Соловьев-Несмелов Николай Александрович
Нянины сказки

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Козочка-беляночка
    Сестрица-цапля да братец-кулик
    В цветнике
    Чудная снежинка
    Кот и мыши
    Наш садик
    Мушки-сластушки
    Рыболовы
    Сосна и берёза
    Раки
    Коза-дереза
    Как синичка-сестричка праздник провела
    Расти бы ей, радоваться, да чужая глупость помешала

Николай Александровичъ Соловьёвъ-Несмеловъ

Нянины сказки, 1917.

   

Козочка-бѣляночка.

   
   Идетъ коза лѣсами,-- рогами-то брыкъ-брыкъ!
   Идетъ коза полями,-- ногами-то топъ-топъ!
   Я, коза-дереза, никого не боюсь,-- брыкъ-брыкъ, топъ-топъ!
   Она родилась ранней весной въ старой избушкѣ бабушки Петровны.
   Бѣлое утро чуть-чуть заглянуло въ избушку бабушки Петровны, какъ подъ рукомойникомъ явилась бѣлая козочка.
   Бабушка Петровна крѣпко спала. Она не слышала, какъ радостно проблеяла коза Матрена, какъ тихо отвѣтила козѣ Матренѣ бѣлая козочка, лежа на земляномъ полу: -- Гдѣ я?
   -- У бабушки Петровны съ матерью!-- коротко сказала коза Матрена и ласково стала облизывать ей глаза,-- яснѣе стало въ глазахъ; заботливо начала облизывать голову,-- свѣтлѣе стало въ головѣ; нѣжно припала къ бѣлой груди,-- сильнѣе забилось сердце у бѣлой козочки -- тукъ-тукъ-тукъ!-- и встала козочка на рѣзвыя ножки; сунула коза Матрена бѣлую козочку веселой мордочкой къ своимъ теплымъ соскамъ и стала кормить милую дочь сладкимъ молокомъ.
   И бѣлая козочка поняла (она была умная,-- это сразу рѣшила мать ея, коза Матрена), бѣляночка поняла: что можетъ быть слаще молока?--Ничто! Кто можетъ быть милѣе матери?--Никто!
   Козочка-бѣляночка не одну, не двѣ минуты сосала сладкое материнское молоко и черезъ часъ, а можетъ-быть и черезъ два, послѣ своего рожденія запрыгала весело по избѣ бабушки Петровны. Хорошо и не ободняло еще, а бѣлая козочка уже десятки разъ проскакала отъ рукомойника въ передній уголъ, изъ передняго угла -- къ выходной двери, къ низкому коннику, гдѣ спала бабушка Петровна; у конника налетѣла она на рыжаго кота Василья Васильича, лизнула его въ сытую мордочку. Котъ обидѣлся, далъ козочкѣ сильную пощечину. Козочка любила всѣхъ и хотѣла приласкать каждаго; вотъ и поди, приласкайся къ иному забіякѣ,-- онъ ни за что тебя обидитъ. Горько стало на сердцѣ у козочки-бѣляночки, молча отпрыгнула она назадъ, посмотрѣла долго на кота и издали проблеяла:
   -- Ахъ, зачѣмъ ты дѣлаешь больно? Не умѣешь играть!..
   И снова стало радостно на сердцѣ у козочки-бѣляночки, и подумала она: "А можетъ-быть, я его обидѣла,-- вотъ онъ какой важный, серьезный, а я подбѣжала къ нему запросто". И козочка снова подпрыгнула къ коту, чтобы извиниться.
   -- Я, я... не хотѣла васъ огорчить... Я...
   Котъ Василій Васильевичъ поднялся на лапы и рѣшилъ поучить надоѣдницу. Онъ взвился въ воздухъ клубомъ, козочка прилегла къ полу, повторяя:
   -- Простите, я не хотѣла васъ обидѣть!
   Котъ перелетѣлъ черезъ козочку, шлепнулся на полъ и громко и отчаянно замяукалъ. Бабушка Петровна проснулась, поднялась на конникѣ и прошептала:
   -- Господи, кто это развозился въ избушкѣ?
   Козочка-бѣляночка подбѣжала къ бабушкѣ, проблеяла:
   -- Здравствуй! Вотъ и я!
