Lib.ru/Классика: Суза Аделаида-Мария-Эмилия. Мария

Жуковский В. А. Полное собрание сочинений и писем: В двадцати томах.

Т. 10. Проза 1807--1811 гг. Кн. 1.

М.: Языки славянской культуры, 2014.

МАРИЯ
(Отрывок из Артурова журнала)

Я праздновал свое рождение с некоторыми оксфордскими друзьями. Пили за мое здоровье, когда мне подали от батюшки письмо, в котором уведомлял он меня, что матушка занемогла отчаянною болезнию. Не медля ни минуты, беру почтовую карету и оставляю Оксфорт. Состояние мое во все продолжение дороги было неизъяснимо, приближаюсь к замку, не смею поднять глаз, боюсь увидеть траурный герб {В Англии, по смерти знатного господина, прибивают обыкновенно к воротам его дома фамильный герб с траурными украшениями.}... Увы! Этот ужасный предмет первый представился моему взору! Сердце мое стеснилось. Итак, мы навсегда разлучились, говорил я самому себе; напрасно буду ее призывать, напрасно буду надеяться, что взор ее встретится с моим, что милый голос ее отзовется в моей душе: она оставила меня навеки и никогда, никогда не возвратится!.. Карета остановилась; я побежал на лестницу, нетерпеливо желая увидеть батюшку; мне нужно было прижаться к его сердцу, почувствовать себя в его объятиях, услышать его голос... он сделался для меня драгоценнее! Вхожу в кабинет; он устремил на меня горестный, меланхолический взгляд; подал мне руку; я бросился на колени, приложил ее к сердцу, чувствовал, что она трепетала... О, никогда, никогда не забуду этой минуты, в которую увидел первую горесть отца моего! Целый вечер провели мы в разговоре о той, которую навсегда потеряли. Голос его дрожал, когда он описывал мне последнюю минуту ее жизни и повторял последние благословения моей матери! Но взоры его воспламенились, когда он начал говорить о милых качествах ее сердца, о том блаженстве, которым наслаждался он в течение всей ее жизни. Ах, если бы она могла слышать последние выражения любви его!

11 июня. Нынче, когда мы садились обедать, я содрогнулся невольно, взглянувши на то место, которое матушка занимала обыкновенно за столом. Мне прискорбно было видеть на нем другого; я желал бы, чтобы привычки драгоценных нам людей не исчезали вместе с ними, но были, так сказать, хранимы нашим почтением к их памяти; я желал бы, чтоб милые следы их изглаживались постепенно; чтобы, не видя их перед собою, мы долго еще находили вокруг нас признаки минувшего бытия их. Не знаю, заметил ли батюшка мое чувство, но он отворотился и, садясь на прежнее место свое, сказал: "Мой друг, никто кроме жены твоей, не будет занимать места твоей матери; тогда уступлю тебе и свое; имение наше сделается общим; ты не будешь наследником отца, ты будешь делиться с истинным своим другом; прежде смерти своей увижу тебя главою семейства и прежде смерти своей узнаю, каким счастием назначено тебе наслаждаться в то время, когда меня не станет!"

Я слушал его с некоторым восхищением и клялся в душе никогда не забывать такой любви, такого единственного, несравненного добродушия.

15 июня. Нынче я встретил утро в поле, на том самом пригорке, с которого так часто смотрели мы на восходящее солнце вместе с матушкою. Душа моя наполнена была сладостным унынием. Каждое дерево, каждый куст напоминали мне о счастливых летах моего младенчества. Нежные заботы моей матери так неразлучны с началом моей жизни, что нет для меня ни одного воспоминания в прошедшем, с которым не сливался бы в душе моей незабвенный ее образ. Я и она, она и я: вот все, что представляется моему воображению, когда начинаю думать о прошедшем! О вы, нежные, сладкие чувства, которые всегда старалась она поселить во мне убедительными уроками любви: великодушное сострадание, человеколюбие, пожертвование самим собою, никогда, никогда не покидайте моего сердца, руководствуйте мне в жизни, дабы я мог угадывать и услаждать несчастие! Слезы благодарности и чувства, не иссякайте никогда, но будьте сокрыты!.. Люди наименовали вас малодушием.

