Тарле Евгений Викторович
Жан-Поль Марат, друг народа

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Е. Тарле.
Жан-Поль Марат, друг народа

   Среди героических теней буржуазной Французской революции есть одна, к которой всегда с особенно страстным интересом приковывались взоры не только ближайших поколений, но и далекого потомства. Скитальчество и полунищенское существование до революции, яркая, не дающая другим и не ждущая себе пощады, борьба за революцию в течение первых четырех ее лет и внезапная смерть от вражеского кинжала...
   Такова была жизнь этого человека, навсегда вписавшего свое имя в скрижали истории, но об этой посмертной славе никогда не заботившегося. У него есть одна черта, дающая ему особое место в ряду первостепенных деятелей революционного периода: в отличие от Робеспьера и Дантона Марат не был оратором и действовал не столько на парламентские собрания, сколько на читательскую массу, -- он был публицистом, журналистом, писателем и влиял непосредственно на народную гущу своими пламенными статьями и памфлетами. Великий деятель публицистической трибуны, он не может быть даже отдаленно сравниваем с другими журналистами революционного периода, например с Камиллом Демуленом или Эбером: его могучее влияние бесконечно превосходило эфемерную, хотя порой и значительную, популярность и успех писаний обоих названных представителей революционной прессы. Марат стоит не в их линии, а в линии очень немногих, совсем исключительных по своему значению, людей Французской революции -- в той линии, где высится фигура Робеспьера.
   Попытаемся приглядеться к Марату преимущественно как к профессионалу пера, чтобы уяснить себе хоть отчасти секрет колоссального воздействия его литературных выступлений на революционную массу. Нас займет здесь не только содержание, (< стр. 263) но и форма его писаний, не только то, что он проповедовал, но и то, как вел он свою проповедь.
   Прежде всего следует остановиться на одном изумительном явлении. Марат оказался не только для своего времени, для XVIII столетия, но, смело можно сказать, и для последующих долгих десятилетий единственным публицистом Франции, не только писавшим для широчайших народных масс городов, но и услышанным этими массами. Энциклопедистов и всю просветительную дореволюционную литературу Франции читали либеральные баре и раздраженная буржуазия, стремившаяся к низвержению феодально-абсолютистского строя. Во время революции ни интеллигентская бойкость Камилла Демулена, ни напряженное балагурство и обильное сквернословие Эбера не дошли до сердца парижского народа, и когда их обоих Робеспьер послал весной 1794 г. на гильотину, то особого к ним сочувствия в рабочих предместьях (и где бы то ни было) не проявилось, хотя тут же заметим, что Эбер больше Марата говорил о тяжком материальном положении плебейской бедноты. Позже знаменитейшие блестящие публицисты и памфлетисты времен Реставрации, вроде Поля Луи Курье, эпохи Луи-Филиппа, вроде Корменена или Армана Карреля, периода Второй империи, вроде Анри Рошфора, оставались всегда совершенно чуждыми сыновьям и внукам той широкой и пестрой народной массы, которая в 1789--1793 гг. упивалась чтением и слушанием статей Марата. В этом смысле место Марата было и осталось недосягаемым и единственным в истории французской публицистики. Я только что употребил слово слушание. Это не случайно: среди тех мебельщиков Сент-Антуанского предместья, кожевников Сен-Марсельского предместья, ювелиров Тампля, оружейников улицы Муфтар, которые были настроены наиболее революционно; среди мелких ремесленников-хозяйчиков, пригородных садовников и огородников, мелкой буржуазии, полунищих "собственников" -- полупролетариев грамотность была развита очень слабо. Мы знаем, что и средние землевладельцы и даже священники и аббаты монастырей накануне революции читали сплошь и рядом по складам, и это никого не удивляло и считалось бытовым явлением. Что же удивительного, если многие и многие в среде народной массы больше любили слушать, как их более грамотные товарищи читают вслух статьи их любимого вождя и руководителя, чем читать самим его газету? И ведь как печаталась и на какой бумаге печаталась эта газета! Между внешностью маратовского "Друга народа" и внешностью современных газет разница не меньше, чем между колчаном стрел и бомбометом или между избушкой на курьих ножках и Эйфелевой башней. Серая, грязно-желтоватого цвета шершавая бумага, слипающийся мелкий шрифт, ползущие врозь (< стр.264) строки -- все это затрудняет иной раз и опытного исследователя и утомляет глаза квалифицированного научного работника. Каково же было справляться с этими препятствиями людям, которые не весьма быстро читали даже очень "жирный шрифт" официальных "афиш", напечатанных на несравненно лучшей бумаге, чем та, которую доставал себе Марат, вечно стесненный в средствах. Но население рабочих предместий и "бедных кварталов" толпой окружало табурет или лесенку, откуда местный грамотей читал от доски до доски только что вышедший из типографии номер любимой газеты.

