Скотт Вальтер
Квентин Дорвард

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Quentin Durward
    Изданіе А. И. Мамонтова. Москва, 1865.

   

КВЕНТИНЪ ДОРВАРДЪ

соч.
ВАЛЬТЕРЪ СКОТТА.

Изданіе А. И. Мамонтова.

МОСКВА.
ТИПОГРАФІЯ ЛАЗАРЕВСКАГО ИНСТИТУТА (А. МАМОНТОВЪ).
1865

ВВЕДЕНІЕ къ "КВЕНТИНУ ДОРВАРДЪ".

   Дѣйствіе этого романа переноситъ насъ въ пятнадцатое столѣтіе. Феодальная система, составлявшая главную опору и силу національной независимости и, оживлявшій ее, рыцарскій духъ начали къ этому времени мало по малу упадать. Различныя нововведенія и перемѣны вносились въ жизнь тѣми мелкими характерами, которые полагали свое счастіе въ достиженіи личныхъ цѣлей, сосредоточивая исключительно на нихъ всѣ свои привязанности.
   Проявленіе такого эгоистическаго чувства мы, разумѣется, встрѣчаемъ и въ болѣе ранніе періоды; но никогда еще не являлось оно такъ открыто, никогда еще не было такъ явно признаваемо побудительной причиной всѣхъ дѣйствій и поступковъ. Рыцарство имѣло въ этомъ отношеніи то великое преимущество, что всѣ ученія его, несмотря на свою неестественность и туманность, были основаны на великодушіи и самоотверженіи, безъ которыхъ трудно себѣ представить существованіе добродѣтели въ человѣчествѣ.
   Людовикъ XI, король Французскій, одинъ изъ первыхъ, оставилъ и осмѣялъ всѣ полныя самоотверженія доктрины, которыя прежде такъ тщательно внушались молодымъ рыцарямъ. Король этотъ былъ слишкомъ себялюбивъ; всякое намѣреніе или желаніе, не имѣвшее прямаго отношенія къ его интересамъ, честолюбію, алчности, или жаждѣ личнаго наслажденія до такой степени противорѣчило общему складу его характера, что онъ по справедливости кажется намъ какимъ-то демонскимъ воплощеніемъ, назначеннымъ развратить всѣ понятія о чести въ самомъ ихъ источникѣ. Не надо забывать также, что язвительный умъ Людовика, склонный издѣваться надо всѣмъ, что человѣкъ предпринимаетъ для пользы другаго, а не для своей собственной, дѣлалъ его какъ нельзя болѣе способнымъ къ роли холоднаго, насмѣшливаго демона.
   Съ этой точки зрѣнія, изображенный въ причудливой драмѣ Гёте характеръ Мефистофеля, кажется намъ удачнѣе демоническихъ натуръ Байрона и даже "Сатаны" Мильтона. Эти великіе писатели придали началу зла нѣчто возвышающее и облагороживающее его злобу; непреклонное и непобѣдимое сопротивленіе всемогуществу, гордое презрѣніе къ страданію вмѣсто покорности и многія другія черты. Поэтому-то Бёрнсъ, и еще нѣкоторые писатели называютъ духа тьмы героемъ "Потеряннаго Рая".
   Великій германскій поэтъ представилъ, наоборотъ, духа искусителя существомъ недоступнымъ страсти. Единственная цѣль его состоитъ въ томъ, чтобы вліяніемъ своимъ увеличить массу нравственнаго зла. Обольстительной рѣчью вызываетъ онъ всѣ дремлющія въ душѣ человѣка страсти, которыя безъ такого вмѣшательства, можетъ быть, ни разу не смутили бы спокойнаго теченія его жизни. По этой же причинѣ Мефистофель, какъ и Людовикъ XI, былъ надѣленъ проницательнымъ, язвительнымъ умомъ, склоннымъ порицать и уничтожать всякій поступокъ, который не ведетъ къ прямому и вѣрному удовлетворенію собственныхъ, личныхъ стремленій.
   Авторъ произведеній, назначенныхъ единственно для легкаго чтенія, имѣетъ также право остановиться на минуту и сказать серьезно нѣсколько словъ въ порицаніе всякаго образа дѣйствія, какъ общественнаго, такъ и частнаго, основаннаго на принципахъ Макіавелли или на примѣрѣ Людовика XI.
