Шпильгаген Фридрих
Семейство лесничего

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    In Reih und Glied.
    Текст издания: журнал "Дело", 1867.


СЕМЕЙСТВО ЛѢСНИЧАГО

РОМАНЪ ВЪ ДЕВЯТИ КНИГАХЪ

КНИГА ПЕРВАЯ.

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

   Былъ поздній лѣтній вечеръ. Солнце закатилось уже за лѣса, но лучи его еще проникали въ безоблачную глубину неба, откуда на землю изливались потоки мягкаго, кроткаго свѣта. Ни малѣйшее дыханіе воздуха не шевелило роскошныхъ вершинъ величавыхъ дубовъ и буковыхъ деревьевъ. Среди беззвучной тишины отчетливѣе разносилось щебетаніе ласточекъ, которыя съ своими птенцами вились вокругъ крыши дома лѣсничаго. Съ колокольни въ деревнѣ Тухгеймѣ, расположенной на противоположномъ спускѣ холма, въ разстояніи около полумили отъ дома лѣсничаго, раздавался такой явственный звонъ, что можно было совершенно отчетливо считать удары.
   -- Семь часовъ, сказалъ одинъ изъ двухъ собесѣдниковъ, сидѣвшихъ передъ дверью на скамьѣ съ лѣвой стороны подъ высокой липой. При этомъ онъ вытащилъ изъ кармана своего чернаго жилета большіе часы въ двойномъ томпаковомъ футлярѣ и поднесъ ихъ къ своимъ, не совсѣмъ зоркимъ глазамъ:-- семь часовъ, значитъ мнѣ нужно идти.
   -- Ну, подожди еще, дружокъ Антонъ, отозвался другой:-- Мальхенъ надѣялась, что вы останетесь ужинать; слышишь ли, какъ она хлопочетъ въ кухнѣ? Вотъ запахло чѣмъ-то похожимъ на пироги съ яйцами,-- ты какъ думаешь, Понто?
   Говоря это, онъ положилъ свою смуглую руку на голову красивой, длинношерстой лягавой собаки, которая, виляя хвостомъ, прижалась къ его колѣну.
   Антонъ ничего не отвѣчалъ; нагнувъ опять голову къ груди, онъ смутно глядѣлъ въ землю и, по временамъ, тихонько покашливалъ. Лѣсничій усердно курилъ изъ коротенькой пенковой трубки; его голубые глаза глядѣли на хищную птицу, которая неслась въ неизмѣримой вышинѣ среди эфира, раззолоченнаго солнечнымъ блескомъ.
   Въ этомъ положеніи собесѣдники просидѣли нѣсколько минутъ.
   Пасмурное лицо Антона безпокойно подергивалось. Казалось, изъ души его просвѣчивалось какое-то, тяжелое для него, но твердое намѣреніе. Онъ покашливалъ сильнѣе, чѣмъ прежде, косился украдкой на брата, раза два собирался заговорить, опять откашливался и наконецъ сказалъ:
   -- Послушай, Фрицъ!
   -- Что скажешь, Антонъ? отозвался лѣсничій, не сводя глазъ съ чуть замѣтной подвижной точки, чернѣвшей въ вышинѣ.
   -- Ты можешь оказать мнѣ услугу, большую услугу.
   -- Съ удовольствіемъ.
   -- Въ какихъ ты теперь отношеніяхъ съ господиномъ.
   -- Да, полагаю, не въ худшихъ, чѣмъ обыкновенно,-- а тебѣ-то зачѣмъ? проговорилъ лѣсничій, прикладывая къ щекѣ свою, сжатую въ кулакъ руку и указывая большимъ пальцемъ на хищную птицу, которую онъ могъ теперь различить явственнѣе; птица эта оказалась соколомъ, изъ породы мышелововъ.
   -- Мнѣ хотѣлось бы, чтобъ ты... видишь ли, чтобъ ты похлопоталъ у него... Собственно, дѣло это очень важное не для меня, то есть не такъ для меня, какъ для Лео. Да, ты, кажется, меня не слушаешь?
   -- Ну, слушаю, братъ, слушаю.
   Хищная птица, мѣтко подстороживъ добычу, словно камень устремилась внизъ по прямой линіи и изчезла за лѣсомъ. Лѣсничій обернулся къ брату и повторилъ:
   -- Слушаю, слушаю: я насторожилъ уши. У тебя есть дѣло къ господину,-- такъ что ли ты сказалъ.
   -- Старый волостной писарь въ Тухгеймѣ лежитъ больной при смерти, заговорилъ Антонъ въ сильномъ волненіи, которое покрыло его блѣдныя щеки чахотошнымъ румянцемъ и замѣтно стѣсняло дыханіе:-- скоро долженъ быть сдѣланъ новый выборъ; мѣсто приноситъ болѣе пятидесяти талеровъ, если бы господинъ подалъ за меня голосъ и похлопоталъ бы обо мнѣ въ совѣтѣ, то, право, я былъ бы непрочь, занять эту вакансію.
   -- Тебѣ, волостнымъ писаремъ въ Тухгеймѣ. Нѣтъ, Антонъ, тебѣ не понравится ни эта, ни какая бы то ни было другая хлопотливая служба. Недѣли черезъ четыре -- нѣтъ, что я говорю -- черезъ четыре дня ты опять придешь и станешь ворчать: "пусть кто хочетъ тотъ и будетъ волостнымъ писаремъ, чортъ съ ней -- съ этой скучной возней, для которой я долженъ распрощаться съ своими книгами".-- Я не хочу тебя обидѣть, Антонъ. У тебя голова смышленая и ты могъ бы добиться до чего нибудь лучшаго, чѣмъ заглохнуть въ какомъ ни будь вонючемъ Фельдгеймѣ. Да, жизнь-то ты плохо раскусилъ, Антонъ, къ людямъ не умѣешь приноровиться. Вѣдь въ замкѣ съ тобой обращались хорошо, какъ и со всѣми нами. Но ты самъ хотѣлъ устроить свое положеніе. Ни я, ни другіе не виноваты, что случилось такъ скверно.
   Говоря это, лѣсничій выбивалъ свою трубку и такъ какъ при этомъ онъ говорилъ громче, чтобы быть слышимымъ, то слова его звучали суровѣе, чѣмъ сколько этого желалъ говорившій. Чахлое, жолтое лицо его собесѣдника, сидѣвшаго съ нимъ о бокъ, конвульсивно подергивалось. Онъ закрылъ глаза, какъ бы отъ внезапно подступившей физической боли.
   -- Скверно, очень скверно случилось, сказалъ онъ глухо.
   -- Ну, ничего, ободрялъ лѣсничій: -- каждый изъ насъ несетъ свой крестъ. Главное дѣло въ томъ, какъ мы его несемъ. Многое при этомъ зависитъ отъ насъ самихъ, и успѣхъ нашихъ дѣлъ обезпечивается, смотря по тому, шутя или серьозно мы ими занимаемся, запаслись ли мы немножко терпѣніемъ, или, очертя голову лѣземъ въ петлю. Что же касается твоего желанія....
   -- Не трудись тратить словъ, вскричалъ Антонъ, вскакивая съ мѣста: -- я уже довольно слышалъ. Не нужны мнѣ твои хлопоты, не нужны мнѣ барскія милости. Я одинъ найду себѣ дорогу до могилы, какъ одинъ отыскалъ путь въ жизни. Я открылъ ротъ, потому что мнѣ было на сердцѣ слишкомъ тяжело. Эхъ, я зналъ, или по крайней мѣрѣ могъ знать, какого участія мнѣ ждать отъ людей. Ну, и прекрасно, я больше безпокоить тебя не стану.
   Судорожно нахлобучилъ онъ на голову фуражку, дрожащими руками всунулъ въ карманъ деревянную табакерку и платокъ, потомъ сталъ искать глазами палку, скатившуюся подъ столъ со скамьи, къ которой онъ прислонился,
   -- Да, послушай, Антонъ, сказалъ съ досадою лѣсничій, развѣ твои слова и поступки показываютъ въ тебѣ уже не говорю брата, но христіанина и разсудительнаго человѣка? Полно тебѣ дурачиться, Антонъ! Лѣтъ сорокъ тому назадъ мы таскали другъ друга за волосы, когда ты правильно рѣшалъ задачу, или я находилъ больше птичьихъ гнѣздъ. Тогда мы были оба глупые ребята, и не понимали другого обращенія. Неужто намъ и теперь ссориться, когда наши головы покрыты сѣдиной и когда ни одинъ изъ насъ не можетъ быть судьею, какимъ былъ нашъ отецъ, хватая насъ обоихъ за шиворотъ.
   Глубокій голосъ лѣсничаго звучалъ необыкновенно мягко, когда онъ произносилъ эти слова, протягивая брату свою смуглую, плотную руку.
   -- Лучше бы отецъ меня убилъ, или никогда не родилъ, сказалъ Антонъ, расхаживая взадъ и впередъ передъ скамьей, на которой сидѣлъ лѣсничій.-- Что принесла мнѣ съ собою жизнь? Горе, заботы, болѣзни! Я былъ хворый, отвратительный ребенокъ. Отецъ презиралъ меня постоянно, вы всѣ также меня презирали, хотя, конечно, и не говорили объ этомъ ни слова. Но я чувствовалъ это отлично, я зналъ это, и оттого преждевременно сдѣлался такимъ робкимъ и запуганнымъ, такимъ нелюдимымъ и гордымъ. И однако я васъ любилъ, и людей любилъ. А они отблагодарили меня по своему. Они оттолкнули меня отъ себя и потомъ сказали, будто я отъ нихъ убѣжалъ. Ну, а въ какія теплыя объятія они заключили бы меня, если бы мнѣ повезло счастье! Но мнѣ рѣшительно не хотѣло повезти счастье -- вотъ въ чемъ вся сила. Этого люди не прощаютъ. Бѣдный и осмѣянный, больной и презрѣнный -- вѣдь это одно и тоже.
   Лѣсничій покачалъ головой.
   -- Это старая пѣсня, сказалъ онъ: -- впрочемъ отъ стараго дрозда нельзя и требовать, чтобы онъ выучился чему нибудь другому, кромѣ этой пѣсни, которую заводилъ впродолженіи всей своей жизни. Пусть Богъ меня покараетъ, Антонъ, если я когда нибудь тебя презиралъ; напротивъ, я постоянно питалъ къ тебѣ большое уваженіе, хотя ты и былъ младшимъ братомъ. А что у тебя, Антонъ, есть сердце, и сердце, способное любить,-- это также мнѣ хорошо извѣстно. Если бы его у тебя не было, то ты не заперся бы въ деревушкѣ изъ любви къ своей покойной женѣ,-- ты, для котораго былъ открытъ цѣлый свѣтъ. Да развѣ ты не дѣлаешь то же самое и теперь ради маленькаго сына? Ты живешь только для него одного. Ты уже почти совсѣмъ погубилъ свои несчастные слабые глаза отъ книжныхъ занятій, чтобы только порядочно выучить сына. Мой Вальтеръ говоритъ, что Лео все знаетъ -- такой ужасный ученый -- и что его хоть сію минуту примутъ въ первый классъ. Отчего ты не соглашаешься на мое предложеніе? Еще три года тому назадъ, отпуская Вальтера въ городскую школу, я совѣтовалъ тебѣ, чтобы ты посылалъ вмѣстѣ съ нимъ и своего Лео. Я ужь хотѣлъ платить за обоихъ мальчугановъ. Ты этого не пожелалъ, говоря, что и за одного лишняго ученика мнѣ будетъ платить очень трудно. Ну, какъ угодно.. Дѣйствительно, тогда было бы для меня тяжеленько взносить уплату, ну, а теперь дѣло иное. Вальтеръ уже порядкомъ начинилъ свою голову латинскими и французскими вокабулами; теперь ему нужно не шутя подумать и о работѣ, а иначе изъ него не выйдетъ дѣльный лѣсничій. И такъ, мой молодецъ останется здѣсь, руки у меня будутъ посвободнѣе и Лео можетъ заступить его мѣсто. Хочешь, что ли Антонъ? По рукамъ, пріятель! Богомъ тебѣ клянусь, Антонъ, что все это говорю тебѣ отъ чистаго сердца.
   Антонъ опять сѣлъ. По его высохшему лицу пробѣгали болѣзненныя конвульсіи. Очевидно, нелицемѣрное добродушіе брата его глубоко тронуло. Но въ недужной, искалеченной душѣ уже не могъ прозвучать ни одинъ чистый, полный аккордъ. Покручивая свои тонкіе, сѣдые волосы, онъ сказалъ съ сумрачнымъ видомъ.
