Скотт Вальтер
Айвенго

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Ivanhoe
    Русский перевод 1845 г. (без указания переводчика).

   

РОМАНЫ ВАЛЬТЕРА СКОТТА.

ТОМЪ VI.

АЙВЕНГО.

ВВЕДЕНІЕ.

   Авторъ разсказовъ Уэверлея шелъ до-сихъ-поръ стезею народности, и можетъ, въ своей области литературы, назваться l'enfant gâté успѣха. Впрочемъ, вѣроятно, частое появленіе сочиненій его можетъ наконецъ утомить снисхожденіе публики, если онъ не придастъ новаго вида послѣдующимъ своимъ произведеніямъ. Шотландскіе обычаи, шотландское нарѣчіе и шотландскіе характеры, будучи болѣе-всего ему извѣстны, составляли основаніе, на которомъ сосредоточивался эффектъ его разсказа. Ясно, однакожъ, что этотъ родъ занимательности, исключительно находясь въ зависимости отъ нихъ, сдѣлается однообразнымъ и скучнымъ, и читатель скажетъ, вмѣстѣ съ Эдвиномъ сказки Парнелля: "Кончено очарованіе; велите ему остановиться: мы видѣли уже скачокъ его."
   Ничто не можетъ быть опаснѣе для художника, какъ усвоить (если онъ только въ состояніи предупредить это) себѣ характеръ манерности или заслужить мнѣніе, что онъ способенъ пріобрѣсти успѣхъ въ одномъ только особенномъ и ограниченномъ родѣ. Вообще, публика готова думать, что тотъ, кто понравился ей въ одномъ родѣ, по свойству своего дарованія, не можетъ достигнуть совершенства въ другихъ родахъ. Вліяніе такого нерасположенія, со стороны публики, къ виновникамъ забавъ ея, когда они стараются расширить средства для ея увеселенія, можно видѣть въ рецензіяхъ простонародной критики относительно артистовъ и актеровъ, которые пытаются перемѣнить характеръ своихъ дѣйствій, чтобъ такимъ образомъ разширить область своего искусства.
   Есть нѣкоторая справедливость въ этомъ мнѣніи, какъ и всегда бываетъ во всемъ, касающемся общей идеи. Очень-часто случается, что актёръ, обладая въ высшей степени качествами, необходимыми хорошему комику, не можетъ достигнуть совершенства въ трагедіи; а въ живописи и литературѣ, часто, художникъ и поэтъ превосходны только въ образѣ мыслей и силѣ выраженій, тѣсно связанныхъ съ ихъ предметомъ. Но еще чаще та же способность, доставляющая человѣку народность въ одномъ родѣ, ведетъ его къ успѣху и въ другомъ, и это гораздо-болѣе относится къ литературнымъ произведеніямъ, чѣмъ къ живописи или драматическому искусству, потому-что дѣйствующій въ этой области не связанъ ни подробностями очертаній, ни воспроизведеніемъ лица по его особеннымъ частямъ, ни механическимъ употребленіемъ кисти.
   Справедливо это разсужденіе, или нѣтъ, авторъ настоящей повѣсти чувствуетъ, что, ограничиваясь предметами чисто-шотландскими, онъ не только утомитъ снисхожденіе своихъ читателей, но и ограничитъ собственныя средства къ доставленію имъ удовольствія. Въ странѣ высоко-образованной, гдѣ столько геніевъ стремятся къ доставленію занятій публикѣ, новый предметъ, имъ представляемый, есть невѣдомый источникъ въ пустынѣ: "люди благословляютъ свою звѣзду и называютъ этотъ источникъ наслажденіемъ".
   Но когда люди, лошади, верблюды и дромадеры напьются изъ источника, вода его возбуждаетъ отвращеніе въ тѣхъ, которые первые пили ее съ жадностью; и кто оказалъ услугу новаго открытія, долженъ, если хочетъ поддержать свою репутацію, устремить дарованіе свое для открытія новыхъ, еще-неизвѣстныхъ источниковъ.
   Если авторъ, чувствуя ограниченность предметовъ своихъ, вздумаетъ поддержать свою репутацію, придавая прелесть новизны томамъ того же характера, который прежде удался ему, то ясно уже, что онъ нѣкоторымъ образомъ упадаетъ. Если рудникъ истощенъ, необходимо истощается сила и способность рудокопа. Если онъ рабски подражаетъ разсказамъ, заслужившимъ ему успѣхъ, ему нечего удивляться, что они перестаютъ нравиться. Если онъ со всевозможными усиліями постарается отъискать иную точку воззрѣнія на тѣ же предметы, онъ скоро откроетъ, что истощилось все ясное, граціозное, естественное; и для пріобрѣтенія необходимаго очарованія новости, онъ впадаетъ въ каррикатурность, или, стараясь казаться обыкновеннымъ, искажаетъ свое созданіе.
