OCR и вычитка Давида Титиевского, октябрь 2006 г., Хайфа
Библиотека Александра Белоусенко
БЕЛЛЕТРИСТИКА И МЕМУАРЫ
ВЛАДИМИРА СОЛЛОГУБА
В истории русской литературы немного имен, вызывавших при жизни и после смерти столь разноречивые толки, как имя графа Владимира Александровича Соллогуба (1813--1882).
После гибели Лермонтова Белинский ставил его на второе место среди современных писателей -- сразу вслед за Гоголем. Через пятнадцать лет Добролюбов в язвительном памфлете будет уничтожать его литературную репутацию. Его будут причислять к либералам и консерваторам, к салонным беллетристам и демократической "натуральной школе", к романтикам и к реалистам. Во всех этих противоречащих друг другу суждениях есть своя доля истины.
Соллогуб жил и действовал в эпоху обострившихся противоречий -- социальных и литературных и на грани двух сфер -- аристократического общества и все более демократизировавшейся литературы. И в жизни его, и в творчестве сказалась эпоха "промежутка". Он явился как писатель в то время, когда ранний русский реализм вызревал в недрах романтической школы, и по мере своих сил и дарования способствовал его становлению и укреплению. Его повести и рассказы не произвели революции в истории литературы, но заняли в ней прочное место -- настолько прочное, что, говоря о предыстории русского классического реалистического романа, мы не можем обойтись без имени Соллогуба.
И хотя Соллогуб на самом взлете своей писательской судьбы остановился и, продолжая свою жизнь в литературе до конца 1870-х годов уже по линии нисходящей, не вошел в блестящую плеяду русских писателей-классиков второй половины XIX века, он неизменно привлекает к себе внимание читателя как действительно хороший прозаик: то, что он сделал в самый плодотворный его творческий период, не утратило своего художественного значения и по сие время.
Как же складывалась личная и литературная судьба Соллогуба?
3
1
Соллогуб происходил из знатной аристократической семьи; сын потомка старого польского рода, он по материнской линии был связан со старинным московским семейством Архаровых, хорошо известных в летописях патриархальной Москвы. Домашнее воспитание Соллогуба определили интересы отца, известного любителя искусства; первые литературные впечатления Соллогуб получил в доме Олениных, с которыми Соллогубы состояли в родстве.
В 1829 году его отвозят в Дерптский университет. В Дерпте юноша вступает во второй этап своего интеллектуального воспитания, который он сам связывает с домом Карамзиных: Андрей Карамзин, старший сын историографа, был его товарищем по университету.
В 1834 году Соллогуб возвращается в Петербург; он всего только "действительный студент", что дает ему право лишь на весьма непрестижную службу по министерству внутренних дел. Это, однако, не слишком огорчает молодого человека: он уверенно входит в "большой свет" и чуть позже -- в "большую литературу". К этому времени он уже знаком с Пушкиным и Гоголем; близость к салону Карамзиных дает ему возможность расширить и укрепить свои литературные связи. Карамзиным Соллогуб читает до печати свои сочинения и жалуется на ничтожность светского общества, где, однако, продолжает регулярно бывать. Эта светская ипостась общественного положения Соллогуба однажды едва не пришла в прямое столкновение с литературной: начинающему писателю, обожествлявшему Пушкина, предстояло стать против него на барьер с пистолетом в руках. В конце 1835 года его незначащий разговор на бале с Н. Н. Пушкиной был перетолкован светской сплетней и дошел до поэта. Последовал вызов -- и Соллогуб должен был принять его. Он твердо решил, впрочем, что стрелять в Пушкина не будет.
Дуэль не состоялась: Соллогуб был в отлучке, и противники сумели съехаться только через несколько месяцев, объяснились и примирились. Эта история приоткрыла отчасти Соллогубу внутренние пружины, действовавшие в "свете". Позднее, несколько сблизившись с Пушкиным, Соллогуб стал свидетелем последнего акта жизненной трагедии поэта. Тогда, в январе 1837 года, он не мог еще представлять себе причин этой трагедии со всей полнотой и отчетливостью: для этого ему нужно было пройти через искус художественного исследования окружавшего его общества. Такое исследование содержалось в его повестях.
4
2
Соллогуб дебютировал в 1837 году в "Современнике" новеллой "Три жениха"; первый значительный литературный успех принесла ему "История двух калош", напечатанная двумя годами позднее в "Отечественных записках". Здесь же в 1840 году Соллогуб публикует повесть "Большой свет" и первые семь глав "Тарантаса". В "Отечественных записках" Белинский провозглашал наступление гоголевской эпохи; здесь печатались Лермонтов, Одоевский, Кольцов. Прозу Соллогуба Белинский приветствовал: он видел в ней явственно проступающие новые черты.
"Граф Соллогуб занимает одно из первых мест между писателями новой школы,-- напишет Белинский спустя три года.-- Это талант решительный и определенный, талант сильный и блестящий. Поэтическое одушевление и теплота чувства соединяются в нем с умом наблюдательным и верным тактом действительности" 1.
Соллогуб, испытав некоторое влияние Гоголя, ощутимое в "Истории двух калош", вскоре находит свою тему в современной прозе: жизнь светского общества. Он с пристальным вниманием всматривается в нее; он беспощаден в ее оценках, продолжая при этом оставаться человеком "света", одним из тех, кто принадлежал к ближайшему окружению императорской семьи.
В глазах двора Соллогуб был сочинителем-дилетантом; действительно, писательство было для него не профессией, а скорее досугом. Он писал водевили и куплеты для придворных празднеств, ему могли предложить и тему для сочинения в прозе; такое предложение не могло не быть принято. Все это надо иметь в виду, читая и оценивая повесть "Большой свет".
Соллогубу посоветовали написать повесть о его любви к фрейлине императрицы С. М. Виельгорской и заодно осмеять великосветские претензии Лермонтова, позволившего себе в маскараде легкую дерзость в отношении то ли великих княжон, то ли самой императрицы. Соллогуб подчинился заказу великой княгини Марии Николаевны. Он рассказал историю любви князя Щетинина к "ангелу" -- Наденьке. Он назвал основного героя Михаилом Леониным и сделал его армейским офицером, без светского воспитания, без состояния и связей в высшем обществе, имеющим старуху бабушку, которая не чает в нем души. Он показал, как бедный корнет ухаживает за красавицей "низшего круга", а затем пускается в погоню за блестящим призраком великосветского адюльтера и становится жертвой расчетливой интриги. Он наделил Леонина другом и покровителем -- таинственным и разочарованным Сафьевым, в
_______________
1 Белинский В. Г. Поли. собр. соч.: В 13 т. М., 1955. Т. 8. С. 420.
5
котором современники узнавали то С. А. Соболевского, то друга Лермонтова А. А. Столыпина-Монго.
Сразу же по выходе из печати "Большой свет" стал предметом шумного обсуждения. Великосветский Петербург терялся в догадках, пытаясь выявить степень авторского вымысла и раскрыть имена реальных лиц, выведенных Соллогубом в своем произведении, определить характер отношений с ними писателя; возможно, вспоминали о существовании некоторых трений между Лермонтовым и Соллогубом.
Со временем "Большой свет" приобрел репутацию пасквиля; между тем репутация эта, как мы попытаемся показать, в общем лишена оснований.
Начнем с того, что Леонин в "Большом свете" изображен с нескрываемым сочувствием; трудно предположить, что Соллогуб не энал, что так памфлет не пишут.
Далее. Известно, что современники не воспринимали "Большой свет" как пасквиль: ни Карамзины, ни Белинский, ни сам Лермонтов. Ближайшие друзья Соллогуба, которые хорошо знали, насколько высоко ценил Соллогуб исключительное дарование Лермонтова, встретили повесть с одобрением. Лермонтов же не только сохранил дружеские отношения с Соллогубом, но еще более с ним сблизился. Трудно представить себе, что это могло произойти, если бы поэт почувствовал себя задетым.
Итак: Лермонтов не увидел ничего для себя обидного в том, что заговорили о его близости к соллогубовскому Леонину.