   -- Я вѣрю, Фрицъ, очень вѣрю, но дѣлу все-таки не бывать. Твой сынъ и въ будущемъ времени обойдется для тебя достаточно дорого, когда поступитъ въ солдаты или куда знаетъ. Кромѣ того, ты долженъ таки подумать и о своей дочери, которую вѣроятно не захочешь всегда держать здѣсь въ деревнѣ. Наконецъ ты долженъ заботиться и о сестрѣ Мальхенъ; я тоже повисъ на твоей шеѣ, уже не считая двухъ талеровъ арендной платы, которую владѣлецъ не хочетъ получать отъ меня. Вотъ по всему этому я повторяю свою просьбу о мѣстѣ писаря. Пятьдесятъ талеровъ для меня, при настоящихъ моихъ обстоятельствахъ, цѣлый капиталъ. Мнѣ многаго не нужно, а мой Лео не избалованъ. Тогда я буду имѣть возможность посылать его въ школу, а въ послѣдствіи, можетъ быть, и въ университетъ, ни для кого не становясь въ тягость и не стѣсняя молодой свободы моего сына разными обязательствами съ посторонними людьми. Если ты захочешь поговорить обо мнѣ съ владѣльцемъ, то я, съ своей стороны, похлопочу о себѣ въ городѣ у ландрата. Отказать мнѣ едва ли можно, потому что я еще ни о чемъ не просилъ. Можетъ быть, ты возьмешь къ себѣ моего Лео, пока я буду въ отлучкѣ. Ты видишь, что я также умѣю унижаться и просить, когда это необходимо. Ну, идетъ, что ли, Фрицъ?
   Лѣсничій находился въ большомъ замѣшательствѣ. Онъ зналъ, что новый проектъ его брата окажется также мыльнымъ пузыремъ, который лопнетъ при первомъ столкновеніи съ дѣйствительностью. Тѣмъ не менѣе онъ не долженъ былъ проронить ни одного слова о своихъ сомнѣніяхъ и недовѣрчивомъ раздумьѣ, чтобы окончательно не разстроить этого страдальца, больного тѣломъ и находившагося сегодня въ сильномъ душевномъ волненіи. Поэтому лѣсничій поспѣшилъ кивнуть головой и сказалъ:
   -- Ну, конечно, Антонъ, разумѣется тутъ и толковать много нечего.
   Но глаза его безпокойно бѣгали, какъ бы отыскивая предметъ, который могъ бы сообщить другой оборотъ разговору.
   Вдругъ по его загорѣлому лицу пробѣжалъ словно солнечный лучъ. Въ глубокой тѣни деревьевъ между могучими стволами промелькнулъ легкій, двигавшійся силуэтъ дѣвушки, въ свѣтломъ платьѣ; этотъ силуэтъ то исчезалъ, то совершенно скрывался, то, наконецъ выходилъ наружу и былъ видѣнъ очень явственно, подобно блестящему серну луны, плывущему между облаками. Часто дѣвушка наклонялась надъ нѣжной травкой и мхомъ, потомъ опять глядѣла вверхъ на деревья, гдѣ въ густой зелени вершинъ тамъ и сямъ еще щебетала одинокая птичка. Подойдя ближе, дѣвушка, вышла, наконецъ, изъ лѣсу и показалась на открытомъ мѣстѣ, роскошно залитая съ ногъ до головы розовымъ сіяніемъ вечера. У отца запрыгало сердце, когда онъ увидѣла, свою любимицу. Еще никогда не казалась она ему такою прелестною. Какъ стройна и нѣжна ея легкая фигура, и какъ бойко выросло это тринадцатилѣтнее дитя! Точь въ точь какъ взрослая барышня! И какъ шелъ ей къ лицу вѣнокъ изъ дубовыхъ листьевъ, небрежно надѣтый на каштановые волосы, которые ниспадали веселыми и, казалось, черезъ чуръ обильными локонами съ ея хорошенькой головки!
   -- Сильвія, позвалъ отецъ, или ко мнѣ, дитя мое!
   -- Нѣтъ, папа, ты или ко мнѣ, сказала дѣвочка:-- здѣсь гораздо лучше, чѣмъ передъ дверью; мы еще немножко побѣгаемъ.
   Лѣсничій уже почти совсѣмъ было всталъ.
   -- Ты балуешь своихъ дѣтей, Фрицъ, замѣтилъ Антонъ наставительнымъ тономъ.
   -- Я думаю, что ты правъ, сказалъ съ улыбкою лѣсничій, но чтожъ тутъ дурного?
   -- Любяй сына наказуетъ прилежно, возразилъ другой.
   -- Если дядя не хочетъ идти съ тобой, то пусть остается, гдѣ сидитъ, закричала Сильвія, догадавшаяся по лицамъ собесѣдниковъ о предметѣ разговора:-- вѣдь я его еще не просила придти.
   -- Стыдно такъ говорить, Сильвія, крикнулъ отецъ.
   Въ это мгновеніе на порогѣ двери показалась коротенькая, живая женская фигура. Узенькое лицо этой пожилой дѣвы, свѣтившееся добродушіемъ и отраженіемъ кухоннаго огня, было мѣстами усажено маленькими кусочками тѣста. Въ рукахъ она держала деревянную ложку и закричала, какъ только переступила черезъ порогъ.
   -- Фрицъ, Антонъ, Сильвія! А гдѣ же дѣти? Черезъ десять минутъ ужинъ будетъ готовъ. Гдѣ дѣти?
   -- Сильвія, гдѣ дѣти? крикнулъ отецъ.
   -- Тамъ, отвѣчала Сильвія, указывая рукой въ сторону лѣса:-- они подъ большимъ букомъ; я ихъ сейчасъ кликну.
   -- Да, моя душа, кликни ихъ! закричалъ лѣсничій. Ну, Антонъ, идемъ; тамъ въ бесѣдкѣ уже накрыто. Я хотѣлъ тебѣ показать мои ульи, времени для этого еще хватитъ.
   

ГЛАВА ВТОРАЯ.

   Весело и легко, какъ молоденькій козленокъ, Сильвія вбѣжала въ лѣсъ, но скоро умѣрила шаги и наконецъ остановилась въ нерѣшительности: исполнить ли ей принятое на себя порученіе. Вѣдь еще за полчаса передъ тѣмъ она сильно поссорилась съ дѣтьми и считала себя совершенно въ правѣ сердиться на зазнавшихся мальчишекъ. Конечно, Лео былъ постоянно гордъ и высокомѣренъ, но Вальтеръ, который прежде не могъ жить безъ сестры, который съ радостью исполнялъ ея малѣйшее желаніе, прощалъ всякій капризъ и часто даже позволялъ ей добровольно себя мучить,-- даже Вальтеръ все время послѣ обѣда не хотѣлъ ни смотрѣть на нее, ни говорить съ нею. "Вы, дѣвочки, этого не понимаете", повторялъ онъ нѣсколько разъ, когда она хотѣла вмѣшаться въ разговоръ. Наконецъ они стали говорить по латыни, чтобъ только ее обидѣть, чтобъ только выставить на видъ ея необразованность, хотя и сами-то они едва отвѣдали латинскаго языка.-- Лео еще туда-сюда, да и тотъ еще спотыкается на каждомъ третьемъ словѣ; но Вальтеръ,-- Господи Боже мой -- что этотъ Вальтеръ только о себѣ думаетъ?! Во вчерашней отмѣткѣ, которую онъ съ собой принесъ, было написано: латинскій языкъ -- посредственно. И когда я ему объ этомъ напомнила, онъ покраснѣлъ, до самыхъ ушей покраснѣлъ, а этотъ Лео презрительно улыбнулся, какъ онъ всегда улыбается, когда считаетъ не нужнымъ мнѣ отвѣчать. Теперь же я опять должна показаться предъ этими грубіянами, опять позволить себя обижать и насмѣхаться надъ собою. Нѣтъ, пусть кто хочетъ зоветъ ихъ къ столу, а я не хочу, нѣтъ -- ни за что на свѣтѣ!
   Чувствуя себя глубоко оскорбленной, Сильвія сердилась и считала себя крайне несчастной; она сняла съ своей головы вѣнокъ, который сплела еще прежде, когда проходила черезъ лѣсъ, разорвала его, а листья побросала на землю. Потомъ она сѣла на мохъ, закрыла лицо руками и начала плакать горько, неутѣшно.
   Но черезъ нѣсколько минутъ, она опять подняла головку, оттряхнула локоны на спину и засмѣялась. "Глупые мальчишки, какъ бы вы обрадовались, если бы увидѣли, что я плачу! А вѣдь это легко можетъ случиться! Они должны идти здѣсь мимо."
   Сильвіи встала и начала прислушиваться. Въ лѣсу не было ни малѣйшаго шелеста вѣтерка. Что-то безпокойное чувствовалось среди этой тишины. Сильвія приложила руку къ тревожнобившемуся сердцу. Не пойти ли назадъ? А если ихъ нѣтъ на той полянѣ, гдѣ она ихъ оставила, и ей придется возвращаться одной чрезъ сумрачное пространство лѣса? Такъ значитъ эти хвастунишки правы, говоря, что всѣ дѣвочки трусливы? Не всѣ! Она не трусиха! Въ этомъ раздумьѣ она пошла далѣе и скоро у окраины увидѣла просвѣтъ между древесными стволами, стоявшими не такъ густо. Она не сбивалась съ дороги. Здѣсь, у опушки лѣса росъ высокій букъ, здѣсь же сидѣли и дѣти въ томъ видѣ, въ какомъ она ихъ оставила. Лео, прислонившись къ дереву, глядѣлъ на равнину, застилаемую вечерними сумерками.
   Вальтеръ, сидя на травѣ почти у его ногъ и поддерживая голову согнутой рукой, глядѣлъ вверхъ то въ прозрачное небо, то въ темные глаза своего друга.
   -- А гдѣ же лежитъ эта страна, населенная бѣдными дикарями?
   -- Она простирается на неизмѣримое разстояніе къ сѣверу отъ Оранжевой рѣки, объяснялъ Лео, указывая рукой на горизонтъ:-- здѣсь деревня, тамъ деревня, но всѣ онѣ въ разстояніи мили одна отъ другой, точно острова среди океана степей, заросшихъ травою, въ которыхъ бродятъ страусы и антилопы. Кто рѣшится въ нихъ пробраться, того окутываетъ трава въ человѣческій ростъ, словно волны утопленника. Онъ долженъ быть готовъ на всякія случайности. Жизнь и смерть должны быть для него сестрами. Такъ сказано въ книжкѣ, которую одолжилъ мнѣ учитель. Число миссіонеровъ уменьшается съ каждымъ годомъ и потому англійское общество миссіонеровъ проситъ извѣщать о себѣ всѣхъ тѣхъ, которые почувствуютъ въ себѣ призваніе продолжать великое начатое дѣло. Я чувствую въ себѣ это призваніе и извѣщу объ этомъ общество, какъ только придетъ мое время.
   -- Да вѣдь ты по англійски не понимаешь, Лео!
   -- Выучусь.
   -- Ты не будешь въ состояніи жить въ тѣхъ странахъ, потому что ты не можешь переносить сильный солнечный зной.
   -- Я буду себя пріучать.
   Вальтеръ никакъ не могъ одобрить этотъ новый планъ своего отважнаго пріятеля. Онъ не хотѣлъ допустить, чтобы можно было жить счастливо гдѣ бы то ни было за лѣсомъ, среди котораго былъ построенъ домъ его отца. Когда за каникулами приходило время отправляться въ школу и повозка, запряженная двумя плотными вороными конями, катилась по шоссейной дорогѣ, взглядъ Вальтера съ грустью почивалъ на миломъ лѣсѣ, а въ одномъ мѣстѣ, гдѣ шоссе дѣлало крутой поворотъ и рядъ холмовъ скрывалъ видъ родины, глаза мальчика каждый разъ наполнялись слезами. А потомъ, съ какою тоскою мечталъ онъ посреди школьныхъ скамеекъ, въ узкихъ городскихъ улицахъ, между непривѣтливо тѣсными стѣнами его комнатки, о зеленомъ лѣсѣ, солнечномъ блескѣ, шумѣ дождя, пѣніи птичекъ и соколиномъ крикѣ! А вчера, какъ радостно, билось его сердце, когда онъ съ сумкою за плечами брелъ къ родительскому дому, чтобы оттуда уже не возвращаться въ школу, когда наконецъ-то длинныя-предлинныя четыре мили были пройдены и вдали показался горный скатъ съ бѣлѣвшимъ замкомъ, который такъ величаво поднимался изъ за лѣса, покрывавшаго холмы на далекое разстояніе, изъ за того самаго темнаго, милаго лѣса, который въ своей прохладной тѣни скрывалъ все, что для мальчика было дорого и любезно, прекрасно и свято!
