Тургенев Александр Иванович
Хроника русского

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 5.87*7  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    "Хроникой русского" назвал Пушкин письма своего близкого друга А. И. Тургенева, печатая их в своем "Современнике".

   

А. И. Тургенев

Хроника русского

   А. И. Тургенев. Хроника русского. Дневники (1825-1826 гг.)
   Издание подготовил М. И. Гиллельсон
   Серия "Литературные памятники"
   М.-Л., "Наука", 1964
   

ПРЕДИСЛОВИЕ

   Заглавие этой книги принадлежит Пушкину. "Хроникой русского" назвал Пушкин письма своего близкого друга Александра Ивановича Тургенева, печатая их в своем "Современнике"; под таким наименованием корреспонденции А. И. Тургенева были известны и всем литераторам пушкинского круга; нередко называл их так и сам автор.
   "Хроника русского" -- серия писем, посылавшихся А. И. Тургеневым в Россию во время его продолжительных заграничных странствований. В этом издании впервые объединены все эти письма, увидевшие свет в русских журналах между 1827-1845 гг. Собранные вместе, они образуют памятник первоклассного исторического и литературного значения.
   Ценность этих писем понимали уже Пушкин, Вяземский, Жуковский, читавшие их вслух, восхищавшиеся ими и хлопотавшие о помещении их в печати. В самом деле, это -- письма широко и разносторонне образованного литератора пушкинской поры, обладавшего острой наблюдательностью, неисчерпаемым стремлением к знанию, умением живо, непринужденно, с присущей ему индивидуальной экспрессией передавать свои впечатления от всего, что он узнал и увидел; особое значение эти письма имеют потому, что о жизни Западной Европы он сумел рассказать с точки зрения передового русского человека своего времени, во всех подробностях, но без педантизма, с живостью умного наблюдателя.
   Убежденный гуманист, непоколебимый противник крепостного права, А. И. Тургенев не мог ужиться в самодержавной России. Аракчеевский курс Александра I, а затем вступление на престол Николая I окончательно закрыли путь к большим законодательным преобразованиям, о которых так мечтал А. И. Тургенев. После восстания декабристов он остался верен либеральным идеям своей юности. Связав свою судьбу с судьбой своего брата Н. И. Тургенева, приговором Верховного суда осужденного на вечное изгнание, А. И. Тургенев оказался в оппозиционном лагере вместе с другими передовыми дворянскими писателями. С 1825 по 1845 г., почти двадцать лет с небольшими перерывами, А. И. Тургенев провел за границей -- во Франции, Германии, Англии, Италии, Швейцарии. Во всех этих странах он приобрел много друзей. Круг его знакомств был чрезвычайно обширен. Он хорошо знал Гете и Гумбольдта, Вальтера Скотта и Т. Мура, Ламартина и Шатобриана, Стендаля и Мериме, Гюго и Бальзака... Трудно найти сколько-нибудь примечательное лицо европейской истории первой половины XIX в. -- литератора, ученого, политического деятеля, артиста, музыканта, художника, -- о котором не было бы сказано в письмах А. И. Тургенева: он записал свои беседы с ними, рассказал об их жизни, занес в свои дневники отзывы о них современников. "Хроника русского" -- это прежде всего летопись западноевропейской культуры первой половины XIX в., занесенная в памятные тетради на месте действия, под непосредственным впечатлением событий, участником которых он сделался, и знаменательных встреч, которых всюду искал этот неутомимый странствователь и собеседник.
   Помимо "Хроники русского", в настоящем издании печатаются впервые заграничные дневники А. И. Тургенева за 1825-1826 гг., когда завязывались его широкие связи с передовыми деятелями Западной Европы и когда события, происходившие в России, -- декабрьское восстание, суд над декабристами, начало реакции, -- заставляли его с особой тревогой думать о судьбах его родины.
   
   

ХРОНИКА РУССКОГО

I. ПИСЬМО ИЗ ДРЕЗДЕНА
(ИЗВЛЕЧЕНИЕ {*})

   {* Это письмо писано не автором и не для печати. Решившись на приятельскую нескромность, я надеюсь на снисхождение дружбы и благодарность читателей, которые, вероятно, пожелают, чтобы многое из того, что у нас записными авторами неминуемо печатается, имело достоинство и занимательность сего рукописного отрывка, случайно попавшего в печать. В.}
   
   О русском журнале. О парижских периодических изданиях: "Католике" ("le Саtholique"), "Британском обозрении" ("la Revue Britannique"), "Глобусе" ("le Globe"). О Дюгальде Стюарте" сочинителе книги "Сокращенная история наук метафизических у нравственных и политических". О духе журнала и критике. О Шатобриане и новом издании его сочинений. О Вальтере Скотте и сочиненной им "Истории Наполеона". О Козлове.
   
