
   Почти всѣ авторы этихъ статей, изъ которыхъ наиболѣе замѣчательныя соединены въ этомъ сборникѣ, считаютъ долгомъ признать, что своимъ знакомствомъ съ русской литературой и своимъ интересомъ къ русскому народу они обязаны Тургеневу. Какъ выражается Юліанъ Шмидтъ, "онъ (Тургеневъ) ввелъ совершенно новый, чуждый элементъ въ европейскую литературу; отъ него ожидали объясненій этой загадки, которая называется Россіей" (стр. 12). Брандесъ повторяетъ тоже самое: "онъ открылъ намъ новый міръ, до того времени неизвѣстный... онъ живо изобразилъ намъ народъ великой восточной имперіи; ему мы обязаны тѣмъ, что узнали основныя черты ея мужчинъ и женщинъ", (стр. 37 и 38). Тоже говоритъ и Пичъ, и др. Изъ словъ Ренана, одного изъ самыхъ видныхъ представителей европейской мысли, мы узнаемъ, что, изучая Тургенева, западные умы учились въ тоже время цѣнить и всю славянскую расу. "Честь и слава великой славянской расѣ, появленіе которой на авансценѣ исторіи есть самый поразительный феноменъ нашего вѣка, честь и слава ей, что она такъ рано нашла выразителя въ такомъ несравненномъ художникѣ" (стр. 2). Можно упрекать Европу за то, что она такъ невнимательно относилась къ славянской расѣ, но что дѣлать, если она, говоря словами Брандеса, находила, что "на римскомъ форумѣ у каждаго фута земли есть болѣе богатая исторія, чѣмъ у всей русской имперіи" (стр. 42)? Тѣмъ болѣе чести писателю, который, при такомъ воззрѣніи, съумѣлъ заставить уважать и изучать и себя, и ту страну, которая его создала.
   Настоящій сборникъ представляетъ наглядное доказательство того, какъ высоко ставили Тургенева на Западѣ. Являющіеся здѣсь замѣчательные представители критики и беллетристики всѣ съ любовью останавливаются на его личности, о которой у нихъ осталось самое живое и свѣтлое воспоминаніе. Русскимъ поклонникамъ Тургенева, безъ сомнѣнія, пріятно будетъ встрѣтить отраженіе симпатичнаго Для нихъ образа въ представленіи западныхъ почитателей его, которые не только любили его, какъ человѣка, но и хорошо знали, какъ писателя. И. Ю. Шмидтъ, и Брандесъ и въ особенности М. де-Вогюэ, даютъ очень тонкую и вѣрную критическую-оцѣнку нашего писателя. Въ воспоминаніи Л. Пича мы находимъ интересныя указанія относительно творческаго процесса Тургенева.
   Многіе изъ отзывовъ помѣщенныхъ въ настоящемъ сборникѣ, были уже напечатаны въ русскихъ газетахъ, другіе же появляются въ первый разъ. Въ числѣ послѣднихъ мы обращаемъ вниманіе на критику де Вогюэ, авторъ которой хорошо знакомъ съ Россіей и потому точнѣе могъ опредѣлить -- насколько въ произведеніяхъ Тургенева отражалось русское общество.
   Издавая эту книгу, мы желали сохранить весьма цѣнный матеріалъ воспоминаній о жизни недавно утраченнаго нами художника и критическіе отзывы представителей европейской мысли, которые талантливо и своебразно оцѣниваютъ его творчество.
   Къ нашему изданію мы прилагаемъ фототипическій снимокъ съ одного изъ послѣднихъ, весьма схожихъ портретовъ Тургенева.

Рѣчи надъ гробомъ Тургенева,

Рѣчь Ренана.

   Мы не отпустимъ безъ прощальнаго слова этотъ гробъ, возвращающій отчизнѣ геніальнаго гостя, котораго мы знали и любили въ теченіе долгихъ лѣтъ. Тотъ, кто умѣетъ цѣнить произведенія ума, откроетъ вамъ тайну его чудныхъ твореній, очаровывавшихъ наше поколѣніе. Тургеневъ былъ не только знаменитымъ. писателемъ: онъ былъ и великимъ человѣкомъ. Я буду говорить лишь о его чудной душѣ, которая открылась мнѣ въ тихомъ уединеніи, гдѣ онъ жилъ между нами.
