Скотт Вальтер
Айвено

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Ivanhoe
    Текст издания: Петербург, типография К.Н. Плотникова, 1874. (Романы Вальтера Скотта)

0x01 graphic

0x01 graphic

РОМАНЫ ВАЛЬТЕРА СКОТТА

АЙВЕНО

ПЕТЕРБУРГЪ.
1874

   

ИЛЛЮСТРАЦІИ РОМАНА АЙВЕНО.

Картины.

   Ревека и Боа Гильберъ у костра.
   Лэди Роэна.
   

Политипажи.

   Факсимиле Вальтера Скотта у
   Кастльгэтъ въ Іоркѣ
   Гуртъ и Вамба
   Вамба разсуждаетъ съ Гуртомъ
   Гуртъ и Вамба гонятъ свиней по лѣсу
   Ротервудъ
   Ротервудская церковь
   Столовая Седрика
   Спальня у саксовъ
   Стрѣлокъ останавливаетъ Исаака
   Сраженіе тупымъ оружіемъ
   Сраженіе острымъ оружіемъ
   Гуртъ у Исаака
   Гуртъ и Мельникъ, дерущіеся на палкахъ
   Роэна возлагаетъ вѣнецъ на голову Айвено
   Сраженіе при Гастингсѣ
   Замокъ въ Ашби
   Костюмъ нормана
   Пиръ въ замкѣ Ашби
   Замокъ Кардифъ
   Черный Рыцарь и пустынникъ
   Саксонскіе менестрели
   Нападеніе въ лѣсу на Седрика и его свиту
   Монастырь Тука (часовня клерка Копменгурста)
   Замокъ Торквильстонъ (Мидльгамъ)
   Де Браси и Роэна
   Урфрида и Ревека
   Ревека и рыцарь храма
   Каѳедральный соборъ въ Кентербури
   Норманская зала (Замокъ Гедингамъ въ Эсексѣ)
   Рака Эдуарда Исповѣдника
   Ревека и Айвено
   Взятіе замка приступомъ
   Дѣлежъ добычи между стрѣлками
   Исаакъ и Локслей
   Убѣжище Робина Гуда
   Ричмондскій замокъ въ Іоркширѣ
   Норманская башня въ Ричмондскомъ замкѣ
   Клифордская башня
   Склепъ въ Ричмондскомъ замкѣ
   Томасъ Бекетъ порицаетъ Генриха II
   Командорство рыцарей Іоанна
   Исаакъ и Боманоаръ
   Жорвоское абатство
   Ревека передъ судомъ Боманоара
   Ревека дѣлаетъ вызовъ
   Ричардъ I
   Ричардъ пируетъ у Робина Гуда въ Шервудскомъ лѣсу
   Замокъ Конингсбургъ
   Саксонскія ворота
   Часовня Конингсбургскаго замка
   Айвено испрашиваетъ у отца прощеніе
   Ревека и Роэна
   Склепъ, гдѣ хранится изображеніе Ричарда
   Продольный разрѣзъ Конингсбургскаго замка

0x01 graphic

Введеніе.

   До сихъ поръ популярность автора романовъ Вэверлея возрастала съ каждымъ днемъ, и въ избранной имъ области литературы его можно причислить къ баловнямъ счастья. Не смотря на это, частое появленіе его сочиненій могло бы наконецъ утомить благосклонность публики, если бы авторъ не постарался придать новаго вида своимъ послѣдующимъ произведеніямъ. Обычаи, нарѣчіе и характеры шотландцевъ, будучи хорошо извѣстны автору, составляли основаніе, на которомъ онъ до этого времени сосредоточивалъ эфектъ своихъ разсказовъ. Нѣтъ сомнѣнія, что слѣдуя по одному и тому же пути романистъ утратилъ бы весь свой интересъ, сочиненія его дѣлались бы однообразными, и читатель могъ бы сказать вмѣстѣ съ Эдвиномъ въ сказкѣ Парнеля:

Пора кончить, мы уже видѣли этотъ фарсъ.