   Грубое, унизительное суевѣріе этого государя ни мало не смягчало его жестокости, клятвопреступленій и подозрительности, а дѣлало ихъ, наоборотъ, еще отвратительнѣй. Набожность, которую онъ какъ-бы выставлялъ на показъ, вытекала изъ того же ничтожнаго побужденія, по которому какой нибудь чиновникъ осыпаетъ подарками людей, обязанныхъ слѣдить за его дѣйствіями. Онъ думаетъ прикрыть и загладить этимъ разные грѣшки, которые за собой чувствуетъ и, желая поддержать систему лжи, пытается подкупить неподкупное. Только съ этой точки зрѣнія, можемъ мы уяснить себѣ ту хитрость, съ которою онъ признавалъ обязательную силу только одного, или двухъ клятвенныхъ выраженій, отрицая ее, между тѣмъ по всѣхъ другихъ и тщательно скрывалъ, какъ какую нибудь важную, государственную тайну тотъ родъ клятвы, который онъ считалъ дѣйствительно обязательнымъ.
   Съ полнымъ отсутствіемъ совѣсти или, можно сказать, съ полнымъ отсутствіемъ сознанія нравственнаго долга, Людовикъ XI соединялъ много природной проницательности и твердости характера. Политическіе взгляды его отличались необыкновенной, для того времени, дальновидностью и самая эта дальновидность, далеко опередившая современный ему складъ общества, мѣшала иногда успѣху его предпріятій.
   Но какъ бы ни была мрачна картина, въ ней непремѣнно найдутся свѣтлыя тѣни. Людовикъ XI понималъ интересы Франціи и неуклонно стремился къ достиженію ихъ тамъ, гдѣ они совпадали съ его собственными. Онъ счастливо окончилъ опасную войну, извѣстную подъ именемъ войны "для общей пользы", успѣвъ разъединить и перессорить между собою могущественныхъ вассаловъ французской короны, составившихъ противъ него опасную и сильную лигу, а это едва ли удалось бы государю, менѣе осторожному и хитрому, хотя бы болѣе смѣлому и рѣшительному. Людовикъ обладалъ также нѣкоторыми личными качествами, вполнѣ согласными съ его общественнымъ положеніемъ. Онъ былъ веселъ, остроуменъ въ обществѣ и ласкалъ свою жертву, какъ кошка, которая ластится, нанося рану. Никто не умѣлъ лучше поддерживать и превозносить тѣ грубые, себялюбивые принципы, которыми онъ старался замѣнить болѣе благородныя побужденія, вытекавшія у его предковъ изъ возвышенныхъ рыцарскихъ ученій.
   Искуственность и туманность послѣднихъ, замѣтныя даже въ періодъ ихъ процвѣтанія, сдѣлались теперь, когда, подобно всѣмъ модамъ они начали упадать, предметомъ насмѣшекъ и порицаній. Насмѣшка бичевала ихъ, не возбуждая ни ужаса, ни негодованія и ужъ не казалась болѣе святотатствомъ.
   Въ четырнадцатомъ столѣтіи появились люди, желавшіе замѣнить другими двигателями все, что было хорошаго въ рыцарствѣ. Они представляли въ смѣшномъ видѣ всѣ крайніе и безразсудные принципы рыцарской чести и добродѣтели, открыто называя ихъ безумными истому именно, что идеалы эти были слишкомъ совершенны и недоступны для слабыхъ смертныхъ. Честный простодушный юноша, желавшій поступить согласно правиламъ чести своего отца, возбуждалъ теперь обыкновенно такія же насмѣшки, какъ если бы ему вздумалось принести на поле битвы дуриндартъ добраго, стараго рыцаря -- тяжелый длинный мечъ, старинная форма и работа котораго казались странными, хотя бы лезвіе было отмѣчено испанскимъ клймомъ, а ножны украшены чистымъ золотомъ.
   Рыцарскія правила были, такимъ образомъ, мало по малу оставлены и замѣнены другими, не столь возвышенными двигателями. Высокое чувство патріотизма, увлекавшее прежде всѣхъ французовъ на защиту отечества, было подавлено Людовикомъ. Онъ держалъ готовыя наемныя войска, убѣдивъ своихъ подданныхъ, между которыми начиналъ возвышаться торговый классъ, что для гражданъ будетъ гораздо полезнѣе и выгоднѣе не подвергаться опасности, защищая свое имущество, а предоставить охраненіе его наемникамъ, доставляя только коронѣ средства содержать ихъ.
