Соллогуб Владимир Александрович
Воспоминания

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 7.38*7  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    В том числе, "Пережитые дни. Рассказы о себе по поводу других"

   В. А. СОЛЛОГУБ

ПОВЕСТИ

ВОСПОМИНАНИЯ

ЛЕНИНГРАД

"ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА"

1988

  
  
   СОДЕРЖАНИЕ:
  
   И. Чистова. Беллетристика и
   мемуары Владимира Соллогуба........ 3
  
   ВОСПОМИНАНИЯ..................... 343
  
   Приложения
   Из воспоминаний............................... 547
   Пережитые дни.
   Рассказы о себе по поводу других .... 559
   Комментарии
   Примечания........................................... 628
   Список условных сокращений............. 628
   Именной указатель................................ 689
  
  
   Составление, вступительная статья,
   комментарии
   И. С. Чистовой

OCR и вычитка Давида Титиевского, октябрь 2006 г., Хайфа

Библиотека Александра Белоусенко

  
  

БЕЛЛЕТРИСТИКА И МЕМУАРЫ

ВЛАДИМИРА СОЛЛОГУБА

  
   В истории русской литературы немного имен, вызывавших при жизни и после смерти столь разноречивые толки, как имя графа Владимира Александровича Соллогуба (1813--1882).
   После гибели Лермонтова Белинский ставил его на второе место среди современных писателей -- сразу вслед за Гоголем. Через пят-надцать лет Добролюбов в язвительном памфлете будет уничтожать его литературную репутацию. Его будут причислять к либералам и консерваторам, к салонным беллетристам и демократической "натуральной школе", к романтикам и к реалистам. Во всех этих противоречащих друг другу суждениях есть своя доля истины.
   Соллогуб жил и действовал в эпоху обострившихся противо-речий -- социальных и литературных и на грани двух сфер -- ари-стократического общества и все более демократизировавшейся литературы. И в жизни его, и в творчестве сказалась эпоха "промежутка". Он явился как писатель в то время, когда ранний русский реализм вызревал в недрах романтической школы, и по мере своих сил и дарования способствовал его становлению и укреплению. Его повести и рассказы не произвели революции в истории литературы, но заняли в ней прочное место -- настолько прочное, что, говоря о предыстории русского классического реалистического романа, мы не можем обойтись без имени Соллогуба.
   И хотя Соллогуб на самом взлете своей писательской судьбы остановился и, продолжая свою жизнь в литературе до конца 1870-х годов уже по линии нисходящей, не вошел в блестящую плеяду русских писателей-классиков второй половины XIX века, он неизменно привлекает к себе внимание читателя как действительно хороший прозаик: то, что он сделал в самый плодотворный его творческий период, не утратило своего художественного значения и по сие время.
   Как же складывалась личная и литературная судьба Соллогуба?
   3

1

  
   Соллогуб происходил из знатной аристократической семьи; сын потомка старого польского рода, он по материнской линии был свя-зан со старинным московским семейством Архаровых, хорошо из-вестных в летописях патриархальной Москвы. Домашнее воспитание Соллогуба определили интересы отца, известного любителя искусства; первые литературные впечатления Соллогуб получил в доме Олениных, с которыми Соллогубы состояли в родстве.
   В 1829 году его отвозят в Дерптский университет. В Дерпте юноша вступает во второй этап своего интеллектуального воспи-тания, который он сам связывает с домом Карамзиных: Андрей Ка-рамзин, старший сын историографа, был его товарищем по универ-ситету.
   В 1834 году Соллогуб возвращается в Петербург; он всего только "действительный студент", что дает ему право лишь на весьма непре-стижную службу по министерству внутренних дел. Это, однако, не слишком огорчает молодого человека: он уверенно входит в "боль-шой свет" и чуть позже -- в "большую литературу". К этому времени он уже знаком с Пушкиным и Гоголем; близость к салону Карам-зиных дает ему возможность расширить и укрепить свои лите-ратурные связи. Карамзиным Соллогуб читает до печати свои сочинения и жалуется на ничтожность светского общества, где, однако, продолжает регулярно бывать. Эта светская ипостась общественного положения Соллогуба однажды едва не пришла в прямое столкновение с литературной: начинающему писателю, обо-жествлявшему Пушкина, предстояло стать против него на барьер с пистолетом в руках. В конце 1835 года его незначащий разговор на бале с Н. Н. Пушкиной был перетолкован светской сплетней и дошел до поэта. Последовал вызов -- и Соллогуб должен был принять его. Он твердо решил, впрочем, что стрелять в Пушкина не будет.
   Дуэль не состоялась: Соллогуб был в отлучке, и противники сумели съехаться только через несколько месяцев, объяснились и примирились. Эта история приоткрыла отчасти Соллогубу внутрен-ние пружины, действовавшие в "свете". Позднее, несколько сбли-зившись с Пушкиным, Соллогуб стал свидетелем последнего акта жизненной трагедии поэта. Тогда, в январе 1837 года, он не мог еще представлять себе причин этой трагедии со всей полнотой и отчет-ливостью: для этого ему нужно было пройти через искус художест-венного исследования окружавшего его общества. Такое исследова-ние содержалось в его повестях.
   4