   Спешу отвечать тебе первоначально наскоро и поверхностно на некоторые из твоих литературных запросов и объявленное тобою намерение участвовать в издании журнала. Письмо твое обрадовало меня и развеселило надеждою твоей деятельности, хотя и журнальной. Я сообщил Жуковскому желание твое и получил в ответ, что он по возможности будет сообщать тебе статьи и материалы для статей журнала; что он позволяет тебе взять, где хочешь, все, что попадется его еще не напечатанного, и употреблять, по твоему расположению. Готов и я служить и гримствовать {Гримм был род литературного лазутчика в Париже, в последнюю половину прошлого века, в связи со всеми писателями и примечательными людьми той эпохи. {1} После него осталась "Переписка литературная, философическая и критическая", в 16 томах. В.} для тебя и даже пилигримствовать, для того, чтобы делиться с тобою котомкою пилигрима-Гримма. В голове моей теперь много планов и беглых мыслей от чтения, уже не беглого, но методического и с помощию его и моих ученых и полуученых корреспондентов и моего трения здешнего с юристами и литераторами, я мог бы быть в самом деле деятельным тебе сотрудником...
   ...Получаю Парижский журнал, "le Catholique", о котором ты меня спрашиваешь. Его издает барон Экштейн, читающий немецкие книги, и темно, но иногда глубокомысленно и не совсем по-французски, пишущий. {2} Со временем сообщу тебе историю сего журнала и сведения о личности издателя. Тут есть все и обо всем. Много или почти все сериозно, ибо религия занимает первое место в его журнале. Издатель -- друг иезуитов и сражается под знаменами Мейстра, Ламене и Бональда; но мнения его отличаются от их немецким просвещением, или лучше, немецкою начитанностию. Его нельзя переводить: для этого слог Экштейна не довольно классический, мысли или полумысли его не довольно ясны и в его сочинениях, как и в его жизни и происхождении, есть какой-то clair-obscur; но он не всегда неприятен и есть выходки примечательные и суждения справедливые, хотя иногда и резкие а la Вяземский. У него в Париже, особливо между дамами, много читателей, хотя и не совершенных почитателей, ибо для этого нужен еще и характер чистый и ясный, а он изменял партии, пока в "Католике" не выставил собственного знамени, если только ультрамонтанизм можно назвать независимым или собственным мнением. В "Revue Britannique" {3} много хорошего; но она не дает полного понятия об английском просвещении и о степени, на которую многие науки там возведены. Это взгляд с одной стороны, а в Англии, собственно так называемой, свет не под одним окном и темных мест мало, хотя и не все лучи света там в полном блеске. Некоторые не доходят еще или не вполне дошли, хотя и никто не закрывает окон. Там философия умозрительная слабо светит; но зато практическая в полном, ярком свете. Я читаю Дюгальда Стюарта и не нарадуюсь ясностию идей и языка, и чистотою его нравственной и практической философии. Но и он не знал немцев, темных, но глубоких и только изредка встречается с нелюбезным ему незнакомцем, Кантом; но где они встречаются, там, не зная друг друга, подают друг другу руку и сливаются для нас в одном свете, благотворном и все оживляющем и сохраняющем все хорошее, спасительное для человечества. Когда-то, с непростительною для шотландца легкостию, Дюг. Стюарт трунил над Кантом; {4} но Шлегель, в предисловии к одному каталогу немецких книг, в Лондоне изданному, прекрасно и убедительно для беспристрастных, отвечал ему и старался вразумить английскую публику насчет немецкой словесности. С тех пор Д. Стюарт стал осторожнее. Он переведен и на французский: не знаю, хорошо ли? Есть другие журналы об Англии, французские и немецкие, которые я здесь пробегаю. Они могли б быть обильными запасами для русского журнала. В свое время я назову их. Но прежде всего советую подписаться на "Globe", {5} французский, под фирмою Кузеня (Cousin), а иные думают и Гизо издаваемый. В нем почти одна литература, но серьезная и важная. О политике только тогда, когда она имеет отношение к литературе или к какой-либо книге. Я не весь образ мыслей, в сем журнале господствующий, одобряю, но привожу его в пример рассмотрения литературы и наук, со стороны их влияния на гражданское общество. Например: там недавно была статья о темной и светлой или просвещенной Франции. Красноречивый