   Доводы эти легко убѣдили торговыхъ людей, но Людовику не удалось совершенно изгнать изъ рядовъ арміи дворянство и знать, хотя онъ и положилъ основаніе той системѣ, благодаря которой, при его преемникахъ, вся военная сила государства перешла исключительно въ руки короны.
   Онъ старался также измѣнить существовавшія отношенія половъ. Рыцарское ученіе провозглашало красоту, по крайней мѣрѣ въ теоріи, божествомъ, управляющимъ и награждающимъ. Храбрость служила ей, почерпала силу и бодрость въ ея взорахъ и готова была жертвовать жизнью для малѣйшей услуги.
   Правда, и здѣсь, какъ во многихъ другихъ отношеніяхъ, рыцарство доходило до причудливаго безразсудства и нерѣдко подавало поводъ къ соблазнамъ. Но всѣ они принадлежали къ числу тѣхъ, о которыхъ Бёрке говоритъ, что "отсутствіе всякой грубости въ половину извиняетъ ихъ преступность". Людовикъ XI поступалъ совершенно иначе. Онъ былъ грязно сластолюбивъ, искалъ наслажденія безъ сочувствія и презиралъ полъ, доставлявшій ему это наслажденіе. Всѣ любовницы его были низкаго происхожденія и также мало походили на благородную, хотя легкомысленную Агнессу Сорель, какъ самъ Людовикъ на своего храбраго отца, освободившаго Францію отъ угрожавшаго ей англійскаго ига. Людовикъ оказывалъ также презрѣніе къ знатности рода и высокому положенію, выбирая своихъ любимцевъ и министровъ изъ низшихъ слоевъ народа. Это расположеніе могло быть не только извинительно, но даже похвально, если бы король имѣлъ въ виду поощреніе скромнаго достоинства и непризнаннаго таланта: но у Людовика дѣло это принимало другой оборотъ, такъ какъ любимыми собесѣдниками его были люди въ родѣ Тристана пустынника, начальника его полиціи или маршальзеи. Ясно, что такой государь не могъ быть "первымъ дворяниномъ своего королевства", какъ, любезно, называлъ себя одинъ изъ его преемниковъ, Францискъ I.
   Слова и поступки Людовика, какъ въ частной, такъ и въ общественной жизни, не могли искупить нѣкоторыхъ особенностей его характера, явно противорѣчившихъ всѣмъ понятіямъ о чести. Честное слово, которое обыкновенно считается пробнымъ камнемъ характера человѣка и малѣйшее нарушеніе котораго есть уже преступленіе противъ законовъ чести, нарушалось имъ безъ зазрѣнія совѣсти, при самомъ ничтожномъ поводѣ и сопровождалось, нерѣдко, самыми ужасными преступленіями. Измѣняя своимъ личнымъ обѣщаніямъ, Людовикъ также безцеремонно поступалъ и въ дѣлахъ общественныхъ. Онъ рѣшился, напримѣръ, послать къ Эдуарду IV человѣка низкаго происхожденія, переодѣтаго герольдомъ, и въ такое время, когда герольды считались священными залогами общественной вѣрности. Едва ли кто другой, кромѣ этого безсовѣстнаго государя, могъ рѣшиться на такой смѣлый обманъ {Замѣтка о переодѣтомъ герольдѣ, въ концѣ книги.}.
   Всѣ привычки, чувства и поступки Людовика ХІ-го были совершенно противоположны правиламъ рыцарства, а насмѣшливый умъ его охотно изображалъ въ забавномъ видѣ всю эту систему, основанную, по его мнѣнію, на величайшей нелѣпости, такъ какъ главное правило ея предписывало посвящать трудъ, способности и время на преслѣдованіе такихъ цѣлей, изъ которыхъ при настоящемъ порядкѣ вещей нельзя было извлечь никакихъ личныхъ выгодъ.