* * *

   Еще раньше, чем мы. коснемся содержания его политической проповеди, остановимся на одной характернейшей черте. Марату удалось то, что не удавалось в такой мере решительно никому из первостепенных деятелей Французской революции, даже наиболее искренно демократически настроенных: "народ", тот самый "добрый парижский народ" (le bon peuple de Paris), для которого писал Марат, признал его своим, никогда не считал его "господином" (un monsieur), каковым для парижской массы всегда был и остался, например, хотя бы тот же Робеспьер, неподкупный, чистый и честный революционер. Плебейская масса верила Робеспьеру, дала ему это характерное прозвище-- "неподкупный" (incorruptible), поддерживала его политику, и все-таки этот аррасский адвокат в своем аккуратном синем фраке и всегда чистом белье был un monsieur. И не только в синем фраке и в белье было дело: Робеспьер и говорил очень хорошо, но так, как "народ" не говорит; он был парламентарием больше, чем трибуном, а если становился трибуном, то трибуном парламентским, потому что и Якобинский клуб тоже был для него парламентской кафедрой. И когда его в термидоре, раненого, скрученного веревкой, измученного, везли на гильотину, то массы не понимали в тот миг, что это собираются обезглавить революцию. Не менее чистым, лично благородным, суровым к себе, ведшим самый скудный, самый спартанский образ жизни, был и другой революционер, знаменитый герой прериаля, суровый "последний монтаньяр" Жильбер Ромм, осужденный на смерть (и заколовшийся перед гильотиной), погибший за то, что смело возвысил свой голос в пользу голодающего народа, когда толпа инсургентов ворвалась во дворец Конвента 1 прериаля 1795 г. Но и Жильбер Ромм не был узнан народной. массой, и он был для плебея чужаком, "господином", un mon-sieur до такой степени, что народ, наводнивший 1 прериаля зал заседаний, прерывал нетерпеливыми криками и угрозами речь этого самого Жильбера Ромма, ту именно речь, за которую Ромм и заплатил своей головой. Никто в народе не знал его имени, и его слов никто как следует не понял. (< стр.265)
   Совсем не то было с Маратом. Его сразу признали своим во всех рабочих предместьях, во всех "бедных кварталах", во всех длинных, сутками дежуривших за хлебом голодных женских очередях у складов. Это сделалось с первых же дней революции само собой и без всяких нарочитых с его стороны усилий. А ведь, казалось, доктор Марат -- такой же "господин", как адвокат Робеспьер, как семинарист Ромм, как дворянин Сен-Жюст.
   В самом деле, вспомним -- откуда он пришел к революции, которой он отдал себя целиком с первого ее дня?
   Он родился в 1743 г. в маленьком городишке Будри, в семье небогатой, но обеспеченной постоянным и регулярным заработком своего главы: отец Марата был живописцем и, по некоторым известиям, подрядчиком красильных работ. Маленький Жан-Поль Марат провел детство спокойное, мог учиться и много читать.
   Ничего сколько-нибудь точного о том, как он расстался с родительским домом, как из семейного мелкобуржуазного уюта он пустился в самостоятельную житейскую борьбу, мы не знаем.