   -- Я бы не могъ отсюда удалиться, сказалъ Вальтеръ.
   -- Да тебѣ это и не нужно, возразилъ его товарищъ:-- ты имѣешь здѣсь все, въ чемъ нуждаешься -- теперь и на будущее время. Когда ты совсѣмъ выучишься и потомъ, можетъ быть, поработаешь года два вмѣстѣ съ отцомъ, онъ передастъ тебѣ свое ремесло. Если ты въ чемъ нибудь и будешь нуждаться, то тебѣ можетъ помочь господинъ. Нѣтъ, Вальтеръ, ты совершенно обезпеченъ: у тебя есть куда преклонить голову. Вотъ я, такъ дѣло другое. Мой отецъ бѣденъ и болѣнъ; я боюсь, что онъ долго не проживетъ. Если онъ помретъ, то я остаюсь одинъ, какъ перстъ. Я самъ долженъ проложить себѣ дорогу въ свѣтѣ. Я хочу этого, я такъ и сдѣлаю. Но не для себя: я о себѣ немного хлопочу. Я хочу выучиться, чтобъ учить другихъ, хочу быть силенъ, чтобы поддерживать другихъ, хочу быть умнымъ, чтобы другихъ надѣлять совѣтами. Вотъ почему я хотѣлъ бы быть римскимъ папою или, покрайней мѣрѣ, генераломъ іезуитовъ. Тогда-то можно было бы производить въ большихъ размѣрахъ то, что мы, маленькіе люди, принуждены дѣлать въ крошечныхъ. Но и теперь мы не должны сидѣть сложа руки. Жатва обильна, а мы всѣ призваны быть жнецами. Быть можетъ и я принадлежу къ младшимъ изъ избранныхъ. Да, Вальтеръ, я вѣрю въ это. Не рѣдко кажется мнѣ, какъ будто я чувствую въ себѣ неизмѣримую силу, какъ будто мнѣ стоитъ только захотѣть, чтобы сдвинуть съ мѣста горы, только заговорить, чтобы все случилось по моему слову. Во снѣ сердце мое прыгаетъ, грудь поднимается, какъ будто хочетъ лопнуть, мнѣ хочется плакать, мнѣ хочется громко закричать отъ боли и радости. Боже мой, вѣдь я не смѣю разсказать обо всемъ этомъ никому, кромѣ тебя! Другіе отвѣтятъ мнѣ смѣхомъ и презрѣніемъ. Да и кто можетъ мнѣ повѣрить?!
   -- Я, сказалъ голосъ, полузадавленный слезами.
   И Сильвія, тихонько подходившая сюда все ближе и ближе своими легкими ножками и слышавшая все отъ слова до слова, показалась наконецъ предъ мальчиками, протягивая свои сложенныя руки, какъ бы въ умоляющемъ положеніи.
   Съ сердитымъ восклицаніемъ мальчикъ поднялъ вверхъ голову.
   -- Неужели нельзя ни на минуту отъ тебя избавиться, закричалъ онъ, неужели ты вѣчно будешь насъ сторожить и подслушивать?
   При этихъ словахъ, брошенныхъ ей грубымъ голосомъ, Сильвія поблѣднѣла. Новое униженіе, нанесенное ей этимъ непривѣтливымъ мальчикомъ, словно ножомъ пронзило ей сердце. Быстро отскочила она на два шага назадъ, и, сложивъ на груди руки, глядѣла на Лео изъ подлобья сердитыми глазами.
   -- Я васъ не подстерегала и не подслушивала, сказала она, но меня послали звать васъ къ ужину. Я, глупая, ничѣмъ не виновата, что слышала вашъ разговоръ.
   Лео улыбнулся.
   -- Пойдемъ, Вальтеръ, сказалъ онъ, вѣдь намъ вовсе не пристало спорить съ дѣвочкой.
   Это холодное презрѣніе было черезъ-чуръ обидно для юнаго самолюбія.
   Сильвія поблѣднѣла еще больше и хотѣла дать какой-то рѣзкій, отчаянный отвѣтъ, но губы ея шевелились беззвучно. Слезы, которыя она напрасно силилась удержать, потекли изъ ея глазъ.
   -- Ну успокойся, Сильвія, утѣшалъ Вальтеръ, Лео вовсе не хотѣлъ тебя обидѣть. Я и самъ перепугался, когда ты явилась такъ неожиданно. Ну полно же, Сильвія!
   И добродушный мальчикъ хотѣлъ отнять ея руки отъ слезливаго личика. Сильвія попятилась назадъ.
   -- Не тронь меня! закричала она. Подите прочь оба! Я одинаково ненавижу васъ обоихъ! Да, Вальтеръ, и тебя также. Ты страшно низокъ, а иначе ты не позволилъ бы меня обижать этому дерзкому -- нищему!
   Какъ только было произнесено послѣднее слово, изъ груди Лео вырвался хриплый крикъ ярости. Сжавъ кулаки, мальчикъ бросился на Сильвію.
   Смѣлая дѣвочка стояла на мѣстѣ, какъ вкопанная, и не моргая рѣсницами, глядѣла въ сверкавшіе злостью глаза своего антагониста.
   -- Ну чтожъ, бей! проговорила она: вѣдь я не больше, какъ дѣвочка!
   Лео опустилъ руки и, отвернувшись, произнесъ нѣсколько грубыхъ, безсвязныхъ словъ сквозь зубы. Сильвія громко захохотала.
   -- Прощайте, вѣжливые, молоденькіе господа! вскрикнула она: -- ваше общество для меня слишкомъ высоко!
   Она сдѣлала насмѣшливый поклонъ и убѣжала назадъ въ лѣсъ.
   Скоро свѣтлая ея фигура скрылась между темными стволами.
   Оттуда доносился ея голосъ, но нельзя было разобрать, плакала ли она, или напѣвала веселую пѣсенку. Можетъ быть, она мѣшала и то, и другое вмѣстѣ.
   Медленно шли по ея слѣдамъ мальчики. Оба они чувствовали себя неправыми, и совѣсть громко упрекала ихъ въ послѣдней исторіи. Объ отважныхъ планахъ Лео не было болѣе и рѣчи. Молча шли они рядомъ. Весь разговоръ заключался въ слѣдующемъ:
   -- Ты всегда грубо обращаешься съ Сильвіей, сказалъ Вальтеръ.
   -- Да вѣдь нищіе, Вальтеръ, не понимаютъ вѣжливости.
   -- Она сказала это такъ, сгоряча.
   -- Да и почему ей этого не сказать, если это правда, проговорилъ Лео съ желчнымъ смѣхомъ.
   

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

   Рано утромъ на слѣдующій день, лѣсничій, справившись съ своими обыденными дѣлами, собрался идти въ замокъ владѣльца, чтобы представить обычный недѣльный рапортъ и при случаѣ поговорить о дѣлѣ брата.
   Трудно было бы найдти болѣе очаровательный ландшафтъ, чѣмъ тотъ, который окружалъ лѣсничаго на его теперешнемъ пути.
   Эта часть лѣса, расположенная холмами на пути къ замку, принадлежала уже къ парку владѣльца, но здѣсь были прочищены только тропинки, да въ нѣкоторыхъ, болѣе удобныхъ мѣстахъ, устроены простыя убѣжища для отдыха. Все остальное первобытное величіе лѣса было оставлено нетронутымъ. Самые виды, открывавшіеся по временамъ то на мирную, молчаливую луговину, то на тучно заросшую поляну плодородной страны, возникли не подъ рукою смѣтливаго садовника, а были совершенно случайны, смотря по тому, какъ ихъ распредѣлила капризная фантазія мѣстности.
   Въ извѣстныхъ пунктахъ дороги было бы даже позволительно призывать искусственную помощь человѣка. Здѣсь тропинка слишкомъ густо заросла травою, тамъ ручеекъ разрыхлилъ кругомъ глинистую почву. Въ одномъ мѣстѣ даже буря вырвала съ корнемъ ель и опрокинула ее поперегъ дороги.
   -- Гмъ, гмъ! бормоталъ лѣсничій, останавливаясь и измѣряя дерево опытнымъ глазомъ въ длину, ширину кубическихъ размѣровъ: -- я что-то слишкомъ становлюсь старъ и лѣнивъ. Дерево лежитъ уже здѣсь, по крайней мѣрѣ, недѣльки съ двѣ, со времени грозы, ночью, съ десятаго на одиннадцатое число,-- а я ничего о томъ не знаю. А какая сдѣлалась отвратительная дорога! Что бы сказала покойная госпожа, если бы увидѣла свое любимое мѣсто гулянья въ такомъ запустѣніи. Но, со времени ея смерти, никто и не позаботился объ этомъ мѣстѣ, даже я, на шеѣ котораго лежитъ это дѣло.
   Честный лѣсничій покачалъ головою и медленно побрелъ далѣе.
   Когда онъ проходилъ черезъ лѣсъ, ни малѣйшій птичій звукъ, никакой трескъ и осыпаніе сухихъ вѣтвей, никакой шумъ въ кустахъ не тревожили окрестной тишины.
   Родившись въ лѣсу, проведя дѣтство, отрочество и зрѣлые года въ лѣсу, этотъ человѣкъ побратался съ лѣсомъ. Пусть себѣ шумитъ дождь, пусть блещетъ солнце -- его симпатія къ природѣ оставалась неизмѣнною. Птица ли свиваетъ гнѣздышко на лиственныхъ верхахъ деревьевъ, лѣсной ли звѣрь карабкается по мшистымъ стволамъ буковъ,-- все это понималъ лѣсничій, знавшій жизнь, потребности и привычки каждаго лѣснаго существа, какъ будто выросъ вмѣстѣ съ ними. Природа, насколько она доступна изощреннымъ чувствамъ человѣка, не имѣла для него никакихъ тайнъ. Быть можетъ, она сообщала ему сама не одинъ секретъ, даже относительно возможнаго напряженія чувствъ. Когда буря хлестала вѣтви, напоенныя дождемъ, и черныя, грозно ползущія тучи почти цѣплялись за вершины деревьевъ,-- или когда заходящее солнце окрашивало своимъ пурпуромъ верхи елей, тогда лѣсничему нерѣдко казалось, будто онъ самъ обращался въ громовую тучу или въ вечерній отблескъ солнца, будто здѣсь исчезало всякое отдѣльное существованіе, будто все сосредоточивалось въ частномъ и частное поглощалось всѣмъ, подобно тому, какъ въ стройномъ аккордѣ органа одинъ тонъ поддерживаетъ всѣ прочіе и поддерживается ими, такъ что отдѣльные тоны уже не слышны, а раздается одна звучная, цѣльная гармонія.
   По цѣлымъ часамъ вѣрный другъ лѣса погрузился иногда въ подобное полумистическое раздумье и гораздо болѣе находилъ отраду въ этихъ размышленіяхъ,-- которые, нерѣдко, правда, обращались въ сонъ на яву,-- чѣмъ въ проповѣдяхъ приходскаго пастора. Но въ нынѣшнее утро другія мысли занимали его голову -- заботы о семействѣ, предположенія относительно будущности дѣтей, къ которымъ со вчерашняго вечера онъ причислялъ и сына своего брата.
   Сколько-то еще суждено прожить бѣдному Антону! Тяжело было видѣть, какъ онъ ослабѣлъ силами за послѣднія двѣ недѣли: впалыя щеки, большіе, неподвижные глаза, сиплый, грубый голосъ... Бѣдный Антонъ! Да, да, онъ совершенно правъ. Мало радостей удѣлила ему жизнь! Какія только изобрѣтенія не вертѣлись въ его головѣ: воздушные шары, управляемые рулемъ, корабли, плывущіе подъ водою, бомбы, которыми можно было бы уничтожить цѣлые непріятельскіе полки! И что же осуществилось изъ всѣхъ этихъ великихъ замысловъ? Ровно ничего, даже менѣе, чѣмъ ничего! А что вышло изъ этого изобрѣтателя, который бралъ на себя въ жизни такъ много, который все вычислялъ и собою только обчелся? Больной старикъ, добывающій себѣ въ деревнѣ горькій кусокъ хлѣба подаяніемъ! "Безмѣрно несчастный человѣкъ, которому и пособить нельзя, потому что его неотвязчиво преслѣдуютъ разные замыслы, словно фуріи, тогда какъ онъ не обладаетъ ни однимъ изъ тѣхъ условій, которыя необходимы для осуществленія проектовъ." Такъ говоритъ о немъ зачастую самъ фрейгерръ, и теперь братъ мой обращается къ нему съ просьбой, которая едва ли можетъ быть удовлетворена кѣмъ бы то ни было, кто хорошо знакомъ съ характеромъ Антона!