   Тѣмъ не менѣе достовѣрно, что Людовикъ, отрицая почти открыто всѣ требованія религіи, чести и нравственности, которыми люди обыкновенно руководятся, старался извлечь всевозможныя выгоды изъ своихъ сношеній съ тѣми изъ нихъ, которые подчинялись этимъ правиламъ, считая себя въ тоже время совершенно свободнымъ отъ нихъ. Выступая на арену, онъ думалъ выиграть призъ, сбросивъ съ себя всѣ оковы, тяготившія его противниковъ. Но провидѣніе, но видимому, всегда соединяетъ опасность съ какимъ нибудь обстоятельствомъ, которое заранѣе предвѣщаетъ ее тѣмъ, кому она угрожаетъ.
   Постоянное недовѣріе, съ которымъ люди обыкновенно относятся къ каждому общественному лицу, прославившемуся привычкой измѣнять своимъ обѣщаніямъ, вредитъ ему также, какъ вредитъ гремучей змѣѣ ея шумящій хвостъ. Люди, имѣющіе съ нимъ дѣло, разсчитываютъ обыкновенно не на то, что онъ обѣщаетъ, а на то, что онъ способенъ сдѣлать. Отсутствіе всякихъ сомнѣній совѣсти не столько помогаетъ его коварнымъ проискамъ, сколько вредитъ имъ такое общественное недовѣріе.
   Поступки Людовика возбуждали въ другихъ европейскихъ народахъ скорѣй отвращеніе и осторожность, чѣмъ желаніе подражать его примѣру; а такъ какъ ему неоднократно удавалось обманывать нѣкоторыхъ изъ своихъ современниковъ, то другіе стали гораздо осмотрительнѣе. Даже рыцарство пережило, хотя и въ меньшихъ противъ прежняго размѣрахъ, правленіе этого развратнаго государя, желавшаго помрачить его блескъ. Много времени спустя, послѣ его смерти, оно воодушевляло еще "рыцаря безъ страха и упрека" и доблестнаго Франциска 1-го.
   Хотя въ политическомъ отношеніи правленіе Людовика ХІ-го было какъ нельзя болѣе счастливо, но, тѣмъ не менѣе, послѣднія минуты его жизни могли удержать всякаго отъ желанія идти по его слѣдамъ. Подозрѣвая всѣхъ и каждаго, но, въ особенности, своего собственнаго сына, онъ заперся въ замкѣ Плесси, положившись исключительно на сомнительную вѣрность шотландскихъ наемниковъ.
   Онъ не выходилъ болѣе изъ своей комнаты, никого не допускалъ къ себѣ и утомлялъ молитвами небо и всѣхъ святыхъ, молясь не о прощеніи грѣховъ, а о продолженіи своей жизни. Съ непонятнымъ безразсудствомъ, которое рѣзко противорѣчило его обычной проницательности, надоѣдалъ онъ своимъ докторамъ и они наконецъ начали не только обирать, но даже оскорблять его. Желаніе продлить свою жизнь было въ немъ такъ сильно, что онъ посылалъ въ Италію за мнимыми мощами и, что еще страннѣе, выписалъ наконецъ какого-то сумасшедшаго мужика, который, вѣроятно отъ лѣности, поселившись въ пещерѣ, отказывался отъ мяса, рыбы, яицъ и даже всякой молочной пищи. Человѣка этого, не получившаго и тѣни образованія, не знавшаго даже грамоты, Людовикъ уважалъ, какъ самаго папу и основалъ два монастыря за тѣмъ только, чтобы пріобрѣсти его благоволеніе.
   Не менѣе странно и то, что суевѣріе его клонилось единственно къ достиженію здоровья и земнаго счастія. Было строго запрещено, въ молитвахъ о его здоровьи, упоминать о грѣхахъ, и когда, по его приказанію, священникъ читалъ молитву св. Евтропію, въ которой просилъ о тѣлесномъ и душевномъ здравіи короля, Людовикъ велѣлъ выпустить два послѣднія слова, говоря, что не слѣдуетъ утомлять блаженнаго слишкомъ многими просьбами заразъ. Быть можетъ, умалчивая о своихъ преступленіяхъ, онъ думалъ изгладить ихъ изъ памяти своихъ небесныхъ покровителей, которыхъ молилъ о дарованіи ему тѣлеснаго здоровья.
