Сиротский Филипп Герасимович
Интеллигенция и народ во Франции

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    (Очерки).
    Текст издания: журнал "Современникъ" Кн. XI. 1913 г..

Интеллигенція и народъ во Франціи.
(Очерки).

I.

   Въ настоящее время ужъ стало избитымъ мѣстомъ, что Франція переживаетъ серьезный внутренній кризисъ, быть можетъ, менѣе острый по своимъ формамъ, чѣмъ въ періодъ дѣла Дрейфуса, но, пожалуй, не менѣе глубокій въ психологическомъ и культурномъ отношеніи.
   Въ предлагаемыхъ вниманію читателя очеркахъ мы намѣреваемся коснуться подробнѣе Ахъ идеологическихъ исканій, которыя опредѣлили содержаніе этого кризиса.
   О французѣ часто говорятъ, какъ о скептикѣ. Это вѣрно въ томъ смыслѣ, что француза ничѣмъ не удивишь. Онъ всегда найдетъ въ богатѣйшемъ кладезѣ своей исторіи предтечей иностранныхъ новаторовъ. Ужъ одно это обстоятельство даетъ намъ возможность дѣлать заключеніе болѣе общаго характера на основаніи всего того, что даетъ сложная французская жизнь. Кромѣ того, съ точки зрѣнія соціальной структуры Франція является страной мелкобуржуазной по-преимуществу. Въ области идеологической мелкобуржуазное бытіе переломляется самымъ многоцвѣтнымъ образомъ, цѣлымъ калейдоскопомъ идей и настроеній, нерѣдко ускользающихъ отъ точнаго анализа и классификаціи. Но съ другой стороны, эпоха мелкобуржуазнаго демократизма, несмотря на порождаемыя ею смѣшеніе и спутанность воззрѣній, находящихся на грани буржуазнаго и соціалистическаго міровъ, обнажаетъ многое и намѣчаетъ, по крайней мѣрѣ. А идеологическія построенія, которыя мыслимы въ каждой странѣ -- хотя бы и въ иныхъ формахъ-при аналогичныхъ соціальныхъ условіяхъ. Въ интересующемъ насъ здѣсь частномъ случаѣ, въ вопросѣ отношенія интеллигенціи къ народу, мы наблюдаемъ подобное же явленіе. Упомянутый выше духовный кризисъ можетъ быть кратко формулированъ, въ смыслѣ величайшаго разрыва между идеологами и широкими народными массами. Однимъ изъ источниковъ культурнаго тупика, въ которомъ находится въ настоящее время вся европейская жизнь, заключается, именно, въ этой разобщенности индивидуалистически распыленныхъ идеологовъ или, какъ принято говорить, интеллигенціи, и той огромной народной массы, которая и на западѣ поднялась всего лишь на нѣсколько ступеней высокой лѣстницы утонченной культуры.
   Во Франціи интеллигенція различныхъ классовъ, какъ мы увидимъ это ниже, не только сознаетъ эту разобщенность, но и дѣлаетъ ее исходнымъ пунктомъ своихъ исканій. И потому на нашъ взглядъ въ мелкобуржуазной демократической Франціи, гдѣ интеллигенція сыграла и играетъ такую огромную роль, въ этой странѣ диктатуры интеллигенціи par exellenee, изученіе вопроса объ отношеніи ея къ народу пріобрѣтаетъ исключительный интересъ. Еще лѣтъ десять тому назадъ извѣстный теоретикъ французскаго синдикализма г. Лагарделль совершенно справедливо отмѣтилъ: "Если эта проблема ставится у насъ съ такой остротой и въ столь общей формѣ, въ какой она нигдѣ не ставилась, то это потому, что постановка ея связана съ эволюціей среднихъ классовъ, и проблема объ интеллигенціи интересуетъ особенно Францію, эту типичную страну мелкой буржуазіи. H. Lagardelle. Les Intellectuels devant le socialisme, Nouv. Social. 1900. Стр. 7).
