Силсфильд Чарльз
Токеа, или Белая Роза

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Tokeah, or the White Rose.
    Повѣсть изъ послѣдней англо-американской войны.
    Перевод М. М. Достоевского.
    Текст издания: журнал "Эпоха", NoNo 5-7, 1864.

ТОКЕА
или
БѢЛАЯ РОЗА

ПОВѢСТЬ
ИЗЪ ПОСЛѢДНЕЙ АНГЛО-АМЕРИКАНСКОЙ ВОЙНЫ

СОЧИНЕНІЕ
Чарльза Сильсфильда

ВЪ ТРЕХЪ ЧАСТЯХЪ

  

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Я трепещу за свой народъ, когда подумаю о тѣхъ
несправедливостяхъ, какія онъ позволялъ себѣ
относительно коренныхъ жителей.
Джефферсонъ.

ГЛАВА I

Ужъ не черти ли здѣсь, и не дурачите ли
вы насъ своими дикарями и индѣйцами?
Шекспиръ.

   По дорогѣ, спускающейся извилинами отъ маленькаго городка Куза къ Миледжвиль, главному городу Георгіи, невдалекѣ отъ того мѣста, гдѣ въ настоящее время гостинница того же имени манить усталаго путника,-- подъ уступомъ скалы, на которой лѣпилось нѣсколько десятковъ кедровъ и елей, стоялъ, лѣтъ тридцать тому назадъ блокгаузъ незавидной наружности и средней величины. Передъ нимъ на двухъ, врытыхъ въ землю, вертикальныхъ бревнахъ, соединенныхъ между собою поперечными перекладинами, качалась взадъ и впередъ огромная вывѣска, испещренная самыми яркими красками; разсматривая ее пристальнѣе, на ней можно было различить какую-то уродливо смѣшную карикатуру, которая, судя по коронѣ изъ перьевъ, по томагоуку, боевому ножу, и вампуму {Поясъ изъ бусъ и стеклянныхъ кораловъ.}, вѣроятно должна была представлять собою образъ индѣйскаго начальника. Подъ вывѣскою нацарапано было каракулями, неуступавшими египетскимъ гіероглифамъ: entertainment For man And beast {Помѣщеніе для людей и скота.}. Съ правой стороны дома или, лучше сказать, хижины, и нѣсколько ближе къ большой дорогѣ, отдѣляясь отъ нея только широкою лужею, стояло нѣсколько клѣтей, грубо сколоченныхъ изъ бревенъ и наполненныхъ ворохами сѣна и соломы, изъ которыхъ кое-гдѣ выглядывали остатки грязнаго постельнаго бѣлья; изъ этого можно было заключить что помѣщенія эти предназначались не только для скота, но и для тѣхъ несчастныхъ путешественниковъ, которыхъ злой рокъ заставлялъ искать здѣсь покоя и ночлега. Прибавьте къ этому, еще нѣсколько коровьихъ и свиныхъ хлѣвовъ, и вы получите довольно вѣрное понятіе объ этомъ залѣскомъ {Залѣсцами, Blackwoodsman, назывались прежде всѣ поселившіеся на западѣ отъ Аллеганскахъ горъ, а теперь вообще всѣ, поселившіеся на новопріобрѣтенныхъ земляхъ.} поселеніи.
   Была бурная декабрьская ночь; вѣтеръ страшно завывалъ въ темномъ еловомъ бору, на скатѣ котораго расположена была хижина; частый трескъ и страшный грохотъ ломавшихся и валившихся отъ бури деревъ возвѣщалъ одинъ изъ тѣхъ неистовыхъ урагановъ, которые такъ часто свирѣпствуютъ между хребтомъ Синихъ горъ {Blue Mountains въ области Тенесси, составляютъ отрасль Аллеганскихъ или Апалахскихъ горъ.} въ Тенесси, и плоскою областью Миссисипи, и которые на пути своемъ уносятъ съ собою лѣса, хижины и деревни. Среди этого шума, треска, грохота и завыванія вдругъ послышалось, что кто-то ощупываетъ ставню описанной нами хижины, и вслѣдъ затѣмъ раздался громкій стукъ, или лучше сказать, такіе сильные удары, отъ которыхъ стѣны хижины потряслись въ самомъ основаніи. Вскорѣ послѣ того дверь до половины отворилась, и изъ за нея высунулась голова, чтобы узнать причину этого стука, но въ ту же минуту изъ мрака ночи выставилось дуло карабина, вѣроятно для того, чтобы избавить хозяина отъ дальнѣйшаго труда отворять дверь. Въ то же самое время показалась длинная человѣческая фигура, которая широко распахнула дверь, быстрыми шагами вошла въ комнату и усѣлась передъ очагомъ, а за нею полу-шагая, полу-прыгая слѣдовала группа какихъ-то странныхъ существъ, которыя гуськомъ и въ глубокомъ молчаніи входили въ дверь вслѣдъ за своимъ вожатымъ.