   Можетъ-быть, вовсе ненужно исчислять причины, по которымъ авторъ "шотландскихъ повѣстей", какъ онѣ по-большей-части называются, пожелалъ испытать свои силы на предметахъ чисто-англійскихъ. Намѣреніе его было, въ то же время, сдѣлать опытъ по-возможности полнымъ, чтобъ представить публикѣ новое сочиненіе какъ-бы неизвѣстнаго автора, для того, чтобъ не соединялось съ нимъ предубѣжденія (полезнаго ли, вреднаго ли для него) къ новому произведенію "автора Уэверлея"; но отъ такого намѣренія онъ потомъ отказался по причинамъ, ниже сего изложеннымъ.
   Время предпринятаго имъ разсказа относилось къ царствованію Ричарда I, не потому только, что оно представляло обиліе характеровъ, которыхъ одни имена должны уже были привлечь общее вниманіе, но и потому, что выказывало различіе между Саксонцами, обработывавшими землю, и Норманами, которые, господствуя какъ завоеватели, но хотѣли смѣшиваться съ покоренными или признавать ихъ своими соотечественниками. Идея этого различія заимствована изъ трагедіи простосердечнаго и злополучнаго Логана "Runa Hiede", въ которой, около того же періода, авторъ видѣлъ Саксонцевъ и норманскихъ бароновъ во враждѣ между собою. Онъ не помнитъ, чтобъ было тамъ какое-нибудь намѣреніе исказить обычаи и чувствованія обоихъ племенъ; но, дѣйствительно, исторія была искажена представленіемъ Саксовъ въ видѣ высокомѣрныхъ воинственныхъ бароновъ.
   Впрочемъ, Саксы существовали какъ народъ, и нѣкоторыя изъ древнихъ саксонскихъ фамилій обладали богатствомъ и силою, хотя и составляли исключеніе изъ цѣлаго племени, бывшаго въ униженномъ состояніи. Автору казалось, что существованіе двухъ племенъ въ одной странѣ (побѣжденныхъ, отличавшихся грубыми, суровыми. простыми нравами и духомъ свободы, оставшимся отъ прежнихъ законовъ и постановленіи,-- и побѣдителей, проникнутыхъ горделивымъ духомъ воинской славы, личной храбрости и всѣмъ, что давало имъ названіе "цвѣта рыцарства"), въ соединеніи съ другими характерами, принадлежавшими къ тому же времени и къ той же странѣ, могло занять читателей, если только авторъ исполнитъ дѣло свое настоящимъ образомъ.
   Съ нѣкотораго времени, Шотландія такъ часто была выставляема на сценѣ того, чти условились называть историческимъ романомъ, что письмо Лауренса Темплтона {См. ниже "Посвятительное Письмо доктору Дренесдёсту".} дѣлается въ нѣкоторомъ отношеніи необходимымъ. Авторъ отсылаетъ читателя къ этому письму, какъ къ предисловію, выражающему тѣ намѣренія и мнѣнія, которыя имѣлъ онъ, принимаясь за этотъ родъ сочиненій; но онъ нисколько не предполагаетъ, что достигъ цѣли, которую имѣлъ въ виду.
   Почти нѣтъ надобности прибавлять, что авторъ не имѣлъ нималѣйшаго намѣренія выставлять г-на Темплтона лицомъ дѣйствительнымъ. По нѣчто въ родѣ продолженія "Разсказовъ моего Хозяина" было недавно предпринято однимъ иностранцемъ, и авторъ полагалъ, что это посвятительное письмо можетъ быть принято за такое же подражаніе, поставитъ любопытныхъ на ложную дорогу и заставитъ ихъ подумать, что у нихъ передъ глазами сочиненія новаго автора.
   Когда большая часть сочиненія была окончена и отпечатана, издатели, видѣвшіе въ немъ зародышъ успѣха, сильно возстали противъ намѣренія издать его безъ имени и доказывали, что выгодно будетъ обнародовать его подъ именемъ "автора Уэверлея". Авторъ не оказалъ сопротивленія, потому-что начиналъ раздѣлять мнѣніе доктора Уйлира, въ превосходной повѣсти миссъ Эджвортъ "Manoeuvring", именно, что "trick upon trick" т. е. "хитрость на хитрости" утомитъ терпѣніе снисходительной публики и будетъ какъ-бы злоупотребленіемъ ея добраго расположенія.
   Въ-слѣдствіе этого, книга явилась какъ продолженіе "Повѣстей Уэверлея"; и неблагодарно было бы не сознаться, что она заслужила такой же снисходительный пріемъ, какъ и ея предшественницы.
