Струг Анджей
Последние письма

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Перевод с польского Р. Вольской.
    Текст издания: журнал "Русское Богатство", No 12, 1911.


Послѣднія письма.

Разсказъ Андрея Струга.

Переводъ съ польскаго Р. Вольской.

I.

   Вотъ уже два мѣсяца я провожу вечера съ перомъ въ рукѣ надъ этимъ листомъ бумаги. Ничего другого не дѣлаю. Думаю о томъ, какъ все разсказать тебѣ.
   Думаю о томъ, съ чего начать.
   Цѣлыя ночи сижу надъ чистой бумагой. Цѣлые дни все объ одномъ думаю, все объ одномъ.
   Какъ описать тебѣ, чтобы ты все, все знала. Чтобы ты все поняла и сказала себѣ, прочитавъ письмо: такъ должно было быть...
   Чтобы въ боли, которую я тебѣ причиню, не было горечи упрека...
   Жалки слова и безсильна человѣческая рѣчь. Нѣтъ возможности выразить все! Помни, помни всегда объ этомъ! И согласись со мной, ибо я поступаю такъ, какъ будто ты дала мнѣ свое согласіе и позволеніе.
   Моя дорогая! Единственный родной мнѣ человѣкъ, единственная душа на всемъ широкомъ свѣтѣ...
   Я не могу жить. У меня нѣтъ уже силъ. Вытекла изъ меня вся живая кровь. Безволіе охватило мозгъ -- въ душѣ пусто...
   Я, какъ смертельно раненый на полѣ битвы, который корчится отъ боли въ лужѣ крови, путается въ своихъ вывалившихся внутренностяхъ и умоляетъ людей, стоящихъ еще на ногахъ:
   -- Сжальтесь! Добейте!
   Но у меня еще осталось на столько силъ, чтобы помочь себѣ самому. На столько еще осталось, что могу писать тебѣ. Это мой единственный и послѣдній трудъ.
   Только плохо онъ идетъ у меня. Я ищу мысли и словъ.
   Къ тебѣ, какъ къ единственному любимому человѣку, обращаюсь я и хотѣлъ бы, чтобы черезъ тебя, которая одна, сумѣешь понять меня -- узнали о моей судьбѣ всѣ другіе, всѣ наши -- изъ того нашего, нашего міра.
   Совѣсть моя чиста. Я передумалъ обо всемъ, взвѣсилъ все. У меня было довольно времени. Пусть только не судятъ обо мнѣ несправедливо! Пусть скажутъ: онъ имѣлъ право!
   Для меня это важно. Ибо я не погибаю одинокимъ и озлобленнымъ съ проклятіемъ на устахъ. Я не жалѣю себя и не жалѣю того, что привело меня къ такому концу. Я погибаю, ибо люблю все то же, хочу все того же, потому что жить для меня, значить служить, а у меня уже нѣтъ силъ на служеніе. Я уже не гожусь для дѣла. Зачѣмъ же мнѣ жить?
   Я никогда не жаловался тебѣ и притворялся сильнымъ. Въ продолженіе столькихъ, столькихъ лѣтъ, я описывалъ тебѣ мою жизнь, мои занятія, мои намѣренія и надежды. Въ каждомъ письмѣ я повторялъ мужественные и сильные призывы и слова, полныя непреклонной энергіи и упорной надежды. Я говорилъ, что я выдержу, что я вытерплю и что жду спокойно. Неискренни были мои письма. Я лгалъ. Я уже давно не живу, охъ, какъ давно!
   Мертвой рукой писалъ я лживыя слова, чтобы ты не узнала, что я страдаю, что я гибну. Сколько разъ меня тянуло дать волю страстному желанію и высказать тебѣ искренно и открыто всю мою боль, все мое отчаяніе! Пожаловаться, выплакать предъ тобою, безъ стыда и безъ единой утайки, какъ обиженное дитя передъ матерью, которая утѣшитъ и приголубитъ...
   Я потерялъ силу и волю къ жизни, въ послѣдніе годы во мнѣ едва осталось на столько, чтобы молчать и не жаловаться передъ тобою!
   Давно, давно уже я умеръ.
   Когда началась моя агонія? Не знаю, уже не помню.