   Ничто не можетъ быть опаснѣе для художника, чѣмъ допустить (если онъ только въ состояніи предупредить это) распространеніе мнѣнія, что онъ способенъ имѣть успѣхъ только въ одномъ особенномъ и ограниченномъ родѣ. Вообще, публика склонна думать, что тотъ, кто поправился ей въ одномъ родѣ сочиненій, по свойству его дарованія не можетъ достигнуть успѣха въ другихъ отрасляхъ литературы. Подобное нерасположеніе со стороны публики къ виновникамъ ея забавъ, когда послѣдніе стараются расширить средства для ея увеселенія, обнаруживается въ рецензіяхъ обыденной критики, гдѣ артисты или актеры порицаются за то, что пытаются расширить область своего искуства новыми ролями.
   Въ этомъ мнѣніи есть доля справедливости, какъ это всегда бываетъ во всемъ касающемся общей идеи. Очень часто случается, что актеръ, обладая въ высшей степени качествами, необходимыми хорошему комику, не можетъ достигнуть совершенства въ трагедіи; а въ живописи и литературѣ часто художникъ и поэтъ превосходны только въ изображеніи извѣстныхъ предметомъ и мыслей. Но гораздо чаще та же способность, доставляющая человѣку популярность въ одной отрасли искуства, ведетъ его къ успѣху и въ другомъ; и это болѣе относится къ литературнымъ произведеніямъ, чѣмъ къ живописи или драматическому искуству, такъ какъ дѣйствующій въ этой области не связанъ ни особенностями очертаній, ни воспроизведеніемъ опредѣленныхъ частей лицъ, піі механическими пріемами кисти, приспособленными въ извѣстному роду предметовъ.
   Справедливо это разсужденіе или нѣтъ, авторъ настоящей повѣсти чувствовалъ, что ограничиваясь предметами чисто шотландскими, онъ не только утомитъ снисхожденіе своихъ читателей, но и ограничитъ собственныя средства къ доставленію имъ развлеченія. Въ высокообразованной странѣ, гдѣ столько геніевъ стремится къ увеличенію удовольствій публики, новый предметъ есть невѣдомый источникъ въ пустынѣ "люди; благословляютъ свою звѣзду и называютъ этотъ родникъ наслажденіемъ". Но когда люди, лошади, верблюды и дромадеры напьются изъ источника, и когда затѣмъ остается только грязь, вода его возбуждаетъ отвращеніе въ тѣхъ, которые первые пили ее съ жадностью; и кто оказалъ услугу открытіемъ ключа, долженъ, если хочетъ поддержать свою репутацію, изощрять свои дарованія на открытіе новыхъ, еще неизвѣстныхъ источниковъ.
   Если авторъ, чувствуя ограниченность въ сферѣ своихъ предметовъ, вздумаетъ поддержать свою репутацію придавая прелесть новизны темамъ того же характера, который прежде ему удавался, то ясно, что онъ долженъ падать: при истощеніи рудника, необходимо истощается сила и способность рудокопа. Если онъ рабски подражаетъ разсказамъ, доставившимъ ему славу, ему нечего удивляться, что они перестаютъ нравиться. Если онъ со всевозможными усиліями постарается отыскать иную точку возрѣнія на тѣ же предметы, то скоро откроетъ, что истощилось все ясное, граціозное, естественное; и для достиженія необходимаго очарованія новости онъ впадаетъ въ карикатурность, или стараясь казаться обыкновеннымъ, искажаетъ свое созданіе.
   Можетъ быть вовсе ненужно исчислять причины, по которымъ авторъ "шотландскихъ романовъ", какъ они большею частью называются, пожелалъ испытать свои силы на предметахъ чисто англійскихъ. Намѣреніе его было въ тоже время сдѣлать опытъ по возможности полнымъ, и представить публикѣ новое сочиненіе какъ бы неизвѣстнаго автора, для того чтобъ не относились къ нему съ предубѣжденіемъ (полезнымъ ли, или вреднымъ для него) какъ къ новому произведенію "автора Вэверлея"; но отъ такого намѣренія онъ потомъ отказался по причинамъ изложеннымъ ниже.