2

  
   Соллогуб дебютировал в 1837 году в "Современнике" новеллой "Три жениха"; первый значительный литературный успех при-несла ему "История двух калош", напечатанная двумя годами позднее в "Отечественных записках". Здесь же в 1840 году Соллогуб публи-кует повесть "Большой свет" и первые семь глав "Тарантаса". В "Отечественных записках" Белинский провозглашал наступление гоголевской эпохи; здесь печатались Лермонтов, Одоевский, Кольцов. Прозу Соллогуба Белинский приветствовал: он видел в ней явственно проступающие новые черты.
   "Граф Соллогуб занимает одно из первых мест между писате-лями новой школы,-- напишет Белинский спустя три года.-- Это талант решительный и определенный, талант сильный и блестящий. Поэтическое одушевление и теплота чувства соединяются в нем с умом наблюдательным и верным тактом действительности" 1.
   Соллогуб, испытав некоторое влияние Гоголя, ощутимое в "Исто-рии двух калош", вскоре находит свою тему в современной прозе: жизнь светского общества. Он с пристальным вниманием всматри-вается в нее; он беспощаден в ее оценках, продолжая при этом оста-ваться человеком "света", одним из тех, кто принадлежал к бли-жайшему окружению императорской семьи.
   В глазах двора Соллогуб был сочинителем-дилетантом; действи-тельно, писательство было для него не профессией, а скорее досугом. Он писал водевили и куплеты для придворных празднеств, ему могли предложить и тему для сочинения в прозе; такое предложение не могло не быть принято. Все это надо иметь в виду, читая и оценивая повесть "Большой свет".
   Соллогубу посоветовали написать повесть о его любви к фрей-лине императрицы С. М. Виельгорской и заодно осмеять велико-светские претензии Лермонтова, позволившего себе в маскараде легкую дерзость в отношении то ли великих княжон, то ли самой императрицы. Соллогуб подчинился заказу великой княгини Марии Николаевны. Он рассказал историю любви князя Щетинина к "ангелу" -- Наденьке. Он назвал основного героя Михаилом Леониным и сделал его армейским офицером, без светского воспи-тания, без состояния и связей в высшем обществе, имеющим ста-руху бабушку, которая не чает в нем души. Он показал, как бедный корнет ухаживает за красавицей "низшего круга", а затем пускается в погоню за блестящим призраком великосветского адюльтера и ста-новится жертвой расчетливой интриги. Он наделил Леонина другом и покровителем -- таинственным и разочарованным Сафьевым, в
   _______________
   1 Белинский В. Г. Поли. собр. соч.: В 13 т. М., 1955. Т. 8. С. 420.
   5
  