   Трудно считать время, въ которомъ нѣтъ ни событій, ни жизни, которое не двигается съ мѣста, хотя каждый день всходитъ и заходитъ солнце, хотя каждый годъ бываетъ весна, осень, лѣто, зима. Трудно считать время мертвому, для котораго все уже кончено. Не все ли равно?
   Четырнадцатый годъ кончается съ тѣхъ поръ, какъ мы видѣлись въ послѣдній разъ съ тобою на свободѣ. Четыре года тюрьмы и послѣднее свиданіе съ тобою -- черезъ рѣшетку. Черезъ нѣсколько мѣсяцевъ кончается мой срокъ, мои десять лѣтъ. Свобода стоитъ почти у порога. А я уже давно лежу на погребальныхъ носилкахъ. И не разбудитъ меня голосъ свободы. Я боюсь свободы, потому кончаю и тороплюсь зачеркнуть то, что существуетъ только по виду, только благодаря лжи.
   Трудно тебѣ будетъ понять мой поступокъ. Трудно мнѣ выложить и показать тебѣ мою душу. Можетъ быть, въ первый разъ въ жизни мы не поймемъ другъ друга и такъ уже это и останется...
   Потому я такъ долго откладывалъ. Я искалъ вдохновенія и словъ. Ибо что тутъ помогутъ разсудокъ и логика? Какіе можно привести разумные доводы въ защиту того, что я хочу сдѣлать, и что является противнымъ всему, что долженъ чувствовать и дѣлать нормальный человѣкъ? Скажи иначе, скажи -- живой человѣкъ -- и ты поймешь, что я хочу тебѣ сказать: что я пишу тебѣ изъ могилы.
   Я пишу безпорядочно. Не хочу быть адвокатомъ своего дѣла. Оно уже совершилось. Я хочу проститься съ тобою, въ послѣдній разъ сердечно поговорить съ тобой, безъ всякой лжи, безъ вынужденнаго спокойствія. Я не сумѣю приводить доказательства, не хочу объясняться, оправдываться. Хочу быть собою -- собою, такимъ, какой я есть, въ эту послѣднюю мою минуту. Я открою тебѣ все, что таилъ и переживалъ въ себѣ, здѣсь, въ этой пустынѣ, годъ за годомъ. Выскажу, какъ чувствую, какъ помню, какъ умѣю. Поймешь ли ты меня, почувствуешь ли? Читай душою!
   Не говори: онъ де любилъ меня! Если бы любилъ, не сдѣлалъ бы этого.
   Пусть не появляется у тебя такая мысль ни на одну минуту! Нельзя относиться такъ жестоко къ человѣку, котораго уже нѣтъ! Ты не должна ошибаться!
   Я тебя не люблю!.. О, если бы я тебя не любилъ!..
   Если бы я не любилъ тебя такой сильной любовью, на жизнь и смерть, если бы я могъ любить тебя такъ, какъ любятъ обыкновенно, болѣе но человѣчески, у меня бы хватило смѣлости предстать передъ тобою такимъ, какой я есть. И жили бы мы долго, спокойно -- если бы и ты любила меня такъ, какъ любятъ обыкновенно.
   Но мы не обыкновенные люди, ни я -- ни ты.
   Что ты во мнѣ полюбила? Мою силу, мою волю, мою неисчерпаемую энергію, тотъ мой порывъ къ подвигу, который увлекалъ за мной людей, тотъ полетъ мысли, который все скрашивалъ и заставлялъ забывать сѣрость жизни...
   Я могу теперь сказать это, могу въ первый разъ въ жизни похвалить этого не-меня, этого другого, уже давно неживущаго человѣка.
   Такимъ я былъ. Къ такому забилось твое сердце, такому ты отдала твою душу -- когда-то, когда-то -- какъ страшно давно...
   Ты была для меня наслажденіемъ и любовью и лаской души несказанной. Ты была моимъ двигателемъ, моимъ боевымъ лозунгомъ и стражемъ дѣла, которому я служилъ. Ты стерегла, чтобы служилъ я вѣрно, нераздѣльно. Ибо я долженъ былъ быть достоинъ тебя и твоей вѣры, и твоей любви. И не вредило, а служило дѣлу наше счастье.
   
   Четыре года тюрьмы. Четыре года росла и крѣпла моя сила. Сосредоточивалась въ себѣ, уплотнялась въ кремень моя одинокая мощь. О, эти одинокія грезы!