   Необходимо также подчеркнуть еще одно крайне важное для современности обстоятельство. Франція никогда не знала народничечества въ томъ смыслѣ, въ какомъ оно понималось у насъ или въ Германіи сороковыхъ годовъ. Какъ въ Россіи, такъ и въ Германіи, народничество, поскольку оно заключало элементъ эмоціональный, элементъ народолюбія, выразилось и въ художественной литературѣ и въ активной пропагандистско-революціонной дѣятельности -- въ крестьянолюбіи. Крестьянство занимало и въ значительной степени продолжаетъ занимать вниманіе народнической интеллигенціи. Напротивъ, во Франціи земельный, т. е. "крестьянскій" вопросъ былъ разрѣшенъ -- въ рамкахъ буржуазно-частновладѣльческихъ отношеній -- радикальнѣйшимъ образомъ великой французской революціей. Французское крестьянство поэтому надолго уходитъ изъ поля зрѣнія французскихъ народниковъ-радикаловъ, и народолюбіе французскаго народничества всегда принимало форму рабочелюбія.
   Когда въ эпоху Реставраціи во Франціи возрождается республиканская дѣятельность, революціонная интеллигенція "идетъ въ народъ". Но это отнюдь не значитъ, что она пошла въ деревню. Она направляется въ мастерскія, на фабрики, въ пролетарскіе низы, она идетъ къ "не-собственникамъ, т. е. пролетаріямъ", какъ выражались тогда. (Ж. Вейль. Исторія республиканской партій съ 1814 по 1870 г., стр. 5).
   Ужъ одна эта ассимиляція понятій: пролетарія и не-собственника достаточно краснорѣчива. Французскіе крестьяне въ началѣ минувшаго вѣка были самыми настоящими собственниками, менѣе всего годными для воспріятія революціонныхъ идей. Вотъ почему въ 80-хъ и 40-хъ годахъ дѣятельность всѣхъ республиканскихъ обществъ, какъ "Общества друзей народа", "Общества правъ человѣка", направлена была къ распространенію въ средѣ рабочихъ и интеллигенціи революціонно-эгалитарныхъ идей съ опредѣленно-соціалистической тенденціей. Все это, конечно, не спасло "рабочее народничество" отъ иллюзій и заблужденій утопическаго соціализма, но въ данномъ случаѣ вопросъ этотъ мы оставляемъ въ сторонѣ. Важно лишь отмѣтить, что пролетарскій характеръ французскаго народничества накладывалъ свой отпечатокъ на идеологическія воззрѣнія и на отношенія между интеллигенціей и пролетаріатомъ. Въ теченіе всего XIX вѣка, исключительно благодаря радикальной экономической эмансипаціи французскаго крестьянства, совершенной великой революціей, вопросъ объ интеллигенціи и народѣ ставился, какъ вопросъ объ интеллигенціи и рабочемъ классѣ. Такая вполнѣ современная постановка этой проблемы во Франціи возможна была не въ силу преждевременнаго развитія капиталистическихъ отношеній, а исключительно благодаря отсутствію крестьянства, какъ элемента несобственническаго, какъ категоріи, находящейся за предѣлами представленія о народѣ, какъ о соціально подавленномъ и экономически эксплоатируемомъ слоѣ общества.
   Я не хочу этимъ сказать, что вообще говоря собственники исключаются изъ понятія народа, или что все французское крестьянство -- это счастливый слой мелкихъ, но все же "крѣпкихъ" собственниковъ. Отнюдь нѣтъ. Я лишь констатирую историческій фактъ, который въ частности нашелъ свое отраженіе, какъ во французской художественной литературѣ всего XIX вѣка, такъ и въ языкѣ французскихъ публицистовъ и соціологовъ. Какъ извѣстно, однимъ изъ твердо-пріобрѣтенныхъ оборотовъ французской литературной и разговорной рѣчи является противопоставленіе народа -- буржуазіи. Понятіе народа, такимъ образомъ, опредѣляется путемъ исключенія изъ него буржуазіи, т. е. собственниковъ.
   Въ дальнѣйшемъ мы будемъ имѣть случай неоднократно сталкиваться съ этимъ противопоставленіемъ, а изъ отношенія къ интересующему насъ вопросу идеологовъ различныхъ направленій и различныхъ классовъ можно будетъ легко убѣдиться въ томъ, что вопросъ объ интеллигенціи и народѣ во Франціи теперь еще острѣе, чѣмъ прежде, стоитъ, какъ вопросъ о взаимоотношеніи интеллигенціи и пролетаріата.
  

II.

