Телешов Николай Дмитриевич
Москва прежде

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    В прежней Москве.- Московские контрасты.- Хитровка.- Трубная площадь.- Сиротский суд.- Городской голова.- Крещенские морозы.- Широкая масленица.- Великий пост.-Московский "пророк" Корейша.- Менялы.- Весна и "верба".-Лошадиный праздник.- Разносчики и водовозы.-Дачники.- Охотнорядцы.- Расправа.- Начало конца.-Татьянин день.- Самодуры.- Торговые ряды.- Свадьба и похороны.- Ходынка.- Теперь.

Николай Дмитриевич Телешов

Москва прежде

В прежней Москве.-- Московские контрасты.-- Хитровка.--
Трубная площадь.-- Сиротский суд.-- Городской голова.--
Крещенские морозы.-- Широкая масленица.-- Великий пост.--
Московский "пророк" Корейша.-- Менялы.-- Весна и "верба".--
Лошадиный праздник.-- Разносчики и водовозы.--
Дачники.-- Охотнорядцы.-- Расправа.-- Начало конца.--
Татьянин день.-- Самодуры.-- Торговые ряды.--
Свадьба и похороны.-- Ходынка.-- Теперь.

(Из книги "Записки писателя. Воспоминания и рассказы о прошлом")

Москва моя родина, и такою будет всегда: там я
родился, там много страдал и там же был слишком счастлив.
Лермонтов. 1832 г.

От головы до пяток
На всех московских есть особый
отпечаток.
Грибоедов.

I

   Всю свою жизнь, то есть восемьдесят восемь лет со дня рождения, я прожил в Москве и начал помнить ее совсем не такою, какова она в настоящее время. Улицы освещались масленками, потом керосиновыми лампами, потом газом. А на электричество, или, как тогда называли, "яблочково освещение",-- на эти немногие фонари, поставленные только для пробы в Петровских линиях и на Каменном мосту, сбегалась глядеть, как на чудо, вся Москва. И только через много лет введено было настоящее электрическое освещение города. Улицы мостили круглым булыжником и умышленно делали горбатыми для водостока. Зимою дороги покрывались глубокими ухабами, по которым ныряли сани, как по волнам, то проваливаясь в глубину, то взбираясь ввысь, чтобы снова нырнуть и опять подняться. И такие ухабы бывали даже на главных улицах, а что делалось на уличках третьестепенных и в глухих переулках, в настоящее время даже не верится, что все это могло быть в столице.
   Дома в четыре этажа были редкостью. Общественными экипажами являлись только "линейки" -- на восемь человек, по четыре с каждой стороны, запряженные "парой гнедых", тощими, изнуренными клячами. В дальнейшем появились конки, ходившие по рельсам в две лошади, а когда приходилось подниматься в крутую гору, как с Трубной площади к Сретенке или еще хуже -- от Швивой горки до Таганки, то на помощь прицеплялись еще две, а то и четыре лошади, которыми правил верховой мальчишка, погоняя их кнутом и криками, и поезд с гиком, звоном и гамом взбирался вкручь до ровного места, где добавочных лошадей отпрягали, и вагон катился далее обычным порядком. В конце концов появились трамваи.
   Москва была разделена, если не ошибаюсь, на семнадцать частей, и в каждой части высилась длинная узкая каланча, вроде большой и широкой фабричной трубы с высоким рычагом в небо в виде ухвата. Там, на самой макушке, огороженной барьером, ходили вокруг рычага навстречу друг другу днем и ночью по два солдата-пожарных и, когда замечали дым начинающегося пожара, звонили вниз, в команду. На тревогу выбегал дежурный вестовой, вскакивал на оседланную лошадь и мчался в указанном направлении узнавать, где именно горит, а в это время пожарные запрягали коней, надевали медные каски, выкатывали бочки с водой и по возвращении вестового мчались со звоном и громом на указанный пункт. А пока все это готовилось, пожар разыгрывался не на шутку. Бывали пожары, уничтожавшие целые кварталы.
   В частях были подобраны особые масти лошадей -- у одних все лошади вороные, у других -- все серые, у третьих -- "в яблоках", а то гнедые либо пегие, так что при встрече обоза всегда можно было знать, в какой части пожар.
   Москвичи оповещались о пожарах вывешиванием над каланчами на канатах рычага черных кожаных шаров, размером с человеческую голову. У каждой части был свой особый знак: один шар -- это означало центральную часть, так называемую "городскую", у других были два, и три, и четыре шара, некоторые части обозначались шарами с интервалами, некоторые с прибавлением крестов и т. д. А когда пожары становились угрожающими, то вывешивался еще и красный флаг. Это означало -- "сбор всех частей". Многочисленные любители сильных ощущений сбегались на пожар полюбоваться, как огненная стихия пожирала жилища, вытасканное наспех имущество, как пожарные спасали иной раз из объятого пламенем дома детей, а обезумевшие матери в ожидании рвали на себе волосы.
   Внешне Москва росла медленно, не спеша. Деревянные ее кварталы подвергались время от времени опустошительным пожарам. Но зато духовный ее облик был впереди ее внешнего роста.
  