   Я вѣрилъ, что совершу чудеса. Я готовился къ великимъ дѣламъ. Сколько разъ я благословлялъ мою тюрьму, потому что тамъ, въ этихъ всегда одинаковыхъ четырехъ стѣнахъ, (въ X павильонѣ, въ Крестахъ, въ Москвѣ,-- я познавалъ себя и всѣ людскія дѣла въ одинокихъ, неустанныхъ размышленіяхъ.
   Я работалъ. Тамъ, въ тюрьмахъ я окончилъ нѣсколько факультетовъ, перечиталъ и пережилъ мыслью цѣлыя библіотеки. Я проникъ въ глубину общественныхъ вопросовъ и не было въ нихъ для меня тайнъ. Я распутывалъ запутанные законы, примирялъ противорѣчія. Когда я покидалъ эти стѣны, я могъ читать, писать, говорить на семи языкахъ свѣта. Я не потерялъ ни одной минуты. Росла во мнѣ душа и стремилась къ какой то великой будущности!
   Если бы тогда произошло чудо: если бы я вырвался на волю и могъ бы жить...
   Мы простились на долгую разлуку. Ты видѣла, ты знала, какимъ я былъ. Каждое мое слово говорило о томъ, что жило и было сильно во мнѣ. Мы оба были сильны.
   Помнишь тотъ моментъ, когда уходили минуты нашего послѣдняго свиданія, когда надзиратель велѣлъ тебѣ уходить? Ты припала къ рѣшеткѣ и тихо, со слезами на глазахъ умоляла меня: "позволь мнѣ, позволь доѣхать за тобой!.. Не оставляй меня одну"!..
   Мы разстались. Мы были слугами дѣла. Ты обѣщала работать за двоихъ, за себя и за меня во все время разлуки.
   Я мечталъ о томъ, чтобы твои письма остались при мнѣ навсегда. Я хотѣлъ, чтобы ихъ положили въ мой гробъ, чтобы они были со мной подъ чужой, тяжелой, ледяной землей Сибири. Но это предразсудокъ. И еще больше мнѣ жаль, что погибнутъ навсегда эти чудныя, любимыя твои письма.
   Отсылаю ихъ тебѣ.
   Они были моимъ сокровищемъ, моимъ наслажденіемъ.
   Я перечитывалъ ихъ сотни разъ. Упивался въ нихъ каждымъ словомъ, каждая ихъ мысль становилась моей собственной.
   О, сколько разъ слова твои возвращали мнѣ силы, сколько разъ прогоняли тоску, прогоняли отчаяніе, наполняли мое одиночество! Храни ихъ, потому что они были со мной и во мнѣ -- все это время.
   Я понималъ въ нихъ каждую мысль. Чувствовалъ то, чего ты не говорила, но о чемъ думала, когда писала. Я угадывалъ всегда то, что ты хотѣла скрыть. Читалъ между строкъ. Сколько разъ я хотѣлъ согласиться на твои невысказанныя просьбы. Онѣ были въ каждомъ твоемъ письмѣ. Вѣдь, правда, были?
   Сколько разъ я писалъ тебѣ горячія, пропитанныя желаньемъ слова и звалъ: пріѣзжай, пріѣзжай скорѣе, приди ко мнѣ, потому что больше я не могу безъ тебя! Сколько разъ я отвѣчалъ на твою нѣмую просьбу безумнымъ, безогляднымъ призывомъ!
   Но рѣдко, страшно рѣдко идетъ отъ насъ почта. Долго ждали своей очереди мои письма. У меня было время перечитать ихъ нѣсколько разъ, было время подумать надъ ними и взвѣсить. И не могли они дождаться, оставались, сгорѣли, жъ тебѣ шли другія, сильныя, полныя смѣлой надежды, увѣряющія въ томъ, что мнѣ хорошо, что время проходитъ и приближаетъ насъ другъ къ другу. Были въ нихъ разсудительные отвѣты, напоминающіе тебѣ о твоихъ существенныхъ и ближайшихъ обязанностяхъ. Были рѣзкія слова и строгія приказанія.
   О, какъ они лгали!..
