Теккерей Уильям Мейкпис
Стерн и Гольдсмит

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Sterne and Goldsmith.
    Русский перевод 1895 г. (без указания переводчика).

СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ
В. ТЕККЕРЕЯ

ТОМЪ ОДИННАДЦАТЫЙ.

3АМУЖНІЯ ДАМЫ.

Изъ мемуаровъ Д. Фицъ-Будля.

САТИРИЧЕСКІЕ ОЧЕРКИ

ИЗБРАННЫЕ ЭТЮДЫ

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.
Типографія бр. Пантелеевыхъ. Верейская, No 16
1895.

   Отецъ Лоуренса Стерна, Роджеръ Стернъ, былъ вторымъ сыномъ многочисленной семьи, которая вела свой родъ отъ Ричарда Стерна, состоявшаго, въ царствованіе Іакова II, архіепископомъ Іоркскимъ. Дѣдъ Лоуренса, Симонъ Стернъ, былъ женатъ на Мери Джексъ, наслѣдницѣ Эльвингтонскаго помѣстья близъ Іорка {Стерны происходятъ изъ старинной суффолькской фамиліи, одинъ изъ членовъ которой поселился въ ноттингемскомъ графствѣ. На шлемѣ надъ ихъ гербомъ дѣйствительно красовался скворецъ.
   Роджеръ служилъ поручикомъ въ полку Гандизейда и участвовалъ въ фландрскихъ войнахъ королевы Анны. Онъ женился на дочери маркитанта (у котораго былъ въ долгу, какъ замѣчаетъ его сынъ въ біографіи своего родителя) и странствовалъ съ своей супругой по свѣту, такъ какъ она слѣдовала всюду за полкомъ и нарожала бѣднягѣ Роджеру множество дѣтей. Роджеръ Стернъ, произведенный подъ конецъ въ капитаны, былъ раздражительнымъ, но добрымъ и простодушнымъ человѣкомъ. Лоуренсъ сообщаетъ, что его папаша, поспоривъ въ Гибралтарѣ съ другимъ офицеромъ изъ-за гуся, былъ проколотъ насквозь шпагой на дуэли. Онъ никогда не могъ вполнѣ поправиться отъ этой раны и уморъ на островѣ Ямайкѣ, куда былъ переведенъ его полкъ.}.
   Лоуренсъ былъ вторымъ по старшинству изъ дѣтей капитана. Онъ родился въ 1718 году, въ Клонмелѣ, въ Ирландіи, и въ продолженіи первыхъ десяти лѣтъ своей жизни, слѣдовалъ всюду за отцомъ въ казармахъ и на военныхъ транспортахъ по Ирландіи и Англіи. Одинъ изъ родственниковъ матери продержалъ ее и ея дѣтей десять мѣсяцевъ подъ своимъ гостепріимнымъ кровомъ въ Муллингорѣ; у другого родственника, по отцу, они гостили цѣлый годъ въ родовомъ замкѣ, близъ Каррикфергуса. Ларри Стерна отдали въ школу въ Галифаксѣ, въ Англіи {"Передъ тѣмъ, во время нашей стоянки въ Анимо, въ Виклоускомъ графствѣ, я попалъ подъ мельничное колесо въ то время, какъ мельница была на полномъ ходу и все-таки остался цѣлъ. Фактъ этотъ представляется неправдоподобнымъ, но извѣстенъ во всемъ этомъ округѣ Ирландіи, гдѣ простонародье сбѣгалось послѣ того цѣлыми толпами на меня посмотрѣть". (Стернъ).}.
   Въ концѣ концовъ его усыновилъ эльвингтонскій родственникъ, благодаря чему онъ и разстался съ своимъ отцомъ-капитаномъ, продолжавшимъ странствовать по жизненному своему пути до встрѣчи съ роковымъ гусемъ, закончившей его карьеру. Наиболѣе живописные и чарующіе элементы въ произведеніяхъ Лоуренса Стерна заимствованы изъ его воспоминаній о военной жизни. Форменная фуражка Трима, сабля Ле-Февра и шинель милѣйшаго дяди Тоби, являются несомнѣнно воспоминаніями, сохранившимися у мальчика, который жилъ съ воинами Вильгельма и Марльборо,-- отбивалъ маленькими своими ноженками тактъ на казарменномъ дворѣ въ Дублинѣ подъ музыку тѣхъ самыхъ флейтъ и барабановъ, которые участвовали въ битвѣ подъ Рамильи, или же игралъ на клопмельскомъ плацъ-парадѣ съ изодранными знаменами и аллебардами, ходившими въ аттаку при Малыілаке.