   Нельзя забывать, что именно в Москве в 1755 году учрежден первый русский университет, и при нем в 1811 году возникла первая литературная организация -- Общество любителей российской словесности, по словам своего устава -- "хранилище чистоты отечественного языка". Вскоре Общество сильно пострадало от наполеоновского нашествия, потерпело "пожар и разгромление от неприятеля" и еле собралось потом с силами. Но затем председатель Общества, человек новый -- по словам исторической записи, "генерал-майор и кавалер,-- попечитель московского учебного округа", начал задавать парады в Обществе и однажды устроил такое торжественное заседание с музыкой и арфой и с чтением актера Мочалова с кафедры, что "шуму и блеску было много, но кончилось все тем, что на свечи и угощение истратили все деньги и казначей Общества остался без гроша".
   Членский список Общества изобиловал крупнейшими литературными и научными именами, начиная с Державина, Карамзина, Жуковского, Пушкина, в дальнейшем -- Толстого, Тургенева, Островского, и включал в течение века имена почти всех выдающихся деятелей вплоть до писателей девятисотых годов, с Короленко, Чеховым, Горьким во главе. Пережив вначале немало тяжелых лет, Общество оправилось и в 1911 году торжественно отпраздновало свое столетие.
   В прежней Москве протекала значительная часть жизни Льва Николаевича Толстого, великого гражданина мира, как его называли в последние годы жизни, и Москва много лет была местом паломничества людей всяких званий и состояний, не исключая и многих иностранцев, обращавшихся к "великому писателю земли русской" -- по счастливому выражению Тургенева -- с разнообразными делами, за советами и по так называемым "проклятым вопросам" жизни. За такую небывалую популярность Л. Н. Толстого ненавидели темные силы, и, с благоволения тогдашнего правительства, духовные власти предали его отлучению от церкви, не испугав этим никого, а тем более самого Толстого.
   Лично я дважды имел радость быть, по поручению, в кабинете Льва Николаевича в хамовническом доме, где теперь бытовой музей его имени, слышать его голос и на минуту держать в своей руке его руку.
   Когда он услыхал от меня, что я начал помещать в журналах свои рассказы, то сказал мне на это:
   -- Надо стремиться писать так, чтобы могло читаться с одинаковым интересом как профессором, так и кухаркой. В таком роде издает теперь копеечные книжки "Посредник". Вот это дело нужное.
   При мне, на моей памяти, действовали еще наши великие писатели, прославившие в Европе русскую литературу. Хорошо помню, как выходили тогда новые книжки журналов, где печатались впервые произведения таких писателей, как Салтыков-Щедрин, Тургенев, Толстой, Достоевский, Островский... Помню только что вышедшую в Москве в 1880 году очередную книжку "Русского вестника" с новым романом "Братья Карамазовы", помню и книжку "Вестника Европы", в обложке кирпичного цвета, с тургеневскими "Стихотворениями в прозе", с их очаровательным стилем и красотой русского языка. Помню первое представление новой тогда пьесы Островского "Таланты и поклонники", и не только это представление, но помню и самого Островского, но уже позднее -- стариком, крепким и бодрым, с седой бородой, на премьере его новой и последней пьесы "Не от мира сего". Он был в то время во главе Малого театра. Помню, как выходил он на вызовы на сцену или кланялся из директорской ложи, бурно приветствуемый публикой.
   В те далекие теперь времена Малый театр имел огромное просветительное значение и сыграл большую культурную роль.
   На моей памяти, около восьмидесятых годов, Москва не отличалась обилием общественных организаций. Отдельные писательские кружки за немногими исключениями существовали только при редакциях. Писателей в Москве тоже в то время жило сравнительно немного. Большинство устремлялось к центру, в Петербург,-- в "писательскую Мекку", как шутили иногда сами же писатели. Но как ни была придавлена общественность, жизнь делала свое дело; дух не угасал. Как ни старались разъединить людей, но люди все-таки встречались, стремились друг к другу, и общение не умирало. Это общение, этот пульс культурной жизни поддерживался несколькими очагами и в их числе Малым театром, в котором многие люди того времени, и в частности лично я, находили источники вдохновения, красоты, подъема духа, смысла жизни и просто-напросто культурного воспитания и сознательности.