   Тургеневу данъ былъ таинственнымъ предопредѣленіемъ, управляющимъ человѣческими призваніями, высокій, благородный даръ: онъ былъ рожденъ, такъ сказать, отрѣшеннымъ отъ личныхъ вкусовъ. Душа его не была душой отдѣльной личности болѣе или менѣе богато одаренной природой то была, нѣкоторымъ образомъ, совѣсть цѣлаго народа. Прежде, чѣмъ родиться на свѣтъ, онъ уже жилъ въ продолженіи тысячелѣтій: безконечный рядъ поэтическихъ образовъ сосредоточивался въ глубинѣ его сердца. Ни одинъ человѣкъ не воплощалъ въ себѣ такъ полно цѣлой народности. Въ немъ жилъ цѣлый міръ и говорилъ его устами; цѣлыя поколѣнія предковъ, безмолвныя, затерянныя въ забвеніи вѣковъ, черезъ его посредство обрѣли жизнь и слово.
   Молчаливый геній коллективныхъ массъ -- источникъ всего великаго. Но у массы нѣтъ голоса. Она умѣетъ лишь чувствовать и лепетать. Ей нуженъ выразитель, пророкъ, который говорилъ бы за нее. Кто будетъ этимъ пророкомъ? Кто выразитъ ея страданія, отрицаемыя тѣми, которымъ выгодно не видѣть этихъ тайныхъ стремленій, нарушающихъ блаженный оптимизмъ довольныхъ? Ихъ выразитъ великій человѣкъ, если онъ въ то же время человѣкъ геніальный и человѣкъ съ сердцемъ. Вотъ почему великій человѣкъ наименѣе свободный изъ людей. Онъ дѣлаетъ и говоритъ не то, что хочетъ. Его устами глаголетъ Богъ; десять вѣковъ страданій и надеждъ тяготѣютъ надъ нимъ и руководятъ имъ. Иной разъ съ нимъ случается тоже, что съ библейскимъ пророкомъ: призванный проклинать, онъ благословляетъ, его. языкъ повинуется духу свыше.
   Честь и слава великой славянской расѣ, появленіе которой на авансценѣ исторіи -- есть самый поразительный феноменъ нашего вѣка; честь и слава ей, что она такъ рано нашла выразителя въ такомъ несравненномъ художникѣ. Никогда тайны народнаго сознанія, еще темнаго и полнаго противорѣчій, не были раскрыты съ такой удивительной проницательностью. Тургеневъ чувствовалъ и творилъ непосредственно и въ то же время сознавалъ себя; онъ былъ вмѣстѣ и народомъ, и избранникомъ народа. Онъ чувствителенъ, какъ женщина, и невозмутимъ, какъ анатомъ; чуждъ предразсудковъ, какъ философъ, и нѣженъ, какъ ребенокъ. Счастлива та народность, которая на первыхъ порахъ своей сознательной жизни могла быть представлена въ такихъ образахъ, въ одно и тоже время наивныхъ и глубокомысленныхъ, реальныхъ и мистическихъ. Когда будущее покажетъ намъ мѣрку для оцѣнки того, что дастъ намъ этотъ удивительный славянскій геній, съ его пылкой вѣрой, съ его глубокимъ чутьемъ, съ его особыми воззрѣніями на жизнь и смерть, съ его потребностью, мученичества, съ его жаждой идеала -- тогда картины Тургенева будутъ безцѣнными документами, чѣмъ то въ родѣ портрета геніальнаго человѣка въ его дѣтствѣ. Тургеневъ сознавалъ трудность этой роли -- выразителя одной изъ великихъ семей человѣчества. Онъ чувствовалъ, что на немъ лежитъ отвѣтственность за много душъ, и, какъ честный человѣкъ, онъ взвѣшивалъ каждое свое слово, онъ дрожалъ за все, что говорилъ и чего не говорилъ.