Попробуем это объяснить. Лермонтов читает "Большой свет" в 1840 году; не исключено, что он был знаком с рукописью до ее публикации и посвящен Соллогубом в историю ее создания. Лермонтов легко улавливает некоторое свое сходство с Леониным -- но в каких-то общих, несущественных чертах. "Обидного" совпадения обнаружить не удается. Соллогуб, например, мог бы уязвить Лермонтова, страдавшего от своей внешней непривлекательности, придав Леонину черты портретного сходства, но он этого не делает: Леонин замечательно хорош собой. (Заметим, что детский портрет Леонина абсолютно совпадает с портретом Соллогуба-ребенка, содержащимся в воспоминаниях писателя.)
Еще ряд весьма значительных несовпадений: Леонин беден, Лермонтов состоятелен; Леонин ординарен, Лермонтов талантлив.
Лермонтов-поэт, ко времени создания "Большого света" находившийся в зените своей литературной славы и светских успехов, мог вполне отнести к себе только одну строку "Большого света", в реплике Щетинина, обращенной к княгине Воротынской: "...Я поеду слушать стихи Л." Эта строка повести со всей определенностью ставит барьер между Лермонтовым и героем Соллогуба.
Соллогуб изобразил не Лермонтова, но, как он говорил, его
6
"светское значение". Лермонтов, пояснил Соллогуб, "не принадлежал (...) по рождению к квинтэссенции петербургского общества, но он его любил, бредил им, хотя и подсмеивался над ним, как все мы, грешные..."1. Все это действительно есть в Леонине, и здесь уместно вспомнить письмо Лермонтова к его старинной московской приятельнице М. А. Лопухиной, относящееся к концу 1838 года: "Вы знаете мой самый главный недостаток -- тщеславие и самолюбие. Было время, когда я стремился быть принятым в это общество в качестве новобранца. Это мне не удалось, аристократические двери для меня закрывались..."
Вот она, схема характера Леонина,-- Лермонтов 1834 года, еще безвестный, новичок в петербургском свете. В 1840 году он вспоминает об этом времени с торжеством победителя: "А теперь в это же самое общество я вхож уже не как проситель, а как человек, который завоевал свои права"; "Весь этот свет, который я оскорблял в своих стихах, старается осыпать меня лестью"2. Узнал ли Лермонтов в Леонине себя самого пяти- или шестилетней давности? Если да, то поэт был скорее польщен, чем задет: ведь он окончательно расстался с этим своим прошлым и, с точки зрения настоящего положения, мог быть к нему лишь небрежно-снисходительным.
Еще одна деталь: от столь болезненных для самолюбия первых своих шагов в свете Лермонтов "отделался" и в собственном творчестве, рассказав в "Княгине Лиговской" историю Печорина, который страстно желал "заставить толпу взглянуть на себя", изо всех сил стараясь "приобрести то, что (...) называют светскою известно-стию..." 3.
Нам трудно судить теперь, что в Леонине принадлежит собственно Лермонтову, а что является плодом разновременных наблюдений над разными людьми и художественного обобщения. Через год после выхода "Большого света" в предисловии к "Герою нашего времени" Лермонтов будет иронизировать над "жалкой доверчивостью" читателей, усмотревших в книге портрет сочинителя и его знакомых. "Герой нашего времени, милостивые государи,-- напишет он в черновой рукописи,-- точно портрет, но не одного человека; это тип..." Лермонтов употребил понятие, уже ставшее достоянием русской литературы; им пользовался и Соллогуб. "Тип" есть обобщенный социальный характер. Леонин был одним из таких характеров, на который, в соответствии с "заказом" (Соллогуб искусно создавал видимость его исполнения), были слегка нанесены индивидуальные черты лермонтовской биографии. "Жалкая доверчивость публики" получала пищу для далеко идущих догадок.
____________________
1 См. с. 490 наст. изд.
2 Лермонтов М. Ю. Собр. соч.: В 4 т. Л., 1981. Т. 4. С. 412.
3 Там же. С. 129.
7
Самый же "тип" Леонина обозначился у Соллогуба еще до "Большого света": укажем, например, на Леонова в "Трех женихах",-- и входил в целую галерею образов, отчасти традиционных, отчасти впервые введенных писателем в русскую прозу.
3
Повести Соллогуба принадлежали к особой внутрижанровой группе, которая получила название "светская повесть". 1830-е годы -- время ее расцвета. Тесно связанная с романтической литературой, светская повесть успешно воплощала главную идею романтического сознания: борьбу личности с обществом. Конфликт определяло противостояние персонажей: светского человека, связанного на каждом шагу общественными требованиями и оттого утратившего свою индивидуальность, и человека естественного, неподвластного влиянию среды, в которой он вынужден был существовать. Эта сюжетная и концепционная схема была использована Соллогубом в ряде повестей, резко контрастно в "Медведе" (1842), более мягко -- в "Большом свете". В "Большом свете" носителем "естественных начал" оказывается Наденька, полуребенок, воспитанная в деревне, в непосредственной близости к природе, в идиллически-патриархальной среде. Любовь к ней преображает модного князя -- точнее, не преображает, а пробуждает в нем не угасшее до конца стремление к нравственному идеалу. Устами ребенка произносится наивный, но окончательный суд над обществом: "Здесь страшно; здесь все друг против друга". И столь же закономерно венчает эту галерею идеальных героев бабушка Леонина, явившаяся из деревни, чтобы спасти любимого внука, запутавшегося в светских сетях.
Традиция романтической светской повести подсказывала Соллогубу и другие образы и мотивы. Символический мотив "маскарада", хорошо известный нам по повести Н. Ф. Павлова и лермонтовской драме, становится центральным и в "Большом свете" и несет те же функции: это маскарад чувств -- условных, холодных, поддельных, за которыми прячется оскорбленное подлинное чувство или расчетливый порок.
4
К теме маскарада Соллогуб обратился еще раз в повести "Лев" (1841) -- но уже в сниженно-пародийном плане, используя гоголевский прием гротескно-комического письма.
Однако еще важнее оказался для Соллогуба тот принципиально новый метод изображения характеров и обстоятельств, который складывается в это время и широко войдет в литературу в произведениях писателей "натуральной" школы.
8
Соллогуб работает -- в пределах своей тематики -- приблизительно в том же направлении; его ориентиры из прежних образцов -- Пушкин со "Станционным смотрителем", Гоголь с "Невским проспектом", Лермонтов с "Кавказцем", который должен был войти в сборник русских "физиологических" очерков "Наши, списанные с натуры русскими", изданный А. П. Башуцким.
Не менее значительной была для Соллогуба и традиция французского романа-фельетона и нравоописательного очерка, именно здесь впервые получившего название "физиологии". Соллогуб прекрасно знал современную ему французскую литературу, и в самой его прозе есть следы знакомства с сочинениями "физиологов" 1830-х годов -- Ж. Жанена, М. Сулье, Поль де Кока, А. Карра. И он прекрасно знал аристократическое русское общество, в котором провел почти всю свою жизнь. Он сделал из него объект "физиологических" наблюдений. Он выделял социальные группы и характеры -- "типы", с присущими им черточками общественного и бытового поведения и описывал их так, как "физиологи" описывали "торговца", "мещанина", "чиновника". В этом заключалось то новое, что привносил Соллогуб в "светскую повесть" -- угол зрения, метод анализа.
Он находил среди светских людей "льва" и "фешенебля" и подробно рассказывал, в чем заключается разница в их общественной роли, манере одеваться и вести себя ("Лев"). Он анализировал отдельно группу "медведей" -- недостаточно богатых и знатных, чтобы проводить время в гостиных, и недостаточно ученых и трудолюбивых, чтобы замкнуться в своем кабинете ("Медведь"). Его интересовал тип армейского офицера, который раньше щеголял стереотипными каламбурами, а ныне воспитывается в Университетском пансионе, знает по-французски, любит отечественную словесность -- конечно, романтическую,-- и разочарован в жизни -- совсем как лермонтовский Грушницкий, еще не появившийся на свет ("Три жениха"). Он описывает разные слои петербургского дворянства -- общество "хорошее" и общества "второстепенные" ("Большой свет"). Его герои -- не столько индивидуальности, сколько "типы",-- и именно поэтому они всегда имеют биографию, которая предопределяет их положение в обществе и во многом управляет их поведением.
Эта социальная определенность персонажей сближала Соллогуба с писателями "натуральной школы" не только в сильных, но и в слабых сторонах творчества. Подобно ранним "натуралистам", Соллогубу не хватало психологического содержания. Этот недостаток Соллогуб восполнял прямым авторским комментарием или традиционной психологией героев "светской повести". Иначе и не могло быть: его проза возникала на перекрещении двух путей: "светской повести" и "физиологии". Он сумел, однако, приблизиться к психологическому повествованию, разработав новый в литературе характер -- характер "доброго малого".
9
5
В "Большой свет" Соллогуб вставил прямую литературную декларацию. Он заявил своим читателям, что пишет повесть не из "вымышленного мира", с его таинственными героями, обуреваемыми трагическими страстями,-- а из мира действительного, какой он находит в Михайловском театре, на железной дороге, на Невском проспекте.
В этом мире живут и действуют "добрые молодые люди", похожие на всех остальных. Они жаждут деятельности и глубокого чувства, преисполнены отвращения к светской суете. Обстоятельства препятствуют им -- и они не в силах им противиться. "Свет" заявляет на них свои права -- и им остается грустно смотреть на крушение своих иллюзий.
Когда появился рассказ Соллогуба "Сережа. Лоскуток из вседневной жизни" (1838), Белинский заметил, что подобный характер впервые является в литературе. "Сережа" -- история безвольного героя с несостоявшейся биографией: "одна минута поэзии", случившаяся в его жизни,-- и та оказалась "горькой глупостью". Леонин "Большого света" тоже испытывает драму несостоявшегося счастья, "утраты невозвратимой". В "Аптекарше" (1841) -- одной из лучших вещей Соллогуба -- эта ситуация и характер организуют весь сюжет.
История молодого аристократа барона Фиренгейма до известной степени повторяет и продолжает историю Виктора из "Двух студентов"; встреча по прошествии нескольких лет с некогда любимой женщиной, которую Фиренгейм оставил, повинуясь воле отца, и вскоре забыл в рассеянии службы и светской жизни, вызывает в его душе целую бурю чувств; героиня разделяет его любовь, но счастье недостижимо: "между светским щеголем и бедной аптекаршей не должно быть ничего общего".
Фиренгейм, душа которого не окончательно погублена светом, невыразимо страдает. Однако Соллогуб неудовлетворен таким финалом; он идет дальше и судит своего героя неумолимой логикой событий. После разговора с некрасивым, заурядным, отнюдь не романтическим Францем Иванычем, мужем Шарлотты, оказавшимся вместе с тем неизмеримо выше Фиренгейма в нравственном отношении, последний покидает город.
Если бы повесть на этом заканчивалась, конфликт ее варьировал бы уже известные конфликты "Двух студентов" и "Большого света". Но в ней есть еще концовка и эпилог.
Шарлотта не перенесла отъезда Фиренгейма: чахотка свела ее в могилу. Франц Иваныч уехал, потерялся, исчез. Обо всем этом узнает Фиренгейм, проезжая через город год спустя.
Посеянное зло принесло свои плоды. Подобно Печорину, Фиренгейм невольно разрушает чужие судьбы. Не сказалось ли в "Аптекарше" воздействие лермонтовского романа?
10
Несомненно одно: "Аптекарша" была шагом к социально-психологической повести. Несколько позднее Соллогуб сделает попытку взглянуть на мир глазами своих героев. Новелла "Бал" носит подзаголовок: "Из дневника Леонина".
Психологической повести в точном смысле Соллогубу создать не удалось -- да вряд ли он и ставил себе такую задачу. Он открывал для литературы характер, точнее, схему характера и оставлял его аналитическое исследование своим более талантливым современникам. Но для него самого эта находка также не прошла бесследно: она сказалась, между прочим, и в сюжетном построении его последующих повестей.
Сюжетной интриге Соллогуб всегда придавал большое значение. Ему удавались повести, рассказанные непринужденно-небрежно; он умел точно, легко н естественно развернуть событийную цепь со сложными перипетиями. Однако с течением времени внешняя, событийная сторона рассказа начинает у него заменяться внутренним сюжетом, который мы с некоторыми оговорками могли бы назвать психологическим. Мотив "несостоявшегося счастья", неоднократно служивший Соллогубу для построения характера, теперь формирует самый сюжет. Так построена "Метель" (1849) -- один из самых блестящих образцов соллогубовской прозы и едва ли не высшее достижение его психологизма. В "Метели" ничего не происходит -- только мимолетная встреча двух молодых людей, одинаково страдающих: она -- от деревенского одиночества, он -- от одиночества в столичном свете. Они открываются друг другу, как можно открыться только незнакомому человеку; в них успевает вспыхнуть взаимное чувство -- и здесь они должны расстаться навсегда. Все это рассказано с необычным ранее для Соллогуба сдержанным лаконизмом и психологической насыщенностью: "Кольца я вам не могу дать,-- сказала она, нахмурив(шись).-- У меня только одно кольцо -- венчальное; а из Воронежа я вам пришлю образ. Он принесет вам счастье; он напомнит вам о нашей встрече и о той, которая вас будет вечно помнить и любить. Вы -- один человек, который ее понял; вы, разумеется, рассеетесь и меня забудете, но я буду вас вечно помнить. Я помолюсь за вас..."
Только случай, игра судьбы, "метель" способны на несколько часов вырвать человека из предустановленного порядка вещей, заставить его быть самим собой и поманить обманчивым призраком несбыточного счастья.
6
Семь глав "Тарантаса", лучшего и наиболее известного произведения Соллогуба, как уже отмечалось, были еще в 1840 году напечатаны в "Отечественных записках"; отдельное издание с политипажами
11
Г. Г. Гагаринапоявилось лишь в 1845году и стало незаурядным явлением не только в литературе, но и в книжной графике и полиграфии. "Тарантас" пользовался необычайным успехом. Белинский сообщал, что за последние годы только "Мертвые души" и "Петербургский сборник" Некрасова привлекли к себе такое читательское внимание.
О сюжете повести читатели знали уже по напечатанным главам. Из Москвы в Казань следуют в диковинном тарантасе степной помещик, практичный хозяин Василий Иванович, и молодой дворянин, недавний парижанин Иван Васильевич, одержимый горячим желанием изучить великую и святую Россию, "дойти до познания народного духа", с тем чтобы найти источник истинного просвещения, "коим должно заменить жалкое "полупросвещение"" -- причину теневых сторон русской действительности.
Перед путешественниками и читателями развертываются картины провинциальной Руси, мастерски написанные наблюдательным бытописателем, ориентирующимся на сатирическую школу Гоголя. Русские провинциальные типы зарисованы беспощадной рукой писателя-физиолога, обнажающей искусно скрытые, невидимые, на первый взгляд, нравственное уродство и социальные пороки.
"Тип" губернаторши вызвал крайнее недовольство Николая I -- Соллогубу пришлось испытать несколько неприятных минут, выслушав суровый выговор разгневанного императора.
"Губернаторша" не была единственной сатирической страницей в "Тарантасе". Столичная жизнь переняла у Европы поверхностное образование и "крупные пороки"; в глубинах России -- "земли столько, что глаза устают смотреть; дорога скверная (...) по дороге идут обозы (...) мужики ругаются -- вот и все (...) а там: то смотритель пьян, то тараканы по стене ползут, то щи сальными свечами пахнут" -- таковы безотрадные наблюдения Ивана Васильевича; прекраснодушные мечты и книжные идеалы героя опровергала сама реальная действительность, наводившая на горькие мысли о бесперспективности его благих намерений.
Начало "Тарантаса", с которым познакомили читателя "Отечественные записки", как будто предполагало продолжение критики славянофильских утопий. Так думал и Белинский, в ту пору резко выступавший против славянофилов. Однако его ожидания были обмануты: новые главы "Тарантаса" содержали социальную концепцию, мало приемлемую для славянофилов, но уж совершенно чуждую Белинскому.
В этих главах юмор Соллогуба -- то мягкий, то саркастический -- все более уступает место лиризму и патетике. Не сказалось ли на новых главах "Тарантаса" общение Соллогуба в Ницце в 1843-- 1844 годах с Гоголем, работавшим в это время над вторым томом "Мертвых душ"?