   Это таинственное шествіе длилось довольно долго, и когда въ хижину вошло ихъ человѣкъ около двадцати, дверь опять затворилась. Человѣкъ огромнаго роста подошолъ къ очагу, на которомъ еще тлѣлъ толстый отрубокъ, подбросилъ нѣсколько полѣнъ и зажогь одну изъ лучинъ, лежавшихъ въ кучѣ около очага; потомъ мѣрными шагами подошолъ къ поставцу, преспокойно взялъ сальную свѣчу, зажогъ ее и поставилъ на столъ.
   При тускломъ свѣтѣ этой свѣчки и постепенно разгоравшагося пламени очага, можно было яснѣе различить безыскуственную, почти грубую внутреннюю обстановку хижины, вполнѣ соотвѣтствовавшую наружному ея виду. На стулѣ передъ очагомъ сидѣлъ человѣкъ, вошедшій первый въ комнату; онъ былъ весь закутанъ въ окровавленное одѣяло, такъ что нельзя было различить ни лица ни фигуры. Позади его, на глиняномъ полу сидѣли, поджавъ подъ себя ноги, человѣкъ двадцать индѣйцевъ; лица ихъ были также закутаны въ шерстяныя одѣяла, на которыхъ большія кровавыя пятна показывали, что они только что возвратились изъ какой побудь экспедиціи.
   Въ углу, противъ очага, стоялъ поставецъ, за рѣшоткой котораго разставлена была дюжина грязныхъ бутылокъ, и еще болѣе грязные стаканы и кувшины. Одной ступенькой ниже стояло три боченка, окрашенныхъ синей краской, съ надписью French Brandy gin {Французская водка, джинъ.}, Monongehala {Monongehala, значительная рѣка, которая беретъ свое начало въ Виргиніи и впадаетъ въ р. Огіо. На берегахъ ея ростетъ превосходная рожь и пшеница, Изъ первой выкуривается самая лучшая водка во всѣхъ Соединенныхъ Штатовъ, которую поэтому называютъ просто -- Monongehala.}. Огромная куча оленьихъ, бобровыхъ, медвѣжьихъ и лосьихъ шкуръ съ лѣвой стороны поставца достигала почти до перилъ его, и доказывала дѣятельныя сношенія хозяина съ мѣднокраснымъ племенемъ. Рядомъ съ ними возвышалась огромная кровать съ пологомъ, окружонная тремя меньшими кроватями и люлькою или, лучше сказать, корытомъ, потомучто она состояла изъ куска выдолбленнаго дерева, къ обоимъ концамъ котораго прибиты были дощечки. Въ этихъ разнообразныхъ вмѣстилищахъ, судя по громкому храпѣнію на разные лады, семейство хозяина наслаждалось невозмутимымъ и сладкимъ покоемъ. Стѣны комнаты состояли изъ грубыхъ, необтесанныхъ бревенъ, и единственнымъ ихъ украшеніемъ служили широкія полосы главы, которою залѣплены были промежутки между бревнами.
   Судя по разнообразнымъ назначеніямъ этой комнаты читатель конечно догадывается, что она была довольно помѣстительна; хозяинъ въ эту минуту ходилъ по ней взадъ и впередъ, поднимая и ставя опять на мѣсто стулья и скамейки, опрокинутыя индѣйцами при внезапномъ ихъ вторженіи. Онъ это дѣлалъ такъ спокойно и съ такимъ равнодушно-упрямымъ видомъ, какъ будто гости его были какіе нибудь запоздалые сосѣди, а не свирѣпые дикари, только что возвратившіеся изъ кровавой экспедиція, и пришедшіе можетъ быть затѣмъ, чтобы, въ придачу къ своей экспедиціи, снять его собственный скальпъ и скальпы его домашнихъ. Поставивъ на мѣсто послѣдній стулъ, онъ сѣлъ рядомъ съ предводителемъ шайки, занявшимъ почетное мѣсто передъ очагомъ. Такимъ образомъ она просидѣли молча нѣсколько минутъ, какъ вдругъ гость всталъ и обнажилъ часть своей головы, причемъ оказалось, что другая половина была обвязана кускомъ коленкора, съ котораго, наподобіе, бахромы, свѣшивались куски запекшейся крови. Залѣсецъ взглянулъ украдкою на индѣйца, но тотчасъ же глаза его обратились опятъ къ весело разгоравшемуся пламени.