   Его миссія была вполнѣ умиротворяющей. Онъ былъ, какъ Богъ въ книгѣ Іова, "творящій миръ на высяхъ". То, что у другихъ производило разладъ, у него становилось основой гармоніи. Въ его широкой груди примирялись противорѣчія; проклятія и ненависть обезоруживались волшебнымъ обаяніемъ его искусства.
   Вотъ почему онъ -- общая слава и гордость всѣхъ партій, между которыми господствуетъ рознь. Эта великая раса, разъединенная именно потому, что она такъ велика, находитъ въ немъ снова свое единство. Братья враги, раздѣляемые столь различнымъ пониманіемъ идеала, придите всѣ къ его могилѣ! Вы всѣ имѣете право любить его, ибо онъ принадлежалъ всѣмъ, всѣхъ васъ онъ вмѣщалъ въ своемъ сердцѣ! Чудное преимущество генія! Отталкивающія стороны вещей не существуютъ для него. Въ немъ все примиряется: партіи самыя враждебныя сходятся, чтобы сообща восхвалять его и восхищаться, имъ. Въ той области, куда онъ переноситъ насъ, слова, раздражительныя для обыденнаго міра, теряютъ свой ядъ. Геній совершаетъ въ одинъ день то, надъ чѣмъ работаютъ цѣлые вѣка. Онъ создаетъ атмосферу высшаго мира, гдѣ и тѣ, кто были противниками, въ концѣ концовъ находятъ, что они были лишь сотрудниками; онъ открываетъ эру великаго всепрощенія, гдѣ враждовавшіе между собою на аренѣ прогресса успокоиваются рядомъ, подавъ другъ другу руки.
   И дѣйствительно, выше племени стоитъ человѣчество, или, если хотите, разумъ. Тургеневъ принадлежалъ одному племени по чувству и по творчеству; но онъ принадлежитъ всему человѣчеству силою высшей философіи, смотрящей яснымъ взоромъ на человѣческую жизнь и Старающейся безъ предвзятой мысли познать дѣйствительность. Эта философія соединялась въ немъ съ кротостью, съ любовью къ жизни, съ состраданіемъ къ живымъ существамъ, въ особенности къ жертвамъ несчастія. Онъ горячо любилъ это бѣдное человѣчество, часто слѣпое, конечно, но и такъ часто обманываемое своими вождями. Онъ сочувствовалъ его стремленію къ добру и къ истинѣ. Онъ не преслѣдовалъ его иллюзій, онъ не сѣтовалъ на его жалобы. Желѣзная политика, издѣвающаяся надъ страждущими, не была его политикой. Никакое разочарованіе не останавливало его. Подобно вселенной, онъ готовъ былъ тысячу разъ начинать снова неудавшееся дѣло; онъ зналъ, что справедливость можетъ ждать: въ концѣ концовъ всегда обратятся къ ней. Онъ поистинѣ обладалъ словомъ вѣчной жизни, словомъ мира, справедливости, любви и свободѣ.
   Прости же, великій и дорогой другъ! Удалится отъ насъ лишь одинъ прахъ твой. Но то, что было въ тебѣ безсмертнаго, твой духовный образъ останется съ нами. Да будетъ гробъ твой для тѣхъ, кто придетъ цѣловать его, -- залогомъ единенія въ одной и той же вѣрѣ въ свободный прогрессъ! И когда ты будешь покоиться въ твоемъ отечествѣ, пусть всѣ, кто придетъ поклониться твоей могилѣ, вспомнятъ съ симпатіей о той далекой землѣ, гдѣ ты находилъ столько сердецъ, умѣвшихъ понимать и любить тебя!
   

Рѣчь Абу.