   Какимъ волшебнымъ, невѣроятнымъ счастьемъ представлялась мнѣ жизнь съ тобою здѣсь, въ этой пустынѣ, вдали отъ міра, какъ будто по ту сторону всего, что есть, что насъ ровняло съ людьми. Но это было бы моимъ счастьемъ, это было бы нашимъ счастьемъ. Не для того живутъ такіе люди, какъ мы. Не время строить свое личное счастье, когда міръ требуетъ обновленія, когда каждый человѣкъ -- борецъ и каждый его поступокъ и каждая минута его жизни должны ускорять и приближать то, что еще далеко, но что надлежитъ добывать шагъ за шагомъ, не щадя себя и ничего.
   Потомъ наступило время моей агоніи, когда я почувствовалъ въ себѣ смертельное безсиліе и спасался, придумывая различныя лѣкарства. Ничто не помогало, и все упорнѣе мысль возвращалась къ одному, все отчаяннѣе и сильнѣе хваталась за это одно: быть съ тобою, въ тебѣ искать спасенія.
   Это значило отнять тебя отъ дѣла, это значило приговорить и тебя къ погибели и напрасной растратѣ того, что въ тебѣ есть сильнаго и свѣтлаго, и что служитъ міру. И я сталъ спасаться иначе, я дѣлалъ все, что могъ. Ничто не помогало.
   
   При прощаніи я тайкомъ шепнулъ тебѣ: я буду пытаться! Говорятъ, что невозможно, но посмотрю; а ты жди терпѣливо.-- И я пытался не разъ.
   Цѣлые мѣсяцы вели меня по безлюдной пустынѣ, которая отъ себя ничего не даетъ человѣку. Я подумалъ: не тутъ моя дорога. Я прибылъ на мѣсто. Восхитительной показалась мнѣ свобода, гдѣ въ первый разъ за пять лѣтъ не шелъ за мной вооруженный надзиратель, гдѣ я не жилъ запертымъ, а былъ у себя дома, наконецъ, какъ человѣкъ. Никто не стерегъ меня. Скоро я понялъ, откуда эта милость и какова эта свобода. Никто не стережетъ -- потому что отсюда никто не уходитъ. Уходили только на тотъ свѣтъ, ну, а это кому же помѣшаетъ?
   Я ожесточился на невозможность. Упорствовалъ, вложилъ въ это всю свою энергію. Я узнавалъ край, людей, климатъ, чертилъ карты, въ далекихъ прогулкахъ распрашивалъ мѣстныхъ жителей, учился ихъ обычаямъ и языку, учился жить, какъ они -- въ согласіи съ безжалостной природой. Я доходилъ часто до океана, смотрѣлъ въ его безбрежное пространство и спрашивалъ: пропустишь ли ты меня? Позволишьли мнѣ жить?
   Три раза я былъ уже далеко, страшно далеко отъ мѣста моего водворенія. Я почти достигалъ границы, отъ которой не было возврата, но только или побѣда, или смерть отъ голода и холода. Я потерялъ двухъ храбрыхъ товарищей, которые рѣшились вмѣстѣ со мной попробовать счастья. Они одни среди многихъ повѣрили мнѣ, что энергичный человѣкъ можетъ побѣдить невозможности. Одинъ потому, что ему было все равно, другой -- потому, что полюбилъ меня и не хотѣлъ со мной разставаться. Оба они погибли въ страшныхъ усиліяхъ, и я выкопалъ имъ могилы. Мнѣ удалось вернуться. Зачѣмъ говорить объ этой исторіи, объ этихъ жертвахъ, объ этихъ напрасныхъ трудахъ?..
   Въ этихъ приготовленіяхъ, замыслахъ, мечтахъ и попыткахъ, въ отдыхѣ тѣломъ и душою, послѣ тяжелыхъ усилій и обманутыхъ надеждъ прошли мои первые годы. Я желалъ, я стремился. Это были мои послѣдніе живые годы. Когда я убѣдился, что не смогу вырваться, когда я уже не могъ уговорить никого раздѣлить со мною мое безуміе, я успокоился. Это значитъ -- я началъ умирать. Но въ то время я этого еще не замѣчалъ.
   Жизнь искусственная, напряженная. Занятія, диспуты, фиктивные труды. Жизнь общая, близкая съ товарищами по неволѣ. Всегда одни и тѣ-же лица, однѣ и тѣ-же мысли. Мелкія, недостойныя человѣка пререканія, мелочные интересы, достойные мѣстечковыхъ кумушекъ.