   -- А-а, у насъ новая козочка, молодая бѣляночка! Слава Богу, бабушкѣ прибыль.
   Съ этого яснаго утра козочка-бѣляночка стала жить-поживать у бабушки Петровны.
   Бабушка любила козочку-бѣляночку. Козочка росла на волѣ, бабушка не привязывала ее на веревку.
   Козочка-бѣляночка была большая шалунья. Она всюду совала свою мордочку: и въ горшокъ съ горячими щами, и въ кринку съ молокомъ, и въ чугунокъ съ варенымъ картофелемъ.
   До всего было дѣло козочкѣ-бѣляночкѣ; то она свяжется съ серьезнымъ котомъ Васильемъ Васильичемъ, налетитъ на кота, задеретъ короткій хвостъ, припадетъ головой къ землѣ,-- прыжокъ-два и собьетъ кота съ ногъ, отброситъ далеко въ сторону. Пройдетъ минута-двѣ,-- козочка-бѣляночка набросится на пѣтуха Кузьму Петровича, горлана-полуночника, большого хвастуна въ птичьей семьѣ. Кузьма Петровичъ то и знай приговариваетъ:
   -- Кло! кло! кло! ку-ку-ре-ку! Было это въ пожарный годъ: сгорѣла бы вся деревня наша, если бы я не увидалъ да не заоралъ во все горло; а такого горла ни у одного пѣтуха нѣтъ, хоть весь свѣтъ пройди... Ужъ и заоралъ я! "По-жа-аръ, братцы-сударики!" кричу и все расту, расту,-- со свинью выросъ, вотъ на этомъ мѣстѣ мнѣ повалиться,-- вѣдь если бы народъ не сбѣжался, отъ крику до теленка ростомъ дошелъ бы я!..
   -- Ужъ и пустомеля ты, пустомеля!-- кричитъ ему на это съ плетня сосѣдній пѣтухъ Гараська-безхвостый. -- А-а, лиходѣй!-- отвѣчаетъ ему Кузьма Петровичъ.-- Чего ты на чужой дворъ носъ показалъ? Выщипалъ я у тебя хвостъ,-- выщиплю и зобъ.
   А козочка-бѣляночка -- тутъ какъ тутъ -- не любитъ она ссоръ.
   -- Эхъ, Петровичъ, нехорошо! Эхъ, Кузьма, неладно! Ишь старики расходились,-- сосѣди вѣдь, стыдно! Что за пѣтухи,-- куры засмѣютъ!-- и подпрыгнетъ къ Кузьмѣ Петровичу, отгонитъ его подальше отъ плетня, проскользнетъ въ подворотню на середину двора; въ это время песъ залетъ-пустолай прыгаетъ и скачетъ кругомъ козочки-бѣляночки, норовитъ ее схватить за короткій хвостъ. Козочка мечется,-- рада поиграть,-- прыгаетъ, мотаетъ головой, натираетъ молочные рожки. Кузьма Петровичъ неистово горланитъ, песъ залетъ-пустолай отчаянно лаетъ, котъ Василій Васильичъ мяучитъ; соберутся изъ хлѣвушковъ на этотъ шумъ куры и поднимутъ такое кудахтанье, что всѣ воробьи попрячутся по застрѣхамъ, и свинья Домна выставитъ тупую морду и стонетъ: "Охъ, свѣты, уморили! Охъ, проказники, всѣ бока подвело отъ смѣха".
   Бабушка Петровна сидитъ на крылечкѣ, довольная, веселая, смѣется, да и говоритъ сама себѣ:
   -- Хорошо у меня всѣмъ житье: хоть не больно сытно, да больно весело. А и забавнѣе всѣхъ, козочка-бѣляночка,-- кого хочешь насмѣшитъ, не тужитъ, не плачетъ, всегда радостна. Ей и хлѣба не надо,-- играй лишь съ утра до утра.
   Такъ весело жила козочка-бѣляночка у бабушки Петровны, пока не привязали милую на короткую веревку къ столбику подъ навѣсами, по сосѣдству со свиньей. Прыгай тутъ, не дѣлай убытковъ бабушкѣ.
   Козочка-бѣляночка, какъ стала подрастать да начесывать себѣ рожки, вездѣ бѣдокурила.
   Заберется въ избу къ бабушкѣ, рожками щелкъ-щелкъ-щелкъ -- отъ горшка съ картофелемъ черепки одни валятся, отъ кринки съ молокомъ только мокренько.
   -- Кто набѣдилъ?
   Все она, козочка-бѣляночка.