   Иванъ Сергѣевичъ, вы перестали страдать, но вы не умерли вполнѣ. Теплая и живительная кровь течетъ еще въ вашихъ книгахъ; добро, какое вы дѣлали, выбито на металлѣ, болѣе несокрушимомъ, чѣмъ мѣдь,-- на признательности честныхъ людей. Вотъ почему мы не плачемъ, слѣдуя за вашимъ гробомъ; безсмертныхъ не оплакиваютъ! Но мы сопровождаемъ васъ съ благоговѣніемъ, какъ гостя любезнаго и любимаго, который отправляется теперь въ свое послѣднее странствіе. Именно здѣсь, на порогѣ Парижа, передъ этой широкой дверью, открытой на Сѣверъ, уѣзжающіе и остающіеся обмѣниваются прощальнымъ поцѣлуемъ. Дорогой путникъ, намъ нѣтъ нужды вызывать вашъ образъ, чтобъ видѣть васъ снова такимъ-же, какимъ вы были вчера: вашъ благородный образъ напечатлѣнъ у всѣхъ насъ. Мы видимъ эту могучую голову, покоющуюся на дюжихъ плечахъ, эту бороду и волосы, посѣдѣвшіе преждевременно отъ труда и страданія, эти необыкновенно ласковые глаза, эти олимпійскія брови, улыбающіяся и въ тоже время меланхолическія уста, эту физіономію, запечатлѣнную такимъ же изяществомъ и добротою, какъ и вашъ геній. Вы провели среди насъ двадцать лѣтъ, почти треть своей жизни. Наши искусства, наша литература, наши утонченныя развлеченія сдѣлали для васъ потребностью эту парижскую дачу. Вы не просто любили Францію: но вы ее любили изящно, именно такой любовью, какой она вправѣ требовать для себя! Она съ гордостью-усыновила бы васъ, если-бы вы того пожелали, но вы всегда оставались вѣрнымъ Россіи, и хорошо поступали, ибо тотъ, кто не любитъ своего отечества всецѣло, слѣпо, до глупости (bêtement), останется навсегда человѣкомъ только на половину. Вы не были бы столь популярнымъ въ странѣ, гдѣ васъ ждутъ теперь, если бы не были хорошимъ патріотомъ. Я прочелъ въ газетахъ, что нѣкто изъ самой многочисленной и самой сильной касты, изъ касты глупцовъ, сказалъ: "я не знаю Тургенева, это -- европеецъ, а я -- русскій купецъ". Этотъ простакъ помѣстилъ васъ черезчуръ въ тѣсные предѣлы Европы. Ваше сердце принадлежало всему человѣчеству. Но Россія занимала первое мѣсто въ вашихъ привязанностяхъ. Ей именно вы служили прежде всего и преимущественно. Я не знаю, какое мѣсто вы занимали въ общественной іерархіи, родились ли вы богачемъ или бѣднякомъ, занимали ли вы какія либо должности, получали ли какія либо отличія? Это не имѣетъ большаго значенія, какъ въ глазахъ современниковъ, такъ и въ глазахъ потомства, вы были и всегда будете только авторомъ повѣстей. Повѣсти... въ этомъ повидимому нѣтъ ничего серьёзнаго; ничтожнѣйшій изъ педантовъ нѣмецкихъ университетовъ смотритъ съ высоты на этотъ вздоръ, достойный развѣ того, чтобы наполнить бездѣлье женщинъ. Но когда разкащикъ живой и пріятный становится классическимъ писателемъ, проницательнымъ наблюдателемъ, глубокимъ мыслителемъ, съ сердцемъ апостола, ему иногда удается завоевать себѣ мѣсто, вопреки педантамъ, среди великихъ людей вѣка и благодѣтелей рода человѣческаго. Почему русскій народъ заранѣе готовитъ вамъ почести, о какихъ не осмѣлился бы и мечтать кто либо изъ великихъ политиковъ или генераловъ-побѣдителей? Прежде всего потому, что расы охотно воплощаются въ индивидуумы, которые являются