Симон-Майер Шарль
Из воспоминаний ссыльного

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Souvenirs d'un déporté; étapes d"un forèat politique, par Simon Mayer.
    Перевод Алексея Плещеева.
    Текст издания: журнал "Отечественныя Записки", NoNo 5-8, 1880.

ИЗЪ ВОСПОМИНАНІЙ ССЫЛЬНАГО.

Симона Майера.

   Недавно вышла въ Парижѣ книга: "Воспоминанія ссыльнаго" Симона Майера (Souvenirs d'un déporté; étapes d'un forèat politique, par Simon Mayer), возбудившая всеобщее любопытство. Авторъ ея, по окончаніи гражданской войны во Франціи, т. е. въ 1872 г. сосланный въ Новую Каледонію, лишь нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ, возвратился въ Парижъ, вслѣдствіе амнистіи. Онъ не художникъ, не литераторъ по профессіи, и книга его не заключаетъ въ себѣ ничего вымышленнаго. Она представляетъ простой и вѣрный во всѣхъ своихъ подробностяхъ разсказъ о томъ, что онъ пережилъ, выстрадалъ, чему былъ свидѣтелемъ, въ эти ужасныя восемь лѣтъ. Онъ отмѣчалъ это день за днемъ, часъ за часомъ. Но хотя онъ и вывезъ съ собою, какъ онъ говоритъ, цѣлый чемоданъ замѣтокъ, онъ едвали бы когда нибудь издалъ свою многострадальную Одиссею, еслибы его не побудилъ къ тому Гекторъ Пессаръ, редакторъ "Насіоналя". "Это первый человѣкъ, разсказываетъ Симонъ Майеръ, въ послѣсловіи къ своей книгѣ:-- къ которому я отправился, возвратясь въ Парижъ. Благодаря его ходатайству, столько же сколько ходатайству дѣтей моихъ, я не былъ разстрѣлянъ, послѣ того какъ меня приговорили къ смерти. Ему удалось то, чего не могли добиться двое другихъ неутомимыхъ моихъ благодѣтелей: Гіе Безуэнъ и баронъ Сиврэ.-- Гекторъ Пессаръ принялъ меня съ своимъ обычнымъ радушіемъ. Я былъ счастливъ увидѣться съ нимъ опять. Мы разговорились, и онъ сказалъ мнѣ:
   -- Отчего бы вамъ не разсказать въ "Le Petit National" обо всѣхъ вашихъ бѣдствіяхъ и страданіяхъ? Я знаю нашихъ читателей по письмамъ, которыя они намъ пишутъ, и увѣренъ, что они заинтересуются вашимъ разсказомъ, который будетъ разсказомъ честнаго человѣка.
   -- Прошу васъ, возразилъ я ему, не требуйте отъ меня, чтобы я снова переживалъ это страшное прошедшее, которое я хочу предать забвенію.
   -- Вы не правы. Соберите ваши воспоминанія, разскажите ихъ просто, безъ фразъ, вложивъ въ нихъ свою душу. Вы напишете книгу во всѣхъ отношеніяхъ полезную; и для правительства, не подозрѣвающаго о фактахъ, происходящихъ въ Новой Коледоніи, и для народа, который найдетъ въ этомъ разсказѣ много для себя поучительнаго, и, наконецъ, съ точки зрѣнія исторіи, потому что она въ сущности представляетъ вѣчное возобновленіе одного и того же. Не теряйте этого случая написать книгу хорошую, нужную и которая останется.
   Подумавъ немного, я отвѣчалъ: попытаюсь.
   И вотъ какимъ образомъ я разсказалъ свои странствованія, дорогіе читатели, оканчиваетъ Симонъ Майеръ. Вы щедро наградили меня своими письмами, полными ободренія и сочувствія. Я не умѣю льстить и слишкомъ старъ теперь, чтобы лгать. Пусть всѣ, кто выразилъ мнѣ участіе, знаютъ, что я благодарю ихъ отъ глубины сердца. Что же касается до остальныхъ -- то я имъ прощаю".