пример влияния доброго просвещения на промышленность и нравственность народную и даже на финансы правительства! Числами показывается ясно и доказывается то, что по сию пору доказывали одними теоретическими соображениями или умозрением: настоящая нравственная статистика королевства! К ней приложена и карта, иллюминованная по просвещению. Результаты удивительны и основываются на фактах, самим правительством доставленных автору! Кто бы подумал, что в той же пропорции, как благосостояние гражданское улучшается в провинциях, как подати лучше и больше платятся, так и просвещение сильнее и повсеместнее. Один пример вместо многих: из темной Франции, коей население втрое многочисленнее, поступает 17 членов во французские академии, а из светлой, втрое меньшего населения, 65. В такой же соразмерности и число учащихся и неучащихся в народных школах. Вот к каким последствиям приводят цифры и вот как могут быть наставительны таблицы статистические! Законы нравственные, самые отвлеченные, также верны и положительны, как и законы мира вещественного, то есть тем же верным расчетам подвержены случайные, по-видимому, явления нравственного мира, каким и явления видимого мира. Правительство французское имеет, то есть может иметь, правила, коими должно руководствоваться для своей цели, какова бы она ни была, и выбирать лучшую, зная, в чем состоит сие лучшее. Когда оно знает, что 32 светлые департамента, в коих не растет ни виноград, ни шелк, несмотря на то, платят ему втрое больше, нежели 54 департамента, богатые шелком и вином, но скудные промышленностью и во мраке состоящие под светлым небом, то оно знает: и какими средствами и к какой цели идти. От его воли все зависит, все, кроме времени. Я желал бы, чтоб в сем смысле издавался и журнал, в котором ты участвовать намерен: без сердца, но с душою, благом государственным и уважением к порядку дышащею; без полемики, оскорбительной для кого бы то ни было, но с примерами лучшего во всяком роде. Сердитые и разгоряченные советники и критики нам надоели, и всегда, а особливо теперь, подозрительны читателям. Скромное, хотя и сильное выражение и представление всего полезного, одушевленное снисходительностью к слабым и любовью ко благу людей, убедительнее действует на них и побеждает все противное. Это есть характер истинного беспристрастия (не равнодушия), и этот характер замечаю в "Глобусе", хотя иногда не без досады читаю некоторые статьи его. Но кто без греха? Мне кажется, журналист не должен слишком увлекаться тем, что ныне почитается духом времени, и им одним ценить настоящие произведения. Пусть бережет его от сего поползновения история разных духов, в разные времена господствовавших. И тогда он не будет, подобно некоторым из русских читателей, сердиться на Карамзина за то, что в Несторово время исцеляли больных не магнетизмом, а "травами и молитвою". И в магнетизме и в сухих травах, оживленных верою, найдет он историческую истину, которая переходит из века в век и всегда священна для мудрого, испытующего времена и лета. Это нимало не помешает его критике, если она будет только благоразумна. Вот ссылка из французской книги: "La Critique consiste a sentir dans le present les arrets de l'avenir. Elle est une prophetie et c'est pourquoi elle est essentiellement contemporaine". {"Критика состоит в том, чтобы предчувствовать в настоящем приговоры грядущего. Она пророчество и потому преимущественно современна".} Это не противоречие, а по моему мнению, глубокая истина. Пусть критик угадает, отыщет в настоящем то, что подтвердит в нем и потомство, и тогда, оказав услугу современникам, получит он право на признательность тех, кои после нас его читать будут; между тем как то, или те, к коим он прилагал общие истины, останутся только в сих приложениях и будут обязаны ему своим постыдным бессмертием.
   Ты спрашиваешь меня о новом издании сочинений Шатобриана. Доставлю тебе разбор его примечательного предисловия, {6} в котором часто не у места важничает он: и своим бывшим величием министерским и тем, что посидел над всеми развалинами (Je me suis assis sur toutes les mines): то есть на развалинах египетских, греческих, иерусалимских и -- на государственных французских. Но как думать о своей ничтожной, крошечной личности (чья бы она впрочем ни была) при виде сих несокрушимых, утомивших время!
   