   Надлежащее понятіе о характерахъ Еврея, тампліера, начальника наемниковъ или вольнаго отряда, какъ ихъ называли, и другихъ лицъ, относящихся къ тому же періоду, читатель, безъ сомнѣнія, получилъ уже изъ исторіи.
   Одно происшествіе въ повѣсти, заслужившее похвалу многихъ читателей, прямо заимствовано изъ древняго романа. Я разумѣю встрѣчу короля съ монахомъ Тукомъ въ келльѣ веселаго пустынника. Общій тонъ разсказа принадлежитъ всѣмъ странамъ и всѣмъ этого рода разсказамъ, повѣствующимъ о странствованіяхъ переодѣтаго государя, который, отъискивая предметы для забавы и поученія въ низшихъ слояхъ общества, встрѣчаетъ приключенія, забавляющія читателя или слушателя противоположностью между нежданымъ появленіемъ монарха и его настоящимъ характеромъ. Восточные сказочники берутъ предметы свои изъ странствованій Гаруна-аль-Рашида съ его вѣрными спутниками, Мезруромъ и Джіафаромъ, въ полночь, по улицамъ Багдада; и шотландскія преданія повѣствуютъ о подобныхъ же подвигахъ Іакова V, извѣстнаго въ этихъ походахъ подъ именемъ "Goodman of Ballengeigh", подобно тому, какъ повелитель правовѣрныхъ, сохраняя инкогнито, назывался Иль-Бондокани. Французскіе менестрели воспѣваютъ ту же народную тэму. Сохранился норманскій оригиналъ шотландскаго романа о Рольфѣ Кольціарѣ, въ которомъ Карлъ-Великій представленъ въ видѣ неизвѣстнаго гостя, пришедшаго къ одному угольщику {Эта любопытная поэма найдена докторомъ Ирвиномъ и напечатана въ Эдинборгѣ.}. Кажется, этотъ романъ послужилъ основаніемъ для другихъ поэмъ того же рода.
   Въ веселой Англіи существуетъ безчисленное множество балладъ на эту тэму. Поэма Джона-Дворецкаго (the Reeve or Steward), упоминаемая епископомъ Перси въ "Reliques of English Poetry", предметомъ своимъ имѣетъ то же происшествіе; сверхъ-того, у насъ есть "Король и Кожевникъ Тамуортскій", "Король и Мельникъ Мансфайльдскій" и другія подобныя повѣсти. Но сказка въ томъ родѣ, которой преимущественно обязанъ авторъ "Айвенго", двумя столѣтіями древнѣе упомянутыхъ выше.
   Она обнародована была сначала въ любопытномъ сборникѣ древней литературы, составленномъ соединенными трудами сэра Эджертона Брайджа и г. Газльвуда въ періодическомъ изданіи "British Bibliographer". Оттуда она заимствована г. Чарльзомъ Генри Гэртсгорномъ, издателемъ любопытной книги: "Древнія Повѣсти, извлеченныя изъ достовѣрныхъ источниковъ, 1829". Г. Гэртсгорнъ, въ доказательство достовѣрности настоящаго отрывка, представляетъ статью "Библіографовъ" полъ названіемъ "Король и Пустынникъ". Съ нѣкоторою перемѣною содержаніе его похоже на встрѣчу короля Ричарда и монаха Тука.
   Король Эдуардъ (мы не можемъ сказать, который именно изъ монарховъ этого имени, но по характеру и привычкамъ полагаемъ, что Эдуардъ IV) отправился съ своею свитою на охоту въ Шервудскій Лѣсъ, въ которомъ (какъ обыкновенно случается съ государями въ романахъ) встрѣтилъ лань необыкновенно-красивую, и такъ пристально преслѣдовалъ ее, что отсталъ отъ своей свиты, утомилъ собакъ и лошадь, и очутился въ чащѣ непроходимаго лѣса, когда наступала уже ночь. Въ опасеніяхъ, весьма-естественныхъ въ такомъ состояніи, король вспомнилъ, что слыхалъ, какъ бѣдняки, ищущіе ночлега, возносятъ молитву къ св. Юліану, который, по римскому календарю, считается генерал-квартирмнетромъ всѣхъ заблудшихся путниковъ, прибѣгающихъ къ нему съ мольбою. Сообразно этому, Эдуардъ прочелъ молитву, и путеводимый, конечно, добрымъ угодникомъ, попалъ на небольшую тропинку, которая вывела его къ часовнѣ, откуда неподалеку находилась келлья пустынника. Король, услышавъ, что преподобный отецъ съ товарищемъ своего уединенія читаетъ молитвы, попросилъ его о ночлегѣ.