   У нас есть лишь очень неполные, скудные, неясные данные о том, как. и где он получил свое медицинское образование, где в почему он так долго скитался раньше, чем очутиться сначала в Англии -- в Лондоне и Эдинбурге, и наконец с 1776 г. в Париже. По-видимому, он в это время не порвал окончательно сношений со своей семьей,-- по крайней мере есть некоторые свидетельства, что он не порывал связей со своим младшим братом. У нас есть, между прочим, одно любопытное в этом отношении показание, исходящее от довольно неожиданного свидетеля -- Александра Сергеевича Пушкина, учителем которого в Царскосельском лицее оказался родной брат Марата. Вот, между прочим, что говорит Пушкин:
   "Будри, профессор французской словесности при Царскосельском лицее, был родной брат Марату. Екатерина II переменила ему фамилию по просьбе его, придав ему аристократическую частицу de, которую Будри тщательно сохранял. Он был родом из Будри. Он очень уважал память своего брата... Будри сказывал, что брат его был необыкновенно силен, несмотря на свою худощавость и малый рост. Он рассказывал также многое о его добродушии, любви к родственникам, etc. etc. В молодости его, чтоб отвадить брата от развратных женщин, Марат повел его в гошпиталь, где показал ему ужасы венерической болезни".
   Пушкин передает также, что Будри поддерживал совершенно фантастическую обывательскую версию об участии Робеспьера в преступлении Шарлотты Корде. (< стр.266)
   Очевидно, с этим младшим братом Марат, уже будучи доктором, какие-то сношения все же поддерживал. Но в общем с семьей он расстался, по-видимому, навсегда, когда ушел из дому. Средства к жизни, весьма скудные, давала ему перед революцией медицинская практика. Он в эти предреволюционные годы много и очень усердно работал. В 1777--1778 гг. он пишет "Исследования об огне, электричестве и свете". Но издать их не удается, и Марат рассылает по академиям лишь рукописные экземпляры. Физические опыты Марата не получили никакой официальной поддержки от Академии или от правительства, но в ученом мире о них знали. Бриссо в 1782 г. называл уже в печати Марата "знаменитым физиком". Марат долго и усердно занимался новым тогда электричеством. Подолгу занимался он и терапевтическими экспериментами. Жил он очень скудно, всякий грош тратил на опыты, переводил "Физику" Ньютона на французский язык, часто болел. Он был холост и совершенно тогда одинок.
   В 1788 г. Марат был тяжело болен и ждал смерти. Не совсем Он выздоровел еще и к началу 1789 г., хотя наиболее опасный момент уже миновал. Во время своей долгой и тяжелой болезни он узнал о предстоящем созыве Генеральных штатов. По его словам, он стал выздоравливать под впечатлением этого отрадного известия. Его политические убеждения к этому времени уже вполне сложились. Он написал (и в феврале 1789 г. издал) небольшой трактат -- "Приношение отечеству, или речь к третьему сословию". Он всей душой приветствует наступающую эру коренного переустройства государства, только хотел бы, чтобы требования граждан к правительству были "абсолютно тверды", и очень советует остерегаться ложных друзей и предателей. Весь будущий Марат -- точнее, вся публицистическая манера Марата эпохи революции -- уже содержится в этих советах и предостережениях. Спустя некоторое время , в марте 1789 г., он издает и другую брошюру, дополнение к первой: он ее так и назвал "Дополнение" ("Supplement"). В этом "Дополнении" Марат гораздо менее оптимистичен, чем в первой брошюре: он уже не только советует быть бдительным, но прямо указывает на невозможность верить, будто в самом деле люди, кормящиеся злоупотреблениями и привилегиями, добровольно и без борьбы согласятся от них отказаться во имя общего блага. "Зачем скрывать от себя? Интересы компаний, корпораций, привилегированных сословий непримиримы с интересами народа". Предстоит борьба -- Марат в этом ничуть не сомневается,-- так что народ должен полагаться исключительно только на свое мужество в отстаивании своих прав.
   Грянула революция. (< стр.267)
   Марат с восторгом приветствовал падение Бастилии. Он принимал участие в делах комитета своего округа, но уже с первых дней великого переворота совершенно правильно определил свое место. Через три дня после взятия Бастилии, 17 июля 1789 г., Марат просит у комитета средств на типографский станок, на печатание газеты. Не сразу удалось ему получить желаемое. Это тем более волновало его, что он уже с осени 1789 г, очень подозрительно и раздраженно стал относиться к Мирабо,. К Лафайету, к Барнаву, которых в первые дни революции еще считал честными революционерами. Он стал подозревать и все Национальное учредительное собрание в том, что оно поддается интригам двора, отчасти по слабоволию, отчасти по сознательному предательству. Марат уже в 1789 г. выступил тем, каким и остался,-- ревнивым защитником "маленьких людей",. другими словами -- плебейской массы, куда входили и рабочие, и батраки, и владельцы небольших ремесленных мастерских -- вся голодная и полуголодная, малоимущая и неимущая масса населения. Интересы только что победившей крупной и средней буржуазии, с точки зрения Марата, уже с самого первого момента победы над старым, феодальным строем начали, чем дальше, тем резче и безнадежнее, расходиться с интересами беднейших слоев народа. И Марат без колебаний стал на их сторону против благополучно устроившихся уже на новых, завоеванных местах победителей из крупной и средней буржуазии. Только дальнейшее развитие и углубление революции могли, с точки зрения Марата, дать что-нибудь трудящимся. Для него обязательным лозунгом стало -- продолжать революцию. Революция, если она не пойдет вперед, непременно погибнет.