представителями ихъ типа въ совершеннѣйшемъ видѣ, а вы -- славянинъ изъ славянъ, одинъ изъ красивѣйшихъ отпрысковъ этой семьи ласковой и гордой, смѣлой и сантиментальной, которая не сказала еще своего послѣдняго слова и которая едва лишь въ послѣднее столѣтіе выступила на театрѣ исторіи. Вы открыли ей самой Россію, которая не знала себя. Жизнь русскаго крестьянина, его бѣдность, его невѣдѣніе, его самоотреченіе, его доброта впервые стали доступны интересу и состраданію всѣхъ, по вашимъ "Запискамъ Охотника". Великая душа Александра II вдохновлялась этой небольшой книжкой, когда она рѣшалась уничтожить рабство и однимъ почеркомъ пера сокрушала несправедливость столь же старую, какъ и міръ. Никогда еще сильные міра сего не утверждали столь достославно царства разума на землѣ. И такъ, вы опять увидите эту великую страну, которую мы нѣсколько знаемъ, благодаря вамъ. Вы прослѣдуете скромнымъ тріумфаторомъ по этимъ степямъ безъ границъ и по лѣсамъ, благоухающимъ смолою сосенъ, гдѣ витаетъ тетеревъ. Крестьяне побѣгутъ къ вамъ на встрѣчу, какъ къ старинному другу. Они пройдутъ много верстъ пѣшкомъ, чтобы привѣтствовать васъ при вашемъ проѣздѣ. Они будутъ оспаривать другъ у друга горькую радость нести вашъ гробъ. Они возвратятся къ своимъ деревяннымъ домамъ, и передъ иконой упадутъ на колѣни и ста, нутъ молиться св. Дѣвѣ и святымъ за вашу добрую душу. Мнѣ пріятно вообразить, какъ первый зимній снѣгъ посеребритъ могилу, въ которой вы цожелали найдти успокоеніе бокъ-о-бокъ съ вашимъ другомъ Бѣлинскимъ. Вы такъ жаждали снѣга, и никто не живописалъ его съ такой нѣжностью, какъ вы. Какой памятникъ воздвигнетъ вамъ отчизна въ своей глубокой признательности? Великіе государственные люди, ваши сосѣди на западныхъ границахъ знаютъ, что ихъ Ожидаетъ послѣ смерти. У нихъ будутъ желѣзныя статуи, поддерживаемыя военноплѣнными, побѣжденными, захваченными, несчастными, закованными въ цѣпи. Кусочекъ разбитой цѣпи на бѣлой мраморной плитѣ, всего лучше шелъ бы къ вашей славѣ и удовлетворилъ бы, я увѣренъ въ томъ, ваше скромное самолюбіе.
   Иванъ Сергѣевичъ, вы, который насъ ознакомили и дали намъ возможность оцѣнить вашихъ согражданъ, увѣнчайте дѣло вашей жизни, внушивъ и имъ желаніе оцѣнить Францію. Скажите имъ. что непріязнь насъ исправила и сдѣлала болѣе разсудительными, что мы уже не легкомысленны, что мы никогда не были неблагодарными, что мы умѣемъ любить тѣхъ, кто насъ любитъ, служить тому, кто намъ оказываетъ услугу, и мѣшать потоки нашей крови съ кровью друзей народовъ.
   

Этюдъ Юліана Шмидта.

   Со смертью Тургенева образовался чувствительный пробѣлъ въ литературѣ, и не только одной русской. Онъ принадлежалъ къ числу немногихъ писателей, пользовавшихся европейской извѣстностью: его романы и повѣсти читались въ Германіи, во Франціи, въ Англіи, въ Италіи такъ же жадно, какъ и въ его собственномъ отечествѣ; они служили излюбленной темой для критики, которая, даже разбирая его недостатки. всегда, говорила о немъ въ восторженномъ тонѣ. Такъ какъ отдѣльныя произведенія его обсуждались неоднократно и сохранились въ памяти публики, я намѣренъ обойдти здѣсь подробности и представить лишь общій образъ поэта.