24 июня. Батюшка вчера не ужинал, и мы расстались рано. Я вышел в поле, бродил, задумавшись; излучистая река привела меня в прекрасный парк. Вхожу во внутренность рощи; луна ярко светила; никогда небо не казалось мне столь чистым и спокойным; воздух был растворен запахом цветов; я часто останавливался, вдыхал в себя приятное благовоние; смотрел на небо; душа моя наполнена была самою нежною, самою сладкою унылостию: ветерок приносил ко мне издалека тихие звуки: пели меланхолический романс; приближаюсь к хижине, в которой слышен был голос; прижавшись к дереву, неподвижный, покрытый сумраком дерев, не зная, в каком месте я находился, слышу одну гармонию милого голоса, который, казалось, летел с неба или должен был до него достигнуть; забываюсь, душа моя в волнении... Голос умолк; послышалось множество других, которые хвалили певицу; мечта моя исчезла; похвалы сии меня смутили; не знаю, какое чувство произвела в моей душе незнакомка своим выразительным пением. Но я был на нее в досаде; воображал, что она старалась блистать: искусство, думал я, открыло ей те милые звуки, которые проникнули в мое беззащитное сердце. Я удалился, и внутренно, по какому-то неясному для меня чувству, радовался, что не видал в лицо этой женщины. Может быть, встречу ее в свете, не подозревая, что это она; может быть, опять буду ею очарован, не думая о тех похвалах, которые и теперь еще неприятным образом отзываются в моем слухе. Не хочу слышать ее романсов. Пускай она говорит; я уверен, что голос ее трогателен и сладок.

Хижина окружена была розовыми кустами; я сорвал одну розу и всякий раз, когда звуки, более нежные, трогали меня сильнее, вдыхал в себя с неизъяснимым удовольствием ее запах. Возвратясь домой, замечаю при свече, что роза еще у меня в руках; она перестала мне нравиться: я бросил ее на стол и лег в постель. Поутру нахожу, что она завяла, и начинаю об ней сожалеть; иду в сад, вижу розовые кусты, но почему, не знаю, множество цветов в одном месте произвело во мне впечатление неприятное. Замечаю в стороне уединённую розу; срываю ее, нюхаю, стараюсь возобновить те самые чувства, которые производила во мне вчерашняя моя роза, но все было не то; запах возбудил во мне одно воспоминание, не возвративши мне прежнего моего чувства: я был один, в знакомом месте и днем; в руках моих была только роза.

25 июня. Вчерашнее происшествие оставило в душе моей какое-то беспокойство, для меня неизъяснимое. Я целый день думал об ней; воображал милую душу, прелестное лицо; этот восхитительный голос, который вчера казался мне гармониею небесных жителей, беспрестанно звучал в моем сердце, но, разбирая свои чувства, я наконец уверил себя, что этот самый голос произвел бы во мне самое неприятное впечатление, когда бы изображал какое-нибудь веселое, живое чувство; он противоречил бы тогда меланхолическому расположению души моей. Скажешь, что радость не должна скрываться во мраке; что можно разделять ее только тогда, когда она видима. Вчера уединение, спокойствие ночи, бледное сияние луны приготовили меня к унынию; я был уже растроган, когда магические звуки потрясли мое сердце. Сия привлекательная гармония, которая выражала любовь, произвела во мне совсем новое чувство: теперь душа моя желает, требует любви. Но кто она, где это прелестное существо, далеко ли, когда ее встречу, и долго ли продолжится сия неизвестность?

1 июля. Я занимался ею беспрестанно и, не смея говорить с батюшкой о моей встрече, рассказал ему о своей прогулке. По описанию моему он тотчас догадался, что я был в парке лорда Сеймура, с которым давно хотелось ему меня познакомить. Нынче после обеда приказал он заложить карету, и мы отправились к лорду Сеймуру.