   Я выше отмѣтилъ, что современная идейная французская жизнь отличается необычайнымъ многообразіемъ духовныхъ переживаній. Во всѣхъ тѣхъ случаяхъ, когда мы пытаемся уловить ихъ смыслъ въ болѣе или менѣе опредѣленной формулировкѣ, мы, какъ вездѣ и всегда, сталкиваемся въ сущности съ мыслями и настроеніями отдѣльныхъ интеллигентовъ, философовъ, соціологовъ, публицистовъ и проч., собирающихъ вокругъ себя, въ качествѣ идейныхъ вождей, большую или меньшую группу единомышленниковъ. Подобная идеологическая группа, какъ бы она ни была ничтожна или мало вліятельна, черпаетъ однако свои силы въ интересахъ какихъ-либо общественныхъ слоевъ, часто не только не замѣчая этого, но нерѣдко даже отрицая свое родство съ ними. Но родство это существуетъ, несмотря на то, что цѣлая масса промежуточныхъ звеньевъ зачастую мѣшаетъ установить его болѣе непосредственно. Эта связь отнюдь не всегда такъ очевидна. Лишь вульгарно-упрощенное пользованіе матеріалистическимъ методомъ марксизма готово видѣть во всякой враждебной соціализму идеологіи простую защиту интересовъ того или иного класса, понимая самое слово интересъ въ стилѣ: "норови въ карманъ". Понятіе интереса несравненно сложнѣе. Его содержаніе отнюдь не ограничивается однимъ импульсомъ экономическаго характера. Интересъ класса или группы даннаго класса охватываетъ не только экономико-эгоистическія вожделѣнія, но и духовныя потребности, потребности въ матеріальной и духовной культурѣ, внутреннюю, чисто интуитивную нужду въ философскомъ міровоззрѣніи и въ міроощущеніи и т. п. "Интересъ" пріобрѣтаетъ въ идеологическомъ преображеніи крайне сложное, подчасъ чрезвычайно своеобразное преломленіе, и задача изученія идеологіи поэтому отнюдь не сводится къ тому, чтобы поставить знакъ равенства между такимъ то классомъ и такимъ то идеологомъ: Шарль Моррасъ -- представитель дворянства; Леонъ Буржуа -- представитель буржуазіи; Жанъ Жоресъ -- представитель пролетаріата.
   Задача болѣе интересная и сложная заключается не въ этой отпискѣ, а въ выясненіи той эволюціи идей, которая такъ же заключаетъ въ себѣ зародыши идей грядущаго, какъ эволюціонирующая экономика современнаго общества заключаетъ въ себѣ зародыши будущихъ соціально-экономическихъ отношеній.
   Подходя съ этой точки зрѣнія къ идейному богатству современной Франціи, мы можемъ установить четыре основныя идеологическія линіи, вокругъ которыхъ расположены довольно запутаннымъ узоромъ разнаго рода идейныя уклоненія. Такими основными идеологіями являются: католико-націоналистическая, радикально-буржуазная, синдикалистская и соціалистическая. Всѣ эти идеологіи, въ большей или меньшей мѣрѣ враждебныя другъ другу, ставятъ предъ собой и разрѣшаютъ различно проблему объ отношеніи къ народу, но всѣ онѣ исходятъ изъ единаго идейно-психологическаго источника, крайне характернаго для нашего времени кризиса индивидуализма.
   Нужно при этомъ отмѣтить, что съ точки зрѣнія исторіи идеологій католико-націоналистическая, является быть можетъ наиболѣе любопытной. Въ эволюціи и исканіяхъ идеологовъ этой группы не только отразились всѣ умственныя бѣды нашей эпохи, но и послѣднія задорныя вспышки фатально угасающей энергіи, клонящейся къ закату буржуазно-дворянской культуры. Писатели этой группы тѣмъ болѣе интересны, что многіе среди нихъ несомнѣнно отмѣчены печатью крупнаго литературнаго таланта, топкостью духовной организаціи и особенной ловкостью въ умѣніи сплетать самыя разноцвѣтныя идеологическія одѣянія изъ лохмотьевъ средневѣковыхъ вѣрованій и своевольно окрашенныхъ лоскутковъ современныхъ воззрѣній. Къ числу такихъ писателей слѣдуетъ отнести прежде всего вождя французскихъ роялистовъ, Шарля Морраса, котораго среди единомышленниковъ охотно сравниваютъ по вліянію съ Шатобріаномъ, хотя въ идейномъ отношеніи между эти двумя роялистами-католиками огромная разница. Я обхожу пока имена Монтескью, Жоржа Валуа или Леона Додэ {Сынъ знаменитаго романиста Альфонса Додэ.}, но упомяну еще Поля Буржэ, о чьемъ беллетристическомъ талантѣ можно сильно спорить, но публицистическое перо котораго отличается яркой опредѣленностью и талантливостью, если признать за цинизмомъ возможность быть талантливымъ. Болѣе чѣмъ кому-либо удалось выразить Полю Буржэ въ своихъ пресловутыхъ Essa psyohologie contemporaine" страдальческія томленія интеллигентской души, какими отмѣчена эпоха 80-хъ и 90-хъ годовъ прошлаго вѣка, вплоть до дѣла Дрейфуса, когда знаменитый кризисъ, вызванный этимъ дѣломъ, всколыхнулъ съ вулканической силой всѣ элементы французской общественности...