   Временемъ настоящаго разсказа выбрано авторомъ царствованіе Ричарда I, не потому только, что оно представляетъ обиліе характеровъ, одни имена которыхъ должны уже привлечь общее вниманіе, но и потому, что выказываетъ различіе между саксами, обработывавшими землю, и норманами, которые, господствуя какъ завоеватели, не хотѣли смѣшиваться съ покоренными или признавать ихъ своими соотечественниками. Идея этого различія заимствована изъ "Рунамиды", трагедіи талантливаго и злополучнаго Логана, въ которой дѣйствіе происходитъ въ томъ же періодѣ исторіи, а саксы и норманскіе бароны выведены на противоположныхъ концахъ театра какъ враждующія между собою партіи. Авторъ не помнитъ, чтобы въ этой трагедіи была попытка изобразить различіе обычаевъ и чувствъ этихъ обоихъ племенъ, но нѣтъ сомнѣнія, что въ ней искажена историческая вѣрность изображеніемъ саксовъ въ видѣ высокомѣрныхъ, воинственныхъ бароновъ.
   Впрочемъ, саксы тогда существовали еще какъ народъ, и нѣкоторыя изъ древнихъ саксонскихъ фамилій обладали богатствомъ и силою, хотя и составляли исключеніе изъ цѣлаго племени, бывшаго въ униженномъ состояніи. Автору казалось, что существованіе въ одной странѣ двухъ племенъ,-- изъ которыхъ одно, побѣжденные, отличались грубыми, суровыми, простыми нравами и духомъ свободы, навѣяннымъ прежними законами и постановленіями, а второе, побѣдители, проникнуты были гордымъ духомъ воинской славы, личной храбрости и всѣмъ что давало имъ названіе "цвѣта рыцарства" -- что такое существованіе двухъ племенъ могло въ соединеніи съ другими характерами, принадлежавшими къ тому же времени и къ той же странѣ, заинтересовать читателей противоположными особенностями племенъ, если только авторъ исполнитъ дѣло свое надлежащимъ образомъ.
   Въ послѣднее время Шотландія такъ часто служила театромъ такихъ романовъ, которые привыкли называть историческими, что письмо Лауренса Темпльтона {См. ниже "Посвященіе доктору Драйасдусту".} дѣлается въ нѣкоторомъ отношеніи необходимымъ. Авторъ отсылаетъ читателя къ этому письму, какъ къ предисловію, выражающему его намѣренія и мнѣнія въ то время когда принимался за этотъ родъ сочиненій,-- хотя онъ нисколько не предполагаетъ, что достигъ своей цѣли.
   Почти нѣтъ надобности прибавлять, что авторъ не имѣлъ ни малѣйшаго намѣренія выдавать мистера Темпльтона за дѣйствительное лице. Но нѣчто въ родѣ продолженія "Разсказовъ моего Хозяина" было недавно предпринято какимъ-то иностранцемъ, и авторъ полагалъ, что это посвященіе, принятое за такое же подражаніе, поставитъ любопытныхъ на ложную дорогу и заставитъ ихъ подумать, что у нихъ передъ глазами сочиненіе новаго автора.
   Когда большая часть романа была окончена и отпечатана, издатели, видѣвшіе въ немъ зародышъ успѣха, сильно возстали противъ намѣренія напечатать его совсѣмъ безъ имени, и доказывали необходимость выпустить его какъ новое произведеніе "автора Вэверлея". Авторъ не противился этому, начиная раздѣлять мнѣніе доктора Вилера въ превосходной повѣсти мисъ Эджвортъ "Увертки", что "хитрость на хитрости" утомитъ. терпѣніе снисходительной публики и будетъ только злоупотребленіемъ ея добраго расположенія.
   Вслѣдствіе этого книга явилась какъ продолженіе "Романовъ Вэверлея", и было бы неблагодарно не сознаться, что она принята была столь же благосклонно, какъ и ея предшественницы.
   Авторъ сдѣлалъ только нѣсколько замѣчаній, служащихъ для разъясненія характеровъ еврея, рыцаря храма, начальника наемниковъ или вольнаго отряда, какъ ихъ называли, и другихъ лицъ, относящихся къ тому же періоду, такъ такъ читатель, безъ сомнѣнія, получилъ уже изъ общей исторіи надлежащее понятіе о нихъ.