   -- Развѣ у бѣлаго моего брага нѣтъ языка? началъ наконецъ индѣецъ,-- или онъ нарочно его удерживаетъ чтобы потомъ еще лучше кривить имъ?
   Слова эти онъ произнесъ густымъ гортаннымъ голосомъ и притомъ язвительно насмѣшливымъ тономъ.
   -- Онъ выслушаетъ что скажетъ ему начальникъ, отвѣчалъ американецъ сухо и угрюмо.
   -- Иди, позови свою жену, произнесъ индѣецъ тѣмъ же густымъ басомъ.
   Хозяинъ всталъ, подошолъ къ громадной кровати и, откинувъ занавѣсъ, началъ разговаривать съ своей женой, которая сидѣла въ постели и, казалось, скорѣе съ любопытствомъ нежели со страхомъ, ожидала чѣмъ все это кончится. Послѣ непродолжительнаго совѣщанія она вышла изъ своей засады. Это была дюжая, широкоплечая, полновѣсная женщина, съ такимъ выраженіемъ лица, которое ясно говорило, что она не пугливаго десятка. Юбка изъ Zinsey Woolsey {Полунитяная, полушерстяная матерія, которая въ большомъ употребленіи у залѣсцевъ.}, которая не снималась ни днемъ ни ночью, еще болѣе выставляла мощную ея фигуру, когда она твердою поступью, и почти разгнѣванная, выступила впередъ съ своимъ мужемъ. Но грозное спокойствіе посѣтителей, ихъ окровавленныя головы и одѣяла, освѣщенныя въ эту минуту ярко вспыхнувшимъ пламенемъ, показались ей такими дурными предзнаменованіями, что добрая женщина видимо испугалась. Увѣренность, съ которою она было-направила шаги свои къ индѣйцамъ, вдругъ исчезла, поступь ея сдѣлалась невѣрною и она съ невольнымъ трепетомъ повернулась къ мужу, который опятъ занялъ прежнее свое мѣсто. Прошло нѣсколько секундъ въ мрачномъ молчаніи.
   Вдругъ индѣецъ поднялъ голову, не отрывая однако взоровъ отъ огня, и произнесъ строгимъ тономъ:
   -- Слушай, женщина, что тебѣ скажетъ великій воинъ, котораго руки открыты, и который наполнитъ вигмамъ {Индѣйская хижина, деревня и вообще жилье.} своего брата множествомъ оленьихъ шкуръ. За это онъ немногаго потребуетъ отъ сестры своей, и ей легко будетъ исполнить это требованіе. Есть ли у сестры моей, продолжалъ онъ возвысивъ голосъ и устремивъ на нее взоры,-- есть ли у сестры моей молоко для маленькой дочери?
   Хозяйка съ удивленіемъ посмотрѣла на индѣйца.
   -- Согласна ли она, продолжалъ послѣдній, удѣлить частицу своего молока маленькой дочери, которая иначе умерла бы съ голоду?
   Лицо женщины прояснялось по мѣрѣ того какъ ей становилось яснымъ, что индѣйцу отъ нея чего-то нужно, и что слѣдовательно отъ нея зависитъ исполненіе или неисполненіе его желанія. Она вытянулась впередъ къ индѣйцу, и казалось ожидала съ страстнымъ нетерпѣніемъ, чтобы онъ яснѣе высказалъ странное свое требованіе.
   Индѣецъ, не удостоивъ ее ни малѣйшаго взгляда, распахнулъ широкія складки своего шерстянаго одѣяла, и вынулъ оттуда дивно-прелестнаго ребенка, закутаннаго въ драгоцѣнные мѣха.