   котором современники узнавали то С. А. Соболевского, то друга Лермонтова А. А. Столыпина-Монго.
   Сразу же по выходе из печати "Большой свет" стал предметом шумного обсуждения. Великосветский Петербург терялся в догадках, пытаясь выявить степень авторского вымысла и раскрыть имена реальных лиц, выведенных Соллогубом в своем произведении, опре-делить характер отношений с ними писателя; возможно, вспоминали о существовании некоторых трений между Лермонтовым и Солло-губом.
   Со временем "Большой свет" приобрел репутацию пасквиля; между тем репутация эта, как мы попытаемся показать, в общем лишена оснований.
   Начнем с того, что Леонин в "Большом свете" изображен с не-скрываемым сочувствием; трудно предположить, что Соллогуб не энал, что так памфлет не пишут.
   Далее. Известно, что современники не воспринимали "Большой свет" как пасквиль: ни Карамзины, ни Белинский, ни сам Лермонтов. Ближайшие друзья Соллогуба, которые хорошо знали, насколько высоко ценил Соллогуб исключительное дарование Лермонтова, встретили повесть с одобрением. Лермонтов же не только сохранил дружеские отношения с Соллогубом, но еще более с ним сблизился. Трудно представить себе, что это могло произойти, если бы поэт почувствовал себя задетым.
   Итак: Лермонтов не увидел ничего для себя обидного в том, что заговорили о его близости к соллогубовскому Леонину.
   Попробуем это объяснить. Лермонтов читает "Большой свет" в 1840 году; не исключено, что он был знаком с рукописью до ее пуб-ликации и посвящен Соллогубом в историю ее создания. Лермонтов легко улавливает некоторое свое сходство с Леониным -- но в каких-то общих, несущественных чертах. "Обидного" совпадения обнаружить не удается. Соллогуб, например, мог бы уязвить Лермонтова, стра-давшего от своей внешней непривлекательности, придав Леонину черты портретного сходства, но он этого не делает: Леонин замеча-тельно хорош собой. (Заметим, что детский портрет Леонина аб-солютно совпадает с портретом Соллогуба-ребенка, содержащимся в воспоминаниях писателя.)
   Еще ряд весьма значительных несовпадений: Леонин беден, Лермонтов состоятелен; Леонин ординарен, Лермонтов талантлив.
   Лермонтов-поэт, ко времени создания "Большого света" на-ходившийся в зените своей литературной славы и светских успехов, мог вполне отнести к себе только одну строку "Большого света", в реплике Щетинина, обращенной к княгине Воротынской: "...Я поеду слушать стихи Л." Эта строка повести со всей определенностью ставит барьер между Лермонтовым и героем Соллогуба.
   Соллогуб изобразил не Лермонтова, но, как он говорил, его
   6
  
   "светское значение". Лермонтов, пояснил Соллогуб, "не принадлежал (...) по рождению к квинтэссенции петербургского общества, но он его любил, бредил им, хотя и подсмеивался над ним, как все мы, греш-ные..."1. Все это действительно есть в Леонине, и здесь уместно вспомнить письмо Лермонтова к его старинной московской прия-тельнице М. А. Лопухиной, относящееся к концу 1838 года: "Вы знаете мой самый главный недостаток -- тщеславие и самолюбие. Было время, когда я стремился быть принятым в это общество в ка-честве новобранца. Это мне не удалось, аристократические двери для меня закрывались..."
   Вот она, схема характера Леонина,-- Лермонтов 1834 года, еще безвестный, новичок в петербургском свете. В 1840 году он вспоми-нает об этом времени с торжеством победителя: "А теперь в это же самое общество я вхож уже не как проситель, а как человек, который завоевал свои права"; "Весь этот свет, который я оскорблял в своих стихах, старается осыпать меня лестью"2. Узнал ли Лермонтов в Леонине себя самого пяти- или шестилетней давности? Если да, то поэт был скорее польщен, чем задет: ведь он окончательно расстался с этим своим прошлым и, с точки зрения настоящего положения, мог быть к нему лишь небрежно-снисходительным.
   Еще одна деталь: от столь болезненных для самолюбия первых своих шагов в свете Лермонтов "отделался" и в собственном твор-честве, рассказав в "Княгине Лиговской" историю Печорина, который страстно желал "заставить толпу взглянуть на себя", изо всех сил стараясь "приобрести то, что (...) называют светскою известно-стию..." 3.
   Нам трудно судить теперь, что в Леонине принадлежит соб-ственно Лермонтову, а что является плодом разновременных наблю-дений над разными людьми и художественного обобщения. Через год после выхода "Большого света" в предисловии к "Герою нашего времени" Лермонтов будет иронизировать над "жалкой доверчи-востью" читателей, усмотревших в книге портрет сочинителя и его знакомых. "Герой нашего времени, милостивые государи,-- напишет он в черновой рукописи,-- точно портрет, но не одного человека; это тип..." Лермонтов употребил понятие, уже ставшее достоянием рус-ской литературы; им пользовался и Соллогуб. "Тип" есть обобщен-ный социальный характер. Леонин был одним из таких характеров, на который, в соответствии с "заказом" (Соллогуб искусно создавал видимость его исполнения), были слегка нанесены индивидуальные черты лермонтовской биографии. "Жалкая доверчивость публики" получала пищу для далеко идущих догадок.
   ____________________
   1 См. с. 490 наст. изд.
   2 Лермонтов М. Ю. Собр. соч.: В 4 т. Л., 1981. Т. 4. С. 412.
   3 Там же. С. 129.
   7
  