   Лоуренсъ пробылъ до 18-лѣтняго возраста въ Галифакскомъ училищѣ. Его умъ и способности заслужили ему, повидимому, уваженіе со стороны директора школы. Когда воспитатель позволилъ себѣ выпороть Лоуренса розгами, за то, что онъ написалъ свое имя на только что выбѣленномъ потолкѣ классной комнаты, директоръ далъ воспитателю выговоръ и объявилъ, что имя это должно остаться на потолкѣ, такъ какъ Стернъ мальчикъ геніальный и непремѣнно прославится.
   Двоюродный братъ Лоуренса, эсквайръ эльвингтонскій, послалъ его въ Кембриджскую коллегію Іисуса. Пробывъ тамъ пять лѣтъ, Стернъ поступилъ въ духовное званіе и, благодаря протекціи дяди, получилъ суттонскую бенефицію, а также іоркскую пребенду. Впослѣдствіи, связи жены доставили ему стиллингтонскую бенефицію. Онъ женился въ 1741 году, послѣ пламеннаго ухаживанія, длившагося въ теченіе нѣсколькихъ лѣтъ. Молодая дѣвушка считала себя больной при смерти и только поэтому дала понять Стерну до какой степени его любитъ. Однажды вечеромъ, когда онъ сидѣлъ у нея въ комнатѣ, и сердце его почти разрывалось, видя ее въ такомъ болѣзненномъ состояніи (сердцу его преподобія частенько приходилось подобнымъ образому разрываться въ теченіе его жизни), она сказала: "Милый мой Лорей, я не могу быть вашей женою, такъ какъ убѣждена, что мнѣ остается уже недолго жить, но я оставила вамъ въ наслѣдство все мое состояніе до послѣдняго шиллинга". Это великодушіе поразило Стерна до глубины души. Она выздоровѣла,-- они обвѣнчались и, по прошествіи немногихъ лѣтъ,-- сердечно надоѣли другъ другу. "Nescio quid est Materia cum me" (пишетъ Стернъ къ одному изъ своихъ пріятелей на кухонномъ и притомъ весьма скверномъ кухонномъ латинскомъ нарѣчіи):-- "Sed sum atigatus et aegrotus de mea uxore plus quam unquam. Къ великому моему прискорбію это въ переводѣ означаетъ: не знаю, что со мною, но жена мнѣ надоѣла и опротивѣла больше нѣмъ когда-либо" {"Жена возвращается въ Тулузу и разсчитываетъ провести лѣто въ Пиньерѣ. Я, напротивъ того, ѣду извѣстить другую мою жену, а именно церковь въ іоркскомъ графствѣ. Я держусь въ супружествѣ правила, что если другъ другу не мѣшать, то проживешь дольше и во всякомъ случаѣ счастливѣе. Признаюсь, что этотъ принципъ не изъ лучшихъ, но утверждаю, что онъ также и не самый худшій". (Письма Стерна: 20 января, 1764 г.).}.
   Правда, что это было написано черезъ двадцать пять лѣтъ послѣ того, какъ оба они увлеклись: онъ -- ея великодушіемъ, а она-его любовью. Тогда онъ восторженно рисовалъ ей въ письмахъ блаженство супружескаго счастья: "Мы будемъ жить также весело и въ такой же невинности, какъ наши прародители въ раю до тѣхъ поръ, пока врагъ рода человѣческаго не испортилъ имъ жизнь своимъ появленіемъ! Наше уединеніе должно благопріятствовать невозбраннымъ проявленіямъ самыхъ нѣжныхъ чувствъ. Пусть бури и ураганы свирѣпствуютъ вдали отъ насъ! Мы будемъ ограждены отъ нихъ и станемъ наслаждаться мирною тишиной. Моя Л. видѣла цвѣточекъ, распустившійся въ декабрѣ мѣсяцѣ. Безъ сомнѣнія, какая-нибудь надежная стѣна ограждала его отъ суровыхъ вѣтровъ. Подобнымъ же образомъ и до насъ не станутъ достигать никакія атмосферическія вліянія, за исключеніемъ тѣхъ, которыя содѣйствуютъ появленію и расцвѣту нѣжнѣйшихъ цвѣтовъ. Мрачная семья заботъ и недовѣрія будетъ изгнана изъ нашего жилища, ограждаемаго такимъ милымъ и благодѣтельнымъ божествомъ, какъ ты. Мы будемъ до самаго конца нашего паломничества пѣть съ тобою благодарственные гимны Провидѣнію и радоваться. Прощай, моя Л. Возвращайся скорѣе къ тому, кто томится по тебѣ! Когда я берусь за перо, кровь начинаетъ быстрѣе биться у меня въ жилахъ, блѣдное мое лицо разгорается, и слезы капаютъ на бумагу, на которой я вывожу словечко Л.!"