   Leur main indestructible a fatigue le Tems.
   
   Но талант автора виден у него и в слабостях человека. Мы еще не все томы получили, но уже прочли "Абенсерага", которого в изгнании мучило отечество (la patrie le tourmentoit). Прелестное и счастливое выражение несчастия, непобедимой тоски по отчизне! Loin des tours vermeilles, il n'y avoit ni fruits agreables, ni fontaines limpides, ni fraiche verdure, ni soleil digne d'etre regarde. Si l'on montroit a quelque banni les plaines de la Bagrada, il secouoit la tete et s'ecrioit en soupirant: "Grenade". {Далеко от башен румяных не было ни приятных плодов, ни источников чистых, ни свежей зелени, ни солнца, на которое можно было бы заглядеться. Указывали ль одному из изгнанников на равнины Баграды, он качал головою и восклицал вздыхая: "Гренада!".} Счастлив, кто может только вздохнуть при этом, а не плакать безутешно! Вся душа рыцарства выражена в следующем ответе. На вопрос Бланки, отвечает Мавр: "Je t'aimerai plus que la gloire et moins que l'honneur". {Я стану любить тебя более славы и менее чести!} Я послал Шатобриану Дашкова книжки о Иерусалиме и о Серальской библиотеке. {7}
   Истории Наполеоновой, Вальтера Скотта, выходит, как слышу, шесть томов. {8} В Париже открыли ему архивы. Он пополняет теперь ими недостатки своей рукописи. Будет издавать весною. И в ней, вероятно, так как и во всей истории, будет Гетево: Dichtung und Wahrheit. Постараюсь сообщить тебе или оригинальное, или копию с оригинального письма В. Скотта, к одному англичанину писанного, которое распространяет исторический свет на его авторство. Тут есть ошибки против языка, коих нет в его сочинениях и не может быть в таком классическом авторе, каков он; следовательно, он не один автор своих сочинений: есть исправительный редактор. Прежде он был больше поэт в своих романах; теперь, сказывают, он истощается в воображении и принялся за историю, для коей оно, однако ж, также нужно. Но он, а следовательно, и его воображение теперь зрелее, если и не блистательнее. "L'imagination est comme ces sources, qui ne coulent que le matin et que dessechent au milieu du jour les ardeurs du soleil". {Воображение подобно источникам, которые льются только утром и в полдень иссыхают от солнечного зноя.} Так, или почти так, говорят о нем где-то. Один наш Козлов делает исключение из сего правила: его воображение воспламенилось, когда солнце зашло для него и видимый мир скрылся. {9}

Э. А. {10}
23/11 декабря 1826.

   

II. ПИСЬМО ИЗ ДРЕЗДЕНА
(ИЗВЛЕЧЕНИЕ)

   Съезд германских натуралистов в Дрездене. Об энциклопедиях и предисловии Гизо к новой энциклопедии. О лекциях исторических. О французском журнале, до немецкой литературы относящемся. О книге Бутервека. О графине Рек и поэте

Тидге.