   Одно происшествіе въ повѣсти, заслужившее одобреніе многихъ читателей, прямо заимствовано изъ древней сказки. Я разумѣю встрѣчу короля съ монахомъ Тукомъ въ кельѣ веселаго пустынника. Общій тонъ разсказа принадлежитъ всѣмъ странамъ и всѣмъ этого рода разсказамъ о странствованіяхъ переодѣтаго государя, который, отыскивая предметы для забавы или поученія въ нисшихъ слояхъ общества, встрѣчаетъ приключенія, забавляющія читателя или слушателя контрастомъ между наружнымъ видомъ монарха и его настоящимъ достоинствомъ. Восточные сказочники берутъ предметы свои изъ странствованій въ полночь, по улицамъ Багдада, Гаруна-аль-Рашида съ его вѣрными спутниками, Мезруромъ и Джіафаромъ; шотландскія преданія повѣствуютъ о подобныхъ же похожденіяхъ Іакова V, извѣстнаго въ этихъ экспедиціяхъ подъ именемъ "Goodman of-Ballengeigh", подобно тому, какъ повелитель правовѣрныхъ, инкогнито, назывался Иль-Бондокани. Французскіе менестрели воспѣваютъ ту же народную тэму. Существовалъ вѣроятно также норманскій оригиналъ шотландской поэмы о Рауфѣ Кольціарѣ, въ которомъ Карлъ Великій представленъ въ видѣ неизвѣстнаго гостя, пришедшаго къ одному угольщику {Эта любопытная поэма найдена докторомъ Ирвингомъ и напечатана въ Эдинбургѣ. Авторъ.}. Кажется, эта поэма послужила; основаніемъ для другихъ произведеній того же рода.
   Въ веселой Англіи существуетъ безчисленное множество балладъ на эту тему. Поэма о Джонѣ Дворецкомъ (John the Peeve or Steward), упоминаемая епископомъ Перси въ Памятникахъ Англійской поэзіи (Reliques of English Poetry), предметомъ своимъ имѣетъ то же происшествіе; сверхъ того, у насъ есть "Король и Кожевникъ Тамвортскій", "Король и Мельникъ Мансфійльдскій" и другія подобныя повѣсти. Но сказка въ томъ родѣ, которой преимущественно обязанъ авторъ "Айвено", двумя столѣтіями древнѣе упомянутыхъ выше.
   Сказка эта обнародована была сначала въ любопытномъ сборникѣ древней литературы, составленномъ соединенными трудами сера Эгертопа Бриджса и мистера Гэзльвуда въ періодическомъ изданіи "British Bibliographer". Оттуда она заимствована мистеромъ Чарльсомъ Гепри Гартшорномъ, издателемъ любопытной книги: "Древнія сказки въ стихахъ, извлеченныя изъ подлинныхъ источниковъ, 1829". Мистеръ Гартшорнъ, въ доказательство достовѣрности этого отрывка, ссылается только на статью "Библіографа" подъ названіемъ "Король и Пустынникъ". Краткое извлеченіе ея покажетъ сходство разсказа со встрѣчею короля Ричарда и монаха Тука.
   "Король Эдуардъ (мы не можемъ сказать, который именно изъ монарховъ этого имени, но по характеру и привычкамъ полагаемъ, что это былъ Эдуардъ IV) отправился съ своею свитою на охоту въ Шервудскій лѣсъ, въ которомъ (какъ обыкновенно случается съ государями въ легендахъ) встрѣтилъ необыкновенно большую лань, и такъ ревностно преслѣдовалъ ее, что оставилъ далеко за собою свиту, утомилъ собакъ и лошадь, и очутился въ чащѣ непроходимаго лѣса когда наступала уже ночь. Предаваясь опасеніямъ, весьма естественнымъ при такомъ положеніи, король вспомнилъ, что бѣдняки, ищущіе ночлега, возносятъ молитву къ Св. Юліану, который, по римскому календарю, считается генералквартирмистромъ всѣхъ заблудшихся путниковъ, прибѣгающихъ къ нему съ мольбою. По этому, Эдуардъ прочелъ молитву, и путеводимый конечно добрымъ угодникомъ, попалъ на небольшую тропинку, которая вывела его къ часовнѣ, гдѣ по близости находилась келья пустынника. Король, услышавъ что преподобный отецъ съ товарищемъ своего уединенія читаетъ молитвы, попросилъ его о ночлегѣ.
   "У меня нѣтъ ночлега для такого лорда, какъ вы", сказалъ пустынникъ. "Я питаюсь здѣсь въ пустынѣ кореньями и не могу принять къ себѣ даже самаго нищаго бѣдняка, развѣ только для спасенія его жизни". Король освѣдомился о дорогѣ въ ближайшій городъ, и узнавъ, что съ трудомъ могъ бы отыскать дорогу даже и при дневномъ свѣтѣ, объявилъ, что волею-неволею, а онъ будетъ гостемъ пустынника на эту ночь. Его впустили, однако не безъ намека отшельника, что еслибъ онъ былъ свободенъ отъ своихъ религіозныхъ занятій, то мало обратилъ бы вниманія на угрозы путешественника войдти силою, и что онъ пускаетъ его не отъ страха, но во избѣжаніе соблазна. Когда король вошелъ въ келью, ему бросили двѣ связки соломы для отдыха, и онъ успокоился въ надеждѣ, что "ночь скоро пройдетъ".