   Заберется козочка-бѣляночка къ бабушкѣ Петровнѣ въ огородъ, и прости-прощай разная огородная зелень,-- молодая разсада, только что высаженная на гряды, морковь, огуречная зелень: то потопчетъ, то помнетъ, то пожуетъ козочка-бѣляночка.
   Бабушка сердится, то и знай, ворчитъ:
   -- Волкъ тебя ѣшь!
   А козочка-бѣляночка думаетъ: "Какой такой волкъ? Хоть бы разъ повидать его!"
   Вотъ и посадила бабушка Петровна козочку-бѣляночку на веревку и сказала:
   -- Одумайся, мой свѣтъ, въ разумъ войди, потерпи, ума наберись! Свинья Домна побережетъ тебя, приглядитъ за тобой. Тяжело, тошно было сидѣть на веревочкѣ козочкѣ-бѣляночкѣ. Рвалась она направо, налѣво, впередъ, назадъ, задыхалась отъ веревочки, а все рвалась.
   Свинья Домна стонала:
   -- Охъ, одумайся, козочка-бѣляночка, такъ-то задохнешься, ноги вытянешь.
   Да, тяжело задохнуться, тяжело ноги вытянуть, не жить, не видать свѣта Божьяго, не слышать задорнаго крика пѣтуха Кузьмы Петровича, веселаго лая залета-пустолая, докучнаго стона свиньи Домны.
   "Лучше потерпѣть, вотъ волкъ придетъ!" думаетъ козочка-бѣляночка -- и терпитъ.
   Мало ли, много ли, долго ли, коротко ли прошло времени,-- солнце, какъ и всегда, свѣтило ясно, зеленѣли поля, зеленѣлъ лѣсокъ, куда когда-то рвалась козочка-бѣляночка; какъ это случилось,-- только случилось очень просто: перетерлась ли отъ времени веревка, или размякъ узелъ отъ дождей, перегнилъ и лопнулъ, только козочка-бѣляночка сорвалась съ веревки, бросилась дальше подъ повѣти. Хрюкнула было ей свинья:
   -- Погоди, постой, бѣляночка, куда ты?
   -- Куда глаза глядятъ, поищу волка,-- отвѣтила ей козочка-бѣляночка.
   -- Пропадешь, волкъ тебя съѣстъ!
   -- Пускай ѣстъ, но не посадитъ на веревочку,-- тошнѣй всего на свѣтѣ. И вотъ бѣжитъ-бѣжитъ козочка-бѣляночка полемъ. Весело ей, радостно... Гдѣ волкъ?--Нѣтъ въ полѣ волка!
   И вотъ бѣжитъ козочка-бѣляночка лѣсомъ,-- птицы поютъ, звѣри ревутъ... Всѣмъ радостно, всѣмъ счастливо, всѣмъ вольно... Гдѣ волкъ?--Нѣтъ волка!
   И бѣжитъ козочка, бѣжитъ, рожками брыкъ-брыкъ-брыкъ! Ножками топъ-топъ-топъ!
   Никого не боюсь! Гдѣ волкъ!-- Нѣтъ волка! Добрая бабушка Петровна, видно, пугала только глупенькую козочку, чтобы держать ее на веревочкѣ, анъ вотъ козочка не побоялась волка, будетъ цѣла и безъ веревочки! Гдѣ волкъ?--Нѣтъ волка!
   -- Каръ! Карръ! Каррръ!-- каркалъ со стараго дуба старый воронъ.-- Есть волкъ, есть!
   Оглянулась козочка-бѣляночка кругомъ и громко проблеяла:
   -- Гдѣ онъ? Гдѣ?
   -- Каръ! Карръ!.. Впереди онъ, впереди!
   -- Не боюсь его, не боюсь!
   -- Каръ! Карръ!.. Не бойся, а знай,-- онъ есть, онъ рыщетъ вездѣ, можетъ-быть, и не встрѣтишь его, а можетъ, набѣжишь на него и сейчасъ....
   -- Ну, молчи, старый воронъ, бабушки Петровны старый кумъ! Лети къ ней да посиди-ка у ней на веревочкѣ! А волка-то нѣтъ!
   Гдѣ-то далеко-далеко въ лѣсу протяжно завыло: "Ообоо"!-- И засмѣялся старый воронъ: -- Слышишь, безстрашная козочка-бѣляночка? Вонъ онъ воетъ впереди,-- это волкъ воетъ!... Прячься скорѣй, вонъ зайцы прячутся....
   -- Не боюсь я никого! Брыкъ-брыкъ! Топъ-топъ!
   И скрылась козочка-бѣляночка въ зеленомъ лѣсу, бѣжитъ все впередъ да впередъ!
   