   С этим лозунгом Марат жил и с этим лозунгом сошел в свою окровавленную могилу.
   Рассматривать Марата исключительно как профессионала пера не только трудно, по просто невозможно: до такой степени для него журналистика была лишь одним из средств (правда, наиболее могущественным) политической борьбы за совершенно определенные и никогда в основном не менявшиеся взгляды. "Я имел к моменту революции уже сложившиеся убеждения... Я решил обнародовать свои идеи в печати и основал "Друга народа",-- так формулировал он сам в статье от 2 марта 1793 г. смысл своей литературной деятельности. Он не был фельетонистом, который дает обзоры событий, анализ жизненных явлений, правда, освещая их с определенной точки зрения, но вместе с тем руководясь в своей тематике именно этой быстротекущей "рекой жизни" и останавливаясь в выборе своих сюжетов на том, что в данный момент больше всего интересует его читателей. Напротив: очень недоверчивый, Марат склонен был видеть иной раз в слишком повышенном общественном (< стр.268) интересе к данному лицу или событию следы чьих-то усилий, чьей-то сознательной мысли, направленной к тому, чтобы отвлечь внимание народа от затеваемых контрреволюционных козней.
   Он не сообщал, а учил, он не руководился и не увлекался потоком, а хотел направить его по определенному руслу, в одном месте ставил заграждения и плотины, в другом наскоро рыл новый канал. Он не разрабатывал вопросов, занимавших общество, а часто требовал, чтобы оно бросило одни темы и обратилось к совсем другим.
   Таков предмет публицистических выступлений Марата. Этот предмет всегда в основном один: народ окружен врагами, его почти все обманывают, революцию зарежут ее враги, если она ,не зарежет своих врагов, поэтому, если, например, кто-то устраивает пышные церемонии вроде праздника федерации и т. п., о чем кричат все газеты,-- это нужно осветить именно как протеки тарного врага, усыпляющего бдительность народа болтовней о мнимом братстве. Итак, тему искать нечего: она ясна и она всегда одна и та же. Теперь другой вопрос: как разрабатывать эту единую тему? Ответ: всегда отталкиваясь от действий врагов или от разоблачения тайных происков. "Все мое время было поглощено политикой, защитой угнетенных, разоблачением заговоров против отечества, борьбой против затевающих интриги и происки",-- писал Марат за четыре о половиной месяца до смерти.
   Если проанализировать все журналистское наследие Марата,. то можно без труда выявить основную схему, типичную для его статей.
   Очередное разоблачение, очередное предостережение народу должны быть стержнем для каждой данной статьи: ни в каком случае Марат не хочет раздроблять внимание и чувство читателя. Верный инстинкт говорил ему, что эмоциональное действие газетной статьи быстро и непоправимо слабеет, если автор переводит свой указующий перст с одного предмета на другой, как бы ни были важны по существу и патетичны по манере эти указания. Пиши десять статей в одном номере галеты, но каждая статья должна представлять собой законченное целое и трактовать только об одном лице или событии или если о нескольких лицах, то непременно связанных с одним событием или явлением.