   "У меня нѣтъ ночлега для такого лорда, какъ вы" сказалъ пустынникъ. "Я живу здѣсь въ пустынѣ кореньями и не могу принять къ себѣ даже самаго нищаго бѣдняка, развѣ только для спасенія его жизни". Король освѣдомился о дорогѣ въ ближайшій городъ, и узнавъ, что съ трудомъ могъ бы отъискать дорогу даже и при дневномъ свѣтѣ, объявилъ, что волею-неволею, а онъ будетъ гостемъ пустынника на эту ночь. Его впустили, не безъ намёка со стороны отшельника, что еслибъ онъ былъ свободенъ отъ своихъ религіозныхъ занятій, то мало обратилъ бы вниманія на угрозы путешественника войдти силою, и что онъ пускаетъ его не отъ страха, по во избѣжаніе соблазна. Когда король вошелъ въ келлыо -- ему бросили двѣ связки соломы для его успокоенія и онъ успокоился въ нздеяудѣ, что "ночь скоро пройдетъ".
   Но пробудились иныя потребности. Гость громко просилъ ужинать, прибавляя: "Увѣряю васъ, что я никогда не проводилъ такого скучнаго дня; не-уже-ли не будетъ мнѣ веселой ночи?"
   Но просьба его и извѣщеніе, что онъ принадлежитъ къ числу придворной свиты и заблудился на охотѣ, не побудили скупаго пустынника предложить ему лучшаго кушанья, кромѣ хлѣба и сыра, которые не очень нравились гостю. Наконецъ, король убѣждаетъ хозяина своего тѣмъ, на чти нѣсколько разъ намекалъ, не получая удовлетворительнаго отвѣта:
   Тогда король сказалъ: "Божіею милостію ты живешь въ веселомъ "мѣстѣ, гдѣ можешь стрѣлять; когда лѣсничіе идутъ на отдыхъ, "дикія лани въ твоемъ распоряженіи; я не почелъ бы за дурное, "еслибъ нашелъ у тебя лукъ и стрѣлы, хотя ты и молахъ".
   Въ отвѣтъ пустынникъ изъявилъ опасеніе, что гость заставляетъ его признаваться въ несоблюденіи лѣсныхъ законовъ, что, сдѣлавшись извѣстно королю, можетъ стоять ему жизни. Эдуардъ отвѣчалъ убѣдительными увѣреніями въ сохраненіи тайны и показывалъ необходимость добыть нѣсколько дичины. Пустынникъ возражалъ, что обязанности его, какъ церковнослужителя, не позволяютъ ему заниматься такимъ ремесломъ и что онъ твердо соблюдаетъ всѣ правила своего ордена.
   "Много дней я прожилъ здѣсь, но никогда не ѣлъ мяса, только одно молоко; согрѣйся и успи, а я закрою тебя своею рясою".
   Въ этой рукописи какъ-будто не достаетъ чего-то, потому-что она умалчиваетъ о причинѣ, побудившей монаха достать кушанья королю. Но, признавъ въ гостѣ своемъ такого "добраго малаго", какой рѣдко садился за столъ его, святой мужъ принесъ лучшее изъ погребовъ своихъ. Два подсвѣчника поставлено было на столъ, появились бѣлый хлѣбъ, пироги и дичь соленая и свѣжая самаго лучшаго вкуса. "Я могъ бы ѣсть сухой хлѣбъ" сказалъ король: "еслибъ не убѣдилъ тебя дать мнѣ нѣчто отъ стрѣльбы твоей; но теперь когда я пообѣдалъ, какъ король, -- если бъ было что-нибудь выпить!"
   Это исполнено было гостепріимнымъ анахоретомъ, который послалъ служителя достать изъ угла, гдѣ находилась его постель, бутыль въ четыре галлона, и всѣ трое принялись пить не шутя. Эта пирушка совершалась подъ надзоромъ монаха, назначавшаго нѣсколько напыщенныхъ словъ, которыя долженъ былъ произносить каждый собесѣдникъ передъ питіемъ вина -- родъ "highjinks", посредствомъ которыхъ распоряжались въ то время, какъ и нынѣ, тостами. Одинъ говорилъ: fusty bandias, на что другой отвѣчалъ: strike pantnere, и монахъ забавлялся надъ памятью короля, который нѣсколько разъ забывалъ слова. Ночь прошла въ такомъ веселомъ препровожденіи времени. По-утру, предъ отъѣздомъ, король приглашалъ своего преподобнаго хозяина ко двору, обѣщалъ заслужить его угощеніе и изъявилъ благодарность за гостепріимство. Веселый монахъ обѣщалъ побывать у него и спросить Джака Флетчера (имя, принятое королемъ). Пустынникъ показалъ свои оружія для стрѣльбы, и веселая чета разсталась. Романъ неполонъ и мы не знаемъ, что послѣдовало за открытіемъ, -- но вѣроятно то же, что и за всѣми разсказами въ этомъ родѣ, когда хозяинъ, опасаясь смерти за несоблюденіе уваженія къ государю, хотя и неизвѣстному для него, пріятно обманутъ почестями и наградою.