   Такъ жили въ пассивномъ ожиданіи конца срока лучшіе, когда то дѣятельные люди.
   Страшная, отвратительная, презрѣнная жизнь.
   Я уходилъ отъ нея на цѣлые мѣсяцы на охоту, на одинокое блужданіе среди пустыни. Я возвращался одичалымъ, чувствовалъ себя якутомъ: я научился не думать и ничего не желать. Я позналъ всѣ тайны охоты и добыванія отъ скупой природы того, что нужно для пропитанія. Я изучилъ разныя ремесла и работы. Я убивалъ время, дѣлалъ изобрѣтенія, которыя послѣ меня останутся здѣсь среди дикихъ людей. Товарищи мнѣ удивлялись.-- Этотъ вернется живымъ, этотъ сумѣлъ приспособится.
   Но вотъ однажды я замѣтилъ, что уже съ полгода я ничего не читалъ, кромѣ твоихъ писемъ. Съ ужасомъ замѣтилъ я, что съ трудомъ понимаю болѣе серьезныя книги, что меня не занимаетъ ни одна изъ новыхъ идей, ни то, что дѣлается въ далекомъ мірѣ, что я забылъ иностранные языки, которыми владѣлъ когда то, какъ своимъ роднымъ.
   Я схватился за работу. Долго, съ тягостнымъ принужденіемъ я припоминалъ то, что когда-то зналъ. Все утратило свои живыя краски, и безнадежно сѣрой показалось мнѣ моя любимая наука. Наскучили мнѣ книжки.
   Попались мнѣ въ руки повѣсти и стихи. Не на такихъ книжкахъ воспиталось наше поколѣніе. Мы пренебрегали поэтами и красотой вымысловъ. Мы не нуждались въ воображеніи и по своему понимали красоту, мы не чувствовали ея, она была для насъ роскошью, была улыбкой, а мы готовились къ суровой, ежедневной службѣ въ сѣрой одеждѣ для сѣрой массы.
   Если бы я прочиталъ и прочувствовалъ въ молодости произведенія поэтовъ, если бы я въ зрѣлой жизни не закрывалъ на нихъ глаза,-- ихъ вѣчныя непобѣдимыя чары не были бы для меня здѣсь такой смертельной отравой.
   Различные, чужіе, далекіе люди, гдѣ-то, когда-то существовавшіе, сказали мнѣ обо мнѣ самомъ всю правду, предсказали будущее, скрытое тогда еще за вереницей долгихъ лѣтъ. Они влили кипящую жизнь въ мимолетныя, невольныя желанія, дали имя неяснымъ настроеніямъ. Я узналъ, что страдаю, и погрузился въ мое страданіе. Я глядѣлъ въ свою душу, какъ въ зеркало. Я пересталъ бороться, сталъ ухаживать за своимъ страданіемъ. Я подпалъ подъ власть мечты.
   Какъ вредный паразитъ, разросталось во мнѣ воображеніе и жажда самообмана. Образы, вызванные изъ небытія заслонили и меня, и мою судьбу, и проклятую землю изгнанія. Я уносился надъ жизнью куда-то, въ неизвѣстное пространство. Мглою покрылся мой свѣтлый и вѣрный разсудокъ. Я полюбилъ вещи и понятія затемненныя, неясныя. Я пересталъ спрашивать: почему? откуда? съ какой цѣлью? Я жилъ минутой, со дня на день, и пересталъ обращать вниманіе на уходящее время.
   Я подмѣчалъ всюду, во всемъ, что меня окружало, и въ томъ, что думалъ, какой-то глубокій, неподдающійся опредѣленію смыслъ, издѣвающійся надъ логикой и надъ проторенными путями мышленія, и отрицающій все, что во мнѣ когда то было. Опустились руки, погружались въ предсмертный сонъ изнуренныя силы души.
   
   Я умиралъ. И такъ уже пересталъ владѣть собою и понимать себя, что радовался, думая, что вотъ я возвышаюсь и охватываю все новыя, все высшія области этой неисчерпаемой мудрости жизни. Я былъ радъ и спокоенъ въ этомъ моемъ безуміи. Я переживалъ свѣтлые дни и часы незнакомой мнѣ полубезумной радости.
   Тебѣ нравились мои письма этого времени. Ты находила въ нихъ вдохновеніе и поэтическій даръ. Ты совѣтовала мнѣ творить -- хотя бы для препровожденія времени. И я послушался и творилъ, но этимъ только добилъ себя...