Сколько разнообразных чувств колебали мою душу во время дороги! Почему знать, думал я, может быть, она была в этом доме на одну только минуту? Я никогда не любил заводить новых знакомств и теперь еду к лорду Сеймуру; зачем же? Хочу увидеть ту, которой, может быть, уже нет в его доме. Что ж, если она здесь, и если один взгляд на нее разрушит все мои мечты, если наружность ее безобразна?.. Безобразна! Быть не может: это лицо должно быть восхитительно! Воображение представило мне существо, украшенное всеми прелестями юных лет: выразительные взгляды, гибкий, величественный стан, но вместе и хитрости кокетства. Батюшка начал со мною говорить; я не слыхал его слов и отвечал ему рассеянно. Он посмотрел на меня пристально, я смешался; по счастию, карета наша остановилась у Сеймурова замка, и он не имел времени сделать мне такого вопроса, на который не мог бы я скоро найти удовлетворительного ответа.

Лорд Сеймур встретил нас на крыльце, повел в гостиную и представил своему семейству. Не могу изъяснить своего беспокойства... я не смел поднять глаз; боялся не найти той, которая одна была в моем сердце, но я увидел дочерей лорда Сеймура, и все мои сомнения рассеялись.

Мы входим в гостиную. С правой стороны у камина сидела милади Сеймур: казалось, что утомительная, медленная болезнь неприметно вела ее к гробу; телесное страдание не обезобразило ее лица, миловидного и величественного. Она говорит очень приятно; слабость голоса и то внимание, с которым надобно вслушиваться в каждое слово ее, придают какую-то особенную прелесть ее выражениям. Мария, младшая дочь лорда Сеймура, сидела подле нее: ни одна дочь не может иметь такого сходства с своею матерью, как Мария. Застенчивость не позволяет ей говорить, но прекрасные глаза ее ищут ваших, когда вы сказали такое слово, которое понравилось ей; если ж какое-нибудь выражение ваше, какой-нибудь странный ваш поступок показались ей непонятными, она перестает верить своему чувству, смотрит на мать, и глаза ее спрашивают, имеет ли она причину быть недовольною.

Мария, милая, привлекательная Мария, ты ли или другая очаровала меня своим голосом, не знаю, и на что мне знать! Может быть, не захотел бы я найти в тебе таких восхитительных талантов: хочу тебя любить, но боюсь очарования. Милое, прелестное творение! Сердце мое привязано к тебе тою любовию, которую в душе своей питаешь ты к нежной матери, теми недостатками, которыми отличены от тебя твои сестры; каждое из ложных достоинств их придает новый блеск твоим натуральным качествам: я люблю тебя за эту тихую скромность, за это молчание, которое, кажется, одному только человеку обещает открытие твоего сердца. Мария, не знаю, имеешь ли ты богатство, но я уверен, что ты благодетельна: если бедный не произносит с любовию, с благодарностию твоего имени, то я обманут самою сладостною, самою восхитительною мечтою.

Лорд Сеймур сидел в больших креслах по левую сторону камина, у ног его спали две собаки; он беспрестанно будил их, ласкал, гладил, дергал за уши, короче, занимался только ими. Мисс Сара, старшая дочь его, была одета в охотничье платье; старалась казаться живою и забавною; смеялась без причины; переходила с места на место; прыгала; со мною говорила об одних собаках и лошадях, называла меня своим охотником, не удостоив осведомиться, люблю ли охоту и соглашусь ли скакать за нею по полям и рощам. Мария не вмешивалась в наши разговоры. Я осмелился у нее спросить, хотя наперед угадывал ее ответ, принимает ли она участие в забавах мисс Сары?

-- О нет, -- отвечала Сара с насмешливою улыбкою, -- Мария никогда не выходила из тени нашего замка.

-- Правда, -- сказала милади Сеймур, -- Мария всегда при мне; она служит подпорою моей слабости в награду за то, что я пеклась о ее младенчестве.

Мария украдкою подняла глаза на небо и опустила их на свою работу. Понимаю тебя, моя невинная Мария: ты передаешь небесам это чистое, священное сокровище, благодарность матери, но взоры твои, потупляемые с такою непорочною скромностью, уверяют меня, что ты боишься оскорбить сестер драгоценным своим превосходством.