   Самый же "тип" Леонина обозначился у Соллогуба еще до "Большого света": укажем, например, на Леонова в "Трех женихах",-- и входил в целую галерею образов, отчасти традиционных, отчасти впервые введенных писателем в русскую прозу.
  

3

  
   Повести Соллогуба принадлежали к особой внутрижанровой группе, которая получила название "светская повесть". 1830-е годы -- время ее расцвета. Тесно связанная с романтической литературой, светская повесть успешно воплощала главную идею романтического сознания: борьбу личности с обществом. Конфликт определяло противостояние персонажей: светского человека, связанного на каждом шагу общественными требованиями и оттого утратившего свою инди-видуальность, и человека естественного, неподвластного влиянию среды, в которой он вынужден был существовать. Эта сюжетная и концепционная схема была использована Соллогубом в ряде повестей, резко контрастно в "Медведе" (1842), более мягко -- в "Большом свете". В "Большом свете" носителем "естественных начал" оказы-вается Наденька, полуребенок, воспитанная в деревне, в непосред-ственной близости к природе, в идиллически-патриархальной среде. Любовь к ней преображает модного князя -- точнее, не преображает, а пробуждает в нем не угасшее до конца стремление к нравственному идеалу. Устами ребенка произносится наивный, но окончательный суд над обществом: "Здесь страшно; здесь все друг против друга". И столь же закономерно венчает эту галерею идеальных героев ба-бушка Леонина, явившаяся из деревни, чтобы спасти любимого внука, запутавшегося в светских сетях.
   Традиция романтической светской повести подсказывала Сол-логубу и другие образы и мотивы. Символический мотив "маска-рада", хорошо известный нам по повести Н. Ф. Павлова и лермон-товской драме, становится центральным и в "Большом свете" и несет те же функции: это маскарад чувств -- условных, холодных, под-дельных, за которыми прячется оскорбленное подлинное чувство или расчетливый порок.
  

4

  
   К теме маскарада Соллогуб обратился еще раз в повести "Лев" (1841) -- но уже в сниженно-пародийном плане, используя гоголевский прием гротескно-комического письма.
   Однако еще важнее оказался для Соллогуба тот принципиально новый метод изображения характеров и обстоятельств, который скла-дывается в это время и широко войдет в литературу в произве-дениях писателей "натуральной" школы.
   8
  
   Соллогуб работает -- в пределах своей тематики -- приблизи-тельно в том же направлении; его ориентиры из прежних образцов -- Пушкин со "Станционным смотрителем", Гоголь с "Невским про-спектом", Лермонтов с "Кавказцем", который должен был войти в сборник русских "физиологических" очерков "Наши, списанные с натуры русскими", изданный А. П. Башуцким.
   Не менее значительной была для Соллогуба и традиция фран-цузского романа-фельетона и нравоописательного очерка, именно здесь впервые получившего название "физиологии". Соллогуб пре-красно знал современную ему французскую литературу, и в самой его прозе есть следы знакомства с сочинениями "физиологов" 1830-х го-дов -- Ж. Жанена, М. Сулье, Поль де Кока, А. Карра. И он прекрасно знал аристократическое русское общество, в котором провел почти всю свою жизнь. Он сделал из него объект "физиологических" наблюдений. Он выделял социальные группы и характеры -- "типы", с присущими им черточками общественного и бытового поведения и описывал их так, как "физиологи" описывали "торговца", "мещанина", "чиновника". В этом заключалось то новое, что привносил Сол-логуб в "светскую повесть" -- угол зрения, метод анализа.
   Он находил среди светских людей "льва" и "фешенебля" и под-робно рассказывал, в чем заключается разница в их общественной роли, манере одеваться и вести себя ("Лев"). Он анализировал от-дельно группу "медведей" -- недостаточно богатых и знатных, чтобы проводить время в гостиных, и недостаточно ученых и трудолю-бивых, чтобы замкнуться в своем кабинете ("Медведь"). Его инте-ресовал тип армейского офицера, который раньше щеголял стерео-типными каламбурами, а ныне воспитывается в Университетском пансионе, знает по-французски, любит отечественную словесность -- конечно, романтическую,-- и разочарован в жизни -- совсем как лер-монтовский Грушницкий, еще не появившийся на свет ("Три жениха"). Он описывает разные слои петербургского дворянства -- общество "хорошее" и общества "второстепенные" ("Большой свет"). Его герои -- не столько индивидуальности, сколько "типы",-- и именно поэтому они всегда имеют биографию, которая предопределяет их положение в обществе и во многом управляет их поведением.
   Эта социальная определенность персонажей сближала Соллогуба с писателями "натуральной школы" не только в сильных, но и в слабых сторонах творчества. Подобно ранним "натуралистам", Сол-логубу не хватало психологического содержания. Этот недостаток Соллогуб восполнял прямым авторским комментарием или тради-ционной психологией героев "светской повести". Иначе и не могло быть: его проза возникала на перекрещении двух путей: "светской повести" и "физиологии". Он сумел, однако, приблизиться к пси-хологическому повествованию, разработав новый в литературе ха-рактер -- характер "доброго малого".
   9
  

5

  
   В "Большой свет" Соллогуб вставил прямую литературную декла-рацию. Он заявил своим читателям, что пишет повесть не из "вымы-шленного мира", с его таинственными героями, обуреваемыми траги-ческими страстями,-- а из мира действительного, какой он находит в Михайловском театре, на железной дороге, на Невском проспекте.
   В этом мире живут и действуют "добрые молодые люди", по-хожие на всех остальных. Они жаждут деятельности и глубокого чувства, преисполнены отвращения к светской суете. Обстоятельства препятствуют им -- и они не в силах им противиться. "Свет" заявляет на них свои права -- и им остается грустно смотреть на крушение своих иллюзий.
   Когда появился рассказ Соллогуба "Сережа. Лоскуток из вседнев-ной жизни" (1838), Белинский заметил, что подобный характер впервые является в литературе. "Сережа" -- история безвольного героя с не-состоявшейся биографией: "одна минута поэзии", случившаяся в его жизни,-- и та оказалась "горькой глупостью". Леонин "Большого све-та" тоже испытывает драму несостоявшегося счастья, "утраты не-возвратимой". В "Аптекарше" (1841) -- одной из лучших вещей Сол-логуба -- эта ситуация и характер организуют весь сюжет.
   История молодого аристократа барона Фиренгейма до известной степени повторяет и продолжает историю Виктора из "Двух студен-тов"; встреча по прошествии нескольких лет с некогда любимой женщиной, которую Фиренгейм оставил, повинуясь воле отца, и вскоре забыл в рассеянии службы и светской жизни, вызывает в его душе целую бурю чувств; героиня разделяет его любовь, но счастье недостижимо: "между светским щеголем и бедной аптекаршей не должно быть ничего общего".
   Фиренгейм, душа которого не окончательно погублена светом, невыразимо страдает. Однако Соллогуб неудовлетворен таким фина-лом; он идет дальше и судит своего героя неумолимой логикой со-бытий. После разговора с некрасивым, заурядным, отнюдь не ро-мантическим Францем Иванычем, мужем Шарлотты, оказавшимся вместе с тем неизмеримо выше Фиренгейма в нравственном отношении, последний покидает город.
   Если бы повесть на этом заканчивалась, конфликт ее варьировал бы уже известные конфликты "Двух студентов" и "Большого света". Но в ней есть еще концовка и эпилог.
   Шарлотта не перенесла отъезда Фиренгейма: чахотка свела ее в могилу. Франц Иваныч уехал, потерялся, исчез. Обо всем этом узнает Фиренгейм, проезжая через город год спустя.
   Посеянное зло принесло свои плоды. Подобно Печорину, Фи-ренгейм невольно разрушает чужие судьбы. Не сказалось ли в "Ап-текарше" воздействие лермонтовского романа?
   10
  
   Несомненно одно: "Аптекарша" была шагом к социально-пси-хологической повести. Несколько позднее Соллогуб сделает попытку взглянуть на мир глазами своих героев. Новелла "Бал" носит под-заголовок: "Из дневника Леонина".
   Психологической повести в точном смысле Соллогубу создать не удалось -- да вряд ли он и ставил себе такую задачу. Он открывал для литературы характер, точнее, схему характера и оставлял его аналитическое исследование своим более талантливым современ-никам. Но для него самого эта находка также не прошла бесследно: она сказалась, между прочим, и в сюжетном построении его после-дующих повестей.
   Сюжетной интриге Соллогуб всегда придавал большое значение. Ему удавались повести, рассказанные непринужденно-небрежно; он умел точно, легко н естественно развернуть событийную цепь со сложными перипетиями. Однако с течением времени внешняя, собы-тийная сторона рассказа начинает у него заменяться внутренним сюжетом, который мы с некоторыми оговорками могли бы назвать психологическим. Мотив "несостоявшегося счастья", неоднократно служивший Соллогубу для построения характера, теперь формирует самый сюжет. Так построена "Метель" (1849) -- один из самых бле-стящих образцов соллогубовской прозы и едва ли не высшее дости-жение его психологизма. В "Метели" ничего не происходит -- только мимолетная встреча двух молодых людей, одинаково страдающих: она -- от деревенского одиночества, он -- от одиночества в столичном свете. Они открываются друг другу, как можно открыться только незнакомому человеку; в них успевает вспыхнуть взаимное чувство -- и здесь они должны расстаться навсегда. Все это рассказано с не-обычным ранее для Соллогуба сдержанным лаконизмом и психологи-ческой насыщенностью: "Кольца я вам не могу дать,-- сказала она, нахмурив(шись).-- У меня только одно кольцо -- венчальное; а из Воронежа я вам пришлю образ. Он принесет вам счастье; он напомнит вам о нашей встрече и о той, которая вас будет вечно помнить и лю-бить. Вы -- один человек, который ее понял; вы, разумеется, рассе-етесь и меня забудете, но я буду вас вечно помнить. Я помолюсь за вас..."
   Только случай, игра судьбы, "метель" способны на несколько часов вырвать человека из предустановленного порядка вещей, за-ставить его быть самим собой и поманить обманчивым призраком несбыточного счастья.
  

6

  
   Семь глав "Тарантаса", лучшего и наиболее известного произ-ведения Соллогуба, как уже отмечалось, были еще в 1840 году напеча-таны в "Отечественных записках"; отдельное издание с политипажами
   11
  
   Г. Г. Гагарина появилось лишь в 1845 году и стало незаурядным явлением не только в литературе, но и в книжной графике и поли-графии. "Тарантас" пользовался необычайным успехом. Белинский сообщал, что за последние годы только "Мертвые души" и "Петер-бургский сборник" Некрасова привлекли к себе такое читательское внимание.
   О сюжете повести читатели знали уже по напечатанным главам. Из Москвы в Казань следуют в диковинном тарантасе степной по-мещик, практичный хозяин Василий Иванович, и молодой дворянин, недавний парижанин Иван Васильевич, одержимый горячим жела-нием изучить великую и святую Россию, "дойти до познания народ-ного духа", с тем чтобы найти источник истинного просвещения, "коим должно заменить жалкое "полупросвещение"" -- причину теневых сторон русской действительности.
   Перед путешественниками и читателями развертываются картины провинциальной Руси, мастерски написанные наблюдательным быто-писателем, ориентирующимся на сатирическую школу Гоголя. Русские провинциальные типы зарисованы беспощадной рукой писателя-физиолога, обнажающей искусно скрытые, невидимые, на первый взгляд, нравственное уродство и социальные пороки.
   "Тип" губернаторши вызвал крайнее недовольство Николая I -- Соллогубу пришлось испытать несколько неприятных минут, выслу-шав суровый выговор разгневанного императора.
   "Губернаторша" не была единственной сатирической страницей в "Тарантасе". Столичная жизнь переняла у Европы поверхностное образование и "крупные пороки"; в глубинах России -- "земли столько, что глаза устают смотреть; дорога скверная (...) по дороге идут обозы (...) мужики ругаются -- вот и все (...) а там: то смотри-тель пьян, то тараканы по стене ползут, то щи сальными свечами пахнут" -- таковы безотрадные наблюдения Ивана Васильевича; прекраснодушные мечты и книжные идеалы героя опровергала сама реальная действительность, наводившая на горькие мысли о бесперспективности его благих намерений.
   Начало "Тарантаса", с которым познакомили читателя "Отече-ственные записки", как будто предполагало продолжение критики славянофильских утопий. Так думал и Белинский, в ту пору резко выступавший против славянофилов. Однако его ожидания были об-мануты: новые главы "Тарантаса" содержали социальную концепцию, мало приемлемую для славянофилов, но уж совершенно чуждую Белинскому.
   В этих главах юмор Соллогуба -- то мягкий, то саркасти-ческий -- все более уступает место лиризму и патетике. Не сказалось ли на новых главах "Тарантаса" общение Соллогуба в Ницце в 1843-- 1844 годах с Гоголем, работавшим в это время над вторым томом "Мертвых душ"?
   12
  
   Заключает повесть социальная утопия: прообраз будущей России, "золотой век" общественной гармонии, идеальный мир, сочетающий национальную самобытность с благами европейского просвещения. В этом обществе полного благосостояния и благоденствия каждого живут люди, решительно не похожие на тех моральных уродов, ко-торых встречал Иван Васильевич в своем путешествии по реальной Руси, так чудесно преображенной в его удивительном сне; теперь зна-комые Ивану Васильевичу лица, в прошлом такие далекие от совер-шенства, являют собой воплощение национального достоинства и слу-жения общественному долгу. Достигнуть общего счастья сделалось возможным, как представляется Соллогубу, благодаря неотделимому от свободы истинному просвещению, согласованию, но не сокруше-нию разнородных стихий, ибо мир держится равновесием, заключаю-щимся в одной только христианской любви. На этой основе строятся отношения между сословиями, каждое из которых вносит свою лепту в общенародный подвиг, осуществляющийся под эгидой дво-рянства.
   В это "прекрасное далекое" Ивана Васильевича переносит фан-тастическая птица, в которую превращается тарантас. Ассоциация с гоголевской Русью-тройкой напрашивалась у современников сама собой.
   Заключительная глава, далеко не лучшая в книге, между тем разъясняла многое в системе образов и авторских оценок. Почти каждый из героев сохранял под уродливой оболочкой, порожденной временем и средой, идеальные человеческие начала.
   Двойственность героев Соллогуба определила и двойственное отношение к ним автора. Соллогуб иронизирует над Иваном Василь-евичем, смешным и нелепым в своих попытках познать Русь и "сбли-зиться с народом", но в оценке его как исторического феномена Сол-логуб абсолютно серьезен. Писатель, перефразируя лермонтовскую "Думу", вспоминает о целом поколении эпохи безвременья, обреченном на гибель в поисках и предчувствии "света"; этот "свет" уже про-бивается в рассуждениях и донкихотских порывах Ивана Васильевича. Через десять лет, когда Соллогуб еще раз представит читателю воз-можность встретиться с Иваном Васильевичем ("Иван Васильевич на Кавказе"), он признается в любви к герою, который для него явился выражением "прекрасных стремлений, порывов и верований" его собственной молодости: "не раскрывался ли тогда так ясно (...) целый пестрый мир заманчивой невозможности, полный то упоительных надежд, то полу ребяческих негодований"? 1
   Более значительными представляются Соллогубу положительные начала в исполненном здравого смысла и доброты, "практически-дельном" Василии Ивановиче. Василий Иванович, патриархальный
   _____________________
   1 Сочинения графа В. А. Соллогуба. Т. 5. СПб., 1855. С. 455.
   13
  
   помещик, пекущийся о благе своих крестьян, по мысли Соллогуба, призван быть связующим звеном между разобщенными крестьян-ством и "образованным классом", призван устранить трагическую оторванность аристократии от народа.
   Выход в свет "Тарантаса" вызвал множество откликов; оценки книги Соллогуба, исходившие от разных литературных партий, были разноречивыми: повесть предоставл