   
   ...Пришлю при первом случае описание бывшего здесь в сем году съезда естествоиспытателей из всей Германии, с исчислением всего, что читано или о чем рассуждаемо было, и надежд для будущего, от сей умственной деятельности в Германии. Сколько открытий в первом зародыше, сколько новых метод, трудолюбием и гением германским усовершенствованных! Эти семена не затеряются: они сохранятся в журналах, созреют и принесут плод во время свое неуклонным стремлением немецких ученых к расширению области наук и к улучшению метод, столь сильно содействующих порывам гения...
   Можно написать прекрасную статью (и назвать ее предохранительною) о разных энциклопедиях, в Германии, Франции и Англии ныне выходящих. В "Revue Encyclopedique" есть предисловие Гизо к "Encyclopedic progressive", издаваемой во Франции, и сравнение плана сей книги с другими того же рода, английскими и немецкими. Он умно, и для француза довольно беспристрастно, судит; но все еще нам не должно увлекаться его рассуждениями о пользе энциклопедий и беречься их. Я не в обыкновенном смысле, страха ради д'Аламберта, охуждаю их, а в отношении к роду познаний, чтением энциклопедическим приобретаемых, и к слишком легкой удобности знать о многом очень мало. Статья об энциклопедиях привести может ко многим полезным рассуждениям о народном воспитании и просвещении. А если захочется покритиковать, то и Гизо упрекнуть можно, что сколько он ни желает отстать от французского чванства, все еще думает об одних французских философах, когда говорит, что в XVIII веке философия умозрительная не шагнула, а только пустила в ход свою мелкую монету. А когда жили Кант, Шеллинг, Фихте, Гегель, Якоби, с братиею в Германии, а Дюгальд Стюарт в Англии? Но для Гизо Европа во Франции, а Франция в Париже...
   Доставлю также для журнала исчисление предметов (table des matieres), по коему профессор Гассе преподает нам здесь историю. Можно видеть из происшествий и лиц, коими оттеняет и отличает он каждую эпоху, образ и методу его преподавания. К тому же можно самому наполнять его рамы и выводить свои заключения. Точки, на которые он указывает, лучезарны и его исторический фарос довольно верен. Жаль, что для слушателей своих он должен читать по-французски, а не на природном языке.
   В Париже и Страсбурге выходит, на французском языке, "Германская библиотека", литературный журнал ("Bibliotheque allemande"). Участники в издании большею частию адвокаты. Тут и старая и новейшая литература, и, кажется, все довольно беспристрастно. Вышло уже девять книжек, в коих я не нашел много нового, но в русский журнал почти все годится...
   Хорошею жатвою для русского журнала может быть и книга Бутервека "Мелкие сочинения философского, эстетического и литературного содержания". Вышла только 1-я часть, и в ней литературная аутобиография самого Бутервека: образец сочинений в сем роде и истинно авторское самоотвержение. Он говорит о себе, как о другом; критикует и ценит свои творения строго и осуждает весьма здраво и основательно то, что всей публике в нем нравилось. Тут же есть статья о Шиллере и его сочинениях, прекрасная. Вот что говорит он между прочим: "Поэзия Шиллера родная сестра философии. Она основывается на понятии о бесконечном. По истинному праву слывет он сердцевозносителем (der Herzerhebende). Учители его были Шекспир, Гете. Шиллерова Муза пребывает уныло-задумчивою и тогда, когда улыбается (Schillers Muse bleibt melancholisch auch wenn sie lachelt)". Но главная статья в сей книге для перевода на русский язык: Мысли о литературе. Роды словесности прекрасно означены; замечательно также тут и рассуждение о журналах, разделении их, влиянии на литературу и на народ, различии их от газет, как литературных, так и политических. Автор говорит, что "Английский зритель" и другие английские периодические листы, в том роде писанные, должны служить примером журналистам, желающим придать изданиям своим прочное достоинство, особливо же, если хотят они соединить эстетический интерес с нравственным. Чем более обозреваю область наук и литературы, тем более удостоверяюсь, что весьма легко, с пользою для читателей, действовать благонамеренному журналисту и при самой строгой цензуре. Кажется, Карамзин говаривал, что цензура для таланта то же, что рифмы для истинного поэта...
   Когда-нибудь ознакомлю вас и с графинею Рек и с вечерами ее. Она известна своим авторством ("Путешествием в Италию" и сочинением о Каллиостро) и радушием, с коим собирает у себя здешних ученых, литераторов, музыкантов и чужестранцев. У нее живет поэт Тидге, который вчера прочел нам две первые песни своей "Урании". В них много прекрасных стихов и высоких мыслей... {1}

Э. А.
Декабрь, 1826 г.

   

III. ПИСЬМА ИЗ ДРЕЗДЕНА {*}
{* Извлечение.}

   О типографической деятельности немцев и материалах для иностранной библиографии. Об исторических Resumes, немецких и французских. О пользе немецких и английских биографий; о биографиях немецких ученых и академиков французских. О путешествии французского консула Гамбы по Южной России и за Кавказом. О сочинениях Ейро, "Записках" Уврара и Огинского, новых "Мессеньенах" Казимира Делавиня; новом портрете Жуковского. Об италианской опере "Петр Великий" и благородном спектакле в Дрездене. О Китайском романе, изданном Абель-Ремюза. О новых письмах Вутье о Греции. О нападках журналиста Кинда на Гете. Об "Истории революции французской", сочинение Минье. О молодом русском поэте Беке.
   

15/3, 21/9 января, 1827 г.