   И вотъ объ этой самой женщинѣ, въ которой онъ не находитъ никакихъ иныхъ недостатковъ, кромѣ того, что она ему надоѣла, нашъ филантропъ пишетъ: "Sum atigatus et aegrotus", правильнѣе говоря: "Sum mortaliter in amore" въ другую! Понятное дѣло, что цвѣтокъ любви, этотъ "Polyanthus", надъ которымъ Стернъ выплакалъ столько слезъ, не могъ же цвѣсти цѣлую четверть столѣтія.
   Въ сущности нельзя было и ожидать, чтобы джентльменъ, располагавшій такимъ обильнымъ фонтаномъ слезъ и всяческихъ сантиментовъ, сталъ орошать изъ этого фонтана единственно только состарѣвшуюся свою, нисколько неинтересную для него уже болѣе, жену, когда можно было освѣжить изъ того же самаго неистощимаго источника штукъ двадцать болѣе молодыхъ и красивыхъ особъ прекраснаго пола {Въ сборникѣ семи писемъ Стерна и его пріятелей, обнародованномъ въ 1844 году, имѣется письмо г-на Толло, проживавшаго со Стерномъ и его семьей во Франціи въ 1764 году. Приведемъ выдержку изъ этого письма: "На другой день мы прибыли въ Монпелье, гдѣ нашли нашего пріятеля мистера Стерна, его жену, дочь, г-на Гюе и нѣсколькихъ другихъ англичанокъ. Признаться, я съ большимъ удовольствіемъ свидѣлся опять съ добрѣйшимъ и милымъ Тристрамомъ... Онъ жилъ довольно долго въ Тулузѣ и навѣрное проводилъ бы тамъ очень пріятно время, если бы жена не преслѣдовала его всюду и не настаивала на томъ, чтобы быть всегда вмѣстѣ съ нимъ. Таковыя качества супруги заставляли Стерна иногда переживать довольно тяжелыя минуты, но онъ переноситъ всѣ непріятности съ истинно ангельскимъ терпѣніемъ".
   Мѣсяца черезъ четыре послѣ этого весьма характернаго письма, Стернъ написалъ въ свою очередь посланіе къ тому самому джентльмену, которому писалъ передъ тѣмъ Толло. Изъ этого посланія мы тоже позволимъ себѣ привести маленькую выдержку:
   "...Вдобавокъ ко всему вышеизложенному, я цѣлыхъ два мѣсяца уже страдаю нѣжнѣйшею страстью, какую когда-либо доводилось испытывать человѣку, способному къ нѣжнымъ чувствамъ. Желалъ бы я, милѣйшій кузенъ, чтобы ты могъ представить себѣ (быть можетъ, ты въ состояніи это сдѣлать и помимо моего желанія), съ какимъ наслажденіемъ катался я, объятый нѣжнымъ чувствомъ, на искусственной моей "лошадкѣ" (первообразъ велосипеда) по улицамъ, изъ моего отеля въ ея отель, сперва разъ, потомъ два, а затѣмъ три раза въ день, пока, наконецъ, дѣло чуть не дошло до того, что я готовъ былъ оставить навсегда искусственную мою лошадку у нея на конюшнѣ. Пожалуй было бы даже и лучше, если бы я такъ поступилъ, принимая во вниманіе, сколько богохульствовали уже по этому поводу враги Всевышняго. Послѣднія три недѣли мы ежечасно исполняли съ ней грустный дуэтъ на тему о разставаньѣ. Можешь вообразить себѣ, милѣйшій кузенъ, до какой степени это должно было отразиться на моей наружности и походкѣ! Я все время свирѣпствовалъ, словно звѣрь лютый, и отъ восхода солнца до его заката только то и дѣлалъ, что игралъ съ нею "на чувствахъ". Теперь она уѣхала въ южную Францію, а въ заключеніе комедіи я расхворался. У меня лопнула какая-то жилка въ легкихъ, и я чуть не умеръ отъ потери крови. Вотъ тебѣ и весь сказъ!"
   Не рѣшая вопроса о томъ, кто изъ двухъ, мужъ или жена обнаруживали въ большей степени ангельское терпѣнье, можно было бы съ увѣренностью указать, кто въ немъ больше нуждался.}.