   Но въ гостѣ пробудились иныя потребности, и онъ громко просилъ ужинать, говоря: "Увѣряю васъ, что я никогда не проводилъ такого скучнаго дня; неужели не будетъ мнѣ веселой ночи?" Однако его просьба и сообщеніе, что онъ принадлежитъ къ числу придворной свиты и заблудился на охотѣ, не побудили скупаго пустынника предложить ему лучшаго ужина, кромѣ хлѣба, сыра и воды, бывшихъ вовсе не по вкусу гостю. Наконецъ, король убѣждаетъ своего хозяина тѣмъ, на что нѣсколько разъ намекалъ, не получая удовлетворительнаго отвѣта:
   "Божіею милостью, сказалъ онъ,-- ты живешь въ веселомъ мѣстѣ, гдѣ можешь стрѣлять; когда лѣсничіе идутъ на отдыхъ, дикія лани въ твоемъ распоряженіи; я не винилъ бы тебя, еслибъ нашелъ у тебя лукъ и стрѣлы, хотя ты и монахъ".
   Въ отвѣтъ пустынникъ изъявилъ опасеніе, что гость старается выманить у него признаніе въ нарушеніи лѣсныхъ законовъ, что можетъ стоить ему жизни, если это сдѣлается извѣстнымъ королю. Эдуардъ отвѣчалъ убѣдительными увѣреніями въ сохраненіи тайны, и снова выразилъ необходимость добыть нѣсколько дичины. Пустынникъ продолжалъ настаивать, что обязанности его, какъ, служителя церкви, не позволяютъ ему заниматься такимъ ремесломъ, и что онъ твердо соблюдаетъ всѣ правила своего ордена.
   "Много дней я прожилъ здѣсь, утверждалъ пустынникъ,-- но никогда не ѣлъ мяса, и пилъ только молоко; согрѣйся и усни, а я прикрою тебя своею рясою".
   Въ этой рукописи какъ будто не достаетъ чего-то, такъ какъ, она умалчиваетъ о причинѣ, побудившей монаха подать королю лучшія блюда. Но признавъ въ своемъ гостѣ такого "добраго малаго", какой рѣдко садился за его столъ, святой мужъ принесъ все что могъ найдти лучшаго въ своемъ погребѣ. На столъ поставлены были два подсвѣчника, появились бѣлый хлѣбъ, пирогъ и дичь соленая и свѣжая самаго лучшаго вкуса. "Я бы долженъ былъ ѣсть сухой хлѣбъ", замѣтилъ король, "еслибъ не заговорилъ съ тобою объ охотѣ; но теперь, когда я поужиналъ какъ король,-- какъ бы хорошо было что-нибудь выпить!"
   И это желаніе также исполнено было гостепріимнымъ отшельникомъ, приказавшимъ служителю достать изъ угла, гдѣ находилась его постель, бутыль въ четыре галлона, и всѣ трое принялись пить не шутя. Эта пирушка совершалась подъ руководствомъ монаха, назначавшаго нѣсколько напыщенныхъ словъ, которыя долженъ былъ произносить каждый собесѣдникъ передъ каждою чаркою вина -- родъ "highjinks", замѣнявшихъ въ то время нынѣшніе тосты. Одинъ говорилъ: fusty bandias, на что другой отвѣчалъ: strike paritnere, и монахъ забавлялся надъ памятью короля, который нѣсколько разъ забывалъ слова. Ночь прошла въ такомъ веселомъ препровожденіи времени. Поутру, передъ отъѣздомъ, король приглашалъ своего преподобнаго хозяина ко двору, обѣщая отблагодарить за его угощеніе и гостепріимство. Веселый монахъ обѣщалъ побывать у Джака Флетчера (имя, принятое королемъ). Пустынникъ показалъ еще Эдуарду свою ловкость въ стрѣльбѣ, и веселые друзья разстались. Разсказъ неполонъ, и мы не знаемъ что послѣдовало за открытіемъ истины; по вѣроятно вышло то же что и во всѣхъ разсказахъ этого рода: хозяинъ, опасаясь смерти за неуваженіе къ государю, хотя и неизвѣстному для него, пріятно удивленъ полученіемъ почестей и наградъ.
   Въ собраніи мистера Гартшорна есть другой разсказъ, основанный на той же завязкѣ, подъ названіемъ "Король Эдуардъ и Пастухъ" {Подобно пустыннику, пастухъ проступалъ законы, и охотился въ королевскомъ лѣсу, но не стрѣлялъ, а ловилъ звѣрей силками; подобію пустыннику, у него были особенныя фразы при угощеніи, какъ напр. Passelodion и Berafriend. Едва ли можно объяснить чѣмъ нибудь страсть нашихъ предковъ къ подобной болтовнѣ, если не тѣмъ, что "стакану все простительно". Авторъ.}, и этотъ разсказъ гораздо любопытнѣе относительно описанія нравовъ, чѣмъ "Король и Пустынникъ", но онъ совершенно чуждъ нашему предмету.