   Далее. Статья должна быть ясна всякому, кто понимает по-французски, без различия, образован ли он или не образован. Если для этого нужны повторения, Марат нисколько не стесняется повторить основную мысль статьи два и три раза. Но делает он это очень талантливо, варьируя всякий раз аргументацию и конкретные детали, никогда поэтому не становясь скучным. (< стр.269)
   Слог Марата в одно и то же время и прост и разнообразен. Прост потому, что без простоты нет ясности. "Вы хотите сказать: "Идет дождь?" Скажите: "Идет дождь"". Это классическое правило, преподанное и завещанное всем писателям всего мира знаменитым французским мыслителем XVII столетия Лабрюйером, исполняется Маратом-журналистом в самой строгой точности. Никакого кривляния, никакого самолюбования, жеманства, затаенного желания поразить своим умом, блеснуть. познаниями -- ничего этого нет в нем и в помине. У него очень. прерывистая речь, взволнованная дикция, если можно так выразиться по поводу не устной, а печатной речи; он всегда, с первых же строк, торопится поскорее сказать главное, и сказать. как можно проще и удобопонятнее.
   И вместе с тем слог Марата вовсе не однообразен, напротив, его словарь очень богат, и построение фраз никогда не шаблонно. Он дает при этом иногда яркие наброски чрезвычайной изобразительной силы. Ему нужно напомнить (в октябре. 1791 г.), как имущие классы постарались после взятия Бастилии в 1789 г. поскорее прибрать к рукам национальную гвардию и полицейскую власть в столице. И вот он рисует иронически картину "почтенных судей, с большими париками, во главе батальонов; государственных советников, скромно наклонившихся над столами в окружных комитетах рядом с их портными"; священников, раздающих оружие солдатам. Или он хочет в нескольких строках обличить и вредную рутину Академии, а непозволительное обращение с казенными суммами господ академиков, и ненавистный ему сибаритизм буржуазии в годы народной нужды,-- он пишет обо всем этом в немногих строках: "Вы помните, какой энтузиазм вызвал полет воздушного шара... вы помните тщетные и многочисленные попытки найти способ управления шарами. Так вот, дураки, полагающие, что гений нашел приют в лице Академии, дали ей двенадцать тысяч ливров, чтобы она работала над способами управления воздушным шаром. Что сталось с этими деньгами? Вы, может быть, думаете, что они пошли на это дело? Так знайте, что наши ученые поделили эти деньги между собой и прокутили их в ресторанах Рапе и Оперы с публичными женщинами". Он всегда. конкретизирует до мелких подробностей свои обвинения, и первая его забота при этом всегда заключалась в том, чтобы читатель ясно понял мотивацию разоблачаемых Маратом козней и. контрреволюционных происков.
   Выше уже сказано, что Марат очень охотно брался за открытие и всестороннее освещение компрометирующих его политического противника фактов и посвящал этому иногда даже две статьи и больше. Он умел начинать и ставить эти отдельные кампании необыкновенно кстати и с большим искусством. При этом (< стр.270) он всегда соблюдал два правила: во-первых, каждая такая кампания, каждое разоблачение должны быть не только уничтожающими для данного лица, но и должны быть непременно поставлены в связь с теми или иными общими недостатками политической машины или существующих законов, или проводящейся в данный момент политической линии; во-вторых, статья должна кончаться определенным указанием на необходимые "санкции", т. е. на то, что должны делать в данном случае читатели. Народ должен завтра же всей массой двинуться к зданию суда и войти в зал. Народ должен схватить негодяя Эстьена. Народ должен снести голову Лафайету. Народ должен подойти к Конвенту и потребовать ареста жирондистских изменников. И он умел так мотивировать и формулировать эти призывы, что плебейская масса в самом деле шла туда, куда он ее звал, и делала то, что он рекомендовал, если к тому была хоть. какая-нибудь возможность. Одним из недостатков публицистической манеры Марата были длинноты и, иногда, слишком обильные повторения. Но и это ему прощали те читатели, которым не так легко было сразу взять в толк указываемую постоянно Маратом связь отдельных конкретных фактов с общими контурами политики, проводимой скрытыми врагами народа.
   Еще одну черту нужно в нем отметить: никогда он не допускал той ошибки, которая так характерна для многих пытавшихся непосредственно влиять на "простой" парод своими писаниями, никогда он не впадал в такую, почти непрерывную,. грубейшую, площадную ругань, как знаменитый в ту пору "Отец Дюшен" (т. е. Эбер). Эберу казалось, что, чем больше ругательных слов он наговорит и чем более развязный стиль пустит в ход, с залихватскими прибауточками и жаргонными выражениями, тем скорее он подействует на народные массы.