Сестрица-цапля да братецъ-куликъ.

(Сказочка).

   Куликъ да цапля родились при болотѣ и жили на болотѣ, и всѣ тамъ про нихъ говорили: "цапля--красавица, куликъ -- умница!"
   Вскружились головы у кулика да цапли,-- только и слышно отъ нихъ: "Мы да мы!"
   Взмахнули крыльями, поднялись, полетѣли, сѣли въ полѣ. Въ полѣ только и слышатъ: "Пить-полать! Пить-полать! Я перепелка -- всѣмъ голова". На цаплю и на кулика никто и не смотритъ: повѣсили носы куликъ да цапля--посидѣли-посидѣли....
   -- Скучно, цапля-сестрица!
   -- Скучно братецъ-куликъ!
   Взмахнули крыльями, поднялись, полетѣли, сѣли въ лѣсу на сухую березу. "Тью-тью трр.. дью-дью-тью-ю". Не видать, а слышно,-- заливается птица въ кустахъ... Всѣ притихли, слушаютъ.
   -- Кто это?--спросила цапля сороку.
   -- Т-шш! Неужели соловья ты не знаешь?
   -- Длинный у него носъ?
   -- Нѣтъ.
   -- Тонкія у него ноги?
   -- Нѣтъ.
   -- Что же это тогда за птица?
   -- Ты слушай голосъ, какой голосъ!
   -- Голосъ! Вотъ невидаль! Не была ты у насъ на болотѣ... не слышала, какъ поетъ лягушка... Вотъ это голосъ! И послушаешь ее и проглотишь,-- ничего другого не захочешь, лучшаго блюда и не надо!
   -- Молчи, если глупа!-- и сорока досадливо взмахнула крыльями и улетѣла.
   Сидятъ на сухой березѣ куликъ да цапля, глядятъ другъ на друга да тоскливо вздыхаютъ.
   -- Скучно, братецъ-куликъ!
   -- Скучно, сестрица-цапля! Лучше нашего болота нѣтъ ничего на свѣтѣ! -- Нѣтъ ничего, братецъ-куликъ!
   Взвились, полетѣли куликъ да цапля, прилетѣли, на болотѣ сѣли и теперь сидятъ тамъ; ходятъ да бродятъ.... слушаютъ пѣніе лягушекъ; захочетъ цапля пообѣдать,-- сунетъ носъ въ болото,-- цапъ лягушку и проглотила... Это ли не житье,-- и наслушалась и накушалась!
   -- Вкусно, сестрица-цапля?
   -- Вкусно, братецъ-куликъ, лучше не надо!
   Отчего на болотѣ только и хорошо жить цаплѣ да кулику?
   Да такъ ужъ издавна ведется, что всякій куликъ на своемъ болотѣ великъ, а гдѣ кто великъ, тамъ тому и мѣсто......
   

Въ цвѣтникѣ.

Басенка-разсказъ.