   Читатель знаетъ теперь легенду, изъ которой заимствовано происшествіе; а тождество разгульнаго пустынника и монаха Тука Робина Гуда -- обстоятельство вымышленное. Имя Айвено взято изъ старой пѣсни. Всѣ нувеллисты въ то или другое время имѣли случай пожелать, вмѣстѣ съ Фальстафомъ, найдти источникъ, въ которомъ можно было бы черпать хорошія имена. Въ настоящемъ случаѣ, автору случилось вспомнить пѣсню, упоминающую имена трехъ замковъ, отнятыхъ у предка знаменитаго Гамдена за то, что онъ, играя съ Чернымъ Принцемъ въ мячъ, ударилъ его ракетой:
   "Тритъ, Вингъ и Айвено потеряны были Гамденомъ за одинъ ударъ, и онъ еще радъ былъ, что отдѣлался такъ дешево".
   Имя Айвено въ двухъ отношеніяхъ показалось автору приличнымъ для заглавія: вопервыхъ, въ немъ есть старинный англійскій звукъ, и вовторыхъ, оно не изобличаетъ содержанія романа. Послѣднее свойство ему кажется весьма важнымъ. Заглавіе часто доставляетъ выгоды книгопродавцу или издателю, которые нерѣдко по одному названію распродаютъ изданіе, когда оно еще печатается. Но привлекая вниманіе къ своему сочиненію до появленія его въ свѣтъ, авторъ ставитъ себя въ затруднительное положеніе: онъ возбуждаетъ предвзятое ожиданіе, и если не въ состояніи будетъ удовлетворить его, то репутаціи его нанесенъ будетъ роковой ударъ. Сверхъ того, если мы встрѣчаемъ заглавіе, подобное "Пороховой Заговоръ", относящееся къ всеобщей исторіи, каждый читатель, еще до прочтенія книги, составитъ себѣ особенную идею о содержаніи романа и объ удовольствіи какое онъ ему доставитъ. Въ этомъ онъ вѣроятно будетъ обманутъ, и естественно припишетъ неудовольствіе свое автору. Въ такомъ случаѣ, сочинитель будетъ осужденъ не за то, что не достигъ цѣли, къ которой стремился, но за недостиженіе той, о которой онъ никогда и не думалъ.
   Къ этому чистосердечному объясненію съ читателемъ, авторъ считаетъ нужнымъ прибавить незначительное обстоятельство, что списокъ норманскихъ воиновъ, найденный имъ въ рукописи Аучинлека, доставилъ ему страшное имя Фронъ де Бефа.
   Айвено, при появленіи въ свѣтъ, имѣлъ большой успѣхъ, и можно сказать доставилъ автору свободу дѣйствія, такъ какъ съ тѣхъ поръ ему позволено испытывать свои силы и на англійской почвѣ.
   Типъ прекрасной еврейки снискалъ столько сочувствія нѣкоторыхъ прекрасныхъ читательницъ, что автора даже порицали за то, что при распредѣленіи судьбы дѣйствующихъ лицъ драмы, онъ назначилъ руку Вильфреда не Ревекѣ, а гораздо менѣе интересной Роэпѣ. Но не говоря уже о предразсудкахъ вѣка, дѣлавшихъ подобный союзъ невозможнымъ, авторъ полагаетъ, что высокій и сильный характеръ скорѣе былъ бы униженъ, чѣмъ возвышенъ наградою земнаго счастья. Не такую награду назначаетъ Провидѣніе страждущей добродѣтели; къ тому же, опасно говорить молодымъ людямъ (т. е. большей части читателей романовъ), что соблюденіе долга и честныхъ правилъ соединено съ удовлетвореніемъ нашихъ страстей или исполненіемъ нашихъ желаній. Словомъ, если добродѣтель и безкорыстіе награждаются временнымъ благомъ, величіемъ, почестями или удовлетвореніемъ такой необдуманной и несоотвѣтственной любви, какова страсть Ревеки къ Айвено, то читатель конечно скажетъ, что добродѣтель вознаграждена. Но взглянувъ на великую картину жизни всякій убѣдится, что самоотверженіе и пожертвованіе страстью ради принциповъ рѣдко награждаются такимъ образомъ, и что внутреннее сознаніе въ исполненіи долга доставляетъ награду болѣе вѣрную, поселяя въ душу спокойствіе, котораго свѣтъ ни дать, ни отнять не можетъ.
   