   Лѣсничій вздохнулъ. Онъ гордился тѣмъ, что еще ничего не выпрашивалъ у владѣльца замка, такъ какъ и Фрицу не хотѣлось также показывать видъ, будто онъ имѣетъ право просить и заранѣе разсчитывать на удовлетвореніе своей просьбы.
   Случаю было угодно, чтобы онъ два раза спасъ жизнь настоящему владѣльцу замка. Въ первый разъ это было въ то время, когда дѣти купались въ мельничномъ пруду и маленькій баронъ быль увлеченъ теченіемъ и непремѣнно утонулъ бы, еслибъ сильный сынъ лѣсничаго не вытащилъ его уже безъ чувствъ изъ водоворота на берегъ. Во второй разъ, это случилось нѣсколькими годами позже, въ эпоху войны съ французами. Непріятельскій армейскій корпусъ наводнилъ страну и, раздраженный многими значительными потерями, распоряжался съ безжалостнымъ свирѣпствомъ въ несчастной мѣстности. Молодой баронъ уже со славою дѣйствовалъ въ полѣ противъ притѣснителей, какъ офицеръ въ отрядѣ волонтеровъ. Тяжело-раненый въ одной стычкѣ, онъ былъ отправленъ въ родительскій замокъ, гдѣ за нимъ стали ухаживать мать и двѣ сестры.
   Благодаря измѣнѣ одного служителя, непріятельскій начальникъ узналъ о мѣстѣ жительства молодаго человѣка, за голову котораго была назначена довольно высокая цѣна. Подъ прикрытіемъ ночи отрядъ солдатъ окружилъ домъ лѣсничаго и принудилъ Фрица служить проводникомъ. Онъ долженъ былъ самыми скрытыми путями провести непріятеля къ замку; при первой попыткѣ къ бѣгству ему угрожали смертью. Фрицъ покинулъ отчій домъ, твердо рѣшившись скорѣе умереть, чѣмъ помогать измѣннику погубить патріота. Онъ свернулъ немедленно съ большой дороги въ лѣсъ и довелъ недруговъ до того мѣста, гдѣ высокія деревья, подъ которыми они шли до сихъ поръ, примыкали къ окраинѣ довольно крутаго спуска, котораго подошва окаймлялась нѣсколькими молодыми дубами. Дойдя сюда, Фрицъ смѣлымъ прыжкомъ соскочилъ съ обрыва на рыхлую землю и въ слѣдующее затѣмъ мгновеніе изчезъ въ кустарникѣ. Пробираясь ползкомъ на рукахъ и ногахъ вверхъ и внизъ по холмамъ, карабкаясь, скатываясь, спотыкаясь по мѣстности, гдѣ не было ни одной тропинки, дошелъ онъ, наконецъ, до замка, весь запыхавшійся, окровавленный, въ изорванномъ платьѣ. При вѣсти о приближеніи непріятеля устрашенные слуги замка разбѣжались. Баронесса и ея дочери стонали у постели несчастнаго страдальца, котораго слабость не позволяла ему принять никакихъ мѣръ для своего собственнаго спасенія. Фрицъ съ первой же минуты понялъ, что нужно было дѣлать. Онъ попросилъ бутылку вина, которую выпилъ залпомъ, потомъ поднялъ больнаго на свои широкія, мощныя плечи, далъ знакъ женщинамъ за нимъ слѣдовать и вмѣстѣ съ драгоцѣнной ношей вышелъ изъ замка въ лѣсъ къ тому мѣсту, которое было извѣстно только ему да лисицамъ и гдѣ французы не могли ихъ найдти, хотя и бродили по всей мѣстности до вечера слѣдующаго дня.
   Съ того самого мѣста, гдѣ теперь находился лѣсничій, ему можно было видѣть убѣжище, въ которомъ онъ скрылъ въ ту страшную ночь владѣтелей замка. Это была трущоба, окруженная темными елями и пересѣкаемая внутри пѣнистыми каскадами лѣснаго ручья. Это мѣсто, представлявшее лѣтъ тридцать тому назадъ дикую, почти непроницаемую нору, съ тѣхъ поръ сдѣлалось гораздо доступнѣе. Лѣсничій снялъ фуражку и въ раздумьи провелъ по лбу рукою; ему показалось, что и на головѣ его волосы не были такъ густы, какъ тридцать лѣтъ тому назадъ. Тридцать лѣтъ назадъ! Шутка ли,-- и вѣдь кажется, какъ будто это только вчера случилось! Тридцать лѣтъ тому назадъ, какъ-разъ по окончаніи войны старый покойный баронъ устроилъ въ своемъ замкѣ праздникъ мира, на которомъ четверо его дѣтей вмѣстѣ съ четырьмя дѣтьми лѣсничаго танцовали кадриль, и было пропасть гостей, и всѣ они хлопали въ ладоши съ криками: "bravo и da capo!" Вотъ ужъ такъ были четыре парочки! Ихъ подобрали другъ къ дружкѣ по одинакому возрасту, и такъ они были схожи между собою,-- по крайней мѣрѣ, благодаря одинакимъ танцевальнымъ костюмамъ,-- что, къ величайшей потѣхѣ общества, нѣкоторые гости цѣлый вечеръ принимали дочерей лѣсничаго за барышень замка, а съ барышнями говорили, какъ съ лѣсными дѣвочками... Даже обо мнѣ говорили, что въ моемъ видѣ и манерахъ было что-то баронское. Я знаю только, что мы на всю нашу жизнь могли бы обмѣняться мундирами, а что касается до генерала и моего брата Антона, то они дѣйствительно въ то время были поразительно схожи другъ съ другомъ. Собравшись вмѣстѣ въ послѣдній разъ, мы протанцовали передъ нашей молодежью прощальный танецъ и потомъ разбрелись разными путями. Дай-то Богъ, чтобы каждый нашелъ для себя вѣрную дорогу!
   Наружность лѣсничаго сдѣлалась еще задумчивѣе, когда онъ, глядя на землю, побрелъ далѣе медленными шагами. Въ оттянутыхъ назадъ углахъ его рта и конвульсивномъ движеніи крѣпко сжатыхъ губъ отразилось даже что-то похожее на досаду, на сдержанное раздраженіе, возникающее въ насъ при внезапномъ непріятномъ воспоминаніи. Вѣдь съ того самаго праздника завязались отношенія между генераломъ, который былъ еще тогда пылкимъ, молодымъ лейтенантомъ, и сестрой Фрица -- Сарой, тѣ глупѣйшія отношенія, которыя породили между людьми столько злыхъ толковъ и столько горя принесли бѣдному брату, сильно дорожившему семейной честью. А между тѣмъ, когда вскорѣ послѣ того померли родители, онъ, Фрицъ, не могъ помѣшать удаленію Сары въ городъ, гдѣ она сдѣлалась экономкой у министра Фалькенштейна, а послѣ и няней маленькаго принца. Конечно, это была блестящая карьера для бѣдной, невоспитанной дочери лѣсничаго, и люди сейчасъ вывели свои заключенія, какимъ образомъ дѣвица Сара добилась такой высокой чести. Почему же ей и не быть нянею принца, если генералъ, пользовавшійся, какъ это всѣмъ было извѣстно, безграничнымъ довѣріемъ стараго короля, впослѣдствіи былъ даже сдѣланъ военнымъ воспитателемъ принца? Ну что ты скажешь противъ этихъ оскорбительныхъ пересудовъ?! фактовъ отвергать было невозможно, хотя лѣсничій съ радостью позволилъ бы себѣ отрубить палецъ и даже, въ порывѣ досады, всю руку, чтобъ только имѣть право сказать: "это ложь!"
   Лѣсничій остановился у калитки палисадника, которая вела изъ парка въ самый садъ замка. Онъ отворилъ калитку и вошелъ. Устланныя темнымъ пескомъ и тщательно расчищенныя аллеи, постепенно возвышаясь, рѣзво извивались между восхитительными купами рѣдкихъ, большею частью иноземныхъ, кустовъ и между грядами, на которыхъ въ щедромъ изобиліи красовались цвѣты поздняго лѣта. Картины лѣса и равнины поодаль, были здѣсь живописнѣе и, очевидно, подобраны по зрѣломъ сообразивши, при достаточномъ пониманіи дѣла. Ландшафты, заключенные здѣсь въ естественныя рамки стройныхъ стволовъ и шелестящихъ вершинъ деревьевъ, нерѣдко производили какое-то чарующее впечатлѣніе. Такъ какъ садъ занималъ всю верхнюю часть конусообразной горы и дороги были проведены такимъ образомъ, что по пути къ замку надобно было пройдти всю окружность почти два раза, то это относительно маленькое пространство щеголяло невѣроятнымъ разнообразіемъ прелестнаго и прихотливаго убранства. Здѣсь черезъ ложбинку, въ глубинѣ которой журчалъ ручей, велъ мостъ изъ древесныхъ стволовъ и вѣтвей съ неснятою корою; этотъ мостъ былъ видѣнъ съ вершины балкона, возведеннаго изъ необтесанныхъ камней. Въ другомъ мѣстѣ дорога съуживалась и входила, наконецъ, въ скалистыя ворота; изъ влажнаго полумрака этого прохода можно было подняться на свѣтлую вершину, откуда открывался привольный видъ на далекую мѣстность. Здѣсь была и темная зелень, и прохладные гроты, и два небольшихъ фонтана, которыхъ безмятежный плескъ дѣлалъ теплую, ароматическую тишину сада еще молчаливѣе.
   Лѣсничій не могъ довольно налюбоваться всѣми этими красотами, хотя уже почти около полстолѣтія ему приходилось то входить въ замокъ, то выходить изъ него. Сегодня также онъ не въ одномъ мѣстѣ останавливался, погружаясь въ сладостное восхищеніе. Нѣсколько разъ также онъ наклонялся, чтобы выпрямить растеніе, помятое ночнымъ вѣтромъ, или вдохнуть въ себя ароматъ розъ, мѣстами еще не осыпавшихся. Торопиться ему было не зачѣмъ, потому что владѣлецъ замка оставлялъ только около десяти часовъ свой рабочій домъ, отправляясь на прогулку по саду, во время которой, какъ извѣстно было лѣсничему изъ долголѣтняго опыта, баронъ былъ постоянно въ самомъ доступномъ, ласковомъ расположеніи духа.
   Въ то время, какъ онъ еще держалъ совѣтъ съ самимъ собою, какимъ бы образомъ поприличнѣе исполнить порученіе брата, вдругъ на него посыпался маленькій цвѣточный дождикъ. Астры, георгины, ночныя фіалки стали падать на его голову и плечи, и въ то же время слухъ его былъ пріятно пораженъ серебристымъ хохотомъ.
   Лѣсничій взглянулъ вверхъ. Близь деревянной эстрады, огибавшей болѣе крутое мѣсто, проходившей выше дороги, виднѣлось розовое личико дѣвочки лѣтъ тринадцати; ея плутовскіе черные глазенки искрились какъ звѣздочки подъ вліяніемъ восторга, какой ощущала дѣвочка, позволивъ себѣ вполнѣ удавшуюся шалость.
   -- Здравствуй, господинъ Гутманъ, кричала малютка: -- а что, привелъ ли ты мнѣ Сильвію.
   -- Нѣтъ, фрейлейнъ Амелія, отвѣчалъ лѣсничій:-- я здѣсь по дѣламъ.
   -- Какой же ты злой, господинъ Гутманъ! Ну, ступай же себѣ домой! кричала малютка:-- бѣдные мои, хорошенькіе цвѣточки! ну, если бы я это знала! Тогда я, право, подарила бы ихъ другому.
   -- А развѣ вы мнѣ подарили ваши цвѣточки? Я думалъ, что вы бросили мнѣ ихъ на голову, сказалъ со смѣхомъ лѣсничій: -- ну постойте же, я ихъ подберу...