   ...Передо мною лежит кипа немецких объявлений о разных книгах, издаваемых на разных языках. В некоторых из этих типографических афишек находятся выписки и краткие известия об авторах. Сообщу их при первом случае. В них увидите главнейшую часть всей германской ученой и литературной деятельности. Все это может пригодиться, пополнит библиографические статьи журнала, а читателям русским, желающим выписывать книги, даст знать о цене оных и о качестве издания. Желательно, чтобы в каждой книжке журнала была библиографическая статья об иностранных книгах, но универсальная, до всех отраслей наук и словесности относящаяся. {Это желание многих особ, которых мнение уважать почитаю долгом. В будущих книжках "Телеграфа" иностранную библиографию постараюсь сделать постоянною статьею библиографического отделения. Изд. {1}} Для нас и не совсем новое ново. В больших изданиях немецких классиков, например: Гердера, Гете и проч., нужно только предостеречь, что они долго, часто год, два, три года, выходят, часто долее, чем иной автор живет в потомстве. Мы подписались на Гердера и Гете, но бог знает, когда увидим последние части оных. Издания в 16-ю долю очень дешевы, но не милы, отдаленностью окончания оных. Не худо бы исчислить все издания многотомных авторов, в одном томе издаваемых: Вольтера, Шекспира, Вальтера Скотта, Байрона и проч. и Resumes, кои теперь во Франции и в Германии, в разных видах, выходят и носят на себе печать национальности. {2} Тут любопытно было бы сравнить Resumes немецкие с французскими. Немцы и в 16-ю долю листа хотят быть степенными, учеными немцами и пишут для народа и для ученых в одно время. И это смешение целей (извините) не вредит, большею частию, главной цели таких книжек, то есть народности оных; ибо и низшие классы могут читать их с пользою, а для высших и для ученых они служат повторением известного, но вкратце и в малом объеме. Так, например, профессор Гассе написал историю Ломбардии en Resume, {3} и я знаю ученых, во всей силе слова сего, кои с удовольствием прочли ее (между прочими Беттихер, известный археолог), в то время, как французские Resumes и нашему брату не всегда в пору. Я не мог дочесть Resume русской истории и бросил книжонку Раббе, {4} впрочем, и на немецкий язык переведенную, ибо немцы все, и дурное и хорошее, переводят. Это юродо-универсальность в них досадна иногда для их почитателей и читателей.
   Я давно уже думал, что нашим журналистам должно знакомить нас с немецкими и английскими биографиями ученых. Они рождают жар к просвещенным занятиям, к наукам, который благодетельно для ума и сердца светит и согревает в одно время. Назову биографии Геерена, Иоанна Мюллера и Гейне. {5} Из старика Шлецера можно и для России многое взять, любопытное и занимательное. Советую также обратить внимание и на биографии французских академиков, славным Кювье (между прочим, о Палласе) изданные, и вы обогатите нашу словесность неизвестными ей сокровищами и укажете читателям пути гения и трудолюбия, которое часто достигает, а иногда и обгоняет первого. Эта часть принадлежит по праву биографу Озерова и Дмитриева. {6}
   Я забыл указать на новую книгу, которая трепещет de l'interet du moment: это путешествие французского консула Гамбы в Персию, вышедшее в Париже в самое то время, как пришло туда известие о впадении персиян в наши пределы, и обратившее внимание Франции и Англии описанием тех самых земель, за кои и в коих теперь сражаются. Оно в двух частях, с атласом, видами и изображениями костюмов. Можно купить без карт и костюмов. Последние нам русским известны; но текст и предмет книги любопытны и важны указаниями и советами, кои автор дает нам и французам о восстановлении древнего пути торгового, чтобы вырвать трезубец у Британии Нептуновны, овладеть, вопреки ей, азиатскими сокровищами и открыть путь нашим в Азию. Книга называется "Voyage dans la Russie meridionale et particulierement au dela du Caucase, depuis 1820-1824" (2 т.) -- Гамба был два раза в России. Должно непременно перевесть на русский язык существенное из предисловия, в котором объяснена цель книги, и из самого текста, где указаны средства, пути, предметы торговли: можно оживить для журнала эту мнимую сушь портретами Ермолова, Вельяминова и других. Вот книги, кои журналистам должно ловить на лету и в ту же минуту на вертел для читателей.
   Есть еще любопытная книжка "Les trois Epoques des tems modernes, ou les revolutions religieuse, politique et commerciale". В этой брошюре, писанной Ейро, есть мысли, хотя автор и многое пустомели. о России, как и в большой 3-томной книге своей о французской юриспруденции. Недавно прочел я две части "Записок" Уврара (les Memoires d'Ouvrard), также и две части "Записок" Огинского. {7} Они теперь ходят по русским и дамским рукам, следовательно, не скоро ко мне возвратятся. Но когда выручу их, познакомлю вас с ними короче.
   Читали ль вы новые семь "Мессениен" Казимира Делавиня? Глядя на снег, который оживил вчера холодность здешних немцев и посадил их в длинные плетеные коробки, называемые здесь санями, без подрезей, движимые лошадьми с колокольчиками, я вспомнил два стиха Делавиня:
   