   Аботсфордъ, 1-го сентября 1830.
   

ПОСВЯЩЕНІЕ

доктору богословія Драйасдусту

въ Кастльгэтѣ, въ Іоркѣ.

Глубокоуважаемый и любезный серъ!

   Едва ли нужно упоминать о разныхъ причинахъ, который побуждаютъ меня поставить ваше имя въ заголовкѣ предлагаемаго сочиненія. Лучшая изъ этихъ причинъ однако можетъ быть опровергается его несовершенствомъ. Еслибъ я могъ надѣяться, что трудъ мой достоинъ вашего покровительства, публика конечно сейчасъ признала бы, что я имѣлъ право посвятить сочиненіе, написанное съ цѣлью изобразить древніе обычаи Англіи, особенно же нашихъ саксонскихъ предковъ, ученому автору "Опыта о рогѣ короля Ульфа и о земляхъ, присоединенныхъ имъ къ владѣніямъ Св. Петра". Сознаюсь, что поверхностное и неудовлетворительное изложеніе результатовъ моихъ антикварныхъ изслѣдованій въ этомъ сочиненіи, ставитъ его гораздо ниже тѣхъ, которыя носятъ гордый девизъ: detur digniori. Напротивъ, я боюсь, что меня обвинятъ въ самоувѣренности за то, что выставилъ почтенное имя доктора Джонаса Драйасдуста на произведеніи, которое серьезные антикваріи причислятъ можетъ быть къ разряду легкихъ праздныхъ повѣстей и романовъ. Спѣшу оправдаться отъ такого обвиненія: въ вашихъ глазахъ конечно извинитъ меня дружба, но я не желалъ бы остаться въ глазахъ публики, виновнымъ въ важномъ преступленіи, въ которомъ, предчувствую, буду обвиненъ.