   -- Чтобы еще болѣе сдѣлать ребенка капризнымъ; да когда же вы выучитесь обращаться съ дѣтьми, любезный Гутманъ? сказалъ нѣжный женскій голосъ. При этомъ къ эстрадѣ подошла дама съ блѣднымъ, выразительнымъ лицомъ, стоявшая позади дѣвочки. Обнявъ дитя рукою, она дружески поклонилась лѣсничему. Лѣсничій обнажилъ голову.
   -- Мое почтеніе, фрейлейнъ, сказалъ онъ: -- какъ ваше здоровье? Не лучше ли вы почивали послѣ чаю?
   -- Да -- благодарю васъ -- чай для меня очень полезенъ; я чувствую, точно я сильно помолодѣла.
   -- Да, это замѣтно, сказалъ лѣсничій: -- вы такъ здоровы и свѣжи на лицо, какъ...
   -- Какъ тридцать лѣтъ тому назадъ, но правда ли? прервала дама съ улыбкой.
   Краска показалась на смугломъ лицѣ лѣсничаго.
   -- Вы все таже, замѣтилъ онъ лаконически, но съ нѣкоторой живостью.
   -- А вы все тотъ же -- рыцарски любезенъ. Но прощайте. Вы найдете брата въ бельведерѣ. Онъ уже васъ ожидаетъ.
   Фрейлейнъ Шарлотта сдѣлала еще одинъ тихій, пріятный поклонъ, Амелія послала поцѣлуй ручкой, послѣ чего обѣ онѣ отошли отъ эстрады.
   Лѣсничій пошелъ дальше не прежде, какъ собравъ всѣ цвѣточки и соединивъ ихъ въ хорошенькій букетъ. Онъ былъ такъ же мало способенъ раздавить цвѣтокъ, какъ и животное; притомъ ему казалось, какъ будто цвѣты эти назначались для фрейлейнъ Шарлотты, а все, что находилось въ близкомъ или отдаленномъ отношеніи съ фрейлейнъ Шарлоттою, все это имѣло для него особенную важность и глубокое значеніе.
   Тридцать лѣтъ тому назадъ! Странное дѣло! Онъ такъ много размышлялъ нынѣшнимъ утромъ о томъ времени, которое она же сама должна была ему напомнить! Да, она была и теперь все таже, какъ и тогда, все таже неизмѣнно добрая, привѣтливая женщина; она сохранила тѣ же теплые, кроткіе глаза, туже мягкую, сердечную улыбку. Было время, когда эти глаза, эта улыбка доставляли бѣдному Фрицу Гутману не одну тревожную минуту, не одну безсонную ночь; было время, когда по милости этихъ глазъ, онъ уже собирался странствовать въ Америку и до самыхъ конечныхъ предѣловъ земли.
   Кто знаетъ, что бы сталъ дѣлать Фрицъ, если бы послѣ смерти отца въ то время, на него не перешелъ долгъ попеченія о младшихъ сестрахъ? Такъ ужь видно онъ былъ обреченъ судьбою: терпѣть и работать. Притомъ, и любовь его къ такой знатной барышнѣ была чистымъ безуміемъ. Равный съ равнымъ -- это и прилично, и сообразно съ природой. Сыну лѣсничаго была дана въ подруги дочь лѣсничаго,-- честная, добрая дѣвушка, которая всегда была для него вѣрной женой. Послѣ многихъ лѣтъ мирной брачной жизни, она родила ему, наконецъ, двоихъ дѣтей, которыми самъ владѣтельный князь могъ бы гордиться. Фрейлейнъ Шарлотта не вышла за мужъ. Ну да это и не удивительно: гдѣ бы она нашла себѣ ровнаго въ цѣломъ свѣтѣ?
   Честный Гутманъ такъ погрузился въ свое раздумье, что сильно вздрогнулъ, когда внезапно очутился передъ барономъ, который сидѣлъ въ бельведерѣ, одномъ изъ прелестнѣйшихъ убѣжищъ сада, откуда открывался видъ неизмѣримой далекой мѣстности.
   Прекрасное лицо владѣльца замка было лишено сегодня утромъ выраженія той свѣтлой, беззаботной веселости, которымъ оно отличалось обыкновенно. Онъ сидѣлъ передъ небольшимъ каменнымъ столикомъ и мрачными глазами смотрѣлъ на письмо, принесенное съ часъ тому назадъ почтальономъ. Заслышавъ приближавшіеся шаги, онъ также нѣсколько смутился, но поднявъ со вздохомъ голову, вдругъ увидѣлъ передъ собою лѣсничаго.
   -- Здравствуй, мой добрый другъ, сказалъ онъ, ты явился какъ разъ кстати. Но разъ въ этой жизни ты былъ полезенъ мнѣ своими умными совѣтами. Посовѣтуй же мнѣ и теперь, но сначала прочти вотъ это.
   Съ этими словами онъ подалъ Фрицу письмо и указалъ ему на стулъ по другую сторону стола.
   -- Садись, сказалъ онъ, и читай со вниманіемъ:-- дѣло это не спѣшное, но требуетъ серьознаго обсужденія.
   Баронъ всталъ и началъ медленно ходить взадъ и впередъ по бельведеру. Лѣсничій сѣлъ и принялся читать.
   Письмо это было получено отъ директора столичной гимназіи, гдѣ Генри находился пансіонеромъ. Выпустивъ обстоятельное введеніе, въ которомъ достойный педагогъ распространялся о своей методѣ воспитанія и о блестящихъ результатахъ, которые она продолжаетъ приносить до сихъ поръ, лѣсничій продолжалъ:
   "Къ моему сожалѣнію, я долженъ признаться, что съ вашимъ сыномъ я не могъ достигнуть того же успѣха. Его довольно замѣчательныя умственныя способности могли бы позволить ему быть человѣкомъ, въ высшей степени полезнымъ на поприщѣ науки, если бы живость въ его характерѣ -- говорю это съ прискорбіемъ -- не дѣлала для него серьозный трудъ невозможнымъ. Я и другіе наставники, мои товарищи, всѣ сердечно любя этого даровитаго и милаго мальчика, употребляли всѣ усилія, чтобы пробудить въ немъ охоту къ тому или къ другому занятію. Быстрота и смѣтливость, съ какими онъ схватываетъ и постигаетъ все, для него новое, по истинѣ изумительны, но вмѣстѣ съ тѣмъ грустно то отвращеніе, съ какимъ онъ бросаетъ все, потерявшее въ его глазахъ приманку новизны. Вотъ отчего онъ остается и долженъ оставаться позади своихъ товарищей, которыхъ могъ бы опередить.
   Впрочемъ, это несчастіе, вызывающее только напряженное вниманіе преподавателей и не приносящее никому положительнаго вреда, не могло бы насъ опечаливать, если бы мы были довольны Генри по крайней мѣрѣ относительно нравственнаго поведенія. Говоря по долгу чистой совѣсти и откровенности, господинъ баронъ, мы въ этомъ-то отношеніи всего менѣе довольны. Его легкій характеръ, который я до сихъ поръ постоянно защищалъ, обнаружилъ въ послѣднее время не только рѣшительное легкомысліе, но даже плачевное безразсудство. Ни его товарищи, ни наставники не могутъ даже и на одинъ часъ находиться въ безопасности отъ его проказъ, которыя далеко не всегда проникнуты характеромъ дѣтской невинности. Еще вчера -- и это послужило поводомъ къ моему настоящему письму -- еще вчера, въ послѣдній день передъ большими вакаціями онъ, въ виду цѣлаго класса, велъ себя относительно одного учителя -- дѣльнаго педагога и полезнаго ученаго -- до того предосудительно, что это уже переходитъ за границы всего, на что можно смотрѣть сквозь пальцы или что можно простить. Съ душевнымъ прискорбіемъ я долженъ сообщить вамъ, что этотъ послѣдній поступокъ требуетъ немедленнаго удаленія вашего сына изъ заведенія."
   Взаключеніе директоръ просилъ барона или лично прибыть въ столицу, или, по крайней мѣрѣ, письменно увѣдомить, что надобно было дѣлать съ Генри послѣ того, какъ онъ просидитъ опредѣленное ему время въ карцерѣ, отъ котораго освободить его было рѣшительно невозможно.
   -- Ну что ты скажешь, что присовѣтуешь? съ жаромъ спросилъ баронъ, когда лѣсничій прочелъ письмо до конца.
   -- Трудно совѣтовать, ваша свѣтлость, отозвался лѣсничій, положивъ письмо на столъ и разглаживая его тихонько ладонью:-- ученые господа, можетъ быть, не совсѣмъ толково взялись за дѣло, а послѣ и Генри началъ вести себя неисправно. Да, я думаю, что нашъ молоденькій господинъ знаетъ, чего хочетъ.
   -- О да, вскричалъ баронъ, я также знаю, чего хочу. Я выбью изъ него эту дурь. Солдата -- вотъ чего мнѣ не доставало. Послушай, Фрицъ, мы оба были солдатами и, полагаю, не плохими. И теперь, если-бъ нужно было, какъ тридцать лѣтъ тому назадъ, мы не показали бы себя трусами и, разумѣется, были бы послѣдними изъ числа тѣхъ, которые удерживаютъ своихъ дѣтенышей отъ службы отечеству. Но быть военнымъ въ мирное время! Молодой дворянинъ, убивающій лучшіе года, въ которые человѣкъ долженъ строить прочный фундаментъ для всего своего будущаго существованія, на безтолковую, безсодержательную возню на парадномъ плацу или въ бальной залѣ; молодой дворянинъ, маленькій для всего полезнаго, великій въ одномъ бездѣлья и еще надменный тѣмъ, что онъ не работаетъ и не можетъ работать, подобно честнымъ людямъ.... О, вѣришь ли, Фрицъ, эта мысль переворачиваетъ во мнѣ всю жолчь, и я говорю тебѣ, что мой сынъ не будетъ военнымъ, и если я его...
   Баронъ не окончилъ своей фразы. Онъ началъ ходить взадъ и впередъ большими шагами, очевидно, желая утишить свое волненіе.
   Спустя нѣкоторое время онъ остановился передъ лѣсничимъ съ заложенными за спину руками и сказалъ спокойнымъ голосомъ.
   -- Ты часто упрекалъ меня въ необдуманности и я сознавалъ, что ты всегда былъ правъ, хотя и не говорилъ тебѣ объ этомъ ни слова. Я знаю себя лучше, чѣмъ это показываю, и думаю также, что натура Генри мною хорошо понята. Но именно поэтому мнѣ и хотѣлось бы освободить его ноги отъ тѣхъ камней, о которые и довольно часто спотыкался, при чемъ довольно часто падалъ. Какой же опытъ мы могли бы извлечь изъ нашихъ глупостей, если бы дѣти наши опять должны были идти по той же дорогѣ? Жить болѣе чистой, болѣе благородной жизнью, чѣмъ какая выпала на нашу долю,-- вотъ наша послѣдняя и вмѣстѣ лучшая надежда! Ты, мой старый другъ, можешь быть въ этомъ отношеніи совершенно доволенъ. Да, если я имѣю право тебѣ въ чемъ нибудь завидовать, такъ это въ той твердой увѣренности, съ какою ты можешь предвидѣть будущее развитіе твоего Вальтера. Вотъ мальчикъ, котораго я отъ души желалъ бы имѣть своимъ сыномъ: онъ смышленъ, добръ, честенъ, способенъ и при всемъ этомъ до того скроменъ, что краснѣетъ каждый разъ, когда невольно обнаруживаетъ свои хорошія качества. Да, онъ будетъ для тебя отрадой.
   -- Да, да, сказалъ лѣсничій, совсѣмъ смущенный этими похвалами его сыну, который, впрочемъ, былъ его плотью и кровью, частью его самаго: -- да, мой Вальтеръ славный мальчикъ, и я, разумѣется, очень радъ, что онъ такъ хорошо начинаетъ, хотя мнѣ и кажется иногда, что онъ не совсѣмъ удался въ меня. Часто даже я боюсь, что изъ него не выйдетъ хорошій лѣсничій. Я думаю, что у него недостаточно развито зрѣніе. Онъ стрѣляетъ не особенно мѣтко; мнѣ и въ десять лѣтъ стыдно было бы такъ стрѣлять. Правда, онъ любитъ лѣсъ, но не такъ, какъ сынъ лѣсничаго, самъ будущій лѣсничій, а какъ-то особенно, я, право, и сказать не съумѣю какъ.