   Въ собраніи г. Гэртсгорна есть другой романъ, основанный на той же завязкѣ, подъ названіемъ "Король Эдуардъ и Пастухъ" {Подобно пустыннику, пастухъ преступалъ законы короля, только другимъ образомъ; подобно пустыннику, у него были особенныя фразы при угощеніи, какъ напр. Passelodion и Bera-friend. Едва ли можно объяснить чѣмъ-нибудь страсть предковъ нашихъ къ подобной болтовнѣ, развѣ тѣмъ только, что "стакану все простительно".}, который гораздо-любопытнѣе относительно описанія нравовъ, чѣмъ Король и Пустынникъ", но совершенно-чуждъ настоящему предмету. Читатель знаетъ теперь легенду, изъ которой заимствовано происшествіе; а тождество разгульнаго пустынника и монаха Тука -- обстоятельство вымышленное. Имя Айвенго взято изъ старой пѣсни. Вѣрно всѣ нувеллисты въ то или другое время имѣли случай пожелать, вмѣстѣ съ Фальстафомъ, найдти источникъ, въ которомъ можно было бы черпать хорошія имена. Въ настоящемъ случаѣ, автору удалось вспомнить пѣсіно, упоминающую имена трехъ замковъ, отнятыхъ у предка знаменитаго Гампдена за то, что онъ, играя съ Чернымъ-Принцемъ въ воланъ, ударилъ его ракетой: "Тришъ, Уингъ и Айвенго потеряны были Гампденомъ за одинъ ударъ, и онъ еще радъ былъ что отдѣлался такъ дешево".
   Слово это въ двухъ отношеніяхъ показалось автору приличнымъ для его цѣли; во-первыхъ, въ немъ есть старинный англійскій звукъ, и во-вторыхъ, оно не изобличаетъ содержанія романа. Ему кажется послѣднее свойство весьма-значительнымъ. Названіе часто доставляетъ выгоды книгопродавцу или издателю, которые нерѣдко по одному имени распродаютъ изданіе, когда оно еще печатается. Но, привлекая вниманіе къ сочиненію своему до появленія его въ свѣтъ, авторъ поставляетъ себя въ затруднительное положеніе: онъ возбуждаетъ ожиданіе, и если не въ состояніи будетъ удовлетворить его, то репутаціи его нанесенъ будетъ роковой ударъ. Сверхъ-того, если мы встрѣчаемъ названіе, подобное "Gunpowder Plot" (Пороховой Заговоръ), или иное, относящееся къ всеобщей исторіи, каждый читатель, до прочтенія книги, составитъ себѣ особенную идею о томъ, какъ расположена повѣсть и какое удовольствіе она ему доставитъ. Въ этомъ онъ, вѣроятно, будетъ обманутъ и естественно припишетъ неудовольствіе свое автору и его созданію. Въ такомъ случаѣ, литераторъ будетъ осужденъ не за то, что не достигъ цѣли, къ которой стремился, но за недостиженіе той, о которой онъ никогда и не думалъ.
   Къ этому чистосердечному объясненію съ читателемъ, авторъ можетъ прибавить незначительное обстоятельство, что списокъ норманскихъ воиновъ, найденный имъ въ рукописи Аучинлека, доставилъ ему страшное имя Фрон-де-Бёфа.
   "Айвенго", при появленіи въ спѣтъ, заслужилъ великій успѣхъ и, можно сказать, доставилъ автору свободу дѣйствія, съ-тѣхъ-поръ, какъ ему позволено было испытать силы своихъ мечтательныхъ созданій въ Англіи подобно тому, какъ онъ испытывалъ ихъ въ Шотландіи.
   Характеръ прекрасной Еврейки заслужилъ столько благоволенія въ глазахъ нѣкоторыхъ прекрасныхъ читательницъ, что автора даже порицали за то, что при распредѣленіи судьбы дѣйствующимъ лицамъ драмы, онъ назначилъ руку Уильфрида не Ревеккѣ, а гораздо-менѣе-интересной Роуэнѣ. Но, не говоря уже о предразсудкахъ вѣка, дѣлавшихъ подобный союзъ невозможнымъ, авторъ полагаетъ, что высокій и сильный характеръ былъ бы не выдержанъ, еслибъ земное счастіе послужило наградою добродѣтели. Не такую награду назначаетъ Провидѣніе страждущей добродѣтели; къ-тому же, опасно говорить молодымъ людямъ (т. е. большей части читателей романовъ), что соблюденіе долга и добрыхъ правилъ соединено съ награжденіемъ нашихъ страстей или исполненіемъ нашихъ желаній. Однимъ словомъ, если добродѣтельный и безкорыстный характеръ лишенъ временныхъ благъ, величія, имени, или снисхожденія къ такой внезапной и дурно-направленной страсти, какова страсть Ревекки къ Айвенго, читатель скажетъ, конечно, что такая добродѣтель заслуживаетъ награды. Но взглядъ на великую картину жизни докажетъ, что долгъ самоотверженія и пожертвованіе страстію правиламъ рѣдко награждаются такимъ-образомъ, и что внутреннее сознаніе въ исполненіи долга доставляетъ награду болѣе-вѣрную, поселяя въ душу спокойствіе, котораго свѣтъ ни дать, ни отнять не можетъ.
   