   Quel parfum de patrie apporte се vent frais!
   Que la patrie est belle au moment qu'on la quitte! {8}
   
   Кто бы думал, что первый, свежий стих, из Делавиня? Но есть и знойные, прекрасные, например о Корсике...
   Идем по трескучему, шестиградусному морозу смотреть большой портрет Жуковского, вчера живописцем Боссе конченный. Жуковский представлен идущим в деревьях: вдали Монблан и его окрестности. Портрет сей выставлен будет в Петерб<ургской> академии. Сходство большое! Но я сначала не был доволен выражением. Авось Боссе исправил по моим замечаниям.
   Недавно играли здесь италианцы оперу "Петр Великий". {9} Музыка, краденная из Россини. Сюжет оперы несообразный, и костюмы смешные. В роще, летом, Петр Великий и Головин в шубейках и в шапках; Лефорт и кн. Меншиков в старинных мундирах, а придворные и Сенат во французских шитых кафтанах, в розовых шелковых штанах и в адвокатских париках. Екатерина I в польском наряде, фрейлины ее в сарафанах, с длинными рукавами. Петр I мистифирует сардамского корабельщика, который приехал навестить его со своею свояченицею. Она выходит за Головина, который еще в Сардаме любил ее, но женится по высочайшему повелению. Здесь теперь и благородный спектакль французский и немецкий, в пользу бедных, но не греков. Играют некоторые дипломаты и наш кн. М...., княжна Кауниц, графиня Пальфи и проч. Мы видели первое представление. В зале публичной устроен театр, вмещающий 500 зрителей. Давали пьесу Пикара, переведенную Шиллером: играли без претензии и слушали без строгой критики. В оркестре играли кн. Голицын, граф Гудович.
   Имеете ли роман китайский, изданный Abel-Remusat? {10} В предисловии, о романах вообще и Вальтера Скотта, найдете поживу для журнала. На сих днях вышли в Париже новые письма Вутье о Греции. Они все принадлежат журналу, как по содержанию, так и по трепещущему интересу, коим оживлены. Любопытную статью для России можно составить из переговоров Вутье в Риме, с кардиналом, о присоединении греческой церкви к римской и о надеждах, возродившихся в ватиканской политике по сему случаю. Конечно, Греция не приняла бы никаких подобных предложений и не погубила бы души для самого спасения отечества; но любопытно видеть неизменяемость, постоянство папизма, все еще помышляющего о завоеваниях, когда от колосса отпадают собственные члены. В этой же книге помещены и греческие народные песни и другие опыты народной поэзии.
   Вчера ввечеру были мы на литературной вечеринке у здешней живописицы m-lle Winkel, {11} которая собирает всю ученую, поэтическую и пишущую братию. Мы слышали тут журналиста Кинда, именем и ростом, который нападал на Гете за то, что он сюжет для "Германа и Доротеи" украл у какого-то современного журналиста, слово в слово описавшего в рейнском журнале анекдот, служащий основанием сочинению Гете. Все восстали против несправедливости нападения, как будто бы Гете имел нужду скрывать заимствованную быль (factum), которую он возвысил, украсил, сотворил снова в своей прекрасной поэзии. С равною справедливостию можно бы обличать в покраже мрамора для Венеры Фидиаса или создателя Аполлона. Тут дело не в глыбе мрамора, а в формах и в выражении божественности идеальной. Так же, как Корреджио не краскам обязан своей мадонной, так и Доротея Гете, вся хотя и в натуре, но Гетем созданной, им идеализированной. Скорее Корреджио мог найти вдохновение для изображения своей мадонны