Мисс Сара начала гладить собак. Лорд Сеймур поглядел на жену свою с неудовольствием. Все молчали; в эту минуту вошла мисс Индиана, сестра лорда Сеймура, и мисс Эльмина, средняя дочь его. Меня представили им; они обошлись со мною без всякого особенного внимания, но батюшка возбудил его, сказав, что я недавно приехал из Оксфорта. Мисс Эльмина посмотрела на меня пристально.

-- Боже мой, -- воскликнула она, -- вы, верно, в отчаянии? Что может заменить общество ученых! Вам остается искать утешения в одних книгах!

Мария была в замешательстве; милади Сеймур казалась беспокойною; я заметил, что им неприятно было странное педантство Эльмины, я отвечал ей сухо: "Простите меня, мисс Эльмина! Ученым приятнее всего забывать в обществе любезных людей свои книги". Она посмотрела на тетку свою с видом удивления и жалости и сделала мне несколько вопросов, приличных более женщине; признаюсь, что это маленькое мщение показалось для меня забавным.

Ввечеру все полуученые провинциалы съехались в замок. Эльмина была душою разговора. Мария села разливать чай. Не знаю, почему так сильно желаешь, чтоб все отличали того человека, который нравится более других, но я досадовал внутренне на этих господ, которые совсем не обращали внимания на Марию; они говорили с нею только тогда, когда надобно было принять от нее чашку: такое несправедливое пренебрежение меня оскорбляло.

Сара и лорд Сеймур вышли; милади приказала мне сесть подле себя: с каким почтением, с каким чувством говорила она о моей матери! При каждом слове ее Мария вздыхала, взглядывала то на мать, то на меня, то на печальное мое платье; милая, утешительная жалость сияла на ее лице. Мария, тебе одной поверил бы я тоску своего сердца; ты одна, с которою желал бы провесть то время несчастия, которое назначено для меня в будущем определением Промысла!

Чем больше внимания оказывала мне милади Сеймур, тем с большею учтивостию обходились со мною Индиана и Эльмина, но эта учтивость была смешана с досадою. Наконец, они сделались неотступны. Страждущая милади, будучи не в состоянии долее выносить их крика, попросила позволения оставить общество; Мария подала ей руку, и они удалились. Комната показалась мне пустою; разговор сделался для меня не сносен; я упросил батюшку ехать и с радостным торжеством ребенка вырвался из этого шумного, скучного круга.

8 июля. Вчера, поутру, лорд Сеймур и мисс Сара присылали меня звать с собою на охоту. Я был уверен, что Марии с ними не будет; желал остаться, но чувствовал, что мой отказ не понравится лорду и любимой его дочери; сверх того, удовольствия охоты казались мне самым верным средством сделаться короче в семействе Марии; я согласился, признаюсь, с досадою, но поминутно повторял себе: "Это для нее! Нынешний день будет потерян! Не завтра, но послезавтра, но в следующие дни ты будешь с Мариею!" Приезжаю; звук рогов, шумные восклицания охотников вселяют и в меня какую-то живость; я разделяю общее удовольствие: в самом деле, будучи занят одною Мариею, я забывал, что любил и собак, и лошадей, но в эту минуту прежняя моя страсть возобновилась с новою силою. Мисс Сара хотела, чтобы я ехал подле нее: мы познакомились, как будто вечно жили вместе; я удивлялся ее приятному виду, ее неустрашимости; самая дерзость ее мне нравилась. Мы скакали без памяти. Сара казалась мне воздушным божеством. По несчастию, лошадь ее спотыкнулась; она упала с седла; я кинулся к ней на помощь, поднял ее, просил, чтобы она была осторожнее и не скакала так шибко; мне хотелось, чтобы она хотя на минуту занялась той опасностию, от которой имела счастие избавиться; может быть, я желал найти в ней более робости, более той скромной слабости, которая так мила в женщине. Сара не поняла моего чувства; она посмотрела на меня с удивлением, громко засмеялась и поскакала. Я сердился, она шутила над моею досадою, над моим беспокойством; нарочно хотела меня испугать и прыгнула через ров, кланяясь мне рукою с насмешливым видом. Что за мысль приводить меня в смущение? Конечно, Сара от природы жива и ветрена? Может быть, в ребячестве забавлялись ее веселым нравом, и теперь Сара останется на всю жизнь и ветреною, и слишком шумною в обхождении. Те недостатки, которые мы сами почитаем любезными и хотим выказывать, подобны безобразию, слишком заметному от пышного наряда. Охота кончилась. Лорд Сеймур приблизился к нам; мы ехали шагом; я гладил свою лошадь и разговаривал с нею как с другом: бедная тварь не знала, что неудовольствие мое на Сару было единственною причиной такой необыкновенной ласки и что за несколько минут я не пожалел бы ее, стараясь опередить Сару на скачке. Не то же ли видим иногда в свете, говорил я самому себе. Тебя удивляет неожиданный знак внимания: осмотрись, найдешь причину вблизи, в каком-нибудь постороннем чувстве удовольствия или досады.