12
Заключает повесть социальная утопия: прообраз будущей России, "золотой век" общественной гармонии, идеальный мир, сочетающий национальную самобытность с благами европейского просвещения. В этом обществе полного благосостояния и благоденствия каждого живут люди, решительно не похожие на тех моральных уродов, которых встречал Иван Васильевич в своем путешествии по реальной Руси, так чудесно преображенной в его удивительном сне; теперь знакомые Ивану Васильевичу лица, в прошлом такие далекие от совершенства, являют собой воплощение национального достоинства и служения общественному долгу. Достигнуть общего счастья сделалось возможным, как представляется Соллогубу, благодаря неотделимому от свободы истинному просвещению, согласованию, но не сокрушению разнородных стихий, ибо мир держится равновесием, заключающимся в одной только христианской любви. На этой основе строятся отношения между сословиями, каждое из которых вносит свою лепту в общенародный подвиг, осуществляющийся под эгидой дворянства.
В это "прекрасное далекое" Ивана Васильевича переносит фантастическая птица, в которую превращается тарантас. Ассоциация с гоголевской Русью-тройкой напрашивалась у современников сама собой.
Заключительная глава, далеко не лучшая в книге, между тем разъясняла многое в системе образов и авторских оценок. Почти каждый из героев сохранял под уродливой оболочкой, порожденной временем и средой, идеальные человеческие начала.
Двойственность героев Соллогуба определила и двойственное отношение к ним автора. Соллогуб иронизирует над Иваном Васильевичем, смешным и нелепым в своих попытках познать Русь и "сблизиться с народом", но в оценке его как исторического феномена Соллогуб абсолютно серьезен. Писатель, перефразируя лермонтовскую "Думу", вспоминает о целом поколении эпохи безвременья, обреченном на гибель в поисках и предчувствии "света"; этот "свет" уже пробивается в рассуждениях и донкихотских порывах Ивана Васильевича. Через десять лет, когда Соллогуб еще раз представит читателю возможность встретиться с Иваном Васильевичем ("Иван Васильевич на Кавказе"), он признается в любви к герою, который для него явился выражением "прекрасных стремлений, порывов и верований" его собственной молодости: "не раскрывался ли тогда так ясно (...) целый пестрый мир заманчивой невозможности, полный то упоительных надежд, то полу ребяческих негодований"? 1
Более значительными представляются Соллогубу положительные начала в исполненном здравого смысла и доброты, "практически-дельном" Василии Ивановиче. Василий Иванович, патриархальный
_____________________
1 Сочинения графа В. А. Соллогуба. Т. 5. СПб., 1855. С. 455.
13
помещик, пекущийся о благе своих крестьян, по мысли Соллогуба, призван быть связующим звеном между разобщенными крестьянством и "образованным классом", призван устранить трагическую оторванность аристократии от народа.
Выход в свет "Тарантаса" вызвал множество откликов; оценки книги Соллогуба, исходившие от разных литературных партий, были разноречивыми: повесть предоставляла возможность различных толкований идеи и авторской позиции.
Белинский, для которого концепция повести, утверждавшей патриархальность и незыблемость сословных границ, была неприемлема и который теперь должен был выступить против писателя, поднятого им в свое время на щит, избрал путь скрытой полемики, объявив Ивана Васильевича иронически-сниженным образом и отделив его полностью от автора-повествователя, самого Соллогуба. Представив Ивана Васильевича персонажем пародийным, Белинский обратил внимание читателя еще и на то обстоятельство, что герой "Тарантаса" является тезкой крупнейшего деятеля славянофильства Ивана Васильевича Киреевского. (Когда через десять лет Соллогуб будет писать продолжение "Тарантаса", он упомянет и о брате Ивана Васильевича -- Петре, утвердив теперь вслед за Белинским связь своих героев с Иваном и Петром Киреевскими.)
Белинский не согласился с Иваном Васильевичем; Соллогуба же он совершенно искренне хвалил как талантливого художника, запечатлевшего образ современного славянофильского Дон Кихота.
И. И. Панаев рассказывал, что, прочитав рецензию (напечатанную без подписи), Соллогуб спросил Белинского: "Что это, вы надавали мне оплеух?" "Если вы называете это оплеухами,-- последовал ответ,-- то должны по крайней мере сознаться, что для этого я надел на руку бархатную перчатку" 1.
Время автора "Тарантаса" кончалось. Писатели нового поколения, появление которых Соллогуб с радостью приветствовал, посещали его вечера, но всерьез к нему не относились: они видели в нем лишь любителя, литератора по случаю, водевилиста и автора альбомных стихов. Впрочем, такое амплуа Соллогуб выбрал сам. "Я был светским человеком между литераторами и литератором между светскими людьми, и от этого я навлекал на себя не раз негодование обоих лагерей" 2.
В середине 1850-х годов Соллогуб напоминает о себе, выпуская пять томов своих сочинений. Они были встречены уничтожающим памфлетом Добролюбова. Время Соллогуба кончилось.
__________________
1 П а н а е в И. И. Литературные воспоминания. М., 1950. С. 303-- 304.
2 См. с. 592 наст. изд.
14
7
Соллогубу, однако, еще предстояло выступить на литературной арене -- с сочинением, которое напомнит читателю о незаурядном писательском даровании автора "Тарантаса"; более того, оно явится замечательным памятником культуры, запечатлевшим сюжеты и героев целой эпохи -- исторической, общественной, литературной, музыкальной, художественной жизни России и Запада на протяжении многих десятков лет: речь идет о мемуарах писателя.
Соллогуб должен был написать воспоминания. Обращение писателя к мемуарам покажется естественным и даже неизбежным, если вспомнить об автобиографичности его прозы. Соллогуб ведь и начинал с изображения пережитых дней; именно дерптская реальность начала 1830-х годов положена в основание "Двух студентов". Позднее Соллогуб будет черпать сюжеты из жизни большого света, которому принадлежал по рождению и с которым был неразрывно связан с первых послестуденческих лет; здесь же писатель найдет и характеры своих персонажей. Так возникнут "Большой свет", очерки "Княгиня", "Лев", "Медведь".
Проза Соллогуба сохранила для будущих поколений образы людей ушедших времен, социальную, бытовую сферу, в которой они действовали, психологические коллизии, которые они переживали.
Постепенно у писателя, создавшего целую галерею характеров, типов своей эпохи, возникла потребность запечатлеть портреты конкретных лиц, с которыми свела его судьба.
Мемуарам предшествовали устные рассказы. Соллогуб любил и прекрасно умел рассказывать. В 1840-х годах он, например, рассказывал А. Никитенко о пушкинской дуэли. О Пушкине рассказывал Соллогуб в самом начале 1850-х годов П. В. Анненкову, симбирскому помещику В. П. Юрлову. П. Д. Боборыкин, встречавшийся с Соллогубом в середине 1850-х годов в Дерпте, вспоминал: "...От него я услыхал за два сезона, особенно в Карлове,-- целую серию рассказов из его воспоминаний о Пушкине, которого он хорошо знал, Одоевском, Тургеневе, Григоровиче, Островском" 1. Далеко не все, о чем рассказывал Соллогуб, вошло в текст мемуаров; мы не найдем в нем, например, рассказа Соллогуба о Гончарове, записанного тем же Боборыкиным: "Для него (Гончарова.-- И. Ч.) стоило великих усилий решиться на что-нибудь такое, что может поставить его в неловкое положение. Про эту преобладающую черту его натуры и воспитания мне много рассказывал автор "Тарантаса" граф В. А. Соллогуб, еще в последние годы моего учения в Дерпте. Он хорошо знал Гончарова с самых первых его шагов как писателя,
_________________
1Боборыкин П. Д. Воспоминания: В 2 т. М.; Л., 1965. Т. 1. С. 166.
15
и у него было несколько забавных рассказов: как Иван Александрович тревожно охранял свою неприкосновенность, боясь пуще огня как-нибудь себя скомпрометировать" 1.
В 1865 году Соллогуб был избран членом Общества любителей российской словесности; свое вступление в общество Соллогуб ознаменовал докладом о знакомстве с Гоголем, Пушкиным, Лермонтовым. П. И. Бартенев тогда же напечатал доклад в "Русском архиве"; был выпущен также и отдельный оттиск журнальной публикации.
Это выступление в печати, возможно, навело Соллогуба на мысль о том, чтобы написать уже собственно мемуары: "Много у меня материалов,-- сообщал писатель,-- много воспоминаний об иностранной и русской жизни, о Кавказе, о войне и мире, об искусстве и художниках, о коловороте стремлений, личностей, событий, в которых я двигался в течение полувека" 2.