   Вполнѣ заслуженныя предсмертныя страданія этого тирана были такъ велики, что Филиппъ-де-Коминъ входитъ въ подробное ихъ описаніе. Проводя параллель между послѣдними муками Людовика XI и совершенными имъ жестокостями, историкъ замѣчаетъ, что испытанныя имъ страданія уравновѣшиваютъ всѣ его преступленія, и что, слѣдовательно, подвергнувъ Людовика непродолжительному карантину въ чистилищѣ, Божественная благость можетъ найти его вполнѣ достойнымъ высшаго блаженства.
   Фенелонъ также сказалъ свое слово противъ этого государя, жизнь и дѣла котораго онъ описалъ въ слѣдующихъ замѣчательныхъ строкахъ:
   "Мучимый ненасытной жаждой богатства, Пигмаліонъ становится съ каждымъ днемъ презрѣннѣе и ненавистнѣе въ глазахъ своихъ подданныхъ. Богатство въ Тирѣ считается преступленіемъ. Скупость дѣлаетъ Пигмаліона недовѣрчивымъ, подозрительнымъ, жестокимъ. Онъ преслѣдуетъ богатыхъ и боится бѣдныхъ."
   "Но добродѣтель въ Тирѣ -- еще большее преступленіе. Пигмаліонъ полагаетъ, что добрые не могутъ переносить его несправедливыхъ и постыдныхъ дѣлъ. Добродѣтель осуждаетъ его, -- онъ раздражается и возстаетъ противъ нея. Все тревожитъ, безпокоитъ, грызетъ его. Онъ боится своей собственной тѣни, не спитъ ни днемъ, ни ночью. Боги, чтобы смутить его, осыпаютъ его дарами, но онъ не смѣетъ пользоваться ими. То, именно, чего онъ ищетъ для своего счастія, и мѣшаетъ ему наслаждаться имъ. Онъ жалѣетъ о томъ, что даетъ; вѣчно боится потерять и томится жаждой пріобрѣтенія. Его почти не видно: угрюмый и мрачный, онъ всегда одинъ въ своемъ дворцѣ. Друзья не смѣютъ приступить къ нему, опасаясь навлечь на себя подозрѣніе. Сильная стража съ обнаженными мечами и поднятыми копьями окружаетъ его жилище. Тридцать комнатъ -- каждая съ желѣзной дверью о шести запорахъ -- служатъ ему убѣжищемъ. Никто не знаетъ, въ которой изъ нихъ онъ проводитъ ночь и, говорятъ, что, изъ опасенія быть убитымъ, онъ не остается двухъ ночей сряду въ одной и той же. Онъ не знаетъ тихихъ наслажденій и, еще менѣе, отрады дружбы. Совѣтуютъ-ли ему искать веселья -- онъ не можетъ нигдѣ и ни въ чемъ найти его, оно бѣжитъ его. Впалые глаза его сверкаютъ мрачно и дико. Онъ постоянно озирается, прислушивается къ малѣйшему шуму и трепещетъ. Онъ блѣденъ, изнеможенъ, черныя думы отразились на его морщинистомъ челѣ. Онъ молчитъ, и глубокіе стоны вырываются изъ его груди; онъ не можетъ скрыть угрызеній совѣсти. Самыя изысканныя яства противны ему. Дѣти не составляютъ его надеждъ и утѣшеній, а наводятъ на него ужасъ -- онъ видитъ въ нихъ самыхъ опасныхъ враговъ. Онъ не зналъ, въ теченіе всей жизни, ни одной спокойной минуты. Онъ думаетъ поддержать свою жизнь, проливая кровь тѣхъ, кого страшится. Безумецъ! онъ не видитъ, что жестокость, на которую онъ возлагаетъ свои надежды, погубитъ его. Кто нибудь изъ его слугъ, такой-же недовѣрчивый, какъ и онъ, постарается избавить міръ отъ такого чудовища."
   Наконецъ 30 августа, 1485 года, смерть прекратила поучительныя, но ужасныя страданія этого тирана.
   Авторъ значительно облегчилъ трудъ свой, избравъ эту замѣчательную личность главнымъ дѣйствующимъ лицемъ своего романа,-- читатель, разумѣется, пойметъ, что маленькая любовная интрига Квентина служитъ только средствомъ къ развитію хода дѣйствія. Раздоры, волновавшіе Европу впродолженіе пятнадцатаго вѣка происходили отъ такихъ различныхъ причинъ, что становится необходимымъ предпослать почти цѣлый историческій обзоръ для того, чтобы познакомить англичанина съ сущностію дѣлъ и подготовить умъ его къ возможности тѣхъ странныхъ сценъ, которыя онъ здѣсь встрѣтитъ.