   Въ декабрѣ 1767 года его преподобіе Лоуренсъ Стернъ, знаменитый Шанди, очаровательный Іорикъ, такъ услаждавшій весь модный свѣтъ, дивный священникъ, на книгу проповѣдей котораго подписалось въ Англіи все высшее общество, остроумный сатирикъ, занявшій кресло Рабеле, предварительно обитое съизнова и приведенное въ болѣе изящный видъ, чѣмъ въ то время, когда оно служило сидѣньемъ циничному старому медонскому священнику {"Тристрамомъ Шанди восхищаются у насъ еще болѣе, а именно и книгой, и авторомъ, котораго приходится приглашать на обѣдъ, по крайней мѣрѣ, за двѣ недѣли впередъ. Что касается до другихъ обнародованныхъ имъ произведеній, то въ нихъ очень много забавнаго. Вообще они блещутъ обиліемъ юмора, хотя этотъ юморъ оказывается иной разъ удачнымъ, а иной разъ и нѣтъ. Читали вы его проповѣди, на заглавномъ листкѣ которыхъ изображена въ комическомъ видѣ его собственная фигура, нарисованная Рейнольдсомъ? Онѣ выдержаны въ стилѣ, который я считаю весьма пригоднымъ для каѳедры, свидѣтельствуютъ о сильномъ воображеніи и чувствительномъ сердцѣ, но зачастую можно подмѣтить, что проповѣдника страшно подмываетъ расхохотаться,-- сорвать съ себя парикъ и бросить его въ лицо прихожанамъ". (Письма Грея).
   "Какъ-то замѣтили въ присутствіи Джонсона, что въ Лондонѣ гостепріимство приходитъ въ упадокъ.-- Нѣтъ, сударь,-- возразилъ Джонсонъ,-- каждый, кто составилъ себѣ имя, или же обладаетъ искусствомъ нравиться, получитъ въ Лондонѣ массу приглашеній на обѣды. Вотъ, напримѣръ, возьмемъ хоть Стерна. Говорятъ, что у него имѣются приглашенія впередъ на три мѣсяца". Гольдсмитъ замѣтилъ на это:-- "А между тѣмъ онъ вѣдь довольно скучный и глуповатый малый".-- "Нѣтъ, съ этимъ я не согласенъ!" -- возразилъ Джонсонъ. (Босвель, біографія Джонсона).
   "Живой и находчивый умъ дѣвицы Монктонъ до чрезвычайности нравился мудрому старцу. Онъ охотно бесѣдовалъ съ ней о самыхъ разнообразныхъ предметахъ. Однажды вечеромъ между ними произошелъ слѣдующій странный казусъ: она настаивала на томъ, что нѣкоторыя изъ произведеній Стерна весьма трогательны, Джонсонъ же, напротивъ того, категорически это отрицалъ. "Я во всякомъ случаѣ, знаю, что на меня они произвели большое впечатлѣніе".-- "Ну, такъ что же,-- возразилъ Джонсонъ, улыбаясь и покачиваясь въ креслѣ,-- это можно объяснить тѣмъ, что вы, милочка, съ позволенія сказать, еще глуповаты".
   Когда, нѣсколько времени спустя, она напомнила Джонсону про эту выходку, онъ вѣжливо извинился, совершенно искренно объявивъ: "Если бы я былъ въ самомъ дѣлѣ такого мнѣнія про васъ, сударыня, я ни за что бы вамъ этого не высказалъ". (Босвель).
   Приведемъ кстати выдержки изъ проповѣдей Стерна. Развѣ нельзя тотчасъ же узнать въ нападкахъ на звѣрскую жестокость католической церкви какъ бы собственноручную подпись автора Сантиментальнаго путешествія?
   "Чтобы убѣдиться въ справедливости моихъ словъ, зайдемте на минутку въ тюрьмы инквизиціи. Вы увидите тамъ религію лицомъ къ лицу съ милосердіемъ и справедливостью, которыя лежать у ея ногъ, закованныя въ цѣпи, тогда какъ она сама, или, лучше сказать, грозный ея призракъ возсѣдаетъ на трибуналѣ, обитомъ чернымъ сукномъ и окруженномъ разнообразнѣйшими орудіями пытокъ. Но вотъ раздался жалобный стонъ! Взгляните на безнадежно-грустное лицо несчастливца, изъ груди котораго онъ вырвался! Его только что привели сюда, чтобы подвергнуть томительной мукѣ, формальностей инквизиціоннаго суда, являющихся лишь насмѣшкой надъ правосудіемъ. Затѣмъ ему предстоитъ подвергнуться мученіямъ, какія только въ состояніи была изобрѣсти тщательно выработанная система религіознаго жестокосердія. Видите-ли вы эту безпомощную жертву, преданную въ распоряженіе мучителей? Тѣло ея до того истощено горемъ и долгимъ тюремнымъ заключеніемъ, что, всматриваясь пристальнѣе, вы въ состояніи различать, какъ страдаетъ въ немъ каждый мускулъ и нервъ. Обратите вниманіе на то, какъ палачъ привелъ напослѣдокъ въ движеніе ужасающій механизмъ этого орудія пытки! Какія судороги пробѣжали по всему тѣлу несчастной жертвы! Замѣтьте себѣ положеніе, въ которомъ ее теперь распростерли. Какую ужасающую муку приходится ей теперь выносить! человѣческая природа оказывается, однако, въ силахъ вытерпѣть эти муки. Праведный Боже! Какъ хочется этой истомленной страданіями душѣ покинуть истерзанное свое тѣло! Она готова сію же минуту вылетѣть изъ трепещущихъ устъщоейне суждено такое счастье. Злополучную жертву инквизиціи уводить обратно въ подземную келью темницы, откуда ее извлекутъ опять, чтобы сжечь на кострѣ, подвергая въ предсмертныхъ мукахъ дерзостнымъ оскорбленіямъ, уготованнымъ для нея въ силу принципа, что религія можетъ обходиться безъ нравственности". (Проповѣдь 27-я).
   Нижеслѣдующая выдержка заимствована изъ проповѣди 18-й, на текстъ изъ Книги Судей Израилевыхъ XIX--1, 2, 3, объ одномъ левитѣ:
   "Левитъ этотъ чувствовалъ потребность прекратить свое одиночество и заполнить пустоту, которую оно создавало въ его сердцѣ. Не смотря на то, что во многихъ книгахъ мы можемъ найти прекраснѣйшія разсужденія о сладостяхъ одиночества и т. д. и т. д., все-гаки умѣстно помнить, что не добро человѣку быть едину. Все, что жужжатъ намъ въ уши педанты съ обледенѣвшимъ сердцемъ про благополучіе, якобы испытываемое человѣкомъ, отрѣшившимся отъ общества своихъ ближнихъ, находится въ прямомъ противорѣчіи съ только что упомянутымъ заявленіемъ Божіимъ и съ общечеловѣческимъ здравымъ смысломъ. Какимъ бы тщеславіемъ ни былъ преисполненъ философскій умъ, природа все-таки заставитъ его жаждать общества и дружбы;-- сердце, склонное къ добру, будетъ всегда нуждаться въ предметѣ, на который оно могло бы излить свои чувства, и отсутствіе такого предмета неизбѣжно должно отозваться самымъ неблагопріятнымъ образомъ на лучшихъ элементахъ нашей крови и высшихъ способностяхъ нашего духа...
   "Думаю, что я лично никоимъ образомъ не могъ бы искать себѣ путь къ спасенію въ монашествѣ. Я полагаю высшую мудрость въ благочестіи, но считаю своей обязанностью оставаться человѣкомъ. Господи! Гдѣ бы ни помѣстило меня Твое Провидѣніе и какими бы путями Ты ни повелъ меня къ Себѣ, Пошли мнѣ какого-нибудь спутника, хотя бы для того, чтобы можно было обмѣняться съ нимъ замѣчаніемъ: "Какъ удлиняются наши тѣни по мѣрѣ того, какъ заходитъ наше солнце!" и -- или же сказать ему: "Взгляни, какъ свѣжо лицо природы,-- какъ нѣжно распускаются цвѣты на поляхъ, и какъ прелестны плоды, отъ которыхъ мы вкушаемъ!"
   Первая изъ этихъ выдержекъ является извѣстнымъ "Узникомъ" Стерна въ нѣсколько измѣненной редакціи, вторая выдержка -- свидѣтельствуетъ, что Книга Судей Израильскихъ и хорошенькая горничная внушали совершенно одинаковыя размышленія его преподобію Лауренсу Стерну.
   Стернъ издалъ свои проповѣди подъ псевдонимомъ Іорика.},-- тотъ побѣдоносный соперникъ декана церкви св. Патрика -- написалъ вышеприведенное столь благопристойное письмо въ Лондонъ къ своему пріятелю, а въ апрѣлѣ того же самаго года онъ изливалъ уже свое любящее сердце передъ Елизаветой Дрэперъ, женою Даніила Дрэпера, эсквайра, совѣтника бомбейской факторіи, а съ 1775 года,-- директора суратской факторіи, пользовавшагося большимъ уваженіемъ въ британской Остъ-Индіи.