   Впечатлѣнію, производимому его сочиненіями, немало способствовала его личность. Онъ былъ однимъ изъ самыхъ милыхъ, симпатичныхъ людей, какихъ мнѣ случалось встрѣчать. Часы, проведенные въ его обществѣ, принадлежатъ къ самымъ дорогимъ воспоминаніямъ моей жизни. Изъ его романовъ узнаешь только долю той чарующей прелести, которой онъ обладалъ. Всюду онъ былъ душой общества: когда статный, величавый старикъ съ выразительнымъ, умнымъ и добрымъ лицомъ, съ густыми, бѣлыми, какъ снѣгъ, волосами, принимался разсказывать, всѣ обращались въ слухъ. Слушателя приковывалъ не только разсказъ его. блестящій умомъ, граціей и тонкостью оттѣнковъ, но и необыкновенное добродушіе разсказчика. Ничего дѣланнаго въ немъ не было, никакого слѣда самомнѣнія, часто противнаго въ поэтѣ. Онъ смѣялся, какъ дитя, надъ своими собственными разсказами, но вмѣстѣ съ тѣмъ умѣлъ слушать и другихъ со вниманіемъ и участіемъ. Онъ никогда не разыгрывалъ аристократа, хотя наружность его была настолько внушительна, что приковывала всеобщее вниманіе.
   Такое положеніе Тургенева среди образованнаго европейскаго общества много содѣйствовало популярности его произведеній. Онъ ввелъ совершенно новый, чуждый элементъ въ европейскую литературу:, отъ него ожидали объясненія той загадки, которая называется Россіей.
   Но эти внѣшнія обстоятельства не могли бы прочно поддержать его популярность, еслибъ она не была заслужена истинными достоинствами его сочиненій. Его творчество не выходитъ изъ тѣсныхъ рамокъ повѣсти и романа, но и въ этомъ, если угодно, низшемъ жанрѣ, онъ былъ истиннымъ художникомъ, художникомъ первой величины.
   Все, что онъ даетъ, неподдѣльно.-- ни одной дѣланной черты, ни одного пустого или фальшиваго слова. Онъ никогда не вызываетъ призрачныхъ видѣній; все, что онъ думаетъ и чувствуетъ, является съ полной реальностью передъ его умственными очами, переживается имъ внутренно. Изъ этой правдивости проистекаетъ сила его образовъ; въ тѣхъ даже случаяхъ, когда мы не знаемъ оригинала, мы чувствуемъ, что портретъ удаченъ. Онъ умѣетъ сдѣлать невѣроятное доступнымъ пониманію, касаясь той именно струны, которая находитъ отголосокъ и въ нашей душѣ.
   Обыкновенно Тургенева причисляютъ къ реалистической школѣ, и одинъ изъ парижскихъ, такъ называемыхъ, реалистовъ посвятилъ ему томъ своихъ разсказовъ съ надписью: Salve frater! Тургеневъ, конечно, реалистъ въ томъ смыслѣ, что онъ не рубитъ съ плеча, но изображаетъ типы и картины на основаніи глубокаго изученія природы; у него наблюдательный, опытный глазъ, отъ котораго ничто не ускользаетъ; тамъ, гдѣ онъ пожелаетъ, онъ можетъ воспроизвести видѣнное съ виртуозностью, поражающей своимъ совершенствомъ. Но этого онъ не считаетъ задачей искусства: онъ, такъ сказать, не натираетъ своихъ красокъ передъ зрителемъ, не записываетъ подрядъ все, что видитъ или что можетъ увидѣть; онъ изображаетъ только то, что считаетъ цѣлесообразнымъ для созданія гармоничной общей картины. Тургеневъ чуждается безобразнаго и старается его избѣгать; но гдѣ приходится изображать его, онъ поступаетъ съ необыкновенной осторожностью, онъ поклонникъ прекраснаго, даже тамъ, гдѣ рисуетъ безобразное.
   Его искусство напоминаетъ живописца, а не ваятеля: его образы нельзя осязать, ихъ надо видѣть, и видѣть именно въ томъ свѣтѣ, который онъ выбралъ. Иногда онъ повѣствуетъ отрывками, связь можно только угадывать: поэту важно общее, полное, идеальное впечатлѣніе. Ни одинъ романистъ не обладалъ еще такимъ вѣрнымъ чутьемъ относительно красокъ, ни одинъ не дѣйствовалъ такъ пріятно на всякій просвѣщенный глазъ; краски удивительно гармонируютъ у него между собою, причемъ смягчается все грубое и рѣзкое.