   Во время Людовика ХІ-го, необычайныя волненія потрясали всю Европу; непродолжительное владычество іоркскаго дома только на время прекратило междуусобныя войны въ Англіи. Швейцарія только еще утверждала свою свободу, которую впослѣдствіи такъ храбро отстаивала. Въ Имперіи и во Франціи великіе коронные вассалы стремились къ независимости. Между тѣмъ Карлъ бургундскій силой, а хитрый Людовиы, XI разными уловками, старались удержать ихъ въ повиновеніи законнымъ властямъ. Но обманывая и усмиряя своихъ собственныхъ, непокорныхъ вассаловъ, Людовикъ, въ тоже время, тайно подавалъ помощь большимъ торговымъ городамъ Фландріи, возбуждая ихъ къ возмущенію противъ герцога бургундскаго, къ чему ихъ не мало располагало богатство и естественный духъ непокорности.
   Въ лѣсистыхъ мѣстностяхъ Фландріи герцогъ гельдернскій и Гильомъ-де-ла-Маркъ (котораго, за его необыкновенную жестокость, называли дикимъ арденскимъ кабаномъ), забывая обычаи рыцарей и дворянъ, совершали, какъ простые разбойники, всевозможныя насилія и преступленія.
   Сотни тайныхъ интригъ сплетались между различными провинціями Франціи и Фландріи. Безчисленное множество шпіоновъ безпокойнаго Людовика -- цыганъ, пилигримовъ, нищихъ или переодѣтыхъ такимъ образомъ агентовъ, распространяли во всей Бургундіи, выгодные для политическихъ цѣлей короля Французскаго, раздоры и недовольство.
   Трудно было изъ такого обилія матерьяловъ выбрать черты самыя интересныя и понятныя для читателя, и авторъ сожалѣетъ о томъ, что ему не удалось замкнуть свой разсказъ въ болѣе пріятную, сжатую и достаточно ясную форму, хотя онъ и пользовался правомъ романиста по временамъ уклоняться отъ исторической истины. Главная пружина завязки будетъ легко понятна каждому, кто сколько нибудь знакомъ съ феодальной системой, хотя всѣ факты совершенно вымышлены. ни одна прерогатива ленныхъ владѣтелей не считалась столь законною и естественною, какъ право ихъ выбирать супруга своимъ леннымъ вассаламъ женскаго пола. Обыкновеніе это повидимому противорѣчило всѣмъ гражданскимъ и церковнымъ законамъ, утверждающимъ свободу брака, а между тѣмъ феодальное и общинное законодательство признавало за государемъ право руководить выборомъ каждой владѣтельницы подвластнаго ему лена. Это объясняется въ нѣкоторой мѣрѣ тѣмъ, что личные интересы государя, который первоначально жаловалъ ленъ, могли страдать въ томъ случаѣ, если ленъ этотъ, вслѣдствіе брака наслѣдницы переходилъ въ руки ему враждебныя. Съ другой стороны, можно весьма логично возразить, что право руководить, въ извѣстной мѣрѣ, выборомъ ленницы, могло принадлежать только тому государю, который первоначально жаловалъ ленъ. Нѣтъ слѣдовательно ничего слишкомъ невѣроятнаго въ томъ, что ленница герцога бургундскаго, бывшаго въ свою очередь вассаломъ французской короны, ищетъ покровительства у Французскаго короля. Нельзя также назвать несбыточнымъ и то, что не слишкомъ совѣстливый Людовикъ XI, могъ имѣть намѣреніе обмануть ввѣрившуюся ему дѣвушку, принудивъ ее вступить въ бракъ непріятный, а можетъ быть даже и опасный для его сильнаго родственника и вассала, Карла бургундскаго.
   Я могу прибавить, что романъ Квентинъ Дорвардъ, принятый въ отечествѣ лучше многихъ своихъ предшественниковъ, имѣлъ также большой успѣхъ на материкѣ, гдѣ историческіе намеки пробудили болѣе родственныя воспоминанія.
   
   Абботсфордъ, 1 декабря, 1831 года.
   

ПРЕДИСЛОВІЕ 1).