   Колоссальный успех газеты Марата основывался, между прочим, и на том, что он об этом успехе не старался, никогда ни подо что не подделывался и не кривлялся. Искренность его писательской манеры непосредственно и могущественно действовала на его читателей. Он не прикидывался ни рассердившимся грузчиком, ни ругающимся носильщиком. Нет, он был доктор Марат, который смотрит глубже и видит дальше неграмотных грузчиков и носильщиков и который именно поэтому требует, чтобы они ему верили, когда он им указывает па их скрытых и коварных врагов. Он к народной массе обращался сплошь и рядом повелительно и нетерпеливо, часто негодуя па ее слепоту или на ее легковерие и простодушие, па ее способность увлекаться хорошими словами и на ее неуменье смотреть в глубь вещей. И по содержанию, и по форме его статьи вовсе не стремились подделываться под житейскую обыденщину, а напротив: всякий раз читатель Марата должен был чувствовать, (< стр.271) что публицист призывает его внимание к чему-то чрезвычайному, что эта статья -- набатный колокол, предупреждающий о страшных опасностях.
   Еще несколько слов о публицистическом языке Марата. Знаменитый автор многотомной "Истории французского языка" .профессор Брюно давно уже отметил те видоизменения, которые внесла буржуазная Французская революция в язык второй половины XVIII столетия. Дело было не только в хлынувших потоком новых понятиях, новом словообразовании и расширении словесного материала: изменился тембр публицистического голоса, самый тон устной 'и печатной речи. И Марат явился .одним из первых (и едва ли не наиболее ярким) политических писателей Французской (революции, которые активно участвовали в создании этого нового языка революционной эпохи. Вме-сте с тем Марат, человек, проживший из пятидесяти лет своей жизни сорок шесть лет при старом режиме, сохранил многое из старой словесной элегантности вольтеровской традиции. Рядом с самыми страшными, прямыми угрозами -- вдруг саркастический оборот, типичный для старой литературной полемики просветительной эпохи,-- и все это в какой-то неразрывной связи. "Я советую вам замолчать и спрятаться от стыда, если только вы еще его знаете. Я вам обещаю, что я заставлю повесить вас, если смогу это сделать; не считайте себя в .безопасности среди аристократов Сен-Жерменского предместья",-- так нападал он на одного из своих противников (Эстьена). "Гражданские чувства этих трусливых эгоистов гаснут, если они не получают пищи, от тщеславия и от желания обратить на себя внимание",-- эту фразу, которая кажется прямо выхваченной из афоризма знаменитого светского философа XVII в. Ларошфуко, мы встречаем у Марата,, когда он громит (летом 1792 г.) якобинцев за их недостаточное внимание к марсельским волонтерам, идущим сражаться против интервентов. Это уменье соединять старую языковую культуру с революционными, пламенными, клеймящими и грозящими оборотами речи и придавало слогу Марата большую силу, образность и обеспечивало могучее воздействие на умы читателей. Парижская масса, для которой писал Марат, гораздо уважительнее относилась к статьям Марата, чем к подделывающимся под народный стиль неряшливым писаниям многих тогдашних листков.
   ***
   12 сентября 1789 г. Марату удалось наконец выпустить первый номер своей газеты "Друг народа".
   И сразу же он открывает жестокую кампанию против Лафайета -- начальника национальной гвардии, против Байи -- (< стр.272) мэра г. Парижа, против Неккера -- еще недавно любимца народа, отставка которого, как известно, и послужила сигналом к штурму Бастилии. Сразу же обнаруживается необыкновенная сила его писательской манеры: простота, ясность, страстность, блестящие и в то же время естественные, нисколько не надуманные обороты речи -- все это делает Марата исключительным стилистом газетной политической прозы. Он никогда не надоедает читателю политическими отвлеченностями, голыми схемами, сухим изложением принципов. Он и о принципах революции говорит, но здесь он гораздо скупее на слова. Его революционная страстность ищет врагов именно между теми, кто идет по линии наименьшего сопротивления и прячется за схемами и декларациями, а вместе с тем в душе уже 'не хочет продолжения революции, потому что получил от нее все, что ему было нужно.