   Воспоминанія Симона Майера располагаютъ къ нему читателя. Вы выносите о немъ впѣчатлѣніе, какъ о личности человѣчной, кроткой и честной; и положительно отказываетесь вѣрить, чтобъ дѣятельность этого человѣка, во время коммуны, могла быть ознаменована какими-нибудь крайностями. Онъ разсказываетъ, что въ теченіе шести дней послѣ окончанія борьбы, его не трогали, и онъ, не скрываясь, ходилъ по улицамъ съ своими дѣтьми. Его арестовали только по доносу одного полицейскаго, имѣвшаго на него личную злобу. Буржуазія и армія были тогда до такой степени ожесточены противъ коммуны, что не требовалось особенныхъ уликъ для того, чтобы осудить человѣка. Для этого достаточно было доноса послѣдняго негодяя. Мы помѣщаемъ эти воспоминанія въ извлеченіи, такъ какъ авторъ вдается иногда въ излишнія подробности, не имѣющія для насъ интереса, или въ разсужденія, имѣющія чисто личный характеръ. Пропуская весь эпизодъ арестованія Симона Майера и суда надъ нимъ, а также и временнаго пребыванія его въ тулонской каторжной тюрьмѣ, мы начнемъ съ отплытія его въ Каледонію.

-----

   "Приближалось время нашего отъѣзда въ Новую Каледонію.. Всѣхъ, кому предстояло отправиться туда, еще за мѣсяцъ перевели въ особенный казематъ. Проступокъ одного изъ насъ противъ дисциплины, имѣлъ послѣдствіемъ то, что насъ продержали, вмѣсто мѣсяца, семь недѣль въ этомъ глухомъ, сыромъ помѣщеніи, безъ воздуха, безъ вина и безъ матросскаго пайка, на который мы имѣли право по положенію.
   Отъѣздъ нашъ назначили сперва на 5-е іюня 1872 г., но съ 5-го его отложили до 15-го, потомъ до 20-го, такъ что мы, наконецъ, потеряли всякую надежду уѣхать. Между 15-мъ и 17-мъ мы говорили: никогда не отправятъ насъ! мы сгніемъ здѣсь. Но 17-го смотритель скомандовалъ намъ: "Въ кузницу"! Мы молча, рядами вышли изъ каземата.
   Въ кузницѣ у насъ сняли съ ногъ кандалы... но намъ не суждено было избавиться отъ нихъ совсѣмъ. Это былъ лишь обмѣнъ. На насъ надѣли только кольца поменьше. Какъ видно, существуетъ два рода колецъ -- сухопутное и морское. Морское кольцо -- это почти браслетъ, оно только слегка нажимаетъ ахилесову сухую жилу, и иногда рѣжетъ лодыжки; при помощи же мягкаго кольца изъ пакли и веревочной корпіи, фабрикуемаго самими арестантами, и который они надѣваютъ на нижнюю часть ноги, для того, чтобы кандалы не причиняли боли, морское кольцо становится просто игрушкой, въ сравненіи съ сухопутнымъ.
   Изъ кузницы насъ повели мыться. Обыкновенно насъ просто обливали изъ подъ крана холодной водой, теперь же насъ поставили въ огромныя кадки съ водой. Вода была теплая и намъ даже -- неслыханная роскошь -- дали мыла. Ванна, на этотъ разъ, усложнилась еще другой церемоніей, болѣе дѣйствительной: уничтоженіемъ паразитовъ.
   Пока мы находились въ тулонской каторжной тюрьмѣ, всякіе порошки противъ насѣкомыхъ были запрещены. Еслибы какой-нибудь каторжникъ, политическій или нѣтъ, вздумалъ употреблять ихъ, ему бы досталось. Въ этомъ видѣли брезгливое отношеніе къ каторжному обществу. Съ 20-го іюня 1872 г., персидскій порошокъ сдѣлался вещью легальной, дозволенной и даже приказано было его употреблять. Я не разъ передъ тѣмъ просилъ разрѣшенія добыть себѣ какія-нибудь средства, которыя бы избавили меня отъ паразитовъ, причинявшихъ мнѣ невыносимыя мученія, но мнѣ всегда отвѣчали: "Это одно изъ послѣдствій каторги". Смотритель каторжной тюрьмы, г. Латрейль, сказалъ мнѣ просто: "Чешитесь!"
   Въ день отъѣзда, послѣ бани, намъ роздали порошокъ отъ клоповъ. Мы были всѣ голые и сыпали его себѣ горстями на голову и на все тѣло. Мы едва могли сдержать радостный крикъ, при видѣ несмѣтнаго количества труповъ нашихъ враговъ, усѣявшихъ полъ. До сихъ поръ, мы изнемогали въ этой борьбѣ одного противъ тысячи, и философски отдали себя на съѣденіе насѣкомымъ. Теперь, мы хоть на время избавились отъ этой страшной, живой рубашки, упивавшейся нашей кровью.
   Въ тотъ же день намъ дали новое платье и перемѣнили наши номера. Я назывался до сихъ поръ No 23,939. Отнынѣ я долженъ былъ называться No 127.
   No 23,939 былъ Симонъ Майеръ Тулонскихъ архивовъ. No 127 былъ Симонъ Майеръ фрегата "Виргинія". Мои сыновья становились сыновьями No 127. Моя дочь -- дочерью No 127. Цифра двигалась, ходила, ѣла, говорила, писала, обувалась...
   Передъ отъѣздомъ мнѣ пришлось испытать одну непріятность. Намъ сказали, что, разъ выйдя въ море, мы можемъ для развлеченія играть въ шашки и шахматы. Я сработалъ принадлежности этихъ игръ, занимавшія ящикъ въ 30 сантиметровъ длины и 40 ширины, наружная сторона котораго представляла шахматную доску, а внутренняя шашечную. Скажу безъ хвастовства, что работа моя была очень недурна, и я гордился ею. Насъ построили противъ стѣны. Я отдалъ ящикъ съ играми на сохраненіе своему товарищу, Жерему. Г. Латрейль сдѣлалъ намъ смотръ:
   -- Что это у васъ подъ мышкой? спросилъ онъ Жерема.
   -- Это игры. Майеръ вырѣзалъ ихъ для путешествія...
   -- Игры?.. Вѣроятно, "невинныя" игры, не такъ ли? знаю я.ихъ. Вы очень хитры, господа коммунары, но и мы тоже вамъ не уступимъ въ хитрости.
   И, обратясь къ тюремному сторожу, прибавилъ:
   -- Взять этотъ ящикъ и отнести ко мнѣ въ канцелярію. Если это игры, то ихъ сожгутъ, а если что другое -- берегитесь!
   -- Позвольте... началъ было Жеремъ.
   -- Довольно. Да притомъ вы не имѣете право имѣть что-либо при себѣ на кораблѣ.
   И мою семинедѣльную работу унесли. Сожгли ли ее или нѣтъ, зінѣ все равно. Но эта неудача очень меня огорчила.
   Возвращаюсь къ нашему отъѣзду. Былъ солнечный день, небо было чистое, голубое. Насъ повели между двумя рядами солдатъ морской пѣхоты. Прійдя на набережную, мы сѣли на обширные плашкоты, въ родѣ барокъ, въ которыхъ доставляютъ уголь, привязанные къ буксирному паровому судну.
   Передъ нами, вдали, виднѣлся большой трехмачтовый черный фрегатъ, съ бѣлой полосой, перерѣзывавшей его, подобно поясу. Это была "Виргинія".
   Когда барка наша подплыла къ фрегату, мы стали входить на нее. Я уже сказалъ, что намъ дали новое платье. Оно состояло изъ сѣрой холщевой куртки, сѣрыхъ шерстяныхъ панталонъ и огромнаго коричневаго колпака, также шерстяного, висѣвшаго до половины спины. Передъ нами, у самаго борта, стоялъ неподвижно командиръ судна, г. Лонэ. По мѣрѣ того, какъ мы дефилировали, онъ устремлялъ на каждаго изъ насъ холодный, пытливый взглядъ. Подлѣ него находился надсмотрщикъ, указывавшій арестантамъ пространство между деками, куда они должны были спускаться. Когда пришелъ мой чередъ проходить передъ командиромъ, онъ посмотрѣлъ на меня такъ пристально, что я невольно смутился.
   Я забылъ снять свой колпакъ. Надсмотрщикъ мгновенно сорвалъ его съ меня и бросилъ на полъ. На палубѣ кричали: Четные номера на бакбордъ (лѣвая сторона судна), нечетные на штирбордъ (правая сторона).
   -- Вашъ номеръ? спросилъ меня надсмотрщикъ, между тѣмъ, какъ я надвигалъ свой колпакъ.
   -- 127. И я поспѣшно прибавилъ: значитъ, направо... Такъ?
   -- Для другихъ нечетныхъ -- да... но вы пойдете налѣво.
   -- Начало не хорошо! думалъ я, идя между деками.-- Это пространство раздѣлялось на три части. Въ серединѣ стоялъ за оградой скотъ. По обѣимъ сторонамъ находились клѣтки, совершенно такія же, какъ въ звѣринцахъ. Эти клѣтки изъ толстыхъ желѣзныхъ брусьевъ -- были наши клѣтки; клѣтки для каторжниковъ. Насъ было по 94 на каждой сторонѣ. Противъ двери каждой клѣтки стояла заряженная пушка, съ направленнымъ на насъ жерломъ.
   За нашими клѣтками слѣдовали другія, поменьше. Однѣ изъ нихъ служили помѣщеніемъ для женщинъ, другія для тѣхъ арестантовъ, которыхъ почему-либо хотѣли изолировать отъ большинства ссыльныхъ.
   Гюмберъ (Humbert), нынѣшній муниципальный совѣтникъ, Мирото и восемь другихъ находились въ маленькихъ клѣткахъ.
   Меня помѣстили въ одной изъ большихъ клѣтокъ, на лѣвой сторонѣ. Намъ роздали гамаки и одѣяла, но такъ какъ было поздно, то мы улеглись, какъ могли. Въ четыре часа утра рожокъ протрубилъ зорю, въ пять часовъ -- пробужденіе; въ шесть, сборъ къ кофе. Между пятью и шестью насъ разбили на десятки. Въ десять часовъ протрубили: къ оружію! Адмиралъ, со всѣмъ своимъ штабомъ, дѣлалъ смотръ судну. Мы выстроились въ своихъ клѣткахъ въ два ряда. Главный надсмотрщикъ сказалъ намъ:
   -- Кто чѣмъ-нибудь недоволенъ, или вообще желаетъ представить какія-нибудь объясненія можетъ обращаться къ адмиралу.
   Объясненія! Сколько бы у меня одного нашлось ихъ. Я бы сказалъ, напримѣръ, адмиралу, какъ я былъ потрясенъ извѣстіемъ о двойномъ убійствѣ, за которое меня хотятъ сдѣлать отчасти отвѣтственнымъ! Я сказалъ бы ему, что, узнавъ объ этомъ преступленіи, я воскликнулъ: Республику опозорили! {Симонъ Майеръ, говоритъ о разстрѣляніи генераловъ Клемана Тома и Леконта.} Я прибавилъ бы, что въ ночь съ 18-го на 19-е марта я далъ возможность бѣжать двѣнадцати офицерамъ, содержавшимся въ Шато-Ружъ, и которыхъ толпа хотѣла разстрѣлять, какъ разстрѣляла генераловъ. Я могъ бы доказать, что, будучи комендантомъ Вандомской площади, я спасъ отъ смерти нѣсколько человѣкъ. Я указалъ бы на свидѣтельства капитана Версальскихъ войскъ Беньо, барона Сиври, доктора Піорри, всѣхъ, кому извѣстна жизнь моя, и кто передъ военнымъ судомъ громко заявлялъ о моей невинности. Я сказалъ бы все это, и, вѣроятно, получилъ бы шесть ударовъ веревкой.
   Адмиралъ обошелъ всѣхъ. Никто, разумѣется, не сдѣлалъ никакихъ заявленій. Въ два часа ночи, буксирное судно, "Могучій", доставившее насъ на фрегатъ, запыхтѣло... Мы снимались съ якоря. Невозможно выразить глубокой тоски, овладѣвшей мной. Я стоялъ, судорожно сжимая въ кулакахъ желѣзные брусья своей клѣтки. Я страдалъ, словно у меня вырывали сердце. Вся прошлая жизнь встала передо мной въ эту минуту... Я увидѣлъ свое дѣтство, всѣхъ близкихъ и дорогихъ мнѣ... Мать, жену, дѣтей... моихъ бѣдныхъ дѣтей! Не видать мнѣ ихъ болѣе! Кто же сжалится надо мной!
   Предметы все болѣе и болѣе отдалялись и слезы мѣшали мнѣ различать ихъ... Отчизна, исчезавшая въ глазахъ моихъ, росла во мнѣ, какъ буря.
   Вдругъ земля совсѣмъ исчезла... Ничего, кромѣ волнъ... кромѣ, необъятнаго моря. Мнѣ показалось въ эту минуту, что меня ударили по головѣ молотомъ... Я опустился на свое мѣсто и зарыдалъ...
   Очнувшись, я бросалъ на своихъ спутниковъ робкіе взгляды человѣка, который только что плакалъ и словно стыдится слезъ своихъ. Я увидѣлъ вокругъ одни только блѣдныя лица, красные глаза и взволнованныя черты... Страшная вещь это отторженіе отъ родной страны.
   Земля моего отца, земля моей матери, ясное небо, зелень лѣсовъ, радости домашняго очага, вечернія бесѣды, большіе, великолѣпные и страшные города моей Франціи, Парижъ мой! Друзья мои! тогдашнимъ отчаяніемъ своимъ измѣряю я радость, наполнившую все существо мое, когда я увидалъ васъ снова. Безконечно теперь мое счастье, безконечна была тогда пустота и безнадежность, которыя я ощущалъ въ своемъ сердцѣ...
   Какой далекій путь предстоялъ намъ! 6,500 льё! Мы уѣзжали опозоренными, каторжниками, уѣзжали навсегда!
   Мы шли на буксирѣ за паровымъ судно.мъ "Могучій", пока не миновали опасныхъ мѣстъ Ліонскаго залива. Я не забылъ нашего прибытія на фрегатъ, и колпака, сорваннаго съ моей головы; не забылъ этой странной мѣры, принятой въ отношеніи меня, и состоявшей въ томъ, что меня перевели на лѣвую сторону, тогда какъ всѣ нечетные номера находились на правой. Я ждалъ чего-нибудь.
   На третій день, г. Аржантье пришелъ въ нашу клѣтку. Это былъ надсмотрщикъ, завѣдывавшій продовольственной частью. Онъ скомандовалъ: собраться! Когда мы всѣ выстроились передъ нимъ, съ минуту длилось глубокое молчаніе. Только слышалось, какъ быки гремѣли своими цѣпями; да снаружи плескались волны. Г. Аржантье осмотрѣлъ всѣхъ насъ поочередно и потомъ грубымъ голосомъ спросилъ:
   -- Кто изъ васъ Симонъ Майеръ?
   Признаюсь, что я отвѣчалъ только спустя нѣсколько секундъ. Вотъ оно! думалъ я. Впрочемъ, всѣ показывали на меня взглядомъ. Я поднялъ правую руку, и крикнулъ: Я!
   -- А! это вы, сказалъ г. Аржантье, и послѣ нѣкоторой паузы прибавилъ:-- очень хорошо. Потомъ сдѣлалъ нѣсколько замѣчаній, относившихся къ одеждѣ моихъ товарищей. Минуты казались мнѣ вѣками. Г. Аржантье повернулся ко мнѣ спиной. Когда я опять увидѣлъ его въ лицо, и глаза мои встрѣтились съ его глазами, я находился въ настроеніи человѣка, слышащаго свистъ бомбы и спрашивающаго себя, не поразитъ ли она его? Каждый испытывалъ это на войнѣ.
   -- Такъ это вы, Симонъ Майеръ? спросилъ меня г. Аржантье.
   Я утвердительно кивнулъ головой.
   -- Вы назначаетесь старшимъ въ клѣткѣ.
   Я не совсѣмъ понялъ его. Онъ это замѣтилъ и продолжалъ:
   -- Вы не знаете, что значитъ быть старшимъ въ клѣткѣ? Впрочемъ, и то сказать, вѣдь вы никогда не бывали въ клѣткѣ. Старшій, это тотъ, кто отвѣчаетъ за все, что происходитъ въ клѣткѣ. И, обратясь къ моимъ товарищамъ:
   -- Такъ, стало быть, рѣшено. Если въ клѣткѣ нечистота, я взыщу съ Симона Майера. Если не узнаютъ кто провинился въ нарушеніи правилъ -- Симонъ Майеръ поплатится за другихъ.
   Потомъ онъ опять обратился ко мнѣ:
   -- Съ другой стороны, всѣ осужденные должны повиноваться вамъ. На васъ лежитъ отвѣтственность за обязательныя работы. Черезъ васъ я буду отдавать приказанія; а вы будете наблюдать за ихъ исполненіемъ. Поняли?
   Я не отвѣчалъ. Эта должность была мнѣ не совсѣмъ по сердцу.
   -- Ну, что же? Развѣ я говорю по-японски? произнесъ г. Аржантье.
   -- Понялъ, отвѣчалъ я.
   -- Насилу-то! Вы должны наблюдать, чтобы люди каждое утро умывались, чтобы на нихъ было чистое бѣлье, чтобы все было на своемъ мѣстѣ, ничто не валялось бы зря, чтобы никто не плевалъ на полъ. Каждый плевокъ отзовется на васъ. Если по утру въ клѣткѣ окажутся больные, вы мнѣ доложите о нихъ.
   Обратясь къ моимъ товарищамъ, онъ прибавилъ:
   -- Вы предупреждены; повинуйтесь Симону Майеру.
   Уходя, онъ сказалъ мнѣ:-- Вы вступаете въ свою должность сейчасъ же.
   Мысль, что въ продолженіи пяти мѣсяцевъ и девяти дней, я долженъ буду слѣдить, какъ постепенно грязнится бѣлье моихъ товарищей, смотрѣть, умыты ли они, чисты ли у нихъ руки, чисты ли ноги, признаюсь, не улыбалась мнѣ. Мало удовольствія обѣщала мнѣ также и обязанность непрестанно искать на полу плевки, и если таковые окажутся, то съ важностью и съ нахмуренными бровями производить разслѣдованіе, кто плевалъ.
   Г. Аржантье вышелъ изъ нашей клѣтки. Я приблизился къ маленькой группѣ своихъ товарищей, недружелюбно смотрѣвшихъ на меня и шептавшихся между собой.
   -- Знаете что? сказалъ я имъ.-- Я не хочу исполнять обязанностей старшаго.
   -- Почему? спросилъ меня одинъ изъ нихъ.
   -- Потому что это мнѣ не нравится, да и сами вы не были бы этимъ довольны; вы и теперь ужь какъ-будто на меня сердитесь.
   -- Мы? Нисколько.
   -- Нѣтъ, я очень хорошо это вижу.
   -- Но если вы откажетесь, это будетъ сочтено за уклоненіе отъ исполненія приказанія.
   Я задумался на минуту. Дѣло было серьёзное. Однако-жь, я все-таки сказалъ, наконецъ:
   -- Ну, что-жь! Пусть это будетъ уклоненіемъ. Я покорюсь всѣмъ послѣдствіямъ. Лучше это, нежели исполнять невыносимыя обязанности, которыя создадутъ мнѣ столько же враговъ, сколько здѣсь осужденныхъ.
   Я отошелъ отъ группы, которая постепенно увеличивалась, и нѣкоторое время оставался одинъ. Осужденные разговаривали между собой. Нѣсколько минутъ спустя, одинъ изъ нихъ отдѣлился отъ группы и подошелъ ко мнѣ.
   -- Принимайте, сказалъ онъ.-- Притомъ же, никто изъ насъ не дорожитъ этой должностью.
   -- И я тоже не дорожу.
   -- Отказавшись, вы подвергаете себя ужаснымъ послѣдствіямъ.
   -- Знаю... но дѣлать нечего.
   -- И потомъ вотъ что: должность, отъ которой вы отказываетесь, отдадутъ, пожалуй, уголовному каторжнику. Мы всѣ будемъ находиться подъ командой убійцы или вора. Мы за это не скажемъ вамъ спасибо.
   Объ этой альтернативѣ я не подумалъ. Она меня поразила. Я принялъ должность старшаго въ клѣткѣ. Трудно вообразить себѣ что-либо болѣе тяжелое, чѣмъ эта должность. Вы поймете, что между нами были люди очень ожесточенные, считавшіе себя замѣчательными политиками, великими непризнанными умами, полководцами, какихъ не видали со времени Аннибала и Цезаря, а я былъ человѣкъ простой, который сказалъ себѣ: "Ты имѣешь дѣло съ силой, противъ которой идти безполезно. Оставь пререканія; исполняй, что слѣдуетъ. Если тебя оскорбятъ -- молчи. Старайся избѣжать плети, и главное, старайся избавить отъ нея другихъ". Они же, напротивъ, упрямились, и я находился немножко въ положеніи того капрала, который обязанъ былъ говорить резервисту: "Господинъ виконтъ, ступай мыть отхожія мѣста". Сначала мнѣ нужно было семь разъ повернуть во рту языкъ, прежде чѣмъ послать кого-нибудь на работу. Мнѣ ужасно хотѣлось скоблить полъ, самому взять метлу или кирпичъ и идти чистить баттарею или ретирады. Хоть я привыкъ командовать, но мнѣ было очень тяжело наряжать нѣкоторыхъ людей на слишкомъ грязную работу. А между тѣмъ, справедливость и правила требовали, чтобы соблюдалась очередь. Обыкновенные каторжники ворчали; другіе противились. Работа не исполнялась. Являлись досмотрщики и начинали сыпать ругательствами. Я былъ центромъ этого урагана.
   Я кончилъ тѣмъ, съ чего нужно было начать, то есть, оставивъ всякую щепетильность, сталъ командовать, какъ солдатамъ: "Два человѣка на работу! Три человѣка на работу!"
   Были люди -- я долженъ признать это -- никогда не причинявшіе мнѣ непріятностей. И эти люди далеко не принадлежали къ неразвитымъ или утратившимъ чувство чести. Но они понимали, что, избавивъ ихъ отъ стыда повиноваться какому-нибудь убійцѣ или отравителю, я не выказалъ неуваженія къ вѣчнымъ принципамъ; они не обвиняли меня въ измѣнѣ за то, что я не допустилъ какого-нибудь героя грязнаго уголовнаго процесса командовать ими и говорить имъ ты. Они были мнѣ благодарны за то, что я переносилъ столько оскорбленій и униженій, которыя, иначе, достались бы на ихъ долю.
   Съ перваго же дня моего назначенія, началась для меня эра непріятностей и затрудненій. Г. Аржантье велѣлъ мнѣ выбрать для каждаго изъ моихъ десятковъ надсмотрщика за обѣдомъ, носившаго названіе chef de plat. Обязанность его состояла въ наблюденіи за тѣмъ, чтобы ѣли какъ можно опрятнѣе. Онъ же являлся посредникомъ въ ссорахъ, потому что каторжники нерѣдко, подобно собакамъ, дрались изъ-за кости. "Назначьте самыхъ разсудительныхъ", сказалъ мнѣ вслухъ г. Аржантье. Я старался при этомъ выборѣ соблюсти полную справедливость, но не угодилъ никому. Назначенные мною десятскіе нашли, что я возлагаю на нихъ слишкомъ тяжелую обязанность. Остальные оказались еще болѣе недовольными мною, и нерѣдко давали мнѣ это чувствовать. Но я утѣшался, по крайней мѣрѣ, тѣмъ, что, въ продолженіи моего четырехмѣсячнаго завѣдыванія клѣткой, ни одинъ осужденный не былъ изъ-за меня наказанъ.
   Я не настолько наивенъ, чтобы удивляться, что не всѣ наши надсмотрщики отличались дипломатической вѣжливостью. Ее трудно было и ожидать отъ нихъ. Никто не заставлялъ этихъ людей быть надсмотрщиками. Почти всѣ они добровольно избрали эту среду, удовлетворяющую, вѣроятно, ихъ вкусамъ и дозволявшую ихъ инстинктамъ свободно развиваться. Лучшей среды они и не заслуживали. Въ рѣдкомъ изъ нихъ не было чего-нибудь скотскаго. Нѣкоторые въ особенности были ужасни. Я всю жизнь свою не забуду нѣкоего Нутцбаума. Какой типъ, и какой запасъ сквернословія! Грубый, фальшивый, съ жестокимъ и лицемѣрнымъ взглядомъ, онъ приходилъ къ намъ только за тѣмъ, чтобы ругаться. Онъ давалъ намъ названія всѣхъ животныхъ земного шара, сопровождая эти клички такою руганью, что еслибы клоаки могли заговорить, то онѣ выражались бы не иначе. Когда онъ былъ сердитъ -- а сердитъ онъ былъ почти всегда -- то накидывался на насъ съ пѣной у рта. Въ спокойныя же минуты, желая показать кому-нибудь изъ насъ, что онъ имъ доволенъ, онъ называлъ его "старой коровой". Вообще же, говоря съ нами, онъ всегда держалъ въ рукѣ пистолетъ и по нѣскольку разъ въ день приставлялъ его къ чьей-нибудь физіономіи, предупреждая, что онъ чувствуетъ сильное желаніе "раздробить башку".
   Здѣсь я долженъ разсказать возмутительную исторію, происходившую на моихъ глазахъ. Фактъ этотъ можетъ показаться невѣроятнымъ, но его подтвердятъ всѣ мои товарищи по клѣткѣ.
   Однажды, въ среду, поднялась страшная буря. Нашъ фрегатъ качало, какъ орѣховую скорлупу. Мы не могли стоять на ногахъ, хватались за скамьи, за рѣшотки, падали другъ на друга. Нѣкоторыхъ, страдавшихъ морской болѣзнью, рвало. Вдругъ, къ этому урагану примѣшался ураганъ ругательствъ. Нутцбаумъ, съ пистолетомъ въ рукѣ, вошелъ въ нашу клѣтку.
   -- Мерзавцы! забыли, что сегодня середа? Гдѣ Симонъ Майеръ?
   -- Здѣсь, откликнулся я.
   -- Слышишь ли ты, что сегодня середа, старый идіотъ?
   -- Ну, такъ что-жь.
   -- Ну, такъ что-жь! А что дѣлаютъ по середамъ, каналья?
   Я стоялъ озадаченный. Онъ продолжалъ:
   -- Что дѣлаютъ по середамъ? Ты ужь забылъ, подлая тварь? По середамъ брѣютъ колодниковъ, старый сычъ!
   -- Нельзя брить въ такую погоду...
   -- Что такое? Нельзя? Положеніе велитъ брить, а ты смѣешь говорить -- нельзя? Наплевать мнѣ на твою погоду.
   -- Но вѣдь обрѣжутся...
   -- Тѣмъ лучше. Еслибы всѣхъ васъ подъ гильотину, меньше бы хлопотъ было.
   -- Однако-жь...
   -- Не разсуждать. Я приказалъ брить -- и баста!
   Въ эту минуту сильнымъ напоромъ волнъ накренило Виргинію. Многіе изъ насъ попадали на полъ. Нутцбаумъ, чтобъ не упасть, схватился за рѣшетку клѣтки. Оправившись, онъ сказалъ:
   -- Вели привязать колодниковъ одного за другимъ къ желѣзнымъ брусьямъ. Малассэне ихъ обрѣетъ. Я сейчасъ возвращусь. Если всѣ не будутъ обриты, берегитесь!
   Я, разумѣется, не передаю и сотой доли ругательствъ Нутцбаума. Языкъ его относится къ тому языку, которымъ я заставляю его говорить здѣсь, какъ красный перецъ къ патокѣ.
   Надсмотрщикъ вышелъ. Я обратился къ Малассенэ.
   -- Начинай!
   Онъ смотрѣлъ на меня съ изумленіемъ. Лицо его какъ бы говорило: никто не дастъ себя брить при такихъ условіяхъ.
   Я ухватился за желѣзные брусья клѣтки и сказалъ ему: "начинай съ меня".
   Этотъ Малассенэ былъ на видъ самый страшный изъ всѣхъ колодниковъ. Онъ отличался атлетическимъ сложеніемъ и, казалось, могъ справиться съ десятью человѣками. Все тѣло его, съ ногъ до шеи, было покрыто нататуированными изображеніями комическими или страшными. На груди онъ вырѣзалъ себѣ красную съ чернымъ гильотину, съ слѣдующей надписью красными буквами: "Я дурно началъ. Я дурно кончу. Вотъ конецъ, меня ожидающій". На правой рукѣ, совершившей то преступленіе, за которое онъ попалъ на каторгу, этотъ несчастный осмѣлился вырѣзать надпись: "Смерть надсмотрщикамъ!" Малассенэ ничего не боялся. Онъ выдержалъ бы двѣнадцать плетей, не крикнувъ. Фанфаронъ эшафота, онъ спокойно убилъ бы кого хотите и за что хотите.
   Онъ чуть не на четверенькахъ поползъ за бритвами и, возвратившись, сталъ передо мной.
   Корабль продолжало качать. Я ждалъ, уцѣпившись за брусья и закинувъ назадъ голову. Глаза мои, однакожъ, не покидали Малассенэ. Онъ раскрылъ бритву, поднесъ ее къ моему лицу и потомъ вдругъ бросилъ ее на полъ. "Не могу!" сказалъ онъ.
   Въ эту минуту мы услышали громкое ругательство. Это возвращался Нутцбаумъ.
   -- Ну что-жь? вскричалъ онъ:-- какъ идетъ дѣло!
   Онъ остановился передъ нами, посмотрѣлъ на Малассенэ, посмотрѣлъ на меня и на бритву, валявшуюся на полу. Надсмотрщикъ побагровѣлъ. Казалось, глаза его хотѣли выскочить изъ своихъ орбитъ. Мы ждали взрыва и онъ произошелъ. Нельзя себѣ представить ничего отвратительнѣе его сквернословія. Онъ грозилъ мнѣ и Малассенэ, что все время плаванія продержитъ насъ на цѣпи. Почти умоляющимъ голосомъ я убѣждалъ Малассенэ взять снова бритву.
   Нутцбаумъ, разставивъ ноги и держа въ одной рукѣ пистолетъ, а другой, ухватясь за рѣшетку, произнесъ спокойно:
   -- Я буду смотрѣть.
   Тогда произо