Первый вариант воспоминаний Соллогуба появился в газете "Русский мир" в 1874 году; публикации предшествовало авторское чтение, о котором вспоминал К. Ф. Головин, связанный служебными отношениями с писателем и хорошо знакомый с его семьей: "Весною (18)74 года должно было происходить в небольшом кружке чтение графа Соллогуба, только что окончившего свои мемуары. Все приглашенные предчувствовали, что мемуары будут чрезвычайно забавны и съехались аккуратно. Но вот уже 11 часов, пробило 12, а графа все нет. Собирались уже разъезжаться, как Соллогуб вошел, весь запыленный, в какой-то тужурке и желтых башмаках. Он извинился развязно, как всегда, что должен был просидеть в окружном суде до приговора по какому-то делу, чрезвычайно затянувшемуся. И что же? Ни долгое ожидание, ни более чем небрежный костюм не были поставлены ему в вину. Я мог воочию убедиться, как настоящий талант подчиняет себе светскую чопорность. И граф сумел вознаградить своих слушателей за терпение: отрывки из его записок оказались восхитительными" 3.
Первую главу варианта 1874 года (в нем было две главы; вторая не закончена) Соллогуб рассматривал как предисловие, как некое введение, подготавливающее читателя к дальнейшему повествованию: "Я хотел в этом предисловии коснуться борьбы искусства с настоящею жизнью в нашем (...) обществе (...) И в моей скромной незаметной доле борьба искусства с жизнью имела тоже некоторое значение, и потому в моих рассказах, которые, в сущности, не что иное, как автобиография, мне показалось нужным установить, так сказать, общую тональность дальнейших заметок" 4.
___________________
1 Боборыкин П. Д. Воспоминания. Т. 2. С. 437.
2 Рус. мир. 1874. N 222.
3 Головин К. Мои воспоминания. СПб.; М., б/г. Т. 1. С. 256.
4 См. с. 615 наст. изд.
16
Это "предисловие" не вошло в окончательный текст мемуаров, который Соллогуб строил как хронологически последовательное изложение автобиографии.
Соллогуб не успел закончить своих мемуаров; они были опубликованы после его смерти, в 1886 году, в "Историческом вестнике"; в 1887 году вышли отдельным изданием.
Память Соллогуба сохранила многое. Мемуарист предлагал читателю увлекательнейший рассказ о событиях былых времен, свидетелем и участником которых ему довелось быть. В поле его зрения почти шесть десятилетий -- от конца 1810-х годов до последних лет 1870-х.
Исторические сюжеты не слишком занимают Соллогуба. Область его преимущественных интересов -- литература, искусство, свет: в этой сфере протекает его собственная жизнь и творческая деятельность светского человека и литератора.
Пушкин и Гоголь -- главные герои повествования Соллогуба. Знакомство с ними явилось, пожалуй, одной из наиболее ярких страниц в биографии мемуариста; через тридцать с лишним лет после этого Пушкин и Гоголь окажутся запечатленными в воспоминаниях писателя.
Становление Соллогуба как литератора относится к концу 1830-х годов, его творческий взлет -- к началу 1840-х. Ведущие литературные деятели этой поры -- Лермонтов, затем Достоевский, Григорович, Некрасов, Панаев -- естественно попадают на страницы его мемуаров.
Соллогуб воссоздает в своей мемуарной прозе живую жизнь литературы, реализовавшейся не только в виде печатной продукции. Первоначальная связь писателя и читателя в первой половине XIX века осуществлялась с помощью литературных кружков и салонов. Потому такое значительное место отдает Соллогуб описанию петербургских гостиных -- Карамзиных, Ростопчиной, Одоевского, Виельгорских; рассказ о доме Виельгорских, где литературные интересы тесно переплетались с интересами музыкальными, позволяет Соллогубу показать многих ярких представителей русского музыкального искусства.
Интерес к литературе и искусству подчинял себе деятельность большинства великосветских аристократических салонов Петербурга. Соллогуб знакомит читателя с Воронцовыми-Дашковыми, Хитрово, Юсуповыми, Демидовыми, Барятинскими, живописует разнообразные стороны их жизни, быт, традиции, нравы -- все то, что составляет неповторимый колорит эпохи.
По делам службы Соллогуб подолгу жил во Франции; виднейшие деятели французской культуры органично вошли в его повествование, страницы которого сохранили для потомков множество любопытных историй и красочных эпизодов из жизни известных литераторов, музыкантов, живописцев.
17
Эта широчайшая панорама русской и европейской жизни местами еще более раздвигается; Соллогуб нередко прибегает к экскурсам в век минувший: помимо собственных впечатлений, писатель использует рассказы своих старших современников. Так появляются колоритные портреты Потемкина, графа Ланжерона, члена Государственного совета Ю. А. Головкина, Архаровых, Нарышкиных, графини Н. П. Голицыной и других.
Обилие фактов и сведений, содержащихся в соллогубовских мемуарах, плотная насыщенность материалом -- главная их ценность. Между тем сам Соллогуб цель и назначение своих воспоминаний видел в другом. Почтенный старец, проживший долгую и, по выражению одного из современников, полную "несообразностей" жизнь, писатель, переживший головокружительный взрыв популярности и столь же быстрое ее падение -- к середине века Соллогуб "не имел связи с тогдашними передовыми идеями настолько, чтобы самому обновиться"1; человек, так и не сумевший сделать выбор между напряженной творческой жизнью литератора и административными заботами охваченного честолюбием чиновника, пытается осмыслить свой жизненный путь в контексте многих исторических обстоятельств и судеб: "Если мои воспоминания могут представить какое-нибудь значение, то не иначе как по выводам..." 2
Следует признать, что эта субъективная сторона мемуаров Соллогуба наименее интересна. Время создания записок наложило на них свою печать. Мемуары писал человек, чей жизненный финал удивительным образом не соответствовал многообещающему началу; автор пробует найти этому оправдание и объяснение, ссылаясь прежде всего на наступление новых времен, с его точки зрения принесших с собою упадок во всех сферах жизни -- общественной, духовной, нравственной. Все писательские и человеческие симпатии Соллогуба отданы старому времени, годам детства, отрочества, юности, первых успехов в свете и литературе; как личность Соллогуб здесь определенно интереснее, привлекательнее, чем в заключительной части своих мемуаров.
Воспоминания, охватывающие период с середины 1850-х до конца 1870-х годов, то самое новое время, в котором Соллогуб не сумел найти своего места -- видимо, не хватило широты взгляда, не хватило "натуры",-- написаны с раздражением откровенного неудачника, для которого жизнь, говоря словами самого писателя, оказалась "длинной повестью обманутых ожиданий, неудачных стремлений, литературных попыток и разочарований" 3; политический консерватизм, негативное отношение к переменам в русском обществе, сетования по поводу измельчания человеческой личности, необъективность самооценки здесь весьма заметны.
_____________________
1 Боборыкин П. Д. Воспоминания. Т. 1. С. 166.
2 См. с. 626 наст. изд.
3 Сочинения графа В. А. Соллогуба. Т. 3. СПб., 1856. С. 101.
18
И все-таки не это определяет общую тональность воспоминаний. Соллогуб, о котором большинство современников отзывалось не слишком лестно, обладал довольно редким свойством характера, которое делает позицию мемуариста чрезвычайно симпатичной читателю; он был доброжелателен и абсолютно не ревнив к своим собратьям по перу и вообще людям, посвятившим себя искусству. Еще раз обращаемся к свидетельству Боборыкина: "В таких людях, как гр. Соллогуб, надо различать две половины: личность известного нравственного склада, продукт барски-дилетантской среды с разными "провинностями и шалушками", и человека, преданного идее искусства и вообще, и в области литературного творчества. В нем сидел нелицемерный культ Пушкина и Гоголя; он (...) способен был поддержать своим сочувствием всякое новое дарование" 1.
Эту особенность личности Соллогуба вынуждены были признать даже те, кто явно недолюбливал писателя. "Появление всякого нового замечательного таланта в русской литературе, -- отмечал Панаев, -- было праздником для Соллогуба. В Соллогубе не было ни малейшей тени той литературной зависти или того неприятного ощущения при чужом успехе, которые, к сожалению, нередко встречаются в очень талантливых артистах и литераторах" 2.