   Если искусство возникает вообще из потребности стремления человека к совершенству, то нельзя не сказать, что сцена Малого театра с ее классическим репертуаром, с ее реализмом и романтизмом и с такими исключительными талантами, как Гликерия Николаевна Федотова, как Мария Николаевна Ермолова, горевшая пламенной любовью к истинному искусству, к той великой человеческой правде, которая в те времена именовалась "святой правдой",-- эта сцена являла высокие примеры для жаждущих правды и подвига и оказывала на окружающую жизнь неотразимое влияние.
   В тот же период времени вырастала в крупнейшее общественное явление художественная галерея частных лиц -- братьев Третьяковых,-- ныне государственная, известная всему культурному миру. Ее основатель, Павел Михайлович Третьяков, скромный и глубоко веривший в значение русского искусства, обычно посещал мастерские художников и еще до выставок приобретал для галереи самые выдающиеся картины, а на выставках под этими полотнами, впоследствии знаменитыми, были подписи: "Приобретено для Третьяковской галереи", чем все художники, не исключая и самых видных, очень гордились. Его громаднейшие коллекции, для которых он выстроил особый дом, были всегда доступны всем желающим видеть и даже копировать картины. В 1892 году он передал свою знаменитую галерею вместе с домом в дар городу, обогатив Москву ценнейшими произведениями искусства, что было в ее жизни большим событием.
   Немалое общественное дело творили и художники-передвижники: их выставки являлись буквально праздником для Москвы. Помню, я целые дни проводил на этих выставках, где невозможно было оставаться холодным или спокойным. Зритель всегда бывал увлечен и взволнован как самим мастерством, так и сюжетом, содержанием, идеей картины. Впоследствии многих передвижников упрекали за сюжеты, находя их тенденциозными, и даже в пейзажах Левитана усматривали оппозиционное настроение, но картины эти завладевали зрителем и вызывали искренние восторги.
   С этих "Передвижных", а также с "Периодических" выставок большинство лучших полотен переходило потом в Третьяковскую галерею. Такие произведения, как "Иван Грозный" и "Не ждали" Репина, как "Боярыня Морозова" или "Утро стрелецкой казни" Сурикова, как полотна Виктора Васнецова, Поленова, как "марины" Айвазовского, как пейзажи Шишкина, Левитана, жанры Прянишникова и Маковского, как портреты Серова, порождали вокруг себя целую литературу, и газеты бывали наполнены похвалами или спорами за и против, в зависимости от направления издания. Батальные полотна Верещагина, картины Савицкого "На войну" и "Крючник", или Ярошенко "Всюду жизнь" и "Кочегар", или Касаткина "Шахтерка" и "Углекопы" заставляли многих задумываться над вопросами не только художественными.
   Перемещаясь из города в город, выставки подчинялись контролю цензуры, и картины, пропущенные в одном городе, оказывались неудобными в другом благодаря субъективному мнению того или иного лица. Эти "Передвижные выставки" начались еще при Перове и Крамском, с 1871 года, и на протяжении десятков лет имели большое культурное значение и влияние. Многие, в том числе и я, воспитывались на них. Последняя, сорок восьмая, выставка была в 1922 году.
   Сами художники, вызывавшие своими выставками шумные споры и праздник искусства, спокойно и просто собирались по субботним вечерам в Обществе любителей художеств на Дмитровке, просматривали русские и иностранные журналы, играли в шахматы, вели товарищеские беседы, иногда слушали интересные доклады, а то и концерт,-- в виде товарищеской услуги устраиваемый местными или заезжими артистами,-- а в заключение садились за ужин. В одиннадцать часов откуда-то из запасных комнат выдвигались длинные столы, уже накрытые; все это делалось в несколько минут; присутствовавшие сами брали себе стулья и усаживались в желательной для себя компании. Непринужденность и простота делали эти ужины заразительно веселыми и интересными. Все это хорошо и живо объединяло маститых стариков с талантливой молодежью, когда среди таких художников и скульпторов, как Суриков, Репин, Поленов, Саврасов, Васнецов, Маковский, Волнухин, появлялись молодые, начинавшие входить в славу Левитан, Серов, Коровин, Касаткин, Головин и другие, еще более молодые, вошедшие впоследствии в "Мир искусства", участники движения только что нарождавшегося тогда утонченного искусства, пропагандировавшегося С. П. Дягилевым.