   Абботсфордъ, 1 го сентября 1830.
   

ПОСВЯТИТЕЛЬНОЕ ПИСЬМО
къ

ДОКТОРУ ДРЕНЕСДЕСТУ,

въ Кастль-Гетъ, въ-Йоркѣ.

ГЛУБОКО-УВАЖАЕМЫЙ И ЛЮБЕЗНЫЙ ДРУГЪ!

   Едва-ли нужно упоминать о разныхъ причинахъ, которыя побуждаютъ меня выставить ваше имя въ началѣ предлежащаго сочиненія. Лучшая изъ этихъ причинъ можетъ быть опровергнута несовершенствомъ творенія. Еслибъ я могъ надѣяться, что оно достойно вашего покровительства, публика, конечно, сейчасъ увидѣла бы, что я имѣлъ право посвятить сочиненіе, написанное съ намѣреніемъ изобразить домашнія древности Англіи, особенно же нашихъ саксонскихъ предковъ, -- ученому автору "Опыта о рогѣ короля Ульфа и о земляхъ, присоединенныхъ имъ къ владѣніямъ св. Петра". Сознаюсь, что легкое, неудовлетворительное изложеніе результатовъ моихъ антикварныхъ изученій въ этомъ сочиненіи, ставитъ его гораздо-ниже тѣхъ, которыя носятъ гордый девизъ: detur difjniori. Напротивъ, я боюсь, что меня обвинятъ въ самолюбіи за то, что выставилъ почтенное имя доктора Джона Дренесдёста на твореніи, которое серьёзные антикваріи причислятъ, можетъ-быть, къ разряду легкихъ праздныхъ повѣстей и романовъ. Спѣшу оправдаться отъ такого обвиненія; въ вашихъ глазахъ, конечно, извинитъ меня дружба, но я не желалъ бы остаться въ глазахъ публики виновнымъ въ преступленіи, въ которомъ иредчуствую, что буду обвиненъ.
   Я долженъ припомнить намъ, что однажды, въ разговорѣ о того рода сочиненіяхъ, изъ которыхъ въ одномъ безотвѣтно выставлены были передъ публикою семейныя отношенія нашего ученаго сѣвернаго друга, Ольдбёка Монкбарискаго, -- вы коснулись причины успѣха подобныхъ сочиненій въ нашъ вѣтренный вѣкъ, -- сочиненій, которыя, какія бы достоинства ни имѣла, написаны наскоро, и, на перекоръ всѣмъ правиламъ, причислены къ роду эпопеи. Вы были тогда, кажется, того мнѣнія, что вссочарованіе заключается въ искусствѣ, съ которымъ авторъ, какъ второй Макферсонъ, воспользовавшись разсыпанными вокругъ него антикварными предметами, замѣнилъ бѣдность и безсиліе собственной изобрѣтательности происшествіями, не очень-давно случившимися въ его странѣ: изобразилъ дѣйствительныя лица и едва прикрылъ истинныя ихъ имена. Вы замѣтили, что, не дальше какъ лѣтъ шестьдесятъ или семьдесятъ назадъ, весь сѣверъ Шотландіи былъ управляемъ почти такъ же просто и патріархально, какъ управляются наша почтенные союзники Могауки и Ирокезы. Положимъ, замѣтили вы, что авторъ не могъ быть современникомъ этой эпохи; въ такомъ случаѣ должно допустить, что онъ жилъ съ людьми, которые дѣйствовали и страдали въ то время. Въ послѣдніе тридцать лѣтъ, нравы въ Шотландіи измѣнились до такой степени, что тамъ люди смотрятъ на обычаи своихъ отцовъ, какъ мы смотримъ на эпоху царствованія королевы Анны, или даже на времена революціи. Имѣя подъ рукою столько матеріаловъ всякаго рода, говорили вы, авторъ могъ затрудняться только выборомъ. Слѣдовательно, нѣтъ ничего мудренаго, что, разработывая такой богатый рудникъ, онъ получилъ отъ своего творенія больше славы и денегъ, нежели сколько заслуживалъ легкій трудъ его.