   Пусть идутъ въ твои руки мои посмертныя бумаги. Не знаю, что въ нихъ есть. Поищи, и, можетъ быть, найдешь что-нибудь еще, кромѣ неудачной формы и усилія мысли, которая стремится вырваться на волю и заговорить живой рѣчью. Можетъ быть, въ нихъ ты найдешь то, чего до сихъ поръ во мнѣ не понимала, можетъ быть, эти бумаги дополнятъ мое письмо и разскажутъ тебѣ по своему то, чего я не смогу теперь передъ тобою сдѣлать. Тамъ ты увидишь чужого, изнуреннаго человѣка, который хотѣлъ снасти себя обманомъ передъ самимъ собою, и въ отчаяніи закрывалъ глаза, чтобы не видѣть того, что было. Увидишь мою тоску и отчаяніе и, наконецъ, выслушаешь мои жалобы, отъ которыхъ я столько лѣтъ оберегалъ тебя. Ты встрѣтишь тамъ и себя. Узнай, чѣмъ ты была для меня!
   
   Ужасны были минуты пробужденія и самосознанія. Случалось это въ различное время, по разнымъ поводамъ и безъ всякихъ поводовъ. Я просыпался и вдругъ чувствовалъ себя одинокимъ, оцѣпенѣлымъ отъ ужаса. Я скатывался куда-то глубоко, на самое дно и тамъ въ черной пропасти лежалъ безъ движенія.
   Я видѣлъ, понималъ и зналъ, что уже не будетъ по другому. Потерянная жизнь, загубленная доля вставали передъ моими глазами, какъ холодная могила. Я чувствовалъ себя еще безпомощнѣе, чѣмъ былъ. Ѣдкое презрѣніе къ себѣ самому -- отравляющее воспоминаніе прежнихъ лѣтъ, ясное, безошибочное сознаніе, что уже ничего, ничего нѣтъ предо мною...
   Я уже не обманывалъ себя, не вѣрилъ ни въ какое спасеніе. Я уже ничего не предпринималъ, чтобы подняться. Время проходило. Наступали тяжелыя минуты и уходили, появлялся мертвый покой, животное, безсмысленное существованіе; инстинктивная, безсознательная жизнь, въ которой уже не было ничего человѣческаго.
   Изъ безчувственности вырывали меня твои письма. На короткое время, на нѣсколько часовъ я поднимался съ моего смертнаго одра.
   Съ твоими письмами приходили дыханіе любящаго сердца., отголосокъ трудовъ и борьбы, эхо дѣйствительной жизни, которая гдѣ-то безконечно далеко, въ необъятномъ пространствѣ все же существовала. Какъ бичемъ, стегалъ меня стыдъ, къ чему-то неволилъ полубезумный страхъ: ни минуты дольше. Торопись, есть еще время, послѣднія мгновенія!
   На короткое время, на нѣсколько часовъ, на нѣсколько дней я вѣрилъ, что еще могу жить, могу вернуться. Во мнѣ вставалъ призракъ прежней силы, прежней воли. Но опять какъ отъ чуднаго сна я пробуждался и возвращался къ моей омертвѣлости.
   Случалось, что у меня не хватало храбрости открыть твое письмо. Я носилъ его при себѣ недѣлями, терзаемый отчаяніемъ, стыдомъ, страстнымъ желаніемъ. Мнѣ казалось, что я не имѣю уже права на него, потому что оно чужое, потому что оно написано человѣку, котораго уже нѣтъ на свѣтѣ. А когда, наконецъ, послѣ долгихъ колебаній я читалъ твое письмо, то каждое его горячее слово, каждая твоя ласка были для меня наполнены горькой отравой. Я безчестно обманывалъ тебя, я позволялъ тебѣ заблуждаться, принималъ дары, которые мнѣ не принадлежали.
   Прости мнѣ это теперь.