   Я часто посещал эти субботники и со многими художниками был знаком, а с некоторыми довольно близко. У Васнецова и Левитана бывал в мастерских, где видывал их работы, только что законченные, подготовленные к выставке.
   Приятно вспомнить эти оригинальные собрания людей почтенных с крупными или заметными именами, но державших себя просто, словно зеленая молодежь, точно юнцы, позабывшие о своих годах, о своих заслугах и о прославленных именах. Когда кто-нибудь говорил речь или сообщал о чем-то интересном и значительном, то вместо аплодисментов раздавалось в ответ дружное хоровое восклицание, повторяемое дважды и трижды:
   -- Пра-виль-но пу-щено! Правильно пущено!
   Это одобрение возникало внезапно, дружным хором, и через несколько секунд так же внезапно и дружно замолкало.
   Искренность и простота били ключом, как живой источник. Чувствовалось нечто милое и сердечное во всем. Впечатление это не было ошибочным: все эти лохматые и бородатые люди, каким был тогда обычный образ художника, многие уже не без серебра в волнистых волосах, веселились искренне, от души, по-товарищески со всеми, невзирая на знаменитость одних, на скромность других и на обещающее будущее третьих.
   -- Пра-виль-но пу-щено! -- отвечали все хором на чью-либо хорошую мысль или на удачное предложение.
   И Шаляпину, когда он впервые здесь пел, еще неизвестным юнцом, не аплодировали, а тоже возглашали дружным хором свое обычное одобрение:
   -- Правильно пущено!
   И это было лучшей похвалой, более ценным и сердечным "спасибо", чем заурядные рукоплескания.
   Вспоминаются интересные беседы об искусстве с таким оригинальным и замечательным мастером, как Левитан, стоящим совершенно особняком среди русских пейзажистов. Он рано начал художническую жизнь и в восемнадцать лет уже выставлял свои работы, которые и тогда, в его юные годы, обращали на себя внимание. Коренной москвич, он не однажды выезжал за границу знакомиться там с мировым искусством в его лучших образцах. Но к тамошней природе он остался холоден и равнодушен, не полюбив ни запада, ни юга, и не увлекся их красотой. Он любил только родную природу, преимущественно средней полосы России и подмосковную, которую понимал и чувствовал, как немногие. Наш Крым он тоже считал, по его словам, слишком сладким, и южные красоты не пленяли его.
   -- Нужно брать самое простое, самое обычное и в нем находить красоту,-- нередко говорил Левитан о русских пейзажах. И действительно, в его лучших картинах изображено самое простое, но в этом простом и обычном отражена вся внутренняя красота, содержательность и поэтическое настроение.
   Характерную принадлежность старой Москвы составляли еще две большие влиятельные газеты противоположных направлений: крайняя правая -- "Московские ведомости" и прогрессивная -- "Русские ведомости". Первая началась давным-давно, чуть не двести лет тому назад, и принадлежала Московскому университету, который сдавал ее в аренду разным лицам. С шестидесятых по конец восьмидесятых годов газету арендовал и руководил ею Катков, но после Каткова эта реакционная газета до самой революции тянула свое существование под флагом "охраны законности и самодержавия", хотя подписчиков было уже мало и она держалась только субсидией и казенными объявлениями.