   Была весна. Цвѣли сирень и липа. На старую липу и утро и вечеръ прилеталъ соловей изъ ближняго сада. Вблизи липы и сѣраго дома съ колоннами алѣлъ цвѣтникъ -- широкая клумба. На клумбѣ дружной семьей росли георгины, камеліи, левкои, маргаритки, анютины глазки, иммортельки, резеда -- не перечесть -- и розовый кустъ. Вечерѣло; на балконѣ пили чай, громко разговаривали; у балкона на пескѣ играли дѣти, голоса ихъ весело звенѣли. На клумбѣ было тихо; цвѣты, обрызганные вечерней росой, дремали... Чу!-- полилась соловьиная пѣсня,-- замираетъ, растетъ. По душистой резедѣ чуть-чуть, точно задыхаясь отъ волненія, ползетъ улитка, мягкія ея рожки трепещутъ,-- ей пріятенъ ароматъ розы, ее тянетъ къ розовому кусту. Соловьиная пѣсня звенитъ, таетъ въ воздухѣ. Розовый кустъ тихо колышется, будто обвѣянный легкимъ вѣтеркомъ. Роза слушаетъ соловья и благоухаетъ. Соловей наслаждается ароматомъ розы и поетъ. Наконецъ улитка съ лиліями всползла на розовый кустъ и припала къ нѣжному цвѣтку розы. Она была счастлива. Соловьиная пѣсня лилась и лилась, минутами разсыпалась серебромъ. Голоса на балконѣ смолкли, дѣти затихли,-- всѣ слушали соловья--люди, деревья, цвѣты, улитка. Вдругъ изъ сырой канавы выпрыгнула лягушка, глаза на-выкатѣ, смотритъ не сморгнетъ на розу, разинула пасть: "ква-а, ква-а, ква-а-а!", шлепъ-шлепъ и взбирается на розовый кустъ. Соловей замолкъ, улитка упала среди маргаритокъ, роза опустила душистые лепестки. -- Ахъ, сестрица, какъ ты не во-время квакнула!... Онъ поетъ, роза и всѣ слушаютъ его,-- сказала улитка.
   -- Ква-а! Я теперь въ голосѣ и тоже пою... Ты всегда безъ голоса и сиди въ своей скорлупѣ... Ква-а! Видишь,-- онъ замолчалъ и слушаетъ меня. Роза благоухаетъ для насъ, и мы оба поемъ....
   -- Для всѣхъ,-- прошелестѣли лепестки розы,-- я не могу не благоухать, пока цвѣту; но ты можешь и помолчать минуту, когда поетъ онъ; слушай и молчи.
   -- Ква-а! Скажите, пожалуйста... вы душисты, сударыня,-- это правда; но прыгните-ка такъ, какъ я. Ну-у, что? Ни съ мѣста? Спойте, какъ я! Ни-ни? Не можете?.. То-то... не завидуйте и молчите сами...
   -- Прыгай себѣ... только не пой!..
   -- Каждому свое, красавица,-- шелестѣлъ лягушкѣ молодой кленъ:--розѣ--благоухать, соловью--пѣть, а вамъ -- скакать въ родномъ болотѣ--будьте умны и не мѣшайте никому.
   -- Маня, Маня! Я сейчасъ сорву розу... цѣлый букетъ розъ! Какъ онѣ пахнутъ,-- прелесть!-- крикнулъ въ эту минуту мальчикъ въ голубой рубашкѣ.
   -- Ква-а! Слышишь,-- твой конецъ, а я вотъ ускачу, не найти ему меня въ канавѣ,-- квакнула лягушка. -- И скачи, скачи,-- пролепетали цвѣты.
   "Тью-тью-тл-дью!" залился снова соловей.
   Голубенькій мальчикъ протянулъ было руку къ розовому кусту, и рука его опустилась; онъ смотрѣлъ теперь, затаивъ дыханье, въ полутемныя вѣтви душистой липы. -- Сеpежа, милый не рви розъ... онѣ завянутъ, и улетитъ отъ насъ соловей!-- подбѣгая, тихо сказала худенькая дѣвочка съ разгорѣвшимся лицомъ.-- Вѣдь розы цвѣтутъ и соловей поетъ не для насъ однѣхъ...
   

Чудная снѣжинка.