Вот почему так приятно читать записки Соллогуба о его выдающихся современниках -- будь то литератор, музыкант, актер или ученый.
Воспоминания Соллогуба -- это вместе с тем не просто содержательное и приятное чтение. Перед нами полноценный исторический источник. Достоверность мемуаров Соллогуба выявляется в их сопоставлении с другими документами, относящимися к литературной и бытовой летописи эпохи, прежде всего с эпистолярием.
Наиболее ярким примером здесь могут служить воспоминания Соллогуба о Пушкине -- ценнейший источник наших знаний о преддуэльных событиях конца 1836 года и самой дуэли. Ценность его определяется не только достоверностью фактической, но и достоверностью интерпретации -- исторически точной, глубоко проницательной оценкой событий.
Соллогуб не просто боготворил Пушкина; он хорошо представлял себе то невыносимое для поэта положение, которое создалось к середине 1830-х годов, когда Пушкин, измученный опекой царя, людским злословием и мелочной житейской суетой, по существу был лишен возможности писать. Соллогуб, один из немногих современников Пушкина, сумел глубоко постигнуть суть трагедии последних лет жизни поэта и передать правдивый рассказ о ней будущим поколениям.
___________________
1 Боборыкин П. Д. Воспоминания. Т. 1. С. 166.
2 Панаев И. И. Литературные воспоминания. М., 1950. С. 132.
19
Обращаясь к воспоминаниям Соллогуба, читатель, помимо радости познания, обязательно испытает и радость приобщения к художественному миру Соллогуба-мемуариста; ему откроется чрезвычайно привлекательная манера повествования, избранная писателем, манера неторопливого и ясного рассказа, в котором сменяют друг друга литературный портрет и исторический анекдот, авторские отступления и живые сценки с диалогами персонажей, лирический пейзаж и выразительное изображение бытовых реалий. Под пером мемуариста, обладавшего зоркостью образного видения и замечательной образной памятью, оживают люди и события навсегда ушедшей исторической действительности.
Воспоминания Соллогуба по праву вошли в золотой фонд русской мемуаристики. Так же как и лучшие повести Соллогуба, они с интересом читаются и теперь, более чем через сто лет со времени их создания. Многое в прозе Соллогуба стало достоянием истории, но в ней живы традиции русской классики и то незаурядное художественное мастерство, которое в свое время выдвинуло Соллогуба в первые ряды русских литераторов.
И. Чистова
ВОСПОМИНАНИЯ
I
Родители и родственники.-- Оригинальная система воспитания.-- Печальная история Вани Посникова.-- Ф. Ф. Кокошкин.-- Анекдот о Гнедиче.-- Семейство Архаровых.-- Характеристика отца и матери.-- Переезд в Петербург.-- Мое рождение, мнимая смерть и необычайное оживление.-- Поездка за границу.-- Жизнь в Париже.-- Убийство герцога Беррийского.-- Людовик XVIII.-- Возвращение в Петербург.--Князь А. И. Барятинский.-- Воспитание в доме родителей.-- Протоиерей Кочетов.-- П. А. Плетнев.-- Нарышкинская дача в Павловске.-- Посещение императором Александром I моей матушки.-- Царские прогулки.-- Князь И. В. Васильчиков.-- Рассказ его о заговоре декабристов.-- Высшее общество в конце царствования Александра I.-- Д. М. Кологривов и его выходки.-- Силач Лукин.-- Князь А. Н. Голицын.-- Обер-гофмаршал К. А. Нарышкин.-- Оберегермейстер Д. Л. Нарышкин.-- Софья Нарышкина.-- Народные маскарады во дворце.-- Придворный праздник в честь великой княгини Марии Павловны.-- Наводнение 7 ноября 1824 года.-- Кончина императора Александра I.
8 августа 1813 года случилось в Петербурге, у Симеоновского моста на Фонтанке, происшествие, наделавшее мне впоследствии много хлопот. Дом Мижуева1, поныне, кажется, существующий, был свидетелем моего рождения и крещения в православную веру.
Скажу сперва несколько слов о моих родителях. Отец мой, граф Александр Иванович Соллогуб, происходил от знатного литовского рода, обладавшего огромными поместьями в Литве и в Польше. В записках принца де Линя (de Ligne) упоминается о приезде ко двору императрицы Екатерины II трех польских магнатов: Любомирского, Сапеги и Соллогуба 2. Последний, граф Иван Антонович, женился на дочери известного Льва Александровича Нарышкина 3, фрейлине Наталье Львовне. Но брак их, как кажется, не был счастлив. При старости они жили врознь. Иван Антонович
346
скончался в Дрездене, где я не мог отыскать его могилы. Наталья Львовна скончалась в Петербурге и погребена в Александро-Невской лавре. От их брака осталось трое детей. Полковник граф Лев Иванович, женившийся на княжне Анне Михайловне Горчаковой, сестре знаменитого канцлера 5, и разорившийся от неудачных спекуляций 6; отец мой, граф Александр Иванович, и дочь Наталья Ивановна*, вышедшая за князя Григория Сергеевича Голицына, родоначальница целого поколения Голицыных. Отец мой женился на Софье Ивановне Архаровой, дочери московского военного губернатора Ивана Петровича Архарова, шефа полка своего имени7.Иван Петрович был женат два раза; сперва -- на Щепотьевой, от которой прижил двух дочерей: Марью, бывшую замужем за сенатором Захаром Николаевичем Посниковым, и Варвару, вышедшую замуж за Кокошкина, директора московского театра и классического переводчика мольеровского "Мизантропа"8, впрочем, им весьма тяжело переведенного. И Посников, и Кокошкин были большие оригиналы. Я их живо помню. Первый был тучный, плохо выбритый, с отвислой губой, чиновник, кажется, из малороссиян, слыл законником и докой, но в обращении был циник9 и грубоват, так что за обедом снимал иногда с головы накладку и в виде шутки кидал ее на пол. Жена его, Марья Ивановна, отличалась необыкновенно плоским и широким лицом10, большою живостью и классическою начитанностью. Разговор свой она обыкновенно перемешивала цитатами из Корнеля, Расина и Вольтера. Жизнь свою она посвятила воспитанию и обожанию своего единственного сына, Ивана Захаровича, более известного под именем Вани. Ваня был роста исполинского, а лицом и добросердием похож на мать. К образованию его придумывались разные диковинные средства. Между прочим в большой зале их московского, на Смоленском рынке, дома стоял театр марионеток, изображавших для наглядного обучения важнейшие мифологические и исторические события. Помню, что однажды во время нашего проезда через Москву, где мы всегда останавливались у тетки, состоялся великолепнейший спектакль "Гибель Трои". В вечер представления все началось благополучно. Вид Трои, исторический конь, извергавший воинов, беспощадное сражение -- все приводило зрителей в восторг; но, когда злополучный город долженствовал запылать со всех концов для
_____________
* Екатерина Ивановна.-- Сост.
347
завершения сценического эффекта, никакого пожара не воспоследовало. В этот вечер Троя не погибла. Оказалось, что мастеровой Зуров, соединявший в себе должности декоратора, машиниста и режиссера, имел еще специальность горького пьяницы и лежал без чувств, выпив до последней капли приготовленный для пламени спирт. Вечер кончился без гомерической катастрофы. Это мне служило указанием, до какой степени доходит в России слабость к крепким напиткам. От этой слабости не уберегся впоследствии и сам Ваня. Впрочем, он пользовался и другими наставлениями. К нему даже был приставлен молодой преподаватель, впоследствии призванный к широкой деятельности на поле русской журналистики, а именно Андрей Александрович Краев-ский11. Когда Ваня подрос и принял вид гигантский, Посниковы переехали в Петербург, и Ваня поступил в университет. В Петербурге Краевский их оставил и начал готовиться к занятиям, составившим его карьеру. Бедный Ваня скоро остался один. Отец и мать его скончались. Сам он был подготовлен к жизни марионетками и слепым обожанием матери, не чаявшей в нем души. Бывают случаи, впрочем редкие, что женщины нрава твердого и рассудка зрелого успевают справиться с воспитанием сыновей своих и подготовлением их к жизненной борьбе. Но большею частью такие опыты не удаются. Материнская нежность зауряд увлекается снисходительностью, бессознательно потворствует природным порокам сынков и губит их будущность, оставляя их без защиты против искушений. Бедный Иван Захарович служил тому примером. Сложением -- колосс, душою и голосом -- ребенок, не то юродивый, не то человек образованный, без воли и цели, печально над собою подшучивавший, ни к чему не примкнувший, ни к чему не стремившийся,-- он стоял в жизни как растерянный; некоторое время состоял на службе в Одессе, где прозябал робко, без самодостоинства, и служил, увы! потехою для одесских богатых кутил. Известный граф Самойлов забавлялся им, как шутом, хотя между ними было некоторое сходство. Один доходил до безобразия от избытка силы, другой от крайнего бессилия. Оба могли бы быть превосходными типами для романа. Под конец я имел случай пристыдить Посникова. Он образумился, приобрел друзей истинных, привлеченных его бесконечным добродушием. Он даже имел счастье найти заботливую жену, радевшую сердечно о
348
нем, и сделался хорошим акварелистом. Среда, цель, занятия, спокойствие, самосознание были найдены... Но, к сожалению, слишком поздно. Болезнь скрутила могучую природу. Иван Захарович умер в Москве. Мир его праху. Добрый, тихий, даровитый и жалкий был он человек.