   Другая газета -- "Русские ведомости" -- издавалась группой профессоров с 1863 года и служила как бы флагом значительной части тогдашнего передового общества. Она никогда не угождала вкусам толпы. Строгий отбор, содержательность, проверенные факты придавали ей серьезность; она уделяла внимание вопросам цивилизации, рабочему движению, привлекала лучших писателей, в ней участвовали видные силы литературы, науки, искусства, общественности, как Л. Н. Толстой, Салтыков-Щедрин, Глеб Успенский, Чернышевский, который после долгой ссылки подписывался там псевдонимом "Андреев", Вл. Короленко, писавший знаменитые статьи о Мультанском процессе, М. Горький, впервые появившийся в столичной печати с рассказом "Емельян Пиляй" в 1893 году, А. П. Чехов, Серафимович, известные шлиссельбуржцы, после своего освобождения, В. Н. Фигнер и Н. А. Морозов, профессора Мечников и Тимирязев и многие видные деятели. Близость к "Русским ведомостям", хотя бы только читательская, была своего рода "паспортом", как тогда говорили. Несмотря ни на какие строгости и ухищрения цензуры, в газете всегда твердо заявлялось, что редакция признает важное значение широкого народного образования, устранения племенной розни, стоит за всякое честное стремление к правде и свету, А над этими признаниями, как топор над головой, висело грубое, невежественное, но властное самодержавное нежелание каких бы то ни было уступок, и реакционная печать, во главе с "Московскими ведомостями", в сопутствии мелких уличных листков, недорого продававшая свои верноподданнические чувства, доносила явно и тайно власть имеющим на "крамольную газету", которую то штрафовали, то временно запрещали ее розничную продажу, то лишали права частных объявлений -- что тяжело отзывалось на бюджете,-- а то и совсем останавливали выпуск газеты на разные сроки. За свое существование газета перенесла восемьдесят одну такую кару вплоть до угрозы заключения редактора в тюрьму. Чтоб не терять при таких условиях на длительный срок руководство изданием, был приглашен из своих близких людей специальный "редактор для ответственности", так как "Московские ведомости" стали громко требовать, чтоб главари "Русских ведомостей" были привлечены вторично к присяге на верность престолу и отечеству, чего редакция делать не имела в виду.
   В прежней Москве, до восьмидесятых годов, существовала еще газета "Современные известия". Издавал ее славянофил Гиляров-Платонов; почти все статьи по внутренней и иностранной жизни сочинял он сам. Человек он был способный, но своеобразный, и в его газете печатались статьи то слишком смелые и резкие, то, наоборот, приторные. До восьмидесятых годов газета еще читалась, но когда в Москве появились новые дешевые газеты уличного типа, вроде "Московского листка" с такими его романами, как "Разбойник Чуркин" и др., с его вмешательством в частную и семейную жизнь людей в виде непрошеных "советов и ответов" и всяких сплетен, газета Гилярова многим показалась пресной, завяла и кончилась. А "Московский листок" в лице своего издателя-редактора Н. И. Пастухова, биография которого начинается с трактирной деятельности, шумел и быстро богател, был дерзок и беспринципен, пресмыкался перед властями. Однажды губернатор, которому был представлен Пастухов в связи с какими-то благотворительными делами, спросил его:
   -- А какое направление вашей газеты?
   Тот ответил ему сущую правду:
   -- Кормимся, ваше сиятельство! Кормимся!
   "Кормились" газетами и не одни Пастуховы.
   У Козьмы Пруткова есть шуточный афоризм, что "издание некоторых газет может приносить выгоду". Как раз это самое и было с суворинским "Новым временем". Хотя оно издавалось в Петербурге, но ходко раскупалось в Москве, почти как местная газета. Еженедельные фельетоны за подписью Буренина или его же псевдонима "Граф Жасминов" читались Москвой и хорошо "кормили" лихого автора-зубоскала. Буренин был известен не только в качестве литературного критика, но именно как зубоскал, вышучивавший злобно и ядовито современных писателей и нередко задевавший бесцеремонно больные струны человеческой души. Ему даже приписывали ускорение смерти больного поэта Надсона, которого он буквально травил своими нападками, оскорбительными для честного имени. И недаром были сложены про него кем-то стишки: "Идет по улице собака; за ней Буренин, прост и мил. Городовой, смотри, однако, чтоб он ее не укусил!"
   А в квартире поэта-переводчика Ф. Ф. Фидлера был устроен маленький писательский музей, где по стенам развешаны были письма, рукописи, журнальные карикатуры и между прочим висела на стене трость со следующей надписью: "Палка, которою был бит Буренин на Невском проспекте (такого-то числа и года)".