   "Вчера поздно вечеромъ получлъ я твое письмо, Элиза, возвращаясь съ обѣда у лорда Батурста,-- пишетъ Стернъ.
   (Это письмо хорошо, по крайней мѣрѣ, въ томъ отношеніи, что вызываетъ пріятныя воспоминанія о людяхъ, которые были значительно лучше, чѣмъ самъ Стернъ, и между прочимъ рисуетъ намъ портретъ очень милаго и добродушнаго пожилого джентльмена).--Я получилъ поздно вечеромъ, Элиза, твое письмо по возвращеніи отъ лорда Батурста, гдѣ говорилъ о тебѣ цѣлый часъ безъ перерыва и гдѣ меня слушали съ такимъ удовольствіемъ и вниманіемъ, что добродушный старикъ-лордъ трижды провозглашалъ тостъ за твое здоровье. Ему идетъ теперь уже восемьдесятъ пятый годъ, но тѣмъ не менѣе онъ высказалъ мнѣ надежду дожить до того времени, когда я буду имѣть возможность представить его въ качествѣ друга прелестной моей индійской ученицѣ. Онъ надѣется, что она затмитъ тогда всѣхъ другихъ набобовь своимъ богатствомъ настолько же, насколько затмѣваетъ ихъ уже теперь своей наружностью и, что еще лучше,-- своими внутренними достоинствами. (Стернъ не можетъ обойтись безъ того, чтобы не подпустить малую толику морали). Вельможа этотъ мой старинный пріятель. Онъ, видишь-ли, всегда покровительствовалъ умнымъ и геніальнымъ людямъ. Наиболѣе выдающіеся таланты прошлаго столѣтія: Аддисонъ, Стиль, Попе, Свифтъ, Пріоръ и др.,-- постоянно обѣдали у него за столомъ. Онъ завязалъ со мною знакомство весьма своеобразнымъ и чрезвычайно лестнымъ для меня образомъ. Однажды, когда я явился ко двору принцессы Уэльской, онъ подошелъ ко мнѣ и сказалъ: "Я хочу съ вами познакомиться, г-нъ Стернъ, но считаю умѣстнымъ, чтобы и вы въ свою очередь знали, кто именно желаетъ доставить себѣ такое удовольствіе. Вы, безъ сомнѣнія, слышали о старикѣ лордѣ Батурстѣ, о которомъ такіе люди, какъ Попе и Свифтъ, малую толику говорили въ стихахъ и въ прозѣ. Я жилъ въ обществѣ геніальныхъ людей этого пошиба, но пережилъ ихъ. Отчаяваясь встрѣтить имъ равныхъ, я уже нѣсколько лѣтъ тому назадъ закончилъ открытые на этотъ предметъ счета и закрылъ свои книги. Вы, однако, возбудили во мнѣ желаніе открыть эти книги и счета снова, хотя я уже и стою на порогѣ смерти. Я такъ и сдѣлаю. Милости просимъ ко мнѣ обѣдать". Этотъ вельможа самъ по себѣ является уже настоящимъ чудомъ. Онъ обладаетъ остроуміемъ, находчивостью и живостью тридцатилѣтняго мужчины, стремленіемъ нравиться другимъ и необычайной симпатичностью, въ высшей степени облегчающей осуществленіе этого стремленія. Надо присовокупить, что лордъ Батурстъ обладаетъ большой начитанностью, вѣжливостью и чувствительностью.
   "Онъ съ величайшимъ удовольствіемъ слушалъ, Элиза, то, что я говорилъ про тебя. Кромѣ насъ съ нимъ, присутствовала при этомъ разговорѣ еще одна особа, тоже одаренная нѣжной чувствительностью. Мы втроемъ провели какъ нельзя болѣе сантиментально вечеръ до девяти часовъ пополудни {"Очень радъ, что вы влюблены. Это вылечигъ васъ по крайней мѣрѣ отъ сплина, столь вредно отзывающагося на мужчинахъ и на женщинахъ. Мнѣ самому непремѣнно надо постоянно мечтать о какой-нибудь Дульцинеѣ. Это приводитъ душу въ состояніе гармоническаго равновѣсія. Когда у меня проявляется потребность возстановить такое равновѣсіе, я всегда стараюсь убѣдить даму, или, правильнѣе говоря, убѣждаю прежде себя самого въ томъ, что я влюбленъ. Во всякомъ случаѣ, я веду сердечныя свои дѣла совершенно на французскій манеръ, т. е. самымъ сантиментальнымъ образомъ. Французы говорятъ: "L'amour n'est rien sans sentiment". Они ужасно носятся, вообще, съ словомъ "сантиментъ, но, очевидно, не соединяютъ съ нимъ никакой опредѣленной идеи. Впрочемъ, туже участь испытываетъ сплошь и рядомъ также, вѣдь, и слово "любовь". (Письма Стерна: Мая 23, 1765).