Мы возвратились к обеду в замок. Мисс Индиана и мисс Эльмина сидели в гостиной.

-- Вы нас забыли, -- сказала первая лорду Сеймуру.

-- Скажи лучше: вам было очень весело!

-- Но вы знаете, что я люблю обедать рано.

Мисс Индиана кашляла, морщилась, хотела казаться расслабленною, едва передвигала ноги, шаталась. Такое притворство мне наскучило: я подал ей тот самый стул, с которого она только что встала; она посмотрела на меня с удивлением, поблагодарила довольно холодно, села, называя себя умирающею... "Вяну!.. Исчезаю", -- говорила она поминутно, и никто не слушал ее плачевных восклицаний. "Не беспокойтесь, -- шепнула мне на ухо Сара, -- тетушке хочется быть жалкою; час обеда еще не близко". В эту минуту вошла Мария. Казалось, что я ожидал одного прихода ее, чтобы найти особенную прелесть в том обществе, которое за минуту было для меня так пусто. Я с беспокойством угадывал, какое место выберет Мария: приближится ли ко мне, удалится ли от меня, встретятся ли глаза ее с моими. Каждое движение Марии наполняло меня и робостию, и надеждою.

Мария подошла к отцу; казалось, что робким поклоном своим просила она ласкового взгляда, благосклонного слова. Лорд Сеймур взял ее за руку и спросил:

-- Какова твоя мать?

Милая, милая Мария, без тебя отец твой был чужестранцем в кругу семейства и в собственном доме своем; тебя ожидал он, чтобы узнать о жене своей, о матери твоих сестер; ты одна исполняешь сию священную должность любви, сладостную, драгоценную, которая одна украшает тебя более всех твоих прелестей! Взглянув на Марию, я вспомнил то время, когда и меня занимало счастие матери; я сказал самому себе: "Что бы ни чувствовал ты в сердце своем к Марии, но мать твоя одну ее могла бы наименовать своею дочерью!" Пошли обедать; я по несчастию, сел далеко от Марии. После стола не имел случая сказать ей ни слова: остаток дня проведен был очень скучно.

12 июля. Вчера я очень рано пошел гулять, и, по обыкновению своему, прямо в парк лорда Сеймура. Приближаюсь к маленькой хижине, где в первый раз услышал голос Марии; дверь была заперта. Розы отцвели. Еще несколько времени, подумал я, и на кустах не останется ни одного листа! Все приводило меня в задумчивость. Я лег на траву, думал о Марии, спрашивал у самого себя, какая неизъяснимая сила привлекала к ней мою душу, в которой соединено столько противностей? Мне полюбить ее с моим ревнивым, вспыльчивым, беспокойным, взыскательным, непостоянным характером? Так, непостоянным! Малейший недостаток Марии может меня от нее удалить, а совершенство покажется мне утомительным! Мне предаваться любви, мне, который так часто бывал несправедливым в дружбе? Или Мария сделает меня несчастным, или я сам сделаюсь ее мучителем! Будет ли она спокойна -- воображу, что она равнодушна. Покажется ли веселою при нашем свидании после продолжительной разлуки -- подумаю, что она не заметила моего отсутствия. Найду ли ее печальною -- она слишком мало наслаждается моим возвращением. Словом, я еще не люблю, но уже предвижу все волнения, неразлучные с любовию.