   Поетъ и жалобно стонетъ осенній вѣтеръ. Угрюмо смотритъ почернѣвшій лѣсъ; потерялъ онъ свою роскошную зелень и, какъ бѣднякъ или нищій, покинутъ всѣми: не слышно въ немъ, какъ бывало, ни пѣнья голосистыхъ птичекъ ни веселаго жужжанья неугомонныхъ насѣкомыхъ. Присмирѣлъ старина, призамолкъ, пригорюнился.
   Печально смотрятъ обширныя поля, такъ недавно тонувшія въ золотистомъ морѣ полныхъ колосьевъ или дремавшихъ подъ мягкой изумрудной травой, а теперь -- увы!-- они голы, обнажены...
   Зябнутъ малютки-зернышки, лежа въ холодной, ничѣмъ не прикрытой землѣ, дрожатъ беззащитныя бѣдняжки. Холодно, холодно сиротинкамъ!... Съ болью сжимаются отъ суровой стужи; со страхомъ прислушиваются малютки къ унылому завыванью вѣтра и боязливо жмутся другъ къ другу, стараясь сколько-нибудь согрѣться... Но напрасны эти усилія малютокъ-зернышекъ -- не согрѣться имъ... И они въ отчаяніи начинаютъ уже приготовляться къ смерти.
   -- Видно, смерть приходитъ, братцы,-- вонъ она ползетъ, тихо подкрадывается холодомъ по землѣ, все ближе, ближе къ намъ...--шепчутъ зернышки другъ другу.-- Зачѣмъ же усталый пахарь бросалъ насъ и сѣялъ въ рыхлую землю полными горстями?.. Неужели затѣмъ онъ бросалъ насъ и сѣялъ, чтобы мы умерли медленной, мучительной смертью, умерли безполезно?.. Неоткуда ждать намъ спасенья, некому сжалиться надъ нами...--шепчутъ потерявшія всякую надежду малютки-зернышки, покорно приготовляясь къ неизбѣжной смерти.
   Небо покрылось сплошными облаками; какъ громадныя горы, нависли они надъ застывшимъ полемъ. Громче, пронзительнѣе свисталъ порывистый вѣтеръ, и малюткамъ-зернышкамъ казалось, что смерть вотъ-вотъ приближается, вотъ уже сжимаетъ ихъ въ своихъ объятіяхъ....
   Но вдругъ что-то бѣлое; яркое, ослѣпительно-бѣлое замелькало, замелькало тамъ, высоко въ воздухѣ, закружилось и стало спускаться на землю. Это что-то было въ звѣздистомъ, прозрачномъ плащѣ, который оно опускало волнами, чѣмъ ближе сходило книзу, потрясая мягкими, блестящими кудрями; искрящіеся глазки его горѣли, какъ сотни алмазовъ. Это прелестное что-то тихо опускалось на продрогшее поле, нѣжно наклоняясь надъ застывшими малютками-зернышками,-- теплота разлилась по сердцу земли.
   И посыпались бѣлыя крупинки съ прозрачныхъ кудрей чуднаго видѣнія, и пошло оно гулять по полю, разстилая густымъ слоемъ свой мягкій, нѣжный, бѣлый плащъ. Тепло стало малюткамъ-зернышкамъ подъ бѣлымъ плотнымъ покровомъ.
   Согрѣлись бѣдняжки-сиротинки, оправились и почувствовали, что имъ дремлется, что имъ хочется спать, какъ хочется спать утомленному ребенку, когда онъ уже улегся и совсѣмъ вытянулся на своей постелькѣ подъ мягкимъ одѣяльцемъ.
   Задремали, заснули малютки-зернышки и видятъ себя во снѣ въ прекрасномъ зеленомъ платьѣ. И все заснуло тогда: заснули горы, поля и лѣса заснулъ нахолодавшій воздухъ, заснули рѣки подъ ледяной корой; лишь чуть-чуть журча о чемъ-то, бредятъ онѣ сквозь сонъ,-- заснула вся земля...
   А въ этомъ заколдованномъ сонномъ царствѣ зимы чудное видѣнье все еще неустанно ходитъ по бѣлому уже полю, разстилаетъ свой неизмѣнный плащъ и, потрясая кудрями, щедро разсыпаетъ мелкія алмазныя крупинки,-- и земля все болѣе и болѣе согрѣвается отъ этого шествія и больше дремлетъ, дремлетъ.
   Блестящими звѣздочками носятся въ воздухѣ кусочки этого плаща, одна за одной порхаютъ и другъ за другомъ ложатся онѣ, прижимаясь плотнѣе; а бѣлое прозрачное видѣнье, плавая въ пространствѣ, поетъ ласковымъ голоскомъ надъ заснувшими малютками-зернышками свою нѣжную колыбельную пѣсенку:
   -- Баю-баюшки, баю! Сладко спите, почивайте, крошки милыя мои! Горя-холода не знайте... И добромъ вы вспоминайте внучку дѣдушки-мороза, бабушки-зимы... Баю-баю, баюшки-баю! Спите, почивайте крошки малыя мои! Я укрою, я согрѣю, крѣпко усыплю, рой видѣній вамъ пошлю! Спите, силъ вы набирайтесь!... Баю-баю, баюшки-баю!.. И пахарь усталый недаромъ пахалъ и въ рыхлую землю васъ сѣялъ,-- онъ ждетъ васъ въ зеленой одеждѣ, съ обильнымъ зерномъ... У матери-природы не пропадаетъ напрасно ничего; ни капля дождевая ни былинка полевая... Баю-баю, баюшки-баю! Спите сладко терпѣливо! Вотъ весна придетъ -- царица въ теплыхъ солнечныхъ лучахъ,-- и разбудитъ малыхъ крошекъ, позоветъ на свѣтъ, на волю... И тогда-то вы проснетесь, улыбнетесь зеленью прекрасной... А пока вы спите, крѣпко почивайте, крошки милыя мои. Баю-баю, баюшки-баю!..
   И зернышки-малютки, согрѣвшись, крѣпко спятъ подъ пѣсни царицы снѣговъ, разсыпающей направо и налѣво свои пухлыя снѣжинки; она сторожитъ ихъ во всѣ зимніе морозы, закрывая все больше и больше своимъ богатымъ снѣговымъ плащомъ; что ни день она спускается съ звѣзднаго трона и то тихо, неспѣшно обходитъ снѣговыя владѣнія свои, то непроглядной метелью несется въ ледяной колесницѣ на бурныхъ безпокойныхъ вѣтрахъ, то--кони лихіе могучей царицы полночнаго царства, отъ храпа ихъ стонутъ впросоньѣ дубы вѣковые, звѣри уходятъ въ берлоги, и человѣкъ находитъ спасенье лишь у печи, камина своихъ каменныхъ или деревянныхъ жилищъ... Однимъ зернышкамъ малюткамъ тепло и сладко дремлется отъ этихъ прогулокъ всесильной царицы.
   