   Эта гармонія красокъ звучитъ словно мелодія: читая его романы, такъ и кажется, будто слышишь легкій аккомпаниментъ пѣнія. Эта мелодія минорная, какъ вся почти русская музыка; она выражаетъ глубокую грусть, непонятную для насъ,!какъ загадка, но тѣмъ не менѣе привлекательную.
   Тургеневъ вовсе не эпическій поэтъ, въ строгомъ смыслѣ этого слова. Онъ не старается изобразить какое нибудь событіе во всѣхъ подробностяхъ по законамъ эпической рутины и непремѣнно выяснить тѣ нравственныя обстоятельства, которыя обусловливаютъ его. Въ руководящихъ мотивахъ его главнѣйшихъ характеровъ преобладаетъ извѣстное однообразіе: часто повторяется одинъ и тотъ же типичный мотивъ, хотя бы въ разныхъ, поражающихъ новизной варіаціяхъ.
   Несравненный художникъ въ изображеніи мимолетныхъ движеній, Тургеневъ рѣдко дѣлалъ попытки прослѣдить какое либо настроеніе въ продолжительное время, въ постепенномъ его развитіи. Онъ показываетъ страсти въ извѣстномъ отдаленіи и лишь отъ времени до времени открываетъ ихъ взору, и такъ, что бы зелень передняго плана нѣсколько смягчала впечатлѣніе. Онъ почти никогда не пускается въ анализъ характеровъ: они проходятъ мимо насъ, какъ художественные образы.
   Основное направленіе его таланта опредѣляется тѣмъ, что онъ въ началѣ выступилъ жанровымъ поэтомъ. Особенность жанроваго поэта заключается въ томъ, что ему и будничное кажется поразительнымъ, новымъ и страннымъ, что онъ, самъ того не думая, останавливаемся на каждой сколько нибудь оригинальной чертѣ, что все оставляетъ у него впечатлѣніе, и что по аналогіи съ подмѣченными чертами онъ быстро схватываетъ новыя. У Тургенева, какъ и у Диккенса, каждую выставленную фигуру мы мысленно видимъ передъ собой, слышимъ, какъ она говоритъ, чувствуемъ ея дыханіе; рѣчи и мысли автора невольно приспособляются къ духу изображаемыхъ, часто совершенно второстепенныхъ лицъ. Но у Тургенева то преимущество, что онъ обладаетъ чувствомъ мѣры. У Диккенса наблюденія скоро превращаются въ галлюцинаціи, которыми писатель играетъ и которыя играютъ писателемъ. Тургеневъ болѣе бережливъ на свои матеріальныя средства: онъ изображаетъ рѣшающій моментъ, въ которомъ личность проявляется такой, какою она есть въ дѣйствительности; на этотъ моментъ онъ наводитъ яркій лучъ свѣта, между тѣмъ какъ все остальное отодвигается въ тѣнь. Онъ не прибѣгаетъ къ микроскопу, глазъ его остается на надлежащемъ разстояніи; такимъ образомъ не нарушаются пропорціи. Его фигуры никогда не позируютъ. Когда въ его картинахъ группируются странные образы, комическіе или трогательные, и задаютъ загадку какъ читателю, такъ и самому автору, глазъ, которымъ смотритъ на нихъ писатель, подходитъ къ нашей точкѣ зрѣнія: мы дышемъ той же атмосферой, въ его нравственныхъ взглядахъ ничто намъ не чуждо, и часто за странной внѣшностью (напоминаю о родителяхъ Базарова) мы открываемъ глубину чувства, которая намъ проникаетъ въ душу.,
   Тургеневъ всюду подмѣчалъ художественные образы; по самый богатый матеріалъ доставлялъ ему лѣсъ, который онъ, какъ страстный охотникъ, изучилъ во всѣхъ его типахъ. Тургеневъ не былъ пейзажистомъ по профессіи; во время своихъ путешествіи, онъ много видѣлъ красотъ природы, но истинно чувствовалъ онъ только родную природу. Онъ рисуетъ намъ тишину дремучаго лѣса, необозримую степь, непроглядную мятель; онъ не старается скрасить при