От первого брака деда моего, Ивана Петровича, родилась еще другая дочь, Варвара. По портретам видно, что она была красива собою. Она скончалась в молодости 13, чуть ли не после родов, оставив мужу своему Кокошкину единственную дочь Марью (впоследствии Козлову). Федора Федоровича Кокошкина я отлично помню, так как фигура его отличалась необыкновенною оригинальностью 14. Он был малого роста, в рыжем парике, с большой головой и нарумяненными щеками. Носил он длинные чулки в башмаках с пряжками и атласную culotte courte * черного, а иногда розового цвета. Он казался олицетворением важности, пафоса и самодовольствия. Перевод "Мизантропа" предоставлял ему видное место в русской драматической литературе, и ему-то он был обязан своим званием директора императорского театра. Он, впрочем, заботился добросовестно своею должностью. Им поощрены были дебюты Мочалова, М. С. Щепкина и В. И. Живокини, которые всегда относились к нему с благодарностью. При нем процветала актриса Сандунова. Репертуар состоял преимущественно из пьес переводных, трагедий Озерова, опереток князя Шаховского и драм Полевого. Большие надежды возлагались на молодого Писарева, слишком рано похищенного смертью.
Писарев ездил к тетке Посниковой, большой охотнице до литературы. Он был человек ловкий и приятной наружности. Я глядел на него с благоговением.
По величавости речи и приемов Кокошкин напоминал Н. И. Гнедича, который, кажется, и думал гекзаметрами, и относился ко всему с вершины Геликона 15 . Приведу к слову случай довольно характеристический. Когда Гнедич получил место библиотекаря при Императорской публичной библиотеке, он переехал на казенную квартиру 16. К нему явился Гоголь поздравить с новосельем.
-- Ах, какая славная у вас квартира,-- воскликнул он с свойственной ему ужимкою.
_________
* Короткие штаны, кюлоты (фр. ) -- Ред.
349
-- Да,-- отвечал высокомерно Гнедич,-- посмотри на стенах краска-то какая! Не простая краска! Чистый голубец!
Подивившись чудной краске, Гоголь отправился к Пушкину и рассказал ему о великолепии голубца. Пушкин рассмеялся своим детским, звонким смехом, и с того времени, когда хвалил какую-нибудь вещь, нередко приговаривал: "Да, эта вещь не простая, чистый голубец" 17.
Вообще, наши писатели двадцатых годов большею частью держали себя слишком надменно, как священнослужители или сановники. И сам Пушкин не был чужд этой слабости: не смешивался с презренною толпой, давая ей чувствовать, что он личность исключительная, сосуд вдохновения небесного.
По кончине первой своей жены Иван Петрович Архаров женился на Екатерине Александровне Римской-Корсаковой, девушке не молодой, не образованной, ускользнувшей от влияния екатерининского двора, но чрезвычайно замечательной по своему добросердечию, твердости характера и коренной русской типичности К ней относятся преимущественно воспоминания моего детства. От нее родились две дочери: старшая Софья, вышедшая за графа А. И. Соллогуба19, моя мать, и вторая -- Александра, вышедшая за А. В. Васильчикова.
Иван Петрович занимал, как выше сказано, важную должность в царствование императора Павла I 20, но тем не менее впал в немилость. Он был сослан на жительство в Тулу, куда немедленно отправился со всем своим семейством21. Любопытным эпизодом этого события было то, что вся Москва их провожала за заставу. Благодарные горожане выражали смело свое сочувствие кто как мог. Иной привез конфекты, другой пироги на трудную и дальнюю поездку. Один молодой литератор привез даже целую кипу учебных книг для детей. Этот литератор был Николай Михайлович Карамзин. Рассказы об этих проводах я часто слышал в семейном кругу, и к ним всегда обращались охотно как к свидетельству о почете и общественном уважении, которым пользовались Архаровы в первопрестольной столице. В Туле они оставались, впрочем, недолго. Какой-то непрошеный гость явился вдруг к бабушке и объявил ей шепотом, что государь скончался. Бабушка тотчас приказала выгнать его вон и запереть ворота на запор. Но известие подтвердилось. Опала миновала, и Архаровы возврати-
350
лись в Москву. Тут возобновилась жизнь радушная, приветливая, полная широкой ласки и неугомонного хлебосольства. То не была жизнь магнатов-вельмож Потемкиных, Орловых, Нарышкиных, ослеплявшая блеском и давившая роскошью. По дошедшим до меня преданиям, это была жизнь просторная, русская, барски-помещичья, напоминавшая времена допетровские. Стол, всем знакомым открытый без зова, милости просим, чем бог послал. Вечером съезд раз навсегда. Молодежь танцует или резвится, старики играют в карты 22. Так проходила зима. Летом Архаровы переезжали в подмосковную, Звенигородского уезда село Иславское, куда съезжались соседи и москвичи погостить 23. Игры и смехи не прекращались. Я видел впоследствии его пространные сады, развалины деревни, флигели для приезжавших и самый помещичий дом, сохранивший легендарное значение. Иславское наследовал Иван Захарович. Теперь оно перешло в род Васильчиковых. Отличительною чертою Екатерины Александровны была семейственность. С дочерьми своими она не расставалась до самой смерти. Отношения свои к родственникам, даже самым отдаленным, она поддерживала как святыню и считала себя родственницею не только рода Римских-Корсаковых и Архаровых, но и Щепотьевых, потому что Иван Петрович сперва женат был на Щепотьевой, а что Иван Петрович, что она -- не все ли это было равно. Между тем дочери от второго брака подростали. Первой вышла замуж Софья Ивановна.
Отец мой принадлежал не к стихии старомосковской, так сказать, архаровской, а к стихии новопетербургской, так сказать, нарышкинской. Внук известного царедворца Льва Александровича, считавшегося в родстве с императорским домом по Наталье Кирилловне, родительнице Петра Великого, племянник еще более известного остряка Александра Львовича 24 и Дмитрия Львовича, мужа знаменитой красавицы Марьи Антоновны25,-- отец мой, хотя крещенный в католическом вероисповедании и говоривший немного по-польски, вскоре совершенно обрусел. На воспитание он был отдан в пансион аббата Николя, основанный иезуитами, очевидно, для католической пропаганды в среде петербургской аристократической молодежи 26. Само собой разумеется, что о русском элементе тут и речи не было, так что бедный отец мой от одного берега отстал, а к другому не пристал. Чуждый надеждам, скорбям, недостаткам и доблестям
351
новой своей родины, не связанный ни с почвою, ни с преданиями, создающими гражданство, он невольно увлекся жизнью поверхностною, светскою, бесцельною. Он с молодых лет славился необыкновенным, образцовым щегольством, как Бруммель в Лондоне, пел приятно в салонах и так превосходно танцевал мазурку, что зрители сбегались им любоваться 27. Между тем он далеко не был пустым человеком; он родился, чтоб быть меценатом, а не тружеником. Тому способствовали и близость к Нарышкиным, и соллогубовское богатство. Я слышал, что у деда моего было до 80 000 душ. Насколько это справедливо -- не знаю. Чванства в отце моем не проявлялось никакого. Он был со всеми обходителен и прост, весел и любезен, щедр и благотворителен, добрый товарищ, приятный собеседник, отличный рассказчик, всегда готовый на доброе дело и резкий, остроумный ответ. Так, например, прогуливаясь однажды в Летнем саду с своей племянницей, девушкой красоты поразительной29 , он повстречался с одним знакомым, весьма самоуверенным и необыкновенно глупым.