   На этомъ моментѣ намъ необходимо остановиться въ нѣсколькихъ словахъ, ибо онъ явился источникомъ и временнаго ренессанса и современнаго разброда французской интеллигенціи.
   Французская идейная и общественная жизнь за время третьей республики распадается на два періода, отдѣленныхъ другъ отъ друга дѣломъ Дрейфуса. Послѣднее не было простымъ политическимъ событіемъ. По своему значенію оно равнозначно было демократической революціи, обошедшейся безъ баррикадъ и безъ крови, но не перестававшей ютъ того быть менѣе глубокой или значительной. Въ 80-тыхъ и 90-тыхъ годахъ, т. е. въ первую половину жизни третьей республики, главенствующей и всеобщей идеологіей была по мѣткому выраженію одного публициста "идеологія разгрома". (Agathon, см. ниже).
   "Казалось тогда (т. е. въ 80-хъ годахъ) -- пишетъ Поль Буржэ -- что нашъ разгромъ не былъ просто эпизодомъ, но что этотъ разгромъ продолжается, и что мы будемъ биты всегда, безъ конца (Цитир. по Agathon'у "Les Jeunes gens d'aujourd'hui", стр. 6).
   "Единственно подходящая нынѣ вещь -- писала въ тѣхъ же тонахъ отчаянія редакція журнала тогдашнихъ "молодыхъ", "Mercure de France" -- это удалиться въ слоновыя башенки, покуда ихъ еще не постигло разрушеніе, и мечтать тамъ о вѣчныхъ матеріяхъ или о трудностяхъ грамматики".
   Этой резиньяціей, пріобрѣтавшей сплошь и рядомъ крайне уродливыя и далеко не столь невинныя формы, какъ бѣгство въ "слоновыя башенки", этимъ настроеніемъ разгромленныхъ, ушедшихъ въ себя, хорошо знакомымъ и намъ въ послѣдніе годы, характеризуется духовная жизнь французской интеллигенціи вплоть до Дрейфусовской полосы. Основнымъ элементомъ этой "идеологіи разгрома" является обостренный, крайне-антиобщественный эгоцентризмъ, доходящій до полнаго нигилизма и простраціи. Когда вспыхнула реакція противъ этого болѣзненнаго индивидуализма, извѣстнаго подъ болѣе общимъ именемъ "декадентства", она развѣтвилась сообразно съ классовыми интересами, групповыми наклонностями и идеологическими исканіями представителей разныхъ слоевъ французской интеллигенціи. Однако, всѣ эти многочисленныя и часто противорѣчащія другъ другу теченія исходили изъ одного источника: энергичнаго отрицанія "индивидуализма слоновой башенки", этой mal du siècle, какъ выражается Буржэ {Считаю нужнымъ здѣсь, между прочимъ, оговорить, что причины этой реакціи противъ идеологіи разгрома, не трудно найти въ матеріальныхъ условіяхъ экономически оправившейся и утвердившейся третьей республики. Но разсмотрѣніе этихъ причинъ въ рамкахъ настоящей статьи отвлекло бы насъ слишкомъ далеко.}.
   Какъ ни глубоко антипатичны намъ заключенія автора "Essais de psychologie contemporaine" или выворы Шарля Морраса, но, тѣмъ не менѣе, мы не можемъ не признать, что въ критической части оцѣнки этого періода, они основательно и очень тонко проанализировали элементы "болѣзни вѣка".