В эту минуту показалась вдалеке Мария: она шла прямо к хижине; две служанки несли за нею корзину с цветами. Увидя меня, она покраснела.

-- Сара ездит в манеже, -- сказала она, -- Эльмина проводит все утро свое в библиотеке... Я хотела приготовить в хижине завтрак для матушки; она любит это место... Мы думали, что здесь никого нет!

Мария покраснела более прежнего, произнеся последнее слово. Что оно значит? Приглашают ли меня остаться, или хотят, чтобы я удалился?

-- Какова милади Сеймур? -- спросил я.

-- Нынче ей лучше. Погода такая прекрасная! Мария улыбнулась, и улыбка ее сказала мне: останься.

Мария держит в руках ключ от хижины; отворяет дверь. О я, ослепленный! Могу ли еще сомневаться в моей любви к Марии? Сердце мое замирает от беспокойства, в ожидании, что скажет мне она: простится ли со мною, или позовет в хижину? Она сама в замешательстве: впускает наперед одну из своих женщин, потом другую, но теперь что она сделает? Если войдет одна, не сказав мне ни слова, если забудет обо мне, то я удалюсь и никогда, никогда ее не увижу! Но Бог знает, сколь тягостно это будет для моего сердца! Но если она меня пригласит, то буду ль доволен ее поступком, не буду ли со временем обвинять ее в неосторожности? Мария! Мария! Или вся душа моя принадлежит уже тебе? Не я ли иногда клянусь, что ты будешь счастлива, как будто бы счастие твое зависело от меня? И кому же поверяю свои клятвы, бесполезные душе моей, суровому своему характеру, которого боюсь, начиная узнавать любовь.

Мария остановилась в нерешимости; я смотрел на нее, прислонясь к дереву. По счастию, пришло мне в голову спросить, не ей ли принадлежала в особенности эта хижина? "Я сама ее прибрала для матушки", -- отвечала Мария, и, как будто приняв вопрос мой за желание войти во внутренность хижины, посторонилась: вхожу; Мария следует за мною. Рассматриваю мебели, картины и между тем не теряю из глаз Марии: она разбирает цветы; украшает ими чайный столик; ставит на него чашку: это для матери; ставит другую: это для себя, но Мария берет третью: конечно, для меня, думаю, и отворачиваюсь, чтобы не дать заметить ей своего удовольствия; оно скоро исчезло: Мария долго смотрела на чашку, долго оборачивала ее в руках, обтирала и, наконец, опять поставила на камин, но по нежному, ей одной сродному и мне только понятному чувству, сняла со стола и свою; все делалось в молчании; Мария не поднимала глаз, и это молчание, и это беспокойство не были потеряны для моего сердца.

Скоро явилась милади Сеймур. Мария живым удовольствием своим, казалось, говорила мне, теперь только могу радоваться твоему присутствию и, не дожидаясь приглашения матери, опять сняла с камина обе чашки, бывшие причиною невинного ее замешательства. Леди Сеймур предложила мне завтракать вместе с ними; я сел между ею и прелестною ее дочерью и никогда не чувствовал такого чистого, безмятежного счастия. Леди Сеймур казалась веселее обыкновенного. Говоря о вещах совсем неважных, имела она в голосе какую-то милую, трогательную выразительность, которая прямо лилась в мою душу: казалось, что каждый из нас понимал ту тайну, которой не осмелился бы ни открыть, ни выслушать.