   "Р. S. Мое "Сантиментальное Путешествіе" понравится г-жѣ Д. и милой Лидіи (его дочери, впослѣдствіи г-жѣ Медэлль). За нихъ я ручаюсь. Сюжетъ очень благодарный и соотвѣтствуетъ настроенію, въ которомъ я находился нѣсколько времени тому назадъ. Какъ уже упомянуто, я имѣлъ въ виду поучать тому, чтобы любить міръ и нашихъ ближнихъ болѣе, чѣмъ мы дѣлаемъ это до сихъ поръ. При такихъ обстоятельствахъ у меня выводятся на сцену преимущественно нѣжныя страсти и привязанности, которыя такъ много помогаютъ достиженію подобнаго результата". (Письма 1767 г.).}.
   "Ты, Элиза, была во всякомъ случаѣ путеводной звѣздою, оживлявшей и направлявшей мою рѣчь. Даже, когда я говорилъ и не о тебѣ, ты все-таки наполняла мою душу и согрѣвала каждую высказанную мною мысль, такъ какъ я нимало не стыжусь признать, до какой степени тяжело мнѣ твое отсутствіе. О, лучшая изъ милыхъ я добрыхъ женщинъ! Нельзя даже и выразить словами страданій, которыя я выносилъ цѣлую ночь изъ-за тебя, Элиза...
   "И такъ, значитъ, ты повѣсила портретъ твоего Брамина надъ письменнымъ своимъ столомъ и хочешь совѣтоваться съ нимъ во всѣхъ сомнительныхъ и трудныхъ случаяхъ? Какая ты милая и благодарная женщина! Іорикъ радостно улыбается всему, что ты дѣлаешь. Портретъ его не въ силахъ передать полностью истинное расположеніе духа своего оригинала. Очень радъ, что у васъ на кораблѣ собрался такой симпатичный кружокъ. (Элиза сѣла на корабль, долженствовавшій отвезти ее къ мужу въ Бомбей, и ей дѣйствительно пора уже было уѣзжать). Вамъ, Элиза, было бы до чрезвычайности трудно въ обстановкѣ, не симпатизирующей вашей природѣ. Ты такая кроткая и нѣжная, что могла бы, кажется, цивилизовать даже дикарей, но мнѣ было бы душевно жаль, если бы на тебя навалили такое бремя. Пиши мнѣ, дитя мое, дивныя твои письма. Пусть въ нихъ высказывается милая беззаботность сердца, раскрывающагося, наконецъ, для любви. Отъ полноты такого именно сердца пишу я тебѣ и самъ, Элиза (что правда, то правда!). Я всегда любилъ бы тебя съ самой простодушной, наивной нѣжностью, если бы только Провидѣніе дозволило мнѣ жить съ тобой на одномъ и томъ же участкѣ земного шара, такъ какъ питаю къ тебѣ уваженіе и привязанность, благодаря которымъ удостоился чести и счастья быть твоимъ Браминомъ". (Браминъ продолжалъ свою корреспонденцію съ г-жей Дрэперъ до тѣхъ поръ, пока индійскій транспортъ "Графъ Чэтемъ" не отплылъ изъ Диля, 2 апрѣля 1767 года). Онъ очень любезно тревожится по поводу того, что каюта Элизы недавно только выкрашена и очень интересуется знать, каково именно будетъ общество на кораблѣ. "Боюсь, что лучшіе изъ твоихъ спутниковъ представляются цивилизованными людьми лишь по контрасту съ матросами, съ которыми ты ихъ сравниваешь. Таковъ, вѣдь, былъ и человѣкъ... не стану называть его по имени, такъ какъ вы, безъ сомнѣнія, догадаетесь и сами, о комъ я говорю. Вы сдѣлались тогда жертвой прискорбной ошибки, но... не стану продолжать, не желая возбуждать у васъ непріятнаго чувства".