1) Едва ли нужно говорить, что все слѣдующее вымышлено.

Да, кто также зналъ утраты -- продолжайте....
Много шуму изъ ничего.

   Когда честный Догберри вычисляетъ всѣ свои права на уваженіе, права, которыя по его мнѣнію должны бы были оградить его отъ оскорбительнаго прозвища, даннаго ему мастеромъ джентльмэномъ Конрадомъ {Догберри -- забавный полицейскій чиновникъ въ комедіи Шекспира, изъ которой взятъ предшествующій эпиграфъ, Конрадъ называетъ его осломъ, что сильно раздражаетъ этого господина.}, замѣчательно то, что онъ не говоритъ съ такимъ одушевленіемъ о своемъ двойномъ платьѣ -- обстоятельствѣ, имѣвшемъ вѣсъ въ нѣкой извѣстной мнѣ столицѣ -- и о томъ, "что онъ такой же славный кусокъ мяса, какъ всякой другой въ Мессинѣ"; не останавливается даже на заключительномъ аргументѣ "что онъ человѣкъ съ достаткомъ", а особенно выставляетъ на видъ то, что "онъ также зналъ утраты".
   Въ самомъ дѣлѣ я всегда замѣчалъ, что счастливые люди, эти баловни Фортуны, никогда не забываютъ сообщать вамъ "о всѣхъ неудачахъ, причиненныхъ имъ тяжелыми обстоятельствами". Зачѣмъ они говорятъ это?-- затѣмъ ли, чтобы скрыть всю полноту своего счастія отъ людей, съ которыми судьба обходится суровѣе, или потому, что эта одержанная надъ несчастіями побѣда кажется для нихъ такою же почетною, какъ для крѣпости -- выдержанная ею осада. Какъ бы то ни было, вамъ рѣдко удается обѣдать за обильнымъ столомъ, не выслушивая въ промежуткахъ между шампанскимъ, бургундскимъ и рейнвейномъ, различныхъ жалобъ на пониженіе процентовъ -- если хозяинъ вашъ капиталистъ,-- и на затрудненіе помѣщать деньги, которыя такимъ образомъ остаются на рукахъ, не принося пользы. Если же онъ владѣлецъ обширныхъ помѣстій, то вамъ сообщаются печальныя подробности о недоимкахъ и пониженіи рентъ. Все это производитъ свое дѣйствіе. Гости вздыхаютъ, покачивая головою въ тактъ хозяину; посматриваютъ на уставленный блюдами буфетъ и думаютъ, потягивая обильно льющіяся кругомъ дорогія вина, о неподдѣльномъ радушіи, которое, лишаясь части своихъ средствъ, жертвуетъ однако гостепріимству всѣмъ достояніемъ своимъ. А, что еще больше льститъ самолюбію, удивляются богатству, которое, не смотря на всѣ потери, продолжаетъ, подобно неисчерпаемому сокровищу великодушнаго Абуль назема, удовлетворять такимъ обильнымъ возліяніямъ.
   Но это печальное настроеніе имѣетъ однако свои границы, подобно жалобамъ больныхъ, которыя составляютъ, какъ всѣмъ извѣстно, самое пріятное препровожденіе времени -- покуда дѣло идетъ объ однихъ хроническихъ боляхъ. Я никогда не слыхалъ, чтобы человѣкъ, кредитъ котораго дѣйствительно падалъ, жаловался на пониженіе фондовъ, а добрый и искусный докторъ мой увѣряетъ, что люди въ горячкѣ или другой какой нибудь опасной болѣзни, рѣдко дѣлаютъ свои страданія предметомъ занимательнаго разговора.