0x01 graphic

   Я долженъ вамъ припомнить, что однажды въ разговорѣ о сочиненіяхъ, въ одномъ изъ которыхъ неблаговидно выставлены были передъ публикою семейныя отношенія вашего ученаго сѣвернаго друга, Ольдбука Монкбарнса, мы коснулись причины успѣха этихъ сочиненій въ нашъ вѣтреный вѣкъ, -- сочиненій, которыя, какія бы достоинства они ни имѣли, написаны наскоро, и наперекоръ всѣмъ правиламъ эпопеи. Вы, кажется, были тогда того мнѣнія, что главное ихъ очарованіе заключается въ искуствѣ, съ которымъ авторъ, какъ второй Макферсонъ, воспользовавшись разсыпанными вокругъ него антикварными предметами, замѣнилъ бѣдность и безсиліе собственной изобрѣтательности происшествіями, не очень давно случившимися въ его странѣ,-- что онъ изобразилъ дѣйствительныя лица и едва скрылъ истинныя ихъ имена. Вы замѣтили, что не дальше какъ лѣтъ шестьдесятъ или семьдесятъ назадъ, весь сѣверъ Шотландіи былъ управляемъ почти такъ же просто и патріархально, какъ управляются наши почтенные союзники могауки и ирокезы. Положимъ, продолжали вы, что авторъ не могъ быть современникомъ этой эпохи, по должно допустить, что онъ жилъ съ людьми, которые дѣйствовали и страдали въ то время; притомъ въ послѣднія тридцать лѣтъ правы въ Шотландіи измѣнились до такой степени, что тамъ люди смотрятъ на обычаи своихъ отцовъ, какъ мы смотримъ на эпоху царствованія королевы Анны, или даже на времена революціи. Такимъ образомъ, имѣя подъ рукою столько матеріаловъ всякаго рода, говорили вы, авторъ могъ затрудняться только выборомъ; слѣдовательно, нѣтъ ничего мудренаго, что разрабатывая такой богатый рудникъ онъ получилъ больше славы и денегъ, чѣмъ заслуживалъ его легкій трудъ.
   Не могу не допустить, что замѣчанія ваши вообще справедливы; по мнѣ странно, что до сихъ поръ никто не попытался возбудить такого же интереса къ преданіямъ и обычаямъ древней Англіи, какой выпалъ на долю нашихъ болѣе бѣдныхъ и не столь знаменитыхъ сосѣдей. Кепдэльское зеленое сукно, хотя оно гораздо древнѣе, конечно дорого намъ не меньше разнообразныхъ сѣверныхъ тартановъ. Имя Робина Гуда, должно возбудить интересъ не меньше РобъРоя, и англійскіе патріоты заслуживаютъ славы въ современныхъ кружкахъ не хуже каледонскихъ Брюсовъ и Валлисовъ. Если мѣстности на югѣ не такъ романтичны и величественны, какъ горы сѣвера, за то должно сознаться, что онѣ превосходятъ ихъ красотою и нѣгою; вообще, мы чувствуемъ себя въ правѣ воскликнуть съ сирійскимъ патріотомъ: "Развѣ Фарпаръ и Абапа, рѣки Дамаска, не лучше всѣхъ рѣкъ Израиля?"
   Banni возраженія на подобную попытку, почтенный докторъ, были, какъ вы вѣроятно припомните, двоякія. Вы указывали на преимущество шотландцевъ въ томъ отношеніи, что состояніе общества, изображенное въ моихъ романахъ, существовало очень недавно. Живы еще многіе, замѣтили вы, хорошо помнящіе людей, которые не только видѣли знаменитаго Роя Макъ-Грегора, но даже пировали и сражались съ нимъ. Всѣ эти мелочныя обстоятельства, касающіяся частной жизни и домашнихъ обычаевъ, придающія разсказу правдоподобіе, а лицамъ индивидуальность, до сихъ поръ еще не забыты въ Шотландіи. Въ Англіи, напротивъ, цивилизація уже такъ давно достигла своего крайняго развитія, что мы должны составлять себѣ понятіе о нашихъ предкахъ единственно изъ лѣтописей и хроникъ покрытыхъ пылью, авторы которыхъ какъ будто нарочно сговорились исключить изъ своихъ разсказовъ всѣ интересныя подробности, чтобъ дать мѣсто цвѣтистому монашескому краснорѣчію или избитымъ нравоучительнымъ разсужденіямъ. Равня