II

   В бытовой жизни старой Москвы то и дело встречались резкие контрасты, противоречия; рядом с блеском и роскошью -- грязь и нищета; рядом с высокой культурой, с огромными талантами -- нравственное убожество и пошлость, подъем и падение. Например, величественная Третьяковская галерея, эта народная сокровищница искусства, с ее замечательными коллекциями картин первейших русских мастеров, и среди них знаменитое полотно одного из выдающихся художников-пейзажистов, академика Алексея Кондратьевича Саврасова "Грачи прилетели"... И в той же Москве, в то же самое время, когда картиной любуются тысячи зрителей, сам автор, художник и академик, голодный, больной, погибающий, с опухшими от мороза руками, ютится где-то в грязной, промозглой ночлежке по-своему знаменитой Хитровки. Его можно было встретить на улице одетого зимой в старую рваную бабью кацавейку и худые опорки, подвязанные веревкой. Он -- академик, крупный творец русского пейзажа -- за бутылку водки, стоившую в те времена двадцать пять копеек, пишет для "Сухаревки" -- всемосковского воскресного рынка -- на скорую руку, по памяти, пейзажи, подписывает их двумя буквами "А. С.", и рынок торгует ими, продавая по два-три рубля за штуку. Его ученик и почитатель, И. И. Левитан признавал в нем создателя русского пейзажа. "Начиная только с Саврасова,-- говорил он,-- появилась лирика в живописи пейзажа и безграничная любовь к своей родной земле. За последние двадцать лет он уже не появлялся на выставках, и о нем как будто забыли... За эти 15--20 лет,-- подтверждал Левитан,-- жизнь его была беспросветна и трагична". Пытались не однажды спасать Саврасова. Но ничего из этого не выходило. Умер он в нищете в 1897 году и похоронен на Ваганьковском кладбище. Там же лежат многие талантливые русские люди, и вряд ли кто найдет теперь их могилы.
   А сколько писателей, сколько артистов, художников и всяких отметных самородков погребено было там, на Ваганькове!
   Хитровка, не существующая теперь, была много-много лет московской достопримечательностью. Она занимала целые кварталы вблизи городского центра, между Солянкой и Покровским бульваром. Здесь были харчевни, и кабаки, и ночлежные дома, в которых ютилась самая голь, самая беспросветная беднота. Это были приюты "бывших людей", "лишних лю<