   Разсмотрѣвъ внимательно всѣ эти обстоятельства, я долженъ объявить читателю, что, пользуясь нѣкоторою извѣстностью и обладая довольно порядочнымъ состояніемъ, я также несу извѣстную долю тѣхъ огорченій, которыя въ настоящее время сокрушаютъ всѣ денежные и поземельные интересы въ этомъ мірѣ. Ваши писатели, питающіеся бараньими котлетами, могутъ радоваться, когда баранина приходится имъ по три пенса за фунтъ; тѣ изъ нихъ, у которыхъ есть дѣти, могутъ радоваться, когда большіе хлѣбы продаются по шести пенсовъ; но мы, члены сословія, которое при постоянномъ довольствѣ и мирѣ должно было бы неминуемо разориться, -- мы владѣльцы помѣстій и быковъ, продавцы запасовъ, которые эти несчастные собиратели колосьевъ должны покупать, -- мы приходимъ въ отчаяніе отъ такихъ событій, которыя заставили бы обитателей Груб-стрита освѣтить всѣ свои чердаки, если бы только обитатели Груб-стрита имѣли возможность пожертвовать для подобной цѣли достаточное количество свѣчныхъ огарковъ. И такъ я съ гордостію предъявляю высокомѣрное притязаніе на право раздѣлять всѣ напасти, обурѣвающія людей богатыхъ и подписываюсь вмѣстѣ съ Догберри: "человѣкъ съ состояніемъ", но "который тоже зналъ утраты".
   Преисполненный благороднаго соревнованія, я прибѣгнулъ въ послѣднее время къ общепринятому отъ безденежья лекарству -- непродолжительному пребыванію въ болѣе тепломъ климатѣ. Путешествіе это, во первыхъ, сберегло нѣсколько возовъ каменнаго угля, а во вторыхъ, доставило мнѣ удовольствіе возбудить общую симпатію къ моимъ приходящимъ въ упадокъ дѣламъ. Симпатію эту почувствовали люди, которымъ было бы все равно если бы меня даже повѣсили, лишь бы только доходы мои продолжали тратиться среди ихъ. И такъ, пока я пью здѣсь свое vin ordinaire, пивоваръ мой находитъ, что требованіе на его полпиво уменьшилось. Пока расправляюсь тутъ съ своей пятифранковой бутылкой, малая толика портвейна, потреблявшагося мной въ Англіи, остается на рукахъ у виноторговца. Пока на тарелкѣ моей дымится côtelette à la Maintenon, здоровая филейная часть продолжаетъ висѣть на своемъ обычномъ гвоздѣ въ лавкѣ моего деревенскаго друга, облеченнаго въ синій фартукъ. Все, однимъ словомъ, что я ни трачу здѣсь, приноситъ убытокъ моей родинѣ. Не только гроши, получаемые отъ меня garèon perruquier, но и самая корка, которую я бросаю его маленькому, красноглазому пуделю съ голой спиной, будутъ уже, можно сказать, autant de perdu для моего стараго друга цирюльника и для честнаго Тресты, большой дворовой собаки.
   И такъ, я имѣю счастіе вѣдать, что отсутствіе мое производитъ нѣкоторое впечатлѣніе дома, что обо мнѣ жалѣютъ и вздыхаютъ люди, которые, получивъ практику моихъ душеприкащиковъ, не вспомнили бы даже, что я жилъ и умеръ.
   Изъ этого обвиненія въ себялюбіи и равнодушіи я торжественно исключаю Трёсти, дворовую собаку, имѣя основаніе думать, что любезность, которую она мнѣ оказывала, была безкорыстнѣе любезности особъ, помогавшихъ мнѣ расточать доходы, которыми я обязанъ щедротамъ почтенной публики.
   Увы! нельзя однако совершенно безнаказанно возбуждать такія общія симпатіи на родинѣ. "Ты долженъ самъ пролить слезы, если хочешь, чтобы я плакалъ", говоритъ Горацій, -- и я дѣйствительно иногда бываю готовъ плакать о томъ, что рѣшился, изъ любви къ разнообразію и изъ подражанія модѣ, промѣнять на чужеземные обычаи свои домашнія удобства, которыя привычка сдѣлала необходимыми. Къ стыду своему долженъ я признаться, что доморощенный желудокъ мой алчетъ куска мяса, приготовленнаго такъ, какъ его обыкновенно приготовляетъ Долли: горячаго, прямо съ вертела, поджареннаго съ верху и яркокраснаго подъ ножемъ; и что всѣ тонкости de la carte de Very, съ его сотнями орфографій Bifticks de Mouton, не могутъ пополнить этого недостатка. Далѣе, сыну моей матери пришлись не по вкусу жидкіе напитки. Къ тому же я увѣренъ, что при настоящей дешевизнѣ солода, двойная порція Джона-ячменное-зерно превратила въ совершенный нектаръ "бѣдное доморощеиное твореньице, полъ-пиво." Она сдѣлала его въ двадцать р