   Не могу не допустить, что замѣчанія ваши вообще справедливы; по мнѣ странно, что до-сихъ-поръ никто не попытался возбудить такого же интереса къ преданіямъ и обычаямъ древней Англіи, какой выпалъ на долю нашихъ болѣе-бѣдныхъ и не столько знаменитыхъ сосѣдей. Кендальскій лугъ, хотя древность его и моложе, конечно, дорогъ намъ не меньше разнообразныхъ сѣверныхъ тартановъ. Имя Робин-Гуда, вызванное искуснымъ образомъ, должно возбудить интересъ не меньше Роб-Роя, и англійскіе патріоты заслуживаютъ славы въ современныхъ кружкахъ не хуже каледонскихъ Брюсовъ и Уаллесовъ. Если мѣстности на югѣ не такія романическія и величественныя, какъ горы сѣвера, за то должно сознаться, что онѣ превосходятъ ихъ красотою и нѣгою; вообще, мы чувствуемъ себя въ правѣ воскликнуть съ сирійскимъ патріотомъ: "развѣ Фарфаръ и Абапа, рѣки Дамаска, не лучше всѣхъ рѣкъ Израиля?"
   Ваши возраженія на подобнаго рода предпріятіе, почтенный докторъ, были, какъ вы, вѣроятно, припомните, двоякія. Вы указывали на преимущество Шотландцевъ въ томъ отношеніи, что состояніе общества, къ которому относятся сцены разсказа, миновалось очень-недавно. Живы еще многіе, замѣтили вы, хорешо-помнящіе людей, не только видѣвшіе знаменитаго Рой-Мэк-Грегора, но даже угощавшіе его и сражавшіеся съ нимъ. Всѣ эти мелочныя обстоятельства, касающіяся частной жизни и домашнихъ дѣлъ, придаютъ разсказу правдоподобіе, лицамъ индивидуальность, и до-сихъ-поръ ещё не забыты въ Шотландіи. Въ Англіи, напротивъ, цивилизація окончена уже такъ давно, что мы должны составлять себѣ понятіе о нашихъ предкахъ единственно изъ полусгнившихъ лѣтописей и хроникъ, авторы которыхъ какъ-будто нарочно сговорились исключить изъ своихъ разсказовъ всѣ интересныя подробности, чтобъ дать мѣсто цвѣтамъ монашескаго краснорѣчія, или изношеннымъ моральнымъ разсужденіямъ. Равнять англійскаго автора съ шотландскимъ, въ-отношеніи оживленія въ разсказѣ преданій своего отечества, -- было бы, по вашему мнѣнію, въ высшей степени несправедливо. Шотландскій волшебникъ, говорили вы, можетъ, подобно вѣдьмѣ Лукана, бродить по свѣжему полю битвы и выбрать для оживленія своими чарами тѣло, котораго члены еще недавно трепетали жизнью, и въ груди котораго только-что замолкло предсмертное хрипѣніе. Такой предметъ принуждена была выбрать даже могущественная Эрихто; только его могли воскресить даже ея могучія чары --
   
   ......gelidas lellio scrutata medullas,
   Pulmonis rigidi stantes sine vulnere fibras
   Invenit, et vocem defuncto in corpore quaerit.
   
   Авторъ Англичанинъ, напротивъ, будь онъ такой же могущественный заклинатель, какъ сѣверный колдунъ, властенъ, какъ вы замѣтили, выбрать свой предметъ только среди праха древности, гдѣ не найдешь ничего, кромѣ изсохшихъ, пустыхъ, разъединенныхъ костей, подобныхъ тѣмъ, которыя наполняютъ Долину Іосзфатову. Сверхъ-того, вы изъявили опасеніе, что непатріотическія предубѣжденія моихъ земляковъ не дадутъ хода сочиненію, вѣроятный успѣхъ котораго я старался доказать. И это, говорили вы, зависитъ не только отъ предубѣжденія въ пользу всего чужеземнаго, но частію и отъ невѣроятностей, возникающихъ изъ всего, что окружаетъ читателя-англичанина. Если вы описываете ему грубые нравы и первоначальное состояніе общества въ шотландскихъ горахъ, онъ очень расположенъ вѣрить истинѣ вашего разсказа. У него на это основательныя причины: если онъ принадлежитъ къ обыкновенному классу читателей, онъ или никогда не видывалъ этихъ отдаленныхъ странъ, или проѣзжалъ черезъ пустынныя земли лѣтомъ, обѣдая плохо, отдыхая на походномъ тюфякѣ и переносясь изъ пустыря въ пустырь; онъ готовъ вѣрить самымъ страннымъ вещамъ, какія ни разскажете вы ему о такомъ дикомъ народѣ, который можетъ чувствовать привязанность къ подобной суровой мѣстности. Но тотъ же самый почтенный человѣкъ, сидя въ своемъ спокойномъ салонѣ и окруженный всѣми удобствами англійской жизни, и вполовину не столько расположенъ вѣрить, что предки его вели совершенно-отличную отъ него жизнь; что разрушенная башня, которую онъ видитъ изъ своего окна, была нѣкогда жилищемъ барона, который безъ всякаго суда могъ повѣсить его на собственныхъ его дверяхъ; что слуги на его маленькой фермѣ, нѣсколько столѣтій назадъ, были бы его рабами, и что феодальная тираннія простиралась нѣкогда даже на сосѣднюю деревню, гдѣ теперь староста гораздо-важнѣе владѣтельнаго барона.
   Признавая силу этихъ возраженій, я долженъ сознаться, что они, при всемъ томъ, не кажутся мнѣ неодолимыми. Бѣдность матеріаловъ дѣйствительно страшное препятствіе; но никто не знаетъ лучше доктора Дрейесдёста, что для знакомаго съ памятниками древности, на страницахъ нашихъ историковъ разсыпано много намековъ на частную жизнь предковъ. Конечно, въ-сравненіи съ остальнымъ содержаніемъ лѣтописей, этихъ намековъ очень-мало, но все же, если собрать ихъ вмѣстѣ, ихъ довольно, чтобъ бросить значительный свѣтъ на частную жизнь нашихъ праотцевъ; я убѣжденъ, что хотя опытъ, можетъ-быть, мнѣ и не удастся, но при болѣе-тщательномъ собираніи или болѣе-искусномъ приложеніи къ дѣлу доступныхъ матеріаловъ, ознаменованныхъ трудами доктора Генри, покойнаго Стротта, и преимущественно Шеропа Тёрнера,-- искусный писатель достигнетъ успѣха; поэтому я напередъ отвергаю всякое возр