   К таким Марат был беспощаден. Он громил Байи, громил и обличал Неккера неустанно. Неккера он ненавидел, в частности за позицию, враждебную народному движению 5 и 6 октября 1789 г., когда голодающие женщины, а за ними революционная парижская масса пошли на Версаль, разъяренные слухами о готовящемся контрреволюционном выступлении двора. Ярая кампания против Неккера, которого Марат не переставал укорять в измене народу и в покровительстве плутам, спекулянтам и казнокрадам, привела к тому, что смелый публицист был привлечен к ответственности, и 22 января 1790 г. судебные власти сделали попытку арестовать его. Но это оказалось не так легко: население округа, где жил Марат, встало на его защиту, даже женщины пришли толпой к помещению редакции "Друга народа".
   Он принужден был несколько месяцев прятаться у друзей. Но газета его продолжала выходить, и предостерегающие крики неслись с этих серых листков и доходили до сердца народной массы.
   ***
   Марат видит гибель революции именно в том, чем так восхищались в это время мэр г. Парижа Байи и вся крупная и средняя буржуазия столицы и провинции: революционный 1789 год начинает забываться. "Пусть народ возобновляет кровавые сцены 14 июля и 6 октября, до тех пор пока не останется в живых ни одного врага революции!" -- восклицает он в конце января 1791 г.
   Марат, один из очень немногих революционеров, обнаруживал тревогу и категорически выражал уверенность в близком предательском выступлении короля против только что освободившегося народа, и он делал это не весной 1791 г., когда уже стали прозревать и другие, но в течение зимы 1790/91 г., когда (< стр.273) он был одинок и казался каким-то маньяком, помешавшимся на подозрениях.
   В 1790 г., как раз тогда, когда девять десятых членов Национального учредительного собрания и парижского муниципалитета успокоились на том, что сопротивление двора сломлено раз навсегда и что перед Францией лежит обширное поле безмятежных законодательных трудов, как раз тогда, когда даже Робеспьер склонен был признать, что революция кончена, -- Марат бил неустанно тревогу и гневался на сентиментальное прекраснодушие своих современников. "Верх безумия думать, будто люди, которые в продолжение десяти веков нами помыкали, нас грабили и угнетали безнаказанно, добровольно согласятся быть равными нам людьми", -- писал он 30 июля 1790 г, "Вспомните мое предсказание: или нация готова к тому, чтобы снова быть приведенной к рабству, или еще потоки крови прольются, чтобы обеспечить свободу",-- прибавлял он спустя некоторое время , 17 сентября того же 1790 г. "Перестаньте же терять время и выдумывать средства защиты: у вас остается только одно. Это то самое, которое я вам рекомендовал столько раз: общее восстание и казни руками народа (des executions populaires)", -- читаем мы в его газете от 19 декабря 1790 г.
   Еще будучи фактически почти лишен своей собственной, постоянной трибуны, только что появившись снова в Париже после того, как долго скрывался от ареста, летом 1790 г. он написал и послал для напечатания Камиллу Демулену любопытнейшее открытое письмо, или, как он язвительно назвал, "Прошение" на имя Учредительного собрания. Помечена эта статья 24 июня 1790 г. Конечно, Камилл Демулен ее не напечатал в своей ходкой газете "Революция Франции и Брабанта". И ничто не может дать нам более ясного и четкого представления о глубине пропасти, отделявшей революционера до мозга костей -- Марата от бойкого журналиста победившей буржуазии -- Демулена, как именно этот факт: Марат неминуемо должен был написать на данном этапе подобную статью, а Камилл Демулен столь же неминуемо должен был ее не напечатать в своей газете. Что такое статья Марата: "Прошение сенаторам, или очень серьезные требования тех, которые ничего не имеют, к тем, которые имеют все"? Это негодующий крик защитника голодных и полуголодных людей, которые проливали свою кровь за революцию и у которых украли их революцию, хотят ее придушить и хвалятся тем, что она будто бы уже кончена. Марат выступает тут как глашатай плебейской массы, которая своей кровью все дала состоятельной буржуазии, но пока еще очень мало получила сама. Именно, основываясь на таких высказываниях Марата, Энгельс и мог открыть самую характерную черту французского революционного публициста: (< стр.274) Марат не желал считать революцию законченной, пока не удовлетворены все "трудящиеся и обремененные"; Марат настаивал на необходимости и неизбежности ее развития, продолжения и углубления. Плуты, воры, интриганы, приобретатели, деспоты только переменили свои названия, рядятся в новое обличье, но народу от этого живется пока не