После завтрака, лади Сеймур заставила Марию петь; при первом звуке голоса узнал я тот самый романс, ту самую трогательную мелодию, те меланхолические слова, которые за несколько дней проникнули в мое сердце. Я переменился в лице; милади, взглянув на меня, заметила перемену и с чувством спросила, конечно, этот романс возбуждает во мне слишком живо какое-нибудь нежное воспоминание? "Не музыка, -- отвечал я, -- но этот голос!". Она удивилась, глаза ее требовали объяснения; я описал свою вечернюю прогулку и тот восторг, с каким я слушал пение Марии, не знавши еще ее в лицо... В глазах милади Сеймур написано было удовольствие; Мария краснела, но когда я сказал, что удалился в ту самую минуту, когда услышал похвалы и рукоплескания, воскликнула: "Верно, это случилось в тот самый вечер, когда сестрицы, Арабелла и Люция, у нас ужинали!" Как же я обманулся, Мария, как заключения мои были несправедливы: ее сестры, конечно, подруги ее младенчества, одного с нею возраста! Нет, Мария не может быть кокеткою; она пела для того, что голос ее нравится милой матери. Мария, сердце мое принадлежит тебе; здесь, в этой хижине, смотря на твою мать и близ тебя, я верил счастию! Но будешь ли разделять живость моего чувства; будешь ли снисходительна к моим странностям? Так, я был счастлив! Но в ту же минуту я чувствовал, что беспокойство и сомнение овладели бы моим сердцем, когда бы хотя одно постороннее лицо находилось тогда вместе с нами, когда бы я не был уверен, что Мария совсем незнакома с большим светом.

20 июля. Как изобразить состояние моего сердца? Ныне поутру я встретился с Мариею в деревне; не смея подать ей руки, я шел с нею рядом. Мария входила в некоторые хижины, которых обитатели существуют ее благотворениями. Сердце мое трепетало от любви и радости, видя, как все благословляло, как все боготворило Марию! Каждый поступок ее имеет особенную, ей одной принадлежащую прелесть. Привыкнув скрываться внутри своего семейства и не стараясь блистать, подобно сестрам, она боится малейшего отличия. Посмотрите на нее в ту минуту, когда она окружена благодарными в бедной хижине: она краснеет, внимая их благословениям; она велит им молиться за свою мать, которая одна, по ее словам, об них печется, она благотворит им рукою своей дочери. Мария, завтра придешь к ним с угощением и помощью, и, позабыв о своих заботах, о своих слезах, которые при мне проливала ты над бедностию и несчастием, ты вместе с ними благословишь свою мать, ей одной принесешь в дар и любовь их, и благодарность, и слезы!

Я смотрел на нее и говорил самому себе: это сердце не было никогда затворено для сострадания. Все то, что могла сделать доброго Мария, конечно, сделано, и без малейшего забвения, без малейшей рассеянности. Всякая мысль ее непорочна; всякий поступок ее великодушен. Мария, вчера любил я тебя невольно; теперь привязан к тебе всеми силами души; принадлежать тебе есть счастие моей жизни, единственная, восхитительная моя надежда!

Выходя из деревни, Мария со мною простилась; я долго следовал за нею глазами; она оборачивалась несколько раз и всегда ласковым знаком давала знать, что видела меня и надеялась увидеть. Приближившись к повороту, на котором должна была она сокрыться от меня за рощею, Мария оборотилась в последний раз, махнула мне рукою, платком и исчезла; а я стоял неподвижно, смотрел на нее, как на удаляющегося ангела, который увлекал за собою всю мою душу; я не мог сойти с места, не смел за нею следовать, и по мере того, как она исчезала, чувствовал в душе своей возобновляющуюся горесть. О время будущего, время неизвестное, наверное, которое никогда не является ни таким, как мы желаем, ни таким, как мы боимся, что ты мне приготовило? По крайней мере, да не погибнут мои надежды, которыми сердце мое так счастливо... и счастливо, быть может, на одну минуту!

Я взглянул на последнее дерево, которое сокрыло от меня Марию, и сказал ему, как будто надеясь, что оно меня услышит: "Завтра буду ожидать ее на этом самом месте; завтра, может быть, долго буду смотреть на тебя, прежде нежели увижу мою Марию!" Никогда, никогда не пройду мимо этого дерева без сладкого воспоминания любви и скорби!