   
   Когда я уже стоялъ на этой проклятой землѣ, я еще незналъ, какое страшное пространство отдѣлило меня отъ тебя и отъ жизни. Въ продолженіе цѣлаго года понемногу, шагъ за шагомъ, день за днемъ влачили меня сюда и, наконецъ, я дошелъ. Я зналъ, что это далеко,-- но только позднѣе, когда я уже падалъ въ мою пропасть, я понялъ, гдѣ я, и гдѣ осталась жизнь. Только, когда меня сломило это отдаленіе, я смогъ схватить и измѣрить весь ужасъ этого пространства. Оно заставляетъ терять вѣру въ возможность возврата, оно смѣшиваетъ всѣ представленія о томъ, что осталось тамъ, гдѣ-то, немилосердно далеко. Разсудокъ споритъ съ настойчивымъ и глухимъ ко всему впечатлѣніемъ.
   Это пространство наполняетъ душу тревогой, парализуетъ волю, убиваетъ.
   Гдѣ-то есть родной край, есть свои люди. Тамъ все осталось, какъ было, и есть, ждетъ, стоитъ на своемъ мѣстѣ.
   Но почему встаетъ непобѣдимое сомнѣнье? Почему каждое очевидное доказательство того, что существуетъ, становится такимъ удивительнымъ, невѣроятнымъ, какъ будто недѣйствительнымъ? Необыкновеннымъ, непонятнымъ явленіемъ становятся письмо, извѣстіе, газета, посылка отъ обоихъ, свидѣтельствующая, что кто-то тамъ еще есть, живетъ, помнитъ. Какъ случается, что эти отголоски доходятъ? Какъ это пространство не пожрало ихъ?
   Они доходятъ, но приглушенные, обѣднѣвшіе, какъ будто обокраденные по дорогѣ. И теряется въ неизмѣримыхъ пустыняхъ вздохъ тоски, обращенный къ родной землѣ. Во снѣ, въ минуты раздумья является призракъ далекой родины. Гдѣ ты, родина, развѣ ты существуешь еще?..
   Человѣкъ какъ будто виситъ въ невѣдомой, неизмѣримой пустотѣ, гдѣ-то внѣ жизни, внѣ времени. Неувѣренной, тревожной и мучительной становится каждая мысль, больной, лихорадочно безпокойной является греза. Что-то шепчетъ, зловѣще, угрюмо, какъ будто ночная сова: уже пора, уже пора!
   Не одинъ я откликнулся на этотъ зовъ и послушалъ его во время. Не одна моя могила останется здѣсь.
   Погибаетъ здѣсь человѣкъ. Онъ становится маленькимъ, безсильнымъ, брошеннымъ въ добычу необозримой пустынѣ. Могущественна, немилостива и чужда для человѣка эта дикая природа. Безпокоитъ ея необъятность, пугаютъ ея чудовищныя явленія.
   Наступаетъ ужасная полярная зима. Страшный морозъ держитъ все живое въ постоянной, неумолимой осадѣ. Онъ выступаетъ открыто, не скрываетъ, что онъ врагъ, что онъ несетъ съ собою смерть и оцѣпенѣніе. Онъ падаетъ на землю, какъ будто для того, чтобы освободить, наконецъ... дѣвственную природу отъ замерзшаго человѣка. Онъ пробуетъ свои силы, укрѣпляется, достигаетъ такихъ предѣловъ, за которыми вотъ-вотъ край, его уже нельзя выдержать. Крѣпокъ человѣкъ и умѣетъ защищать свою жизнь. Крѣпко, сильно тѣло человѣка. Но душа болѣетъ и впадаетъ въ летаргическій сонъ на всю длинную зиму. Она окутана могильнымъ мракомъ, погружается въ смертельную темноту и тоску по ушедшей жизни, по солнцу, которое, кажется, навсегда уже покинуло землю.
   Длинные, длинные мѣсяцы тянутся безъ милосердія. Пусты, безплодны, томительны дни -- ночи безъ начала и конца. Останавливается въ своемъ движеніи время, утрачивается понятіе о немъ. Открываются глаза на вещи недоступныя, на явленія, неохватываемыя умомъ. Человѣкъ чувствуетъ на себѣ дыханіе вѣчности.
   Холодная, убогая хижина подъ сугробами снѣга. Блѣдный свѣтъ, безсильный огонь въ очагѣ. Жмется къ нему человѣкъ и напрасно старается разбудить мысль и принудить себя жить. Морозъ проникаетъ отовсюду, замеръ весь міръ, въ послѣдней агоніи леденѣетъ человѣчество.