   Женщина, стояла нѣсколько минутъ какъ окаменѣлая при видѣ этого милаго явленія; удивленіе и изумленіе, казалось, мѣшали ей говорить. Однако любопытство и желаніе разсмотрѣть поближе это прелестное существо, а можетъ быть, и материнское чувство, вдругъ развязали ея языкъ:
   -- Боже мой! закричала она, протягивая обѣ руки, чтобы взять ребенка.-- Боже мой! Что за милая, очаровательная крошка! Да еще должно быть дитя богатыхъ родителей, можете быть увѣрены. Поклясться готова. Посмотрите-ка только на шубки и на дорогія кружева. Видали ли вы въ жизнь свою что ни будь подобное? Откуда вы взяли это дитя? Бѣдненькая малютка! Конечно я буду кормить ее. Вѣдь это не краснокожее какое нибудь дитя.
   Она, казалось, намѣрена была еще далѣе распространяться въ своемъ удивленія, но многозначительный знакъ мужа остановилъ потокъ ея рѣчей. Неудостоивая ее ни малѣйшаго вниманія, индѣецъ развернулъ голубую лисью шубку, стащилъ ее съ ребенка, и собирался сдѣлать то же самое и съ платьицемъ. Послѣ нѣкоторыхъ усилій ему удалось наконецъ снять его; но подъ этимъ платьицемъ показались еще двѣ юбочка и рубашечка, въ которыя малютка была завернута какъ шелковичный червь въ свой коконъ. Потерявъ вдругъ терпѣніе, индѣецъ схватилъ свой боевой ножъ, разрѣзалъ имъ остальныя три оболочки, и малютка осталась въ рукахъ его совершенно голою.
   -- Воплощонный сатана! закричала женщина, содрогаясь и насильно вырывая у него изъ рукъ малютку.
   -- Стой! сказалъ индѣецъ, устремимъ равнодушный и неподвижный взоръ на шею ребенка, на которой висѣла золотая цѣпочка съ маленькимъ медальономъ. Женщина, не говоря ни слова, сняла цѣпочку съ шеи ребенка; швырнула ее въ лицо индѣйца, а сама бросилась съ малюткой къ своей постели.
   -- Самъ чортъ сидитъ въ этой бабѣ, проворчалъ сквозь зубы хозяинъ, котораго, казалось, не мало встревожила ея запальчивость.
   -- Красный воинъ, произнесъ индѣецъ съ невозмутимымъ спокойствіемъ: будетъ платить бобровыми мѣхами за молоко своей маленькой дочери; но онъ хочетъ удержать за собою свою добычу, и дверь должна отвориться, когда онъ потребуетъ ребенка.
   -- Однако, возразилъ хозяинъ, которому вдругъ показалось, что болѣе подробное объясненіе будетъ не лишнимъ: откровенно говоря, мнѣ все равно, и я не прочь оставить у себя малютку, хоть ихъ, слава Богу, у меня у самого мало. Однако, если явятся родители, или если бѣлый отецъ {Президентъ Соединенныхъ Штатовъ.} услышатъ объ этомъ ребенкѣ, что тогда? Красный начальникъ знаетъ, что руки бѣлаго отца далеко простираются.
   Индѣецъ помолчалъ нѣсколько мгновеніи, и потомъ произнесъ многозначительнымъ тономъ:
   -- Мать ребенка никогда уже не возвратится. Ночь очень темна. Буря воетъ сильно. Завтра не видно будетъ и слѣда ногъ красныхъ воиновъ. До вигвамовъ бѣлаго отца далеко. Если онъ узнаетъ о ребенкѣ, то это будетъ значить, что бѣлый мой братъ сказалъ ему объ этомъ. Если бѣлый отецъ возьметъ ребенка, то красный начальникъ сниметъ скальпы съ дѣтей своего бѣлаго брата.
   -- Въ такомъ случаѣ возьми назадъ свое дитя; не хочу имѣть съ нимъ никакого дѣла, сказалъ залѣсецъ рѣшительнымъ тономъ.
   Индѣецъ выхватилъ Окровавленный свой ножъ, и бросилъ вопросительный взглядъ на кровать, за пологомъ которой исчезло дитя.
   -- Мы будемъ заботиться о немъ; никто не узнаетъ о ребенкѣ, завизжала испуганная хозяйка.
   Индѣецъ спокойно заткнулъ опять за поясъ свой ножъ и сказалъ:
   -- У красныхъ воиновъ пересохло горло.
   Со стороны кровати послышалось ворчаніе, въ которомъ, должно полагать, выражалось христіанское желаніе, чтобы каждая капля обратилась въ ядъ этимъ кровопійцамъ. Но хозяинъ, менѣе проникнутый мстительнымъ человѣколюбіемъ дражайшей своей половины, поспѣшилъ къ поставцу, чтобы удовлетворить требованіямъ своихъ гостей. Не вставая съ мѣста, начальникъ залпомъ выпилъ стаканъ виски, а потомъ вошла круговая. Когда опорожнена была шестая бутылка, начальникъ вдругъ всталъ, бросилъ на столъ испанскую золотую монету, распахнулъ пологъ кровати и повѣсилъ на шею малютки кораловое ожерелье, которое онъ вынулъ изъ своего вампума.
   -- Мускоджи (Muacogees) узнаютъ дочь одного изъ своихъ воиновъ, сказалъ онъ, устремивъ взоры на дитя, которое, въ новой своей фланелевой юбочкѣ, покоилось на груди хозяйки. Еще разъ взглянулъ онъ на ребенка и на хозяйку, потомъ молча повернулся къ двери и исчезъ съ товарищами своими во мракѣ ночи.
   -- Буря прошла, сказалъ хозяинъ, выглянувшій вслѣдъ за индѣйцами, пробиравшимися къ своимъ каноэ {Лодки.} изъ березовой коры, привязаннымъ на берегу рѣчки Куза.
   -- Скажи, ради Бога! Кто этотъ красный дьяволъ? прервала его жена, облегчивъ себя глубокимъ вздохомъ, и невольно вздрагивая.
   -- Тсъ, баба! Молчи пока Куза не будетъ между твоимъ языкомъ и красными кожами. Это не шутка. Увѣряю тебя.
   При этихъ словахъ онъ заперъ дверь и, взявъ свѣчу, подошолъ къ кровати, на которой жена его кормила малютку грудью.
   -- Бѣдняжечка, сказалъ онъ, еслибы ты могла, ты сообщила бы намъ исторію, отъ которой навѣрно волосы стали бы дыбомъ. Да и намъ она можетъ стоить жизни. Тутъ кроется что-то важное. Эти красные дьяволы были на кровавой экспедиціи; это вѣрно. Но гдѣ именно они были -- извѣстно одному Богу. Хорошо еще, еслибы они напали на испанца, продолжалъ онъ, разсматривая поперемѣнно ребенка и золотую монету, мнѣ бы и горя мало, а то...
   Говоря это онъ бросился въ постель, но долго, очень долго не могъ заснуть. Происшествіе это лишило его, казалось, покоя и обычнаго хладнокровія.
   Капитанъ Джонъ Коплендъ, это было имя и чинъ хозяина харчевни, подъ вывѣскою индѣйскаго начальника, былъ одинъ изъ тѣхъ привилегированныхъ мелкихъ торговцевъ, которые года за два передъ тѣмъ поселились въ странѣ Криковъ (Creeks {Это большое племя обитало прежде на сѣверѣ Флориды и въ штатахъ Миссисипи и Алабама, въ количествъ до 20,000 человѣкъ; большая часть изъ нихъ переселилась на границы Арканзаса. Прим. переводчика.}), подъ покровительствомъ центральнаго правленія, и подъ непосредственною защитою агента правительства, живущаго между индѣйцами. Онъ переселился съ женою и четырьмя дѣтьми изъ восточной Георгіи, съ помощію пятидесяти долларовъ завелся вышеописанными бочками съ водкой, увеличилъ свое семейство двумя новыми отпрысками, а имущество свое въ двадцать разъ, и имѣя въ то время тридцать или сорокъ лѣтъ отъ роду, чувствовалъ себя такъ хорошо, какъ только можетъ чувствовать себя человѣкъ, говоря мѣстнымъ языкомъ, широкоплечій, коренастый и стоящій въ собственныхъ своихъ башмакахъ. Не признавая никого выше, но считая зато всякаго негражданина ниже себя, онъ умѣлъ искусно соединять званіе цѣловальника съ достоинствомъ капитана. Все стараніе Джона Копленда и всѣ помышленія его обращены были болѣе на то, чтобы разными путями присвоивать себѣ мѣха индійцевъ, нежели на то, чтобы охранять шкуру своего семейства и свою собственную, которая, правду сказать, была не многимъ безопаснѣе труднодобываемыхъ бобровыхъ мѣховъ; несмотря на то, въ немъ преобладало хотя и темное, скорѣе инстинктивное, но зато вѣрное и твердое чувство долга, съ которымъ онъ не задумался бы пожертвовать бобровыми и другими мѣхами, еслибы дѣло коснулось блага края или залѣскихъ его согражданъ. Отношенія же залѣсцевъ къ дикимъ людямъ находилось уже давно въ какомъ-то напряженіе. Правда, племя Криковъ, въ продолженіи многихъ лѣтъ жило повидимому въ добромъ согласіи съ американцами или, лучше сказать, съ жителями штата Георгія. Они не только со всѣми знаками уваженія приняли агента, присланнаго къ нимъ центральнымъ правленіемъ, и признали такимъ образомъ надъ собою главное владычество великаго бѣлаго отца, какъ они называли президента Соединенныхъ Штатовъ, но и охотно согласились содѣйствовать тѣмъ видамъ и предположеніямъ, которыя правительство и агентъ его начали приводить въ дѣйствіе, для споспѣшествованія гражданскому и нравственному ихъ образованію. Однако, несмотря на эти благопріятные признаки взаимнаго довѣрія, между нами было множество точекъ прикосновенія, которыя могли, и даже въ скорости должны были обратиться въ сѣмена будущаго несогласія, и которыя не ускользнули отъ прозорливости нашего капитана. Различные мирные трактаты, вынужденные у индѣйцевъ бѣлыми, какъ они называли американцевъ, мало по малу лишили ихъ большей и лучшей части ихъ наслѣдственныхъ владѣній. Владѣнія эти когда-то распространялись на большую часть Георгіи и Флориды, и на нынѣшніе штаты Алабаму и Миссисипи. Хотя эти уступки и имѣли нѣкоторое сходство съ грабежомъ, но индѣіщы охотно согласились на нихъ, надѣясь по крайней мѣрѣ наслаждаться въ мирѣ и спокойствіи тѣмъ что у нихъ осталось. Въ продолженіи нѣкотораго времени, особенно въ теченіи революціонной войны и слѣдующихъ за тѣмъ десяти лѣтъ, ихъ дѣйствительно оставили въ покоѣ. Граждане Георгіи, будучи едва въ состояніи отбиваться отъ внѣшнихъ враговъ и обработывать свои собственныя земли, благоразумно остерегались разбудить дремавшихъ дикарей. Но прошло восьмнадцать лѣтъ послѣ окончанія борьбы за свободу, глубокія раны, нанесенныя этому штату войною и ея опустошеніями, мало по малу изцѣлились; съ народонаселеніемъ почти удвоившимся увеличилась и потребность распространить свои владѣнія далѣе къ роскошному западу. Поэтому бодрое молодое поколѣніе начало бросать завистливые взоры на тучныя низовья, раскидывающіяся въ прелестныхъ прибрежныхъ долинахъ рѣкъ Куза и Окони. Все чаще и чаще стали появляться переселенцы съ лошадьми и повозками, жонами и дѣтьми, скотомъ и цѣлымъ имуществомъ, и стали выбирать себѣ лучшія мѣста въ этой странѣ, нисколько не заботясь ни о какихъ правахъ владѣнія и собственности. За нѣсколько мѣсяцевъ передъ описаннымъ нами ночнымъ происшествіемъ, подобное незаконное самовластіе переселенцевъ было поводомъ къ серьозной ссорѣ за владѣніе земель около рѣки Окони. Хотя она и была улажена при помощи центральнаго правленія, но примиреніе это, вмѣсто того чтобы успокоить умы, оставило напротивъ ядовитое жало въ сердцахъ индійцевъ. Тотъ самый начальникъ Криковъ, который согласился на уступку этой прелестной полосы земли, принадлежалъ по своему происхожденію къ смѣшанному племени, и мать его была американка. Ужь одного этого обстоятельства было бы достаточно для возбужденія крайней недовѣрчивости индѣйцевъ, хотя бы даже отъ такой сдѣлки и не пострадало одно изъ значительныхъ племенъ этого народа. Къ несчастію такъ и вышло, и притомъ съ самою вопіющею несправедливостію: какъ нарочно главнѣйшая отрасль этого замѣчательнаго народа, съ начальникомъ своимъ, потомкомъ древнихъ мико или королей племени Оконіевъ (Осo-nees), вслѣдствіе упомянутой сдѣлки лишились своихъ земель и даже послѣдняго убѣжища. Этотъ мико славился своею непримиримою враждою къ бѣлымъ. Его непреклонность и упрямство обратилось въ пословицу. Говорили, что вліяніе его на народъ не имѣло границъ, и преобладало, въ совѣтѣ цѣлаго племени, которое имѣло самыя основательныя причины бояться за неприкосновенность послѣдней своей собственности.
   Не много нужно было чтобы раздуть затаенное пламя негодованія въ гордомъ дикарѣ, лишонномъ послѣдняго пріюта, угнетенномъ и оскорбленномъ въ самыхъ священныхъ своихъ правахъ. Война, какъ бы безнадеженъ ни былъ исходъ ея для притѣсненныхъ, тѣмъ не менѣе была бы страшнымъ бичомъ для бѣлыхъ поселенцевъ, разсѣянныхъ по этимъ залѣсьямъ. Самое легкое, что они могли ожидать отъ людей, въ которыхъ жажда мести и крови была такъ страшно возбуждена длиннымъ рядомъ несправедливостей и угнетеній,-- самое легкое была смерть. Поэтому капитанъ имѣлъ самыя основательныя причины задуматься; будучи хорошо знакомъ съ жестокимъ характеромъ народа, среди котораго ему суждено было жить, онъ понималъ, что господствующее съ нѣкотораго времени двусмысленное спокойствіе было больше тѣмъ сомнительно. Это ночное приключеніе казалось ему предвѣщаніемъ, и опасенія его возобновились съ большею силою. Мы скоро увидимъ, на что онъ рѣшился.
  

ГЛАВА II

Дерзкая собака, иди назадъ, когда я приказываю.
Шекспиръ.

   Первые лучи утренняго солнца застали нашего капитана занятымъ приготовленіями къ отъѣзду. Приготовленія эти состояли въ томъ, что вмѣсто панталонъ изъ Zinsey-Woolsey онъ надѣлъ кожаные, отыскалъ свои мокассины, къ правому каблуку пристегнулъ заржавленную шпору, накинулъ себѣ на ноги пару леггиговъ {Legging, родъ набедренниковъ, которыми при верховой ѣздѣ обертываются колѣни всадника. Они въ большомъ употребленіи между залѣсцами.}, изъ которыхъ каждый очень удобно могъ бы служить плащомъ человѣку средняго роста, и наконецъ сѣлъ къ обильно уставленному столу. Все это дѣлалось съ систематическимъ спокойствіемъ залѣсца, который, какъ извѣстно, медленно рѣшается на что нибудь, но однажды принявъ намѣреніе, выполняетъ его съ осмотрительностью, твердостью и непреклонностью, который не боится препятствій, не знаетъ страха и даже въ величайшей опасности, вмѣсто того чтобы устрашиться ея, находятъ еще средство изощрять свой умъ.
   -- Пошли Томба съ шкурами къ Черокизамъ (Cherockees {Многочисленное племя области Георгіи; нынѣ переселилось только небольшою частію въ новыя владѣнія индѣйцевъ. Еще нѣсколько лѣтъ тому назадъ ихъ считалось до 22,000 чел., они уже нѣсколько цивилизованы и прекрасные хлѣбопашцы. Они знакомы съ книгами, и до своей эмиграціи имѣли даже два журнала, печатавшіеся на ихъ языкѣ. Прим. пер.}). А вы Икъ-ванъ-за отправляйтесь къ испанцу; онъ обѣщалъ мнѣ взять ихъ съ собою. И будьте всѣ готовы завтра къ ночи, вслучаѣ еслибы я не воротился къ тому времени. Надѣюсь, что агентъ правительства дома. Досадно будетъ, если я его не заставу.
   -- Когда ожидать тебя назадъ? спросила его жена.
   -- Ты спрашиваешь больше чѣмъ я могу теперь сказать. Можетъ быть мнѣ придется даже и нѣсколько дней пробыть тамъ; если я не возвращусь въ теченіи двухъ дней, то отправляйся къ Черокизамъ. Ты знаешь, тамъ въ Пенсильваніи возстали противъ стараго Адама. Чортъ бы побралъ этого Тори! Если это пронюхало краснокожіе, то можешь быть увѣрена, что они воспользуются суматохою и тутъ начнется рѣзня. Во всякомъ случаѣ сдѣлай то, что я тебѣ сказалъ. Они пришли въ движеніе и намъ нужно торопиться, иначе скальпы наши на будущей недѣлѣ будутъ висѣть въ ихъ сборномъ вигвамѣ {Counsil-wigwam -- вигвамъ совѣта.}.
   При этихъ словахъ онъ снялъ со стѣны свой тяжеловѣсный хлыстъ, которымъ когда-то убилъ лань на мѣстѣ, сунулъ въ карманъ сюртука огромный пистолетъ и влѣзъ на своего коня.
   Дорога, или лучше сказать тропинка, по которой поѣхалъ нашъ капитанъ, и которая вела къ жилищу агента, капитана Макъ-Леллана, пролегала сперва чрезъ большой еловый лѣсъ, лежащій на незначительной, но постепенно подымающейся возвышенности. Земля была покрыта легкимъ слоемъ снѣга, выпавшаго послѣ бури прошедшей ночи. Глубокая тишина, царствовавшая во всей окрестности; черные, стройно возвышающіеся стволы елей, которыхъ темнозеленыя вѣтви, увѣшанныя великолѣпными снѣжными гирляндами, отражали утренніе лучи солнца и сверкали подобно миліонамъ бриліантовъ; пронзительно холодный утренній воздухъ, рѣзко пронизывающій лѣсъ,-- все это постепенно начало дѣйствовать на кровь нашего залѣсца, который подвигался впередъ умѣренною рысью, продолжая размышлять о ночномъ приключеніи, и сравнивая его съ словами и дѣйствіями прежнихъ посѣтителей. Это напряженіе духа не разъ выражалось громкимъ ворчаньемъ, въ которомъ яснѣе другихъ слышались слова "Damn them".
   Такимъ образомъ ѣхалъ онъ нѣсколько часовъ. Гористое мѣсто стало постепенно спускаться къ обширной низменности, поросшей орѣховыми деревьями, между которыми изрѣдка мелькали просвѣты; оттуда выглядывали мѣстами одинокія хижины, выстроенныя изъ древесныхъ пней. Сзади примыкали къ домишкамъ небольшія поля пшеницы и табачныя плантаціи, придавая цѣлому очень живописный видъ. Безпристрастный путешественникъ конечно восхищался бы этими мирными обитателями, какъ будто волшебствомъ перенесенными подъ сѣнь этихъ гигантскихъ деревъ. Намъ рѣдко случалось встрѣтить что нибудь привлекательнѣе этихъ прелестныхъ жилищъ; помнится, что мы встрѣчали подобныя въ Арканзасѣ, и при видѣ ихъ намъ всегда представлялось, что геній цивилизаціи, облетая въ первый разъ эту страну, выронилъ ихъ изъ своего рога изобилія. Но капитанъ Коплендъ, судя по его ворчанью, не былъ такого филантропическаго мнѣнія. Между тѣмъ онъ подъѣхалъ къ рѣкѣ Окони, на живописныхъ берегахъ которой индѣйскіе вигвамы попадались все чаще и чаще. Мѣстность эта и тогда уже имѣла нѣкоторый видъ благоустроенности. Хижины были просторнѣе и походили на дома западныхъ землевладѣльцевъ. Вездѣ видны были хлѣва для скота, и также обширныя табачныя плантаціи, и поля, засѣянныя пшеницею. Нѣкоторыя изъ этихъ жилищъ были даже окружены фруктовыми садами. Залѣсецъ нашъ нахмурилъ брови, косо посматривая на плантаціи и жилые дома, изъ которыхъ многіе, какъ величиною, такъ и удобствомъ далеко превосходили его собственное жилище.
   -- Чортъ знаетъ, что у полковника Гаукинса на умѣ, съ его плотниками, ткачами, кузнецами и тысячами другихъ мастеровыхъ, которыми онъ надѣляетъ этихъ краснокожихъ! Неужели онъ хочетъ, чтобы эти красные черти навсегда остались въ Георгіи? Чортъ возьми, если они... А вѣдь похоже на то, проворчалъ онъ черезъ минуту, завистливо поглядывая на жилой домъ, мимо котораго ему приходилось ѣхать.
   -- У нихъ есть свои удобныя жилища и посѣвы пшеницы и табачныя плантаціи, какъ будто они и впрямь свободные люди, а не проклятые краснокожіе. Даже вонъ коноплю треплютъ, продолжалъ онъ тѣмъ же брюзгливымъ тономъ, при видѣ группы дѣвушекъ, которыя позади дома, вокругъ зажжонныхъ костровъ, весело размахивали коноплею.
   -- Я полагаю, черезъ нѣсколько лѣтъ они попробуютъ и сами выкуривать для себя виски. Продолжайте, мой милый полковникъ Гаукинсъ. Увидимъ чѣ