1 августа. Несколько раз посещал я и хижину, и деревню; Мария со мною не встречалась. Когда я вижусь с нею у лорда Сеймура, глаза ее следуют за каждым моим шагом; взор ее внимает каждому моему слову, ответствует на каждое мое выражение, но если подойду к ней, то этот взор переменяется; глаза ее опущены, или избегают встречи с моими, как будто опасаясь понимать меня... Мария, для чего ж принуждаешь меня угадывать каждую твою мысль и толковать каждый твой поступок? Для чего, милый друг, отдалять то время, в которое, открыв мне тайну души своей, ты скажешь: "Он меня знает?"

Нынче нашел я очень много гостей у лорда Сеймура. Эльмина и Сара были одеты по новой, безрассудной моде, которая похитила все покровы у скромности и не оставила почти ни одной преграды взорам желания. Мария подражала в одежде своим сестрам. Я не хочу ее оправдывать, но что почувствовал я, когда Мария, увидя меня, покраснела и тотчас завернулась в шаль, которая лежала позади ее на креслах! Мария, сердце тебя не обмануло; взор мой есть взор любовника: и прежде меня была ты окружена мужчинами, но ты не заметила, что они на тебя смотрят. О всемогущество любви, я узнаю тебя в этом непостоянстве моих впечатлений! Вчера, может быть, я не мог бы вообразить Марию в такой одежде; через минуту, может быть, я стал бы укорять ее с досадою, но в ту минуту я наслаждался одним ее замешательством. Чувства мои произведены ее простосердечием, невинностию, нежными прелестями, робкою скромностию, но минута забвения открыла мне ее душу. Прощаю тебя, Мария! Пускай в эту минуту одежда твоя будет подобна одежде обыкновенных женщин; в другое время ты должна отличаться от них во всем: и сердце, и взоры мои должны всегда узнавать в тебе одну Марию.

8 августа. Нынче поутру батюшка спросил у меня, не хочу ли посетить некоторых соседей? Я удивился; мне казалось, что подле нас не могло быть никого, кроме одной Марии и семейства ее. Что со мною сделалось? Неужели вселенная заключается для меня в одной Марии? Перечитываю свой журнал; те дни, в которые не видал я Марии, оставлены без замечания. С той самой минуты, в которую узнал я Марию, все мои мысли относятся к ней; воспоминание о Марии сливается с каждым моим чувством; между каждым предметом и мною блистает восхитительный ее образ.

Во время завтрака я и батюшка молчали; я видел, что он был смущен, и не смел спросить у него о причине сего смущения; в первый раз еще в жизни скрывал я от него свое чувство, а он не поверял мне своего беспокойства. Я хотел выйти.

-- Артур, -- сказал он, -- ты часто ездишь к лорду Сеймуру?

Я отвечал движением головы.

-- Дочери его очень милы?

Такой же ответ, хотя мне неприятно было, что он не отличил Марии.

-- Младшая нравится более других. Я начал дышать свободнее.

-- Жаль, что отец решился не выдавать ее замуж прежде старших.

Не могу описать горестного своего чувства: казалось, что все мои надежды разрушились вдруг от одного слова. Кто может не предпочесть Марию Эльмине и Саре!

-- Не думает ли он, -- воскликнул я, -- что много найдется людей, способных любить ученую Эльмину и вверить свое счастье ветреной Саре?

-- Ты слишком строг, и я бы сказал, что ты имеешь какую-нибудь тайную причину быть строгим, когда бы не опасался против воли твоей обнаружить то чувство, которого ты, может быть, не хочешь отк

Оставить комментарий Суза Аделаида-Мария-Эмилия (перевод: В. А. Жуковский) (yes@lib.ru) Год: 1802 Обновлено: 23/11/2015. 105k. Статистика. Повесть: Проза, Переводы Сочинения	Скачать FB2 Ваша оценка:
Аннотация: (Отрывок из Артурова журнала) Charles et Marie. Перевод В. А. Жуковского (1808).

Суза Аделаида-Мария-Эмилия Мария

Суза Аделаида-Мария-Эмилия
Мария