   Человѣкъ удивляется самому себѣ и спрашиваетъ, несонъ ли все? Ему представляется, что онъ послѣднее живое мыслящее существо, заброшенное гдѣ-то среди безконечности міра, потопленное на самомъ днѣ чудовищнаго моря тьмы, которое залило и уничтожило землю.
   Не сходятъ съ чернаго неба рои звѣздъ. Онѣ идутъ своими извѣчными путями, висятъ надъ вымершей землей, какъ чья-то уродливая, непонятная жизнь. Близкими, о чемъ-то говорящими землѣ кажутся эти вѣчно смотрящіе, вѣчно безсонные глаза безчисленныхъ звѣздъ. Онѣ требуютъ отъ человѣка искренней исповѣди и послѣдняго признанія.
   -- Скажи, скажи!-- шепчетъ среди мертвой, нерушимой тишины таинственный міръ звѣздъ.
   И доходитъ до земли проникновенный шепотъ. Проходитъ необъятныя дали между мірами, и слышитъ его душа, внятно слышитъ въ своей тревогѣ.
   -- Повѣдай, признайся, человѣкъ, зачѣмъ ты живешь, зачѣмъ существуешь?
   Такъ шепчутъ съ неба въ долгіе зимніе мѣсяцы всегда присутствующія звѣзды. Такъ учатъ зимы человѣка, и годъ за, годомъ накопляется въ немъ, смертоносная мудрость, которая не отъ этой земли, не для этой, жизни. И человѣкъ пренебрежетъ жизнью и пренебрежетъ всѣмъ дѣломъ жизни, всѣми ея наслажденіями и всякой обязанностью. Ко всему станетъ онъ безчувственнымъ тамъ гдѣ-то въ истинной глубинѣ своего существа. Онъ будетъ жить и мотаться по свѣту, будетъ что-то дѣлать среди людей, но безплодными и подневольными будутъ его дѣла. Притворными будутъ его стремленія, лжива будетъ его вѣра. Вѣчно будетъ онъ тосковать о небытіи и ничего не полюбитъ въ правду.
   Таковъ я. Такимъ я уже и останусь. И поэтому ухожу изъ міра. Онъ во мнѣ не нуждается, и я въ немъ не нуждаюсь. Я умираю во время.
   Я боролся долго, но пустыня одолѣла меня. Я позналъ ея могущество, когда старался побороть ее и собственными силами пробить себѣ дорогу къ свободѣ. Трижды я нападалъ, боролся до изнеможенія и отступилъ передъ насиліемъ. Я сказалъ себѣ: не буду вызывать врага, не буду мечтать о невозможностяхъ. Я буду только защищаться, буду защищать свою душу, свою жизнь.
   Я былъ невнимательнымъ солдатомъ. Я поздно замѣтилъ лукаваго врага. Далеко уже зашли его замаскированныя осадныя работы. Я былъ окруженъ со всѣхъ сторонъ. Я защищался долго, съ отчаяніемъ. А теперь погибаю. Пустыня съѣла мою душу. Я теперь только оболочка человѣка, только съ виду человѣкъ.
   Душа единственная -- моя ты душа сестра! Тебѣ одной, для тебя только говорю... Я жалуюсь, я долженъ пожаловаться, выплакаться! Первый разъ въ жизни я это дѣлаю. Но во мнѣ собралось столько жалобъ, столько обидъ: у меня уже нѣтъ силъ молчать и унести съ собой тайну въ могилу! Мнѣ кажется, что она будетъ отравлять меня и послѣ смерти, и я не узнаю покоя, если меня вмѣстѣ съ нею засыплютъ землею въ моей ямѣ.
   Почему другіе могутъ выдержать? Вѣдь возвращаются люди и отсюда? Возвращаются закаленными, обогащенными, способными справиться со всякимъ зломъ, со всякими преградами, которыя могутъ встрѣтить ихъ въ жизни...
   Возвращаются борцами и снова становятся въ ряды.
   Я хорошо знаю объ этомъ. Я имъ завидую, удивляюсь ихъ силамъ. Ничего больше я не могу сказать.
   Но и я не былъ слабымъ. Тебѣ ли долженъ я напоминать объ этомъ, тебѣ, которая знаетъ меня до глубины? Я былъ силенъ и не со всякимъ помѣнялся бы силами. Что такое сила въ человѣкѣ?
   Моя сила была энергіей дѣйствія, неугасимымъ стремленіемъ къ дѣятельности. Моя сила был