   Баронъ засмѣялся и сказалъ:
   -- Эхъ, глупы мы, люди, недовольные обладаніемъ блага въ какомъ бы оно видѣ къ намъ ни пришло, но непремѣнно желающіе приноровить это благо къ удобнѣйшей для насъ формѣ, къ той формѣ, съ которой мы сроднились! Другія времена, другіе нравы, другія птицы, другія пѣсни. Ну что же изъ того, что твой Вальтеръ не будетъ такимъ первокласнымъ лѣсничимъ, какимъ былъ его отецъ, его дѣдъ и другіе Гутманы въ длинномъ генеалогическомъ ряду, память о которомъ утрачена забывчивой исторіей? Такъ за то изъ Вальтера выйдетъ что нибудь другое. Теперь я скажу тебѣ, какъ мальчикъ смотритъ на лѣсъ. Да точно также, какъ ты самъ на этотъ же лѣсъ смотришь, когда окончишь свою дневную работу,-- какъ поэтъ. Недавно ты показывалъ мнѣ его школьныя упражненія, такъ какъ мнѣ хотѣлось видѣть, не обнаружилось ли въ мальчикѣ какое нибудь опредѣленное направленіе. Когда я перелистывалъ его тетрадки, мнѣ пришла въ голову мысль, не вспыхнетъ ли въ Вальтерѣ поэтическій огонекъ, который замѣтенъ у всѣхъ у васъ въ крови, и не появится ли дѣйствительный поэтъ надъ всей этой толпой сонныхъ стихокропателей -- вѣдь ты также, Фрицъ, былъ силенъ въ стихокропательствѣ -- надъ всѣмъ этимъ людомъ съ фантастическими претензіями. Я показывалъ тетрадки Шарлоттѣ, и она также пришла къ этой мысли, хотя я и не думалъ сообщать ей о моей догадкѣ.
   -- Да, ужь это и у меня вертѣлось въ головѣ, сказалъ лѣсничій; -- мальчикъ говоритъ иногда такія хорошія слова, напримѣръ, какъ звѣздочка на небѣ за... за... заискрится; но я всегда думалъ, что во всемъ этомъ было мало пригоднаго для сына лѣсничаго, и поэтому я взялъ его изъ школы, конечно, съ большою досадой.
   Баронъ схватилъ ружье лѣсничаго, поглядѣлъ на замокъ, взвелъ, потомъ опять спустилъ курокъ, приложилъ ружье къ щекѣ и нѣсколько разъ съ большимъ вниманіемъ прицѣливался въ голубое небо; потомъ судорожнымъ движеніемъ онъ отстранилъ отъ себя ружье и, подойдя близко къ лѣсничему, сказалъ ему:
   -- Поручи мнѣ своего мальчика, Фрицъ. Это было всегда моей любимою мыслію, и теперь настала минута для ея осуществленія. Я не хочу лишать тебя сына, но желалъ бы только имѣть право воспитывать и заботиться о немъ до тѣхъ поръ, пока онъ не будетъ болѣе нуждаться ни во мнѣ, ни въ тебѣ. Ты долженъ дать мнѣ на это позволеніе. Не отказывай же мнѣ, Фрицъ! Втеченіи нашей общей жизни я былъ тебѣ такъ много обязанъ, что этимъ хотѣлъ бы, покрайней мѣрѣ, заплатить проценты съ капитала. Притомъ, если я и настаиваю теперь на осуществленіи этого проэкта, то это значитъ, что съ нимъ связаны и мои эгоистическіе виды. Отправлять Генри въ третью гимназію -- тоже, что терять по пусту время и трудъ; онъ и тамъ будетъ вести себя не лучше прежняго. Я опять долженъ его взять, но, разумѣется, не въ мой домъ. Докторъ Урбанъ давно уже думаетъ устроить нѣчто въ родѣ сельской академіи, и, что бы мы о немъ ни говорили, онъ совершенно способенъ къ этому дѣлу. Это человѣкъ достаточно ученый, энергическій и разсудительный. Прекрасно, значитъ онъ можетъ начать съ нашими двумя мальчиками. Глупыя шалости Генри останутся безвредными на вольномъ деревенскомъ воздухѣ, тогда какъ твои сынишка будетъ подвигаться далѣе впередъ въ наукахъ, не вдыхая въ себя школьной атмосферы, которая ему такъ противна. Ну, что ты скажешь, Фрицъ.
   Баронъ положилъ обѣ руки на плеча. лѣсничаго и глядѣлъ на него своими, все еще прекрасными глазами такъ дружески, такъ, весело, что Фрицъ Гутманъ съ восторгомъ въ третій разъ рискнулъ бы жизнію для своего возлюбленнаго господина; но онъ также вспомнилъ о блѣднолицомъ, грустномъ призракѣ, сидѣвшемъ вчера вечеромъ на скамьѣ передъ дверью его дома, вспомнилъ онъ и объ угрюмомъ мальчикѣ съ большими, словно запуганными глазами, а затѣмъ сказалъ:
   -- Хорошо и достойно я умѣю цѣнить вашу доброту, благородный господинъ, и если бы мой Вальтеръ могъ сдѣлать лучшую карьеру, чѣмъ какую выбрали его предки, то я видѣлъ бы исполненнымъ самое горячее мое желаніе, но...
   -- Зачѣмъ же но? прервалъ баронъ съ нѣкоторой досадой.
   -- Я знаю другого юношу, который могъ бы быть еще лучшимъ товарищемъ моего молоденькаго господина.
   -- Кто же это? спросилъ баронъ.
   Лѣсничій пріободрился и разсказалъ о Лео, присоединяя, что всѣ видѣвшіе этого мальчика считали его способнымъ, при средствахъ, сдѣлаться какимъ нибудь великимъ человѣкомъ. Газъ Поводя объ этомъ рѣчь, лѣсничій заговорилъ и о порученіи брата и о надеждѣ Антона, что баронъ не захочетъ отказать его просьбѣ.
   Баронъ слушалъ лѣсничаго не безъ явныхъ знаковъ нетерпѣнія. Наконецъ онъ сказалъ ему:
   -- Однако, Фрицъ, ты вѣдь не дѣло говоришь; тебѣ самому это извѣстно не хуже, какъ и мнѣ. Зачѣмъ же ты мучишь и себя, и меня подобной болтовней.
   -- Братъ всегда остается братомъ, пробормоталъ лѣсничій:-- для брата можно говорить и дѣлать то, чего не рѣшишься для себя сказать и сдѣлать ни за что на свѣтѣ.
   -- Бѣдный ты добрякъ! сказалъ баронъ: -- чего ты только не натерпѣлся ради этого брата и всему этому до сихъ поръ конца нѣтъ. Мы были очень довольны, когда, наконецъ, утихомирили этого мечтателя въ Тухгеймѣ, послѣ того какъ этотъ человѣкъ тысячу разъ доказалъ свою неспособность ужиться въ людскомъ обществѣ. Вѣдь, какъ хочешь, а жить въ своемъ маленькомъ домикѣ съ женой и сыномъ несравненно лучше, чѣмъ сидѣть въ долговой тюрьмѣ, изъ которой мы его, наконецъ, освободили. Вѣдь онъ самъ съ этимъ согласенъ. Но радость продолжается недолго: умираетъ жена. До тѣхъ поръ онъ имѣлъ, покрайней мѣрѣ, то утѣшеніе, что воображалъ себѣ, будто останется въ деревнѣ ради жены, которая дѣйствительно не желала странствовать. Теперь онъ между прочимъ увидѣлъ, что его одолѣли и болѣзни, и старость, что, наконецъ, онъ сдѣлался безпомощнымъ во всѣхъ отношеніяхъ. Но взять его теперь въ Тухгеймъ,-- его, этаго полупомѣшаннаго чудака, съ которымъ я еще въ дѣтствѣ по могъ ужиться,-- какъ ты, помнишь ли, не могъ ужиться съ генераломъ -- нѣтъ, этого онъ отъ меня не можетъ требовать. Я съ удовольствіемъ удвою его маленькую пенсію, если только онъ...
   Ахъ, ты Боже мой, да изъ за чего мы ломаемъ ебѣ голову, когда дѣло такъ просто! Ясно, что Антонъ хочетъ имѣть здѣсь мѣсто только для того, чтобы лучше пристроить Лео; отъ своего желанія, которое ставитъ меня въ такое сильное затрудненіе, онъ откажется, какъ только увидитъ, что будущность его сына упрочена. Ну, если этотъ юноша, дѣйствительно, подаетъ такія блестящія надежды,-- надобно отдать ему справедливость онъ вовсе не глядитъ дуракомъ,-- то нашъ прямой долгъ похлопотать о томъ, чтобы доброе зерно упало на плодородную почву. Итакъ, я беру обоихъ мальчиковъ, потому что едва ли мнѣ можно взятъ одного Вальтера безъ Лео. Притомъ, мнѣ же лучше, лучше учить и воспитывать троихъ мальчиковъ, чѣмъ двоихъ, и всѣ выгоды остаются все-таки на моей сторонѣ. Ты долженъ растолковать это и Антону: вытаскивая его изъ пропасти, надобно всегда показывать видъ, какъ будто онъ же дѣлаетъ одолженіе. Теперь, Фрицъ, дѣло въ шляпѣ. Мы во всемъ и всегда были согласны въ жизни, не разойдемся и при этомъ важномъ случаѣ.-- Что это такое?
   -- Съ нарочнымъ, отвѣчалъ подошедшій слуга, подавая барону письмо.
   -- Сегодня, кажется, день неожиданностей, пробормоталъ баронъ, распечатывая письмо, написанное рукою его брата, генерала.
   -- Ну это еще ничего, сказалъ онъ вполголоса, пробѣгая письмо глазами. "Большіе маневры, которые начнутся чрезъ двѣ недѣли, дойдутъ и до нашей мѣстности... волнистая поверхность... благопріятная для совокупнаго дѣйствія всѣхъ трехъ родовъ войскъ... король и наслѣдный принцъ будутъ присутствовать... король надѣется погостить дня два или три у своего стараго пріятеля." Это значитъ, что я долженъ какъ можно скорѣе умолять о счастьи угощать его величество, полу-сердито, полу-смѣясь вскричалъ баронъ. Какъ ты думаешь объ этомъ, Фрицъ? Надобно поспѣшить къ Шарлоттѣ. Ну, пойдемъ со мною, Фрицъ: ты намъ также нуженъ въ военномъ совѣтѣ.
   Оба они, оставивъ террассу, отправились въ замокъ.
   

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

   Рано утромъ того же дня Антонъ Гутманъ подошелъ въ верхней комнаткѣ своего домика къ постели Лео. Положивъ на столъ маленькій узелокъ, завернутый бумажнымъ платкомъ, фуражку и палку, онъ осторожно разбудилъ спавшаго мальчика, который открылъ темные, заспанные глаза и встрѣтилъ отца безсмысленнымъ взглядомъ.,
   -- Я хотѣлъ съ тобой проститься, Лео.
   Еще вчера, когда они возвращались изъ дома лѣсничаго, Антонъ сообщилъ сыну о своемъ намѣреніи отправиться въ городъ -- къ господину ландрату. Отецъ прибавилъ, что онъ пробудетъ тамъ, быть можетъ, дня два или три и что, на время его отсутствія, Лео останется у дяди, какъ уже и было условлено. На все это мальчикъ, весь погрузись въ свои мысли, не обратилъ особеннаго вниманія, а теперь онъ еще не успѣлъ порядкомъ проснуться.
   -- Прощай, пробормоталъ онъ, тогда какъ глаза его опять закрылись и голова склонилась на сторону.
   Антонъ Гутманъ тяжело вздохнулъ. Осторожной рукой онъ приподнялъ волосы Лео съ теплаго лба, который поцѣловалъ, нагнувшись надъ полуспящимъ мальчикомъ.
   Потомъ, взявъ свой узелокъ, палку и фуражку, онъ тихонько пробрался къ двери, откуда бросилъ еще одинъ долгій, печальный взглядъ на спавшаго и за тѣмъ вышелъ изъ дому.
   Пурпуровыя полосы, разрисованныя на бѣлой стѣнѣ утренней зарею, постепенно блѣднѣли; въ комнатѣ становилось свѣтлѣе и свѣтлѣе; солнце, выплывъ изъ за опушки лѣса, ударяло первыми своими горизонтальными лучами въ маленькое окошко, убранное виноградными листьями, и будило сонливца. Онъ привсталъ. Что это -- ужь не приснилось ли ему? Не подходилъ ли къ нему отецъ и не прощался ли съ нимъ? Прощался на день, на два, на три дня. Такъ значитъ Лео одинъ, онъ свободенъ,-- хочешь спи или нѣтъ, хочешь ступай себѣ куда знаешь -- вотъ радость-то! Надо же воспользоваться такимъ завиднымъ положеніемъ!