-- Скажи, пожалуйста,-- воскликнул этот знакомый,-- как это случилось? Ты никогда красавцем не был, а дочь у тебя такая красавица!
-- Это бывает,-- отвечал немедленно отец.-- Попробуй-ка, женись! У тебя, может быть, будут очень умные дети.
Любопытствующий остался очень доволен ответом и продолжал путь, охорашиваясь.
Серьезными качествами отца моего были: глубокая религиозность, так что до смерти своей он проводил часть утра в душеспасительных чтениях30, и неистощимое добросердие, всегда готовое помочь ближнему. Он находился в Москве во время вторжения французов. Дом его сгорел. Он лишился богатой движимости, утвари, ценной библиотеки. В кармане у него осталось только двести рублей с небольшим; но, встретив приятеля, бедствующего без копейки, он тотчас отдал ему половину своих денег. Но главное его достоинство, достоинство, образующее венец христианской добродетели, было смирение, для него тяжелое и долго ему непривычное. Баловень роскоши и светских успехов, он вдруг понял, что своим образом жизни доведет нас до совершенной нищеты. Тогда он вдруг образумился, отказался от своего состояния, ограничился скудными издержками и до самой смерти приносил себя постоянно в жертву, несмотря на то
352
что терпел тяжкие для его самолюбия лишения. Благодаря ему я понял, сколько надо энергии, чтоб принудить себя к смирению, и не раз память о нем приходила мне на ум, когда дух мой начинал роптать и возмущаться. Не знаю, по какому поводу отец мой приехал в Москву, где был очарован радушием и простотой архаровского гостеприимства. Сердечность семейной жизни после искусственности петербургских модных нравов приковала его окончательно к русской национальности. В то же время он оценил великие достоинства и замечательный ум старшей дочери Екатерины Александровны, Софьи, и просил ее руки. Он был уже камер-юнкером, что в те времена составляло редкое отличие, тем более что он женился двадцати одного года.
Матушка моя была действительно ума необыкновенного31. Родись она мужчиной, она была бы человеком государственным. Никто лучше ее не проницал и не определял истины, как бы она ни запутывалась. Всегда находила она меткое выражение, то блестящее остроумием, то поражающее глубиною. Твердость ее характера согласовалась с твердостью ее рассудка. Природа ее была сосредоточенная, логическая, неумолимо последовательная. Сердце ее было сознательно-горячее; но приемы ее были холодные. Женской приторности, увлекающих нежничаний, мгновенных энтузиазмов она не ведала32. Детьми своими она не восторгалась и никогда не ласкала их, но беспристрастно и верно ценила их хорошие и дурные стороны, как и вообще во всем в жизни. Говоря нынешним слогом, можно сказать, что натура ее была субъективная, между тем как натура отца моего была объективная. От их смешения определилась впоследствии и моя природа. От отца моего я наследовал впечатлительность, причинившую мне много горя, от матери -- чутье истины, создавшее мне много врагов. Оттого в моей литературной карьере всегда перепутывались две несовместимые стихии. Иначе я мог бы сделаться или хорошим поэтом, или хорошим юмористическим писателем. Родители мои предполагали основаться в Москве и, как выше сказано, приобрели дом. Отец умел устраивать изящно и уютно свои местопребывания, был докой в организации праздников, домашних спектаклей, концертов, обедов и разных увеселений. Эту способность я наследовал, и она сделалась едва ли не главною чертою моей художественности. Я слышал, что московский дом моих родителей был
353
игрушкой. Но эта игрушка вскоре погибла от страшной игры наполеоновского честолюбия. 18 мая 1812 года родился мой старший брат Лев *. Год был страшный, тревожный год нашествия двунадесяти языков. Бессчетные обозы потянулись из Москвы к востоку, спасая кое-какие пожитки. Архаровы и матушка с новорожденным переехали в Ярославль. Отец остался в Москве, поступил в милицию и находился даже некоторое время на ординарцах при генерал-губернаторе графе Ростопчине. Он был свидетелем смерти Верещагина, растерзанного народом на дворе генерал-губернаторского дома33 . Он видел все ужасы московского пожара, этой до сего времени неразрешенной загадки, кто сжег Москву34. Но возвращаться на черное пепелище не было возможности. Архаровы и мои родители переехали на жительство в Петербург, где на следующий год я узрел свет божий. Первым эпизодом моей жизни было, что я умер. Со мной приключилась какая-то жестокая детская болезнь, кажется, круп. После сильных конвульсий я вдруг успокоился, вытянулся и окоченел. Родители меня оплакали. Затем меня, как следует, обмыли, одели, скрестили мне руки и покрыли с головы до ног простыней. Я лежал холодный, неподвижный. В комнате оставалась проживавшая у бабушки старушка, полковница Александра Николаевна Шлейн, женщина умная, тучная, в очках, всегда вязавшая чулок. Вдруг ей пришла в голову мысль посреди вязания попытаться, не жив ли я еще, может быть. Затем она сбросила с меня простыньку и стала растирать мое оледеневшее тело. Мало-помалу тело начало согреваться, и я ожил. От этого необычайного события мне часто было и досадно, и совестно. Сколько хлопот, разочарований и треволнений мог бы я избегнуть, и затем: если бы из меня вышел человек необыкновенный, то вторичное мое появление на жизненное поприще могло бы быть знаменательным, а то случай из ряда вон исключительный вовсе не оправдывал его последствий. Первое мое воспоминание обрисовывает мне угловую лавку, где продавались пряники и лакомства. Подле лавки были ворота с въездом на пространный двор. Между двором и садом, как строились всегда барские палаты, стоял каменный дом, впрочем, небольшой, в один этаж. Этот дом принадлежал бабушке, графине Наталье Львовне. Живо помню, как нас привезли
____________
* Прежде его родилась еще сестра.
354
однажды к ней. Она была небольшая, весьма дородная и немолодая женщина, одета в чем-то красном, кажется, что в шали. Эта лавка была лавка Смурова, называвшаяся тогда соллогубовской, она существует поныне на углу Большой Морской и Гороховой. Только сад, двор и дом на дворе давным-давно исчезли. Почему я именно помню это и ничего другого от этого времени не помню, почему обстоятельство ничтожное фотографировалось в детской памяти, тогда как случаи более важные не оставили никакого следа... это относится к психологическому необъяснимому капризу памяти, вызывающему отдельные блестящие точки в общем тумане прошедшего. Привозили нас к Наталье Львовне прощаться, так как мы уезжали за границу35. В Париже отец получил известие, что она скончалась. Мне было пять лет. С этого времени я уже начинаю находить связь в событиях. Мы ехали в грузных экипажах, останавливались на ночлеги и по несколько дней в городах значительных. Не только о железных дорогах, но и о шоссейных путях тогда и помина не было. Сперва проехали мы через Дерпт, который должен был играть впоследствии важную роль в моей жизни. Тогда он был ничтожный городишко. В Риге я заболел и задержал шествие. В Брюсселе я заболел опять и очень опасно скарлатиной, чувствовал даже, что умираю, но смерть снова отказалась от меня. Наконец мы доехали до Парижа, где заняли весь первый этаж гостиницы "HТtel des lies Britanniques" *, на улице Мира. Роскошных гостиниц в то время не знали, но тем не менее обстановка наша была относительно великолепная. У отца было тогда много денег. Он любил жить роскошно и открыто. Не быв художником, он тем не менее страстно любил живопись и музыку. В Париже он приобрел много ценных картин. Часть этих картин уцелела. Матушка пожаловала эту картинную галерею моему старшему брату. Теперь она составляет собственность моего племянника37 . В музыке, особенно в пении, отец мой был хорошим дилетантом. Он брал уроки у сестры известного композитора Bertin38 . По вечерам составлялись у нас нередко концерты, причем особенно отличался знаменитый в то время певец Savat. Я ко всему этому прислушивался и стал припевать дискантиком все, что слышал. Но первым моим профессором в искусствах вокальном и декламационном был уличный певец,