   Человѣкъ, объ имени котораго могла догадаться г-жа Дрэперъ, былъ, разумѣется, ея мужъ Даніилъ Дрэперъ, эсквайръ, старшій комиссаръ бомбейской факторіи, джентльменъ, пользовавшійся въ Индіи большимъ Уваженіемъ. Достопочтенный "Браминъ" пишетъ съ чарующей наивностью о вѣроятномъ состояніи здоровья этого джентльмена:
   "Я уважаю васъ, Элиза, такъ какъ вы держите въ тайнѣ многое такое, что, будучи разоблачено, явилось бы панегирикомъ для васъ самихъ. Благородная грусть, не соглашающаяся обращаться къ свѣту съ мольбою о состраданіи и защитѣ, облекается въ моихъ глазахъ ореоломъ величія. О, милая моя подруга! Какимъ вы были философомъ и какъ хорошо выдерживали вы свой характеръ! Правда, я начинаю думать, что вы вмѣщаете въ себѣ столько же добродѣтелей, какъ и вдова дядюшки Тоби.-- Такъ какъ рѣчь зашла у насъ о вдовахъ, то знаете-ли, что, Элиза: если вамъ придется овдовѣть, пожалуйста, не выходите замужъ за какого-нибудь богатаго набоба! Я самъ намѣренъ на васъ жениться. Моя жена долго не проживетъ, а я не знаю женщины, которая могла бы такъ хорошо, какъ вы, заступить ея мѣсто. Правда, что, по физическому состоянію организма, мнѣ теперь цѣлыхъ девяносто пять лѣтъ, а вамъ всего только двадцать пять, но я постараюсь вознаградить остроуміемъ и веселымъ расположеніемъ духа недостающую молодость. Свифтъ никогда не любилъ до такой степени сильно свою Стеллу, Скарронъ -- свою Ментенонъ, или же Валлеръ -- свою Сахариссу, какъ я люблю васъ, моя милая! Напишите мнѣ въ отвѣтъ, что вы одобряете и принимаете это предложеніе".
   Да, стоило принять и одобритъ такое предложеніе, тѣмъ болѣе, что одновременно съ этимъ, сантиментальный плутъ, въ шутливыхъ письмахъ къ друзьямъ, позволялъ себѣ насмѣшливые намеки на бѣдную, одураченную имъ "Браминку". Корабль ея не успѣлъ еще скрыться изъ вида, какъ очаровательный Стернъ сидѣлъ уже въ прибрежномъ кафе-ресторанѣ, передъ листкомъ почтовой бумаги, съ вызолоченнымъ обрѣзомъ и усердно строчилъ посланіе, въ которомъ предлагалъ драгоцѣнныя сокровища своего сердца лэди П... Онъ спрашивалъ: неужели ей пріятно видѣть его несчастнымъ? Неужели торжество ея сдѣлается еще величественнѣе изъ-за того, что ея чудные глазки и дивныя губки довели человѣка до сумасшествія? Онъ позволялъ себѣ даже при этомъ, съ самой святотатственной низостью, ссылаться на Молитву Господню, какъ доказательство, что вовсе не желалъ быть введеннымъ во искушеніе, и клятвенно увѣрялъ, будто на всемъ свѣтѣ не найдется такого искренняго и нѣжно-влюбленнаго сумасброда, какъ онъ. Вернувшись домой, въ Ноксвульдъ, Стернъ написалъ упомянутое уже здѣсь латинское письмо. Быть можетъ, что ему все же было совѣстно писать такія вещи по англійски! Въ имѣющемся у меня сборникѣ писемъ Стерна сдѣлана на поляхъ помѣтка, нельзя сказать, чтобы очень лестная для его преподобія. Она относится къ письму 112, позволяющему заключить о существованіи въ то самое время еще и дамы No 3, за которой этотъ несчастный, истасканный, старый ловеласъ ухаживалъ, что называется, во всѣ лопатки {"Г-жѣ Г...
   " Коксвульдъ, 15 ноября 1767 г.
   "Будьте милочкой, дорогая моя Г... и соблаговолите выполнить эти порученія, а я за то, при свиданіи съ вами, крѣпко васъ поцѣлую,-- такъ крѣпко, что вы останетесь довольны. Впрочемъ, у меня имѣется еще кое-что для васъ, надъ чѣмъ я работаю теперь очень усердно, а именно, "Сантиментальное мое путешествіе". Оно, навѣрное, заставитъ васъ плакать, такъ какъ сильно волновало и меня самого. Если вы не расплачетесь, то я перестану писать сантиментальныя вещи.
   "Весь вашъ

Т. Шанди".

   "Графу...