Котъ и мыши.

   Пришли сумерки. Въ столовой, маленькой и низенькой комнатѣ, только что покормили дѣтей манной кашей, молочкомъ съ булочкой; была и холодная котлетка для старшаго мальчика... Маленькая Маруся мелко-мелко искрошила свой кусочекъ булочки, шаловливо хлопая пухлой ладонью, пискливо выкликнула:
   -- Ахъ, какъ хорошо!-- и столкнула взмахомъ руки много крошекъ подъ столъ.
   -- Манечка, милая мышка, не сори хлѣбецъ!-- остановила ее няня.
   -- Я, нянечка, только малость мышкамъ бросила; онѣ голодны,-- имъ вѣдь булочникъ не носитъ хлѣбца... Я нынче видѣла утромъ,-- одна малюсенькая мышка проворно тутъ бѣгала, искала, ничего не нашла.
   -- Видно, кота Васьки не было, а теперь вонъ лежитъ онъ въ креслѣ,-- подъ бѣду ты мышку-то подводишь, не быть ей живой отъ его лапъ.
   -- Онъ сытъ, я его много кормила, не станетъ онъ ѣсть мышку.
   -- Э-эхъ, дитятко, и сытый котъ играетъ съ мышкой, а кошкины игры--мышкамъ слезки.
   Дѣти уже въ дѣтской, каждый въ своей кроваткѣ: кто шепчетъ самъ съ собой, закрывши глаза; кто держитъ пальцы на вѣкахъ такъ крѣпко, что видитъ и при закрытыхъ глазахъ, какъ у него подъ пальцами ходятъ зеленые и разноцвѣтные круги, искрятся огоньки; кто думаетъ, какую на него надѣнутъ рубашечку: красную или палевую,-- завтра вѣдь праздникъ,-- и что будетъ на третье блюдо въ обѣдъ: пирогъ съ яблоками, пудингъ или кисель. Хорошо бы пудингъ,-- давно его не было... Въ столовой темно. Въ дѣтской чуть-чуть только мигаетъ лампадка у иконъ. Тишина. Дѣти нынче скоро заснули.
   Изъ одного, другого, третьяго уголка свѣтятся уже маленькіе, бойкіе глазки: мышки уже выглядываютъ изъ подполья,-- и побѣгать имъ хочется на просторѣ, въ огромной для нихъ столовой, и ѣсть хочется, страшно хочется ѣсть! Цѣлый день во рту не было ни крошки, грызли дерево въ подпольѣ, но отъ этого сытъ не будешь,-- вострили только зубы.
   -- Ппи!-- пискнула старая мышь въ подпольѣ и сцѣпила за хвостъ молодую, сбросила назадъ, сама присѣла на ея мѣсто въ уголокъ, проворчавъ тихо про себя:--Глупая, лѣзетъ впередъ!.. Трусиха, а лѣзетъ, какъ разъ налетитъ на бѣду!-- и она поводила мордочкой, нюхая воздухъ и озираясь въ темнотѣ; она чуяла, что котъ близко, хотя и не видѣла его.
   Маленькая мышка Матреша сердито вцѣпилась ей въ ногу и такъ больно укусила, что старая мышь Овдотья отчаянно пискнула и пулей вылетѣла впередъ, въ столовую. Матреша сѣла на ея мѣсто.
   На креслѣ котъ Василій чуть-чуть вытянулъ заднюю ногу и полуоткрылъ лѣвый глазъ, подумавъ: "Дуры, ишь грызутся, вотъ я помирю васъ! Пожалуйте-ка сюда, торопиться не будемъ. Дадимъ мыши ходъ! Соберется побольше, тогда и увидимъ, съ которой начать игру нашу!" Мышь Овдотья, живо обѣжавъ столовую, чуя кота, но не видя его, проскользнула подъ столъ, сцапала тамъ крошку, наскоро проглотила ее, забрала было другую... а надъ ея острой мордочкой вертѣлась уже маленькая мышка Матреша. Матреша была такъ голодна, что, замѣтивъ крошку у тетушки Овдотьи въ посѣдѣвшемъ усикѣ, живо схватила ее, прокусивъ ей немного и верхнюю губу; тетушка дала ей такую увѣсистую пощечину, что разомъ раздался отчаянный пискъ и старой и молодой мыши.
   Это совсѣмъ взбѣсило кота Василія,-- полное вѣдь неуваженіе!.. Вотъ и будь снисходительнымъ къ каждому мышонку, такъ, чего добраго, онъ тебѣ на голову прыгнетъ.
   Брръ! Батюшки, воры! Въ собственномъ домѣ и при немъ самомъ, Василіи Ивановичѣ, и крошки таскать безнаказанно и буйствовать еще--полное неуваженіе!
   И онъ мѣшкомъ свалился съ кресла, бросившись и туда и сюда, желая сгрудить разомъ обѣихъ мышей; но онѣ змѣйками отъ него разбѣжались и до того растерялись, что обѣ столкнулись въ одномъ и томъ же уголкѣ. Минута,-- котъ былъ тамъ, мышки снова бросились отъ него, и началась игра.
   Старая мышь Овдотья, видя, что маленькая мышь Матрена задыхается отъ страха и устали, рѣшила отвадить отъ нея кота,-- такъ, быть-можетъ что-нибудь да какъ-нибудь онѣ и выиграютъ, хоть время проведутъ,-- надежда поддерживаетъ вѣдь слабыхъ,-- авось обѣ улизнутъ!
   И она стала, не подпуская близко, метлешится у него въ глазахъ; ужъ котъ разъ даже такъ ударилъ передней лапой ее по спинѣ, что у нея изъ глазъ посыпались искры. Матреша совсѣмъ было попалась въ лапы, напрягла послѣднія силы и сунулась снова въ свой уголъ; котъ былъ тамъ, только на секунду Матреша упредила его; она скользнула въ норку, но--ахъ!-- жестокая боль, словно огонь, разлилась по всему ея маленькому тѣлу...
   Что это, неужели онъ ее сцапалъ? Нѣтъ, она свалилась въ подполье на всѣ четыре лапки, въ зубахъ кота остался только ея хвостъ, красивый хвостъ! Но она лежала безъ чувствъ, и чуть-чуть только замѣтно было, что она еще дышала....
   Сбѣжалось все подполье, во всѣхъ углахъ тамъ уже пищали:
   -- Матрешу котъ загрызъ! И такъ искромсалъ, такъ изъѣлъ, что теперь ее и не узнаешь! Что-то бросилъ отъ нея прямо въ щель,-- не знай -- голову, не знай -- лапки!
   -- Ну, вотъ и не такъ говорите вы, молодые мышата,-- отъѣлъ онъ только правый бокъ, а голова и лапки на мѣстѣ. Она ему прокусила ухо, онъ ее и выпустилъ; смѣлая Матреша, вишь ты, на кота пошла! Съ котомъ сцѣпилась, шутка ли это!
   -- Все это сказки кумушки! Ужъ гдѣ котъ объявился, мыши тутъ съ нимъ рядомъ не сидѣть, поиграть онъ поиграетъ, а живую изъ лапъ не выпуститъ!
   -- Анъ, бабушка Василиса, мышь ты старая, а лжешь тоже! Посмотри, вонъ она бѣгаетъ! -- Забѣгала, скажешь тоже!
   -- Да, бѣгаетъ: безъ хвоста только, а бѣгаетъ!
   -- Ну, а я-то что же пищала? Что цѣлую мышку котъ не пуститъ, ну, и выходитъ безъ хвоста; а безъ хвоста мышь -- развѣ мышь? Хвостъ для мыши -- все: нѣтъ у мыши хвоста,-- нѣтъ и мыши! Развѣ у насъ теперь кто съ ней будетъ водиться изъ нашего общества, съ безхвостой-то? Нѣтъ ужъ, сударка, полѣзай