   І5ъ одинъ прыжокъ мальчикъ оставилъ постель и, подъ вліяніемъ радостнаго волненія, сталъ одѣваться дрожащими руками, даже затянулъ пѣсенку; по уже послѣ первыхъ звуковъ онъ замолчалъ, потому что никогда не пѣлъ, и собственный голосъ показался ему страшнымъ.
   Ну, а какъ отецъ да остался дома, ну, если онъ вдругъ просунетъ въ дверь голову, удивляясь и озлившись, заслышавъ этотъ непривычный ранній шумъ! Мальчикъ осторожно отворилъ дверь комнатки и сталъ прислушиваться. Старая кошка пробиралась сквозь полуоткрытую дверь, съ мяуканьемъ прокрадываясь между ногами Лео: все прочее было спокойно. Онъ пошелъ на кончикахъ пальцевъ въ нижнее жилое отдѣленіе, гдѣ еще сохранялся знойный, удушливый воздухъ минувшаго дня и сталъ осторожно спускаться по скрипучимъ ступенькамъ гнилой лѣстницы. Двери внизу, въ тѣсныхъ сѣняхъ,-- направо въ безотрадно пустую кухню, налѣво -- въ скудно меблированную комнату отца,-- стояли настежь. Отца, дѣйствительно, не было дома. Мальчикъ тяжело вздохнулъ, возвратился съ нѣсколько облегченнымъ сердцемъ въ свою комнатку и сѣлъ у окна, къ столу, за которымъ многіе часы дня, нерѣдко даже цѣлый день проходили для него въ занятіяхъ.
   Что жь ему было и дѣлать, какъ не заниматься?
   Но сколько онъ себя помнилъ, ему судьба сулила одно -- работу. Когда деревенскія дѣти играли на улицѣ, или съ пѣснями возвращались изъ лѣса, онъ быль прикованъ къ стулу, училъ вокабулы, дѣлалъ упражненія или, по крайней мѣрѣ, читалъ свои историческія книжки. Онъ не могъ не играть, ни пѣть. Отецъ такъ рано отнялъ у него къ тому охоту. Только одни глупыя дѣти играютъ, говорилъ отецъ, а умныя работаютъ, чтобы быть со временемъ богатыми, сильными и командовать этой сволочью -- тутъ онъ съ презрѣніемъ указывалъ на задорливыхъ деревенскихъ мальчишекъ -- какъ стадомъ барановъ.
   -- Ты, вѣдь, также уменъ и много учился, отецъ, возражалъ мальчикъ:-- почему же ты такъ бѣденъ, что намъ часто и хлѣбомъ нельзя досыта наѣсться?
   -- Меня постигло несчастье, бормоталъ отецъ: -- впрочемъ, я также не былъ достаточно уменъ, не учился, сколько было нужно. Но ты, Лео, долженъ сдѣлаться умнымъ, умнѣе всѣхъ людей -- тогда ты будешь также и сильнѣе всѣхъ людей.
   Какъ пылало сердце мальчика, когда эти и подобныя имъ слова, какъ огненныя искры, залетали въ его душу! Дѣйствительно ли въ знаніи скрытъ тотъ талисманъ, передъ которымъ распадаются голыя скалы, открывая обширные чертоги, гдѣ груды золота и самоцвѣтныхъ камней блещутъ и искрятся? Неужели съ латинскими вокабулами связана сила, могущая обратить жалкую, крытую соломою избушку въ пышный дворецъ,-- въ такой дворецъ, гдѣ по широкой мраморной лѣстницѣ сходитъ царскій сынъ, чтобы милостиво поднять съ земли крестьянскихъ сыновей, стоящихъ на колѣняхъ въ умоляющемъ положеніи на самой нижней ступенькѣ? То были дѣтскія грезы, которыя заставляли улыбаться мальчика, готовившагося быть юношей.
   Такой волшебной силой знаніе не обладаетъ, но оно обладаетъ другимъ, не менѣе громаднымъ могуществомъ. Убѣжденіе есть также сила. Убѣжденіе поддерживало ветхозавѣтныхъ пророковъ, а самъ Господь дѣйствовалъ однимъ только своимъ словомъ,-- и это слово покорило половину міра и, безъ сомнѣнія, покоритъ другую. О, какъ горѣла голова мальчика при этой мысли! Какое наслажденіе быть проповѣдникомъ Господа, проникать во всѣ страны, возвѣщать его ученіе,-- ученіе о радости, о мирѣ -- о вѣчномъ мирѣ, которому съ ангельской улыбкой.поклоняется великое, чистое и непорочное человѣчество!
   И эта мысль все болѣе, все настойчивѣе овладѣваетъ воображеніемъ мальчика. Все, что онъ ни дѣлаетъ, служитъ только средствомъ къ великой цѣли. Онъ постится, онъ терпитъ голодъ, потому что проповѣдникъ въ пустынѣ не долженъ себя спрашивать: что я буду ѣсть или пить? Онъ спитъ часто на голомъ полу, потому что Сынъ человѣческій также не имѣлъ убѣжища, куда бы приклонить голову. До полуночи, по цѣлымъ ночамъ мальчикъ упорно не хочетъ сомкнуть глазъ, потому что святой часъ на масличной горѣ пробьетъ и для него, тотъ часъ, когда онъ долженъ будетъ засвидѣтельствовать истину своего вѣрованія, когда долженъ будетъ доказать, что онъ какъ самого себя, больше чѣмъ самого себя, любилъ людей, своихъ ближнихъ, своихъ братьевъ!
   Люди, братья! У него никогда не было ни брата, ни сестры. Своей матери онъ почти совсѣмъ не помнилъ. Но отецъ -- любитъ ли онъ отца? Да любитъ ли отецъ своего сына? Чѣмъ это онъ доказываетъ? Развѣ онъ былъ когда нибудь ко мнѣ такъ добръ, какимъ всегда былъ дядя къ своимъ дѣтямъ и даже ко мнѣ самому? Развѣ я не помню еще и теперь, какъ онъ меня прежде билъ, мало того -- ногами топталъ, когда я не могъ сказать своего урока безъ запинки? Развѣ онъ не былъ постоянно сердитъ, брюзгливъ и капризенъ? Могу ли я ему когда нибудь угодить? Развѣ не сторожитъ онъ меня повсюду? Развѣ прослѣдитъ за мной на каждомъ шагу? Чѣмъ я виноватъ, что его постигло несчастье? Онъ самъ въ этомъ виноватъ. Вѣдь говоритъ же онъ, что кто дѣлается бѣднымъ и несчастнымъ, тотъ самъ на себя и пеняй. Зачѣмъ онъ бѣденъ и несчастенъ, и за что меня такимъ же дѣлаетъ? Ну, по крайней мѣрѣ, сегодня, а, можетъ быть, денька на два я одинъ, я свободенъ... свободенъ...
   И опять мальчикъ пытался запѣть, но опять онъ смолкъ, послѣ первыхъ нотъ, испугавшись собственнаго голоса. Взявъ свою латинскую грамматику, онъ закрылъ страницу рукою и началъ повѣрять самъ себя въ знаніи вчерашняго урока. Ошибки не оказалось. Онъ гордо, самодовольно улыбнулся и углубился въ свою работу.
   Но солнце ему мѣшало. Оно пробралось къ столу и озарило страницу. Онъ отодвинулся назадъ; солнце его преслѣдовало. Онъ закрылъ книгу съ досадою. А на дворѣ теплое золото обливало луга и окраину лѣса, надъ которымъ вилась хищная птица. Положивъ голову на руку, мальчикъ выглянулъ въ окошко. И когда онъ туда смотрѣлъ, имъ все сильнѣе и сильнѣе овладѣвала мечта, раздавшаяся въ немъ при видѣ летѣвшей птицы,-- будто онъ также можетъ полетѣть надъ землею выше, выше, гуда -- въ заоблачное небо.
   Усидѣть въ комнатѣ было для него уже невозможно. Въ слѣдующую минуту онъ у;не спустился съ лѣстницы, вышелъ на лугъ позади домика и затѣмъ поспѣшилъ къ лѣсу.
   Какъ тѣнистъ и прохладенъ былъ лѣсъ! Между широколиственными верхами буковыхъ деревьевъ и дубовъ играло утреннее солнышко, а мѣстами разрозненные лучи проникали внутрь до мшистой почвы. Кругомъ -- тишина; иногда только по сторонамъ слышался въ Чащѣ шелестъ подъ легкими шагами дикаго козленка, испуганнаго раннимъ посѣтителемъ лѣса. По временамъ между вершинами деревьевъ раздавался шопотъ листьевъ, выходившій изъ глубины лѣса и тихо замиравшій въ дальнемъ разстояніи.
   Никогда еще Лео не приходилось быть въ лѣсу такъ рано. Новая картина восхищала его впечатлительную душу. Въ первый разъ въ своей жизни онъ почувствовалъ восторгъ полной свободы. Но въ тоже время къ его блаженству, которое онъ едва только началъ вкушать, примѣшивалась безотрадная мысль, что онъ одинокъ, что ему не съ кѣмъ подѣлиться своей радостью. Правда, Вальтеръ его любилъ, и онъ, съ своей стороны, питалъ большое расположеніе къ Вальтеру. Когда Лео разсказывалъ ему о своихъ намѣреніяхъ, о своей будущности, Вальтеръ слушалъ его, но это было все. Настоящимъ пониманіемъ того, что такъ интересовало Лео, его пріятель не обладалъ. Какъ часто сознавалъ это Лео съ сердечной грустью! Еще вчера, когда онъ говорилъ о своемъ проектѣ отправиться миссіонеромъ въ далекія страны, Вальтеръ утверждалъ, что онъ не можетъ разстаться съ своимъ лѣсомъ. А Сильвія? Губы мальчика презрительно сжались, когда онъ громко произнесъ имя своей кузины. Она назвала его нищимъ,-- гордая, злая дикарка! У него была хорошая память, и онъ зналъ, что не проститъ ей никогда этой обиды. Онъ, нищій! Когда же онъ побирался? Нѣтъ, когда онъ даже попросилъ хоть одного человѣка о кускѣ хлѣба или о добромъ словѣ? А вѣдь въ жизни ему приходилось нуждаться въ хлѣбѣ и душевной пріязни. Однако, развѣ онъ не собирался воспользоваться гостепріимствомъ въ домѣ лѣсничаго? Ужь не вернуться ли ему въ свою одинокую комнатку, въ общество кошки, которая уже сегодня утромъ мяукала отъ голода? Ахъ, какимъ тяжелымъ показалось мальчику его одиночество! Какъ онъ былъ одинокъ, оставленъ, несчастенъ! Куда дѣлась вся ароматная свѣжесть, вся красота утра! Какъ докучливо свѣтило это солнце! Какъ страшно, какъ заунывно шелестѣли деревья!
   Такъ брелъ онъ нѣсколько часовъ сряду безъ опредѣленной цѣли все далѣе и далѣе чрезъ лѣсъ и, наконецъ, пошелъ подъ верхами могучихъ елей, которыхъ осыпавшіяся, сухія иглы, смѣшиваясь съ каменистой почвой, еще болѣе затрудняли и безъ того неровную дорогу. Къ нѣкоторыхъ мѣстахъ вода, просачивавшаяся сквозь землю, тамъ и сямъ образовала протоки. Къ шелестомъ вѣтерка между вершинами деревьевъ смѣшивалось какое-то болѣе сильное, мѣрное журчаніе, доносившееся отъ лѣснаго ручейка, который, начинаясь въ горѣ, протекалъ въ лѣсу по послѣднимъ террассамъ переднихъ возвышенностей и вливалъ въ ближнюю рѣку на равнинѣ свою довольно обильную воду.
   Лео безотчетно пошелъ по направленію къ ручью. Онъ не зналъ, какъ долго пробылъ уже въ лѣсу, но чувствовалъ, что ему хочется отдохнуть, поѣсть и напиться. Теченіе ручья, который, какъ ему было извѣстно, уходилъ изъ лѣсу въ луговину, могло провести его по мѣстности, лишенной тропинокъ.