   "Наше поколѣніе,-- резюмируетъ Моррасъ идейное содержаніе этой индивидуалистической эпохи,-- явилось несомнѣнно лучшимъ продуктомъ анархіи XIX, вѣка. И молодежь XX вѣка съ трудомъ составитъ себѣ представленіе о нашей психологіи возмущенія и радикальнаго отрицанія. Вся суть для насъ была въ томъ, чтобы произнести слово: нѣтъ. Весь смыслъ заключался въ оспариваніи очевиднаго... Слово скептицизмъ недостаточно для того, чтобы опредѣлить эту помѣсь фрондирующаго безразличія и безумной жажды-критики... Къ чему? (Un à quoi bon). Вотъ вопросъ, регулировавшій наши отношенія къ людямъ, къ вещамъ, къ дѣйствіямъ и къ идеямъ. Это было само небытіе, прочувствованное и пережитое" (C'était le néant même, senti et vécu. G. Grand, La Philosophie nationaliste, стр. 20).
   Полоса этого простраціоннаго индивидуализма переживалась, главнымъ образомъ, интеллигенціей. Но я не хочу этимъ сказать, что психологія разгрома прошла мимо народа. Не надо забывать, что французскій народъ, и особенно наиболѣе интеллектуалистическая часть его -- парижскій пролетаріатъ -- пережилъ двойной разгромъ: разгромъ государственный въ видѣ франко-прусской войны, и разгромъ классовый, еще болѣе ужасный и жестокій -- въ видѣ парижской коммуны. Было бы очевидной близорукостью -- даже при отсутствіи слѣдовъ въ литературѣ -- заключать, что настроеніе и мысли народныя остались чуждыми этой индивидуалистической полосѣ. Я подчеркиваю слово "индивидуалистическій"...
   Извѣстный другъ Гете Экерманъ передаетъ въ своихъ запискахъ слѣдующія слова поэта-олимпійца. "Во всѣ эпохи реакціи и паденія души заняты сами собой, а но всѣ періоды прогресса онѣ обращены къ внѣшнему міру. Наше время,-- добавилъ онъ,-- есть время реакціи, и потому оно индивидуалистично!".
   Эти геніальныя, вѣщія слова Веймарскаго философа -- которыя не мѣшаетъ почаще напоминать у насъ -- относятся, конечно, ко всѣмъ слоямъ общества. Суть лишь въ томъ, что въ народѣ, въ узкомъ смыслѣ этого слова, этотъ индивидуализмъ выражается не столько въ идеологическихъ исканіяхъ, сколько въ пригашенной активности, въ паденіи сознанія необходимости коллективнаго дѣйствія, въ утратѣ коллективной цѣли. Причиной тому является то весьма прозаическое обстоятельство, что всякая реакція сопровождается или вытекаетъ изъ экономической депрессіи, бьющей безпощаднымъ образомъ по спинамъ трудящихся массъ, предъ которыми прежде всего неотступно-грозно стоитъ реальный повседневный вопросъ о добываніи куска хлѣба. Эпохи реакціи никогда не создаютъ подходящихъ условій для усиленія психологіи коллективной солидарности, а напротивъ. Выражаясь словами Гете, въ это время душа менѣе всего "обращена къ внѣшнему міру". Когда же такой кризисъ достигаетъ предѣловъ національнаго разгрома, тогда примитивно-индивидуалистическая психологія: "своя рубашка ближе къ тѣлу" затмеваетъ все прочее въ душахъ представителей разбитой массы, угнетенной общественной реакціей и страшной экономической нуждой.
   Въ рядахъ интеллигенціи общественный регрессъ выражается преимущественно въ видѣ страшнаго идеологическаго провала, грандіознаго душевнаго опустошенія: будто пришелъ кто-то и внезапно вынулъ изъ интеллигентской груди всѣ вчерашнія вѣрованія, надежды и мечты. Именно этими чертами характеризуется жизнь французскаго народа и французской интеллигенціи послѣ франко-прусской войны и парижской коммуны. Подобная полоса, столь близкая намъ и отмѣченная, какъ и у насъ, самоубійствами, бѣгствомъ въ "слоновыя башенки" и проч., въ различныхъ варіаціяхъ повторялась во Франціи послѣ каждой революціи.
   Но въ то время, какъ общество вступаетъ въ царство душевнаго отчаянія и матеріальной нужды, исторія продолжаетъ идти своимъ путемъ; подъемъ новыхъ экономическихъ силъ предвѣщаетъ перетасовку общественныхъ элементовъ, намѣчается новый сдвигъ, и "души, вмѣсто того, чтобы быть заняты сами собой", "вновь обращаются къ внѣшнему міру". Такой рѣшительный сдвигъ во французской жизни, въ описываемый мною періодъ, произошелъ въ моментъ дѣла Дрейфуса, когда исторія поставила предъ французской демократіей вопросъ о дальнѣйшемъ ея существованіи, и когда въ сильнѣйшемъ напряженіи за побѣду надъ реакціей произошелъ поразительный по продуктивности, хотя и крайне кратковременный, синтезъ мыслящей демократіи-интеллигенціи, съ демократіей рукъ -- рабочимъ классомъ.
   Дѣло Дрейфуса явилось историческимъ предлогомъ для возрожденія всей общественной жизни Франціи, въ нѣдрахъ которой новыя экономическія силы создали условія новаго соціальнаго подъема. Этотъ подъемъ оказался плодотворнымъ для всѣхъ теченій мысли, начиная католико-націоналистической концепціей и кончая революціоннымъ синдикализмомъ. Какъ разъ въ этотъ періодъ общественнаго пробужденія и реакціи противъ болѣзненнаго индивидуализма минувшей эпохи, начинается возрожденіе роялистской, демократической, соціалистической и синдикалистской мысли. Всѣ эти теченія по разному воспринимаютъ результаты временнаго "союза мысли и труда", какъ выражается, характеризуя эту эпоху, послѣдователь Дюркгейма, проф. Вуглэ. Въ дальнѣйшемъ мы постараемся показать ту эволюцію, какую продѣлалъ этотъ вопросъ, и какъ дошелъ онъ до своей теперешней новой фазы, получившей уже популярное названіе: "кризиса раціонализма". Общественныя условія этого кризиса намъ станутъ понятны изъ характеристики отдѣльныхъ идеологическихъ теченій.
  

III.

   Основнымъ психологическимъ мотивомъ въ отношеніи интеллигенціи къ народу является мотивъ командованія и верховенства, остающійся въ силѣ и тогда, когда сближеніе интеллигенціи съ народной массой пріобрѣтаетъ характеръ сотрудничества. Эта психологическая подоплека отношеній двухъ основныхъ соціальныхъ слоевъ современной общественности вытекаетъ изъ условій труда въ современномъ обществѣ. Интеллигенція -- по существу своему явленіе ненормальное, -- представляетъ собой продуктъ раздѣленія труда, доведеннаго до крайности въ рамкахъ современнаго хозяйственнаго уклада. Въ силу ряда условій соціальнаго характера, которыхъ я не могу касаться здѣсь подробнѣе, создалась привиллегія мышленія для огромной группы людей современнаго общества, составляющей, однако, меньшинство въ немъ. Фактъ этой привиллегіи, отличающей интеллигенцію отъ массы, обреченной на тяжкій физическій, сплошь и рядомъ совершенно безсмысленный трудъ, невольно связалъ съ привиллегіей мышленія привилегію руководства. Послѣднее я понимаю въ самомъ широкомъ толкованіи этого слова: руководства идейнаго во всѣхъ развѣтвленіяхъ человѣческой активности и мысли. Съ яркимъ символомъ этой интеллигентской привилегіи мы встрѣчаемся въ эпоху великой французской революціи, главнымъ образомъ, въ періодъ диктатуры якобинцевъ и, особенно, Робеспьера, въ лицѣ "культа Разума и Верховнаго Существа". Этотъ раціоналистическій культъ отнюдь не былъ революціоннымъ эпизодомъ. Онъ былъ высшимъ проявленіемъ интеллигентской психологіи руководительства, которое въ наше время пріобрѣло только болѣе сложный и менѣе поэтическій характеръ. Идея командованія одинаково сродни какъ дворянско-націоналистической идеологіи, такъ и радикально-буржуазной и -- horribile dictui -- идеологіи синдикалистской, несмотря на то, что вся философія синдикализма исходитъ изъ борьбы съ интеллигенціей. Добавлю, что не чужды идеи руководства и соціалисты, эволюціонирующіе, впрочемъ, отъ этой анти-соціалистической и анти-культурной точки зрѣнія. Имѣя въ виду указанный основной психологическій мотивъ, регулирующій отношенія между интеллигенціей и народомъ, мы начнемъ нашъ обзоръ съ католико-націоналистической концепціи. Спѣшу оговориться, однако, что она отнюдь не однородна; напротивъ, здѣсь много нюансовъ, доходящихъ нерѣдко до степени глубокихъ принципіальныхъ различій. Но я преимущественно буду говорить о націоналистахъ-роялистахъ, какъ представителяхъ наиболѣе оформленнаго движенія и цѣльной доктрины, извѣстной подъ именемъ "интегральнаго націонализма".
   Общая черта, присущая всѣмъ націоналистическимъ теченіямъ и получившая наиболѣе яркое выраженіе въ "интегральномъ націонализмѣ" -- это приверженность націоналистовъ къ католической церкви. Католицизмъ есть главный идейный стимулъ націонализма, стремящійся поднять его отъ суеты чистыхъ житейскихъ интересовъ мірского устроенія до метафизическихъ высотъ міровоззрѣнія. Въ лонѣ традиціонной религіи, куда часто спасаются въ эпохи душевнаго перелома, "нѣтъ больше мѣста индивидуализму и умственнымъ или моральнымъ колебаніямъ, нѣтъ болѣе анархіи. Въ условіяхъ современнаго распада католицизмъ вноситъ принципъ порядка и іерархіи; онъ формируетъ, дисциплинируетъ и санкціонируетъ". (Gyu Grand. La philosophie nationaliste, стр. 36).
   "Чего добиваются дѣти вѣка отъ церкви, -- восклицаетъ Буржэ,-- это прежде всего, чтобы она не походила на нихъ... Они умоляютъ ее дать имъ неоспоримую и опредѣленную точку зрѣнія, въ которой они нуждаются... Показать этимъ людямъ, энервированнымъ безпрестанно возобновляющейся революціей, примѣръ неизмѣнной силы, всегда идентичной и вѣрной себѣ; дать имъ, утомленнымъ злоупотребленіями индивидуализма, ощущеніе дѣйствительно организованнаго общества".
   "Въ то время,-- вторитъ націоналистъ-католикъ Агатонъ {"Агатонъ" -- это общій псевдонимъ двухъ молодыхъ талантливыхъ публицистовъ, изъ коихъ одинъ сынъ Тарда. Оба они католики и націоналисты, но не роялисты. Въ стилѣ они стараются подражать бр. Гонкурамъ, что, впрочемъ, не всегда имъ удается.}" -- какъ антиклерикализмъ прогрессируетъ въ народѣ и даже въ нѣкоторыхъ классахъ буржуазіи, культурныя сливки (élite) отдѣляются отъ этого движенія, и интеллигентная молодежь, которая, казалось, всецѣло примкнула къ антиклерикальнымъ доктринамъ, увлекается католицизмомъ. (Agathon. Les Jeunes gens d'aujonrd'hui, стр. 68).
   Всеспасаемость католической церкви, какъ панацеи отъ современной культурной разрухи, проходитъ лейтмотивомъ черезъ всѣ произведенія лидеровъ "интегральнаго націонализма" и сотрудниковъ его центральнаго органа "L'Action Franèaise". Но, вчитываясь въ ихъ аргументацію, мы легко констатируемъ, что стремленіе къ католицизму носитъ весьма суетный мірской характеръ, едва вуалированный кружевами разсужденія о высшихъ духовныхъ запросахъ. Результатомъ земныхъ корней этого увлеченія католицизмомъ является весьма пикантная комбинація, въ силу которой самыми ярыми защитниками католицизма и притомъ, въ его наиболѣе архаической формѣ абсолютнаго папизма, являются: Морисъ Барресъ -- одинъ изъ самыхъ утонченныхъ скептиковъ и наиболѣе меланхолично настроенныхъ индивидуалистовъ и эгоцентристовъ современной Франціи, и Моррасъ, являющійся открытымъ атеистомъ по своимъ философско-религіознымъ убѣжденіямъ. Обстоятельство это не мѣшаетъ Моррасу быть рѣшительнымъ врагомъ такъ называемаго модернизма въ католицизмѣ. Готовый идти на уступки въ экономическихъ вопросахъ, готовый приспособляться къ современнымъ экономическимъ условіямъ въ разрѣшеніи конфликтовъ, вытекающихъ изъ современной борьбы между трудомъ и капиталомъ, онъ отвергаетъ, однако, какіе бы то ни было компромиссы въ вопросахъ религіи. Въ своей недавно вышедшей книгѣ "La Politique religieuse", какъ и въ своемъ болѣе раннемъ произведеній. "Le Dileine de Marc Sangnier", направленной противъ "сіонистовъ" {"Сіонисты" -- отъ слова "sillon" ("борозда"), названіе газеты -- ничего общаго не имѣетъ, конечно, съ сіонистами-евреями. "Sillon'исты -- это католики-республиканцы, или католики-модернисты. стремящіеся къ примиренію республики съ католицизмомъ путемъ взаимныхъ уступокъ. Главный вождь "сіонистовъ" Маркъ Санье, редакторъ ихъ органа "La Democratie", издающагося теперь вмѣсто "Sillon", ужъ два года находится подъ папской угрозой отлученія отъ церкви, до сихъ поръ, однако, не приведенной въ исполненіе.}, этотъ атеистъ-апологетъ католицизма упорно проводитъ всюду и вездѣ идею необходимости подчиненія католической церкви, какъ единственному источнику душевнаго равновѣсія и покоя и "единственному учрежденію, способному дисциплинировать народныя массы".
   Католицизмъ для Морраса и его единомышленниковъ это восьмивѣковая исторія іерархіи и организаціи, это воплощеніе "идеи командованія и авторитарнаго принципа". А для идеологовъ "интегральнаго націонализма" политическое организующее значеніе католической церкви, иначе говоря, значеніе клерикализма выдвигается на первый планъ, ибо во всей ихъ концепціи -- согласно популярному лозунгу Монтескью -- политика занимаетъ первенствующее мѣсто... "Политика прежде всего" (politique d'abord) -- таковъ пароль Монтескью, подхваченный шумливымъ и весьма безпардоннымъ органомъ "Camelots du roy". (L. de Montesquiou. Les Raisons du nationalisme)
   "Политика прежде всего",-- повторяетъ Моррасъ,-- умственные вопросы, вопросы морали, вопросы соціальные -- всѣ они сводятся къ одному вопросу -- политическому. Съ точки зрѣнія значительности первое мѣсто -- замѣчаетъ онъ далѣе -- принадлежитъ, конечно, религіознымъ и моральнымъ вопросамъ, второе -- соціальнымъ, и третье -- политическимъ съ точки зрѣнія движенія (au point de vue. de la marche) и съ точки зрѣнія порядка, въ которомъ должны рѣшаться эти проблемы въ настоящихъ условіяхъ современной Франціи, эта нумерація должна быть обратной. На первомъ мѣстѣ стоитъ политика; на второмъ соціальные вопросы; на третьемъ -- мораль и религія". (Цитир. по Gyu Grand, стр. 185).
   Такимъ образомъ, теоретики интегральнаго націонализма не заставляютъ теряться въ догадкахъ относительно дѣйствительнаго значенія ихъ тревогъ и исканій. Приведенная краснорѣчивая цитата свидѣтельствуетъ съ достаточной опредѣленностью о томъ, что приверженность къ католической религіи легко подмѣняется приверженностью къ организующей силѣ католической церкви въ силу весьма суетнаго и мірского положенія: "политика прежде всего", играющаго доминирующую роль во всей сложной соціально-философской концепціи Морраса и его единомышленниковъ.
   Намъ не приходится распространяться о той организующей роли, которую играетъ католическая церковь. Но, если эта роль безпрекословно и добровольно поддерживалась темнотою религіозной и фанатичной массы среднихъ вѣковъ, то нынче, конечно, нужно очень многое, чтобы увѣрить даже простолюдина Оверня или Бретани, что право руководства мірскими дѣлами есть исключительная привилегія католическаго духовенства. Нечего говорить, конечно, о широкихъ слояхъ городскихъ рабочихъ и интеллигенціи. Если религію отрицаетъ самъ Моррасъ или буквально издѣвающійся надъ христіанствомъ роялистъ Hugue. Rebell {См. его брошюру. "Les trois aristocrat