   По мѣрѣ того, какъ журчаніе раздавалось громче, дорога была усѣяна болѣе крупными скалистыми обломками, много затруднявшими шаги мальчика.
   Это была чудная картина. По скалистой лѣстницѣ вода сбѣгала внизъ сильными скачками; здѣсь, по широкой ступенькѣ, она разстилалась гладкой массой, тамъ, сильно сдавленная между большими камнями, вздымалась плотными буграми и, кружась, кипя, разсыпаясь пѣной, обрушивалась внизъ, при непрерывномъ шумѣ, ревѣ, громѣ; на такомъ недальнемъ разстояніи это было почти оглушительно.
   Лео никогда еще не былъ въ этомъ мѣстѣ, хотя въ семействѣ своего дяди и часто слышалъ разсказы о водопадахъ. Если бы ему не хотѣлось такъ сильно ѣсть и нить, то эта прекрасная картина непремѣнно овладѣла бы его вниманіемъ; но теперь этотъ шумъ, сильно раздражавшій его напряженные нервы, еще больше его раздосадовалъ. Онъ хотѣлъ напиться, но берегъ въ томъ мѣстѣ, гдѣ стоялъ Лео, былъ такъ крутъ, что достать до воды было невозможно. Онъ сталъ карабкаться далѣе по скалѣ, то пробираясь подъ самымъ ручьемъ, то опять возвращаясь въ лѣсъ, если обрывъ былъ слишкомъ крутъ, чтобы подвигаться впередъ, хотя и съ трудомъ, между толстыми стволами, но шишковатымъ корнямъ, которые, какъ вѣтви полиповъ, охватывали мшистые камни. Потомъ, по болѣе отлогой мѣстности, можно было подойдти къ берегу.
   Первобытный деревья окружали маленькій заливъ, безпорядочно заваленный каменными глыбами, застланными густымъ мхомъ и исполинскими вѣтвями папоротника. Между камнями были расположены разныхъ размѣровъ логовища, изъ которыхъ многія, въ случаѣ внезапной грозы, могли доставить убѣжище нѣсколькимъ людямъ. Между этимъ мѣстомъ и противолежащимъ берегомъ, спускавшимся къ водѣ гораздо отложе, ручей образовалъ маленькій бассейнъ, котораго зеркальная, невозмутимая поверхность представляла довольно пріятный контрастъ съ клокочущимъ ревомъ верхняго водопада. Книзу бассейнъ примыкалъ къ скалистому заслону, который первоначально и произвелъ это накопленіе воды и надъ которымъ она теперь, какъ надъ естественной плотиной, ниспадала почти равномѣрно съ высоты нѣсколькихъ футовъ. Свѣжесть этого мѣста, тѣнь высокихъ деревьевъ, мѣрный, менѣе оглушительный шумъ воды, невозмутимая тишина и одиночество,-- все это такъ величественно гармонировало между собою, что Лео точно находился подъ обаяніемъ волшебныхъ прелестей. Онъ повалился между скалъ на одѣтую мхомъ землю, склонилъ голову на руки и сталъ глядѣть на чуть подымавшуюся поверхность бассейна, на противоположный берегъ, гдѣ на гладкомъ пескѣ миловидныя чайки завелись своимъ комфортабельнымъ хозяйствомъ.
   Въ этомъ уединеніи мальчикъ почувствовалъ себя еще болѣе одинокимъ и покинутымъ, но уже не такимъ несчастнымъ, какъ прежде. Самый голодъ не былъ для него такъ мучителенъ, съ тѣхъ поръ, какъ онъ утолилъ свою жажду. Имъ овладѣло сильное изнеможеніе всего организма, которое, однако, не заключало въ себѣ ничего мучительно безпокойнаго. Но онъ чувствовалъ себя усталымъ, смертельно усталымъ. Ему хотѣлось бы уснуть, чтобы болѣе не просыпаться. Да и кому онъ былъ нуженъ? Быть можетъ, дня черезъ два другіе станутъ отыскивать его трупъ и, ничего не найдя, успокоятся, какъ будто все это было дѣло самое обыкновенное. Кто могъ о немъ печалиться?
   А его великіе планы? Ужь будто бы они были одними пустыми сновидѣніями? Такъ, значитъ, онъ не увидитъ чужихъ странъ съ невѣданными людьми, громадными растеніями и диковинными животными? А быть папой или генераломъ іезуитовъ -- все это, слѣдовательно, были ребяческія грезы жалкаго оборвыша, умирающаго отъ изнеможенія и голода въ глубокомъ одиночествѣ лѣса?
   Подобныя мысли мучили больной мозгъ мальчика; но скоро къ этимъ сознательнымъ мыслямъ присоединились чудныя, несвязныя видѣнія. Лео видѣлъ себя посреди великолѣпной залы, которой мраморныя стѣны были освѣщены тысячами отраженныхъ огней большой люстры; онъ сидѣлъ за большимъ круглымъ столомъ, уставленнымъ богатѣйшими блюдами съ самыми изысканными кушаньями. Но онъ сидѣлъ не одинъ: множество людей въ пышныхъ одеждахъ размѣстились вокругъ стола. Онъ ихъ не зналъ, даже не могъ различить ихъ лицъ, исключая молодаго человѣка, сидѣвшаго у него по лѣвую руку, имѣвшаго голубые, дерзкіе глаза и высокій, бѣлый лобъ. Передъ этимъ юношей всѣ преклонялись раболѣпно, но онъ обращалъ вниманіе только на одного Лео, не переставая наполнять его тарелку пирожнымъ и плодами, потомъ опять пирожнымъ и плодами, пока, наконецъ, въ тарелкѣ не могла болѣе помѣститься ни одна крошка. Тогда молодой человѣкъ съ дерзкими глазами началъ дерзко хохотать и вдругъ, захлопавъ въ ладоши, закричалъ: "живо! живо!" И вотъ зала, столъ, кушанье и гости -- все изчезло.
   А тамъ, по другую сторону, на плоскомъ, песчаномъ берегу стояла Сильвія. Хлопанье въ ладоши относилось къ чайкамъ, которыя потянулись своимъ извилистымъ полетомъ надъ низменностью. "Живо! живо!" закричала еще разъ дѣвочка подпрыгивая. Потомъ она подошла къ самой окраинѣ берега и, нагнувшись впередъ, насколько было можно, стала глядѣть въ воду и кивать своему кивающему отраженію. "Здравствуй, Сильвія! Такъ ты здѣсь одна, безъ тетушки -- ай, ай, ай! Ну, здравствуй! Здравствуй же! Еще разъ здравствуй! Подожди-ка, я пойду къ тебѣ!"
   Въ одно мгновеніе она сорвала съ себя чулки и башмаки. Вотъ она сдѣлала пол-шага въ водѣ, лотомъ еще пол-шага, и вдругъ однимъ прыжкомъ отпрянула назадъ, на высохшій, горячій песокъ. Но вода, освѣщенная насквозь солнцемъ, стала искушать ее не на шутку.
   Выкупаться одной, безъ докучливаго надзора тетки -- какъ долго она ждала этого наслажденія! Наконецъ-то дождалась -- такой благопріятный случай едва ли можетъ еще представиться. Ну, кто же можетъ ее увидѣть въ такомъ пустынномъ мѣстѣ?
   Она остановилась и начала прислушиваться. Дикая голубка пролетѣла мимо и, спустившись посидѣть не въ дальнемъ разстояніи, испустила свой звучный призывъ. Сильвія тяжело дышала. Еще разъ она обернулась, прислушиваясь по всѣмъ сторонамъ, Тихо... вездѣ тихо! Торопливыми руками ока начала снимать съ себя платье.
   Очнувшись отъ своего полузабытья, Лео тихонько приподнялся на колѣни и увидѣлъ Сильвію. Первымъ его движеніемъ было желаніе пробраться далѣе между скалами, потомъ онъ сталъ опасаться произвести шумъ, наконецъ, какое-то непонятное любопытство, пригнавшее всю кровь къ его сердцу, заставило его остаться на мѣстѣ. Сначала это была Сильвія -- гордая, ему ненавистная Сильвія, но потомъ, это была уже не Сильвія, а какое-то незнакомое, нездѣшнее существо, котораго бѣлыя, круглыя, полупогруженныя въ воду формы ослѣпительно сверкали на солнцѣ; а дѣвочка, между тѣмъ, высоко всплескивала руками воду и со смѣхомъ разсыпала влажные перлы по своимъ длиннымъ локонамъ.
   Какое-то непонятное оцѣпененіе овладѣло мальчикомъ. Къ немъ происходило что-то непостижимое, чего онъ никогда прежде не чувствовалъ. Онъ не можетъ отвести глазъ отъ этого милаго призрака, хотя внутренній голосъ и твердитъ ему, что всякая новая минута, посвященная имъ этому любопытству, сопряжена съ преступленіемъ. Мальчикъ чувствуетъ головокруженіе, въ его ушахъ раздастся шумъ, его дыханіе, стѣсняется, въ его глазахъ, рябитъ. Словно прозрачное покрывало окутываетъ это очаровательное существо; чувства мальчика мѣшаются; онъ держится только послѣднимъ напряженіемъ силъ. Его голова, съ которой упала фуражка, сильно ударяется объ острое ребро скалистаго выступа, подъ которымъ онъ стоялъ на колѣняхъ, и, не произнося ни одного жалобнаго звука, онъ склоняется безъ чувствъ на мягкую мшистую подстилку.
   

ГЛАВА ПЯТАЯ.

   Очнувшись, онъ увидѣлъ надъ собою смуглое лицо своего дяди.
   Возвратясь изъ замка, лѣсничій, не мѣшкая, отправился въ Фельдгеймъ, чтобы переговорить съ своимъ братомъ, но, къ величайшему своему прискорбію, узналъ отъ крестьянина, работавшаго въ нолѣ, что докторъ Антонъ еще на разсвѣтѣ, взявъ въ руку палку, а подъ мышку красный узелокъ, вышелъ изъ деревни. Въ сосѣдствѣ всѣ называли Антона докторомъ, потому что онъ постоянно варилъ въ своей химической кухнѣ разныя снадобья и даже думалъ, что, въ числѣ другихъ драгоцѣнностей, имъ былъ открытъ также жизненный элексиръ. О Лео ничего не было извѣстно. "Этотъ мальчишка -- настоящая дикая кошка", отозвалась старуха, жившая въ сосѣдствѣ:-- "чуть только настаетъ вечеръ -- онъ ужь и шмыгъ изъ дому; я вотъ ужь десять лѣтъ живу напротивъ нихъ, а не знаю, какая у него рожа".-- Лѣсничій успокоился, когда нашелъ домикъ запертымъ, и не получилъ никакого отвѣта на свой зовъ. Безъ сомнѣнія, Лео, согласно условію, уже находился въ домѣ лѣсничаго.
   Затѣмъ, Фрицъ Гутманъ собрался въ обратный путь и чтобы поскорѣе дойдти домой, пошелъ по той самой лѣсной тропинкѣ, по которой утромъ сначала шелъ Лео, свернувшій съ поя при дальнѣйшемъ своемъ путешествіи по лѣсу. Тропинка вела прямо къ мосту, устроенному изъ двухъ древесныхъ стволовъ, съ прикрѣпленными къ нимъ шаткими перилами; мостъ этотъ, перекинутый черезъ ручей нѣсколько пониже водопадовъ, велъ на прекрасную луговину, откуда до дома лѣсничаго надобно было идти по небольшому пространству лѣсистой мѣстности.
   Когда Фрицъ Гутманъ былъ вблизи этого мѣста, ему вспало на мысль, что онъ давно уже не ходилъ къ водопадамъ. Вѣдь они своимъ шумомъ навѣяли на него столько воспоминаній, когда онъ шелъ черезъ гору замка; ему сильно захотѣлось увидѣть ту мшистую пещеру, въ которой онъ скрылъ фрейлейнъ и молодаго больнаго господина. Онъ свернулъ направо и сталъ карабкаться по берегу ручья. Когда онъ подошелъ на близкое разстояніе къ бассейну, то не другую сторону, на противоположномъ берегу бѣжало промежъ стволовъ что-то бѣлое. Но и впечатлѣніе отъ этого явленія было такъ мимолетно, что даже острый и многоопытный глазъ лѣсничаго не могъ разобрать, что бы это было такое. Фрицъ усѣлся у края бассейна на большомъ камнѣ, помѣстилъ ружье между колѣнями, опустилъ голову на руку и погрузился въ глубокую задумчивость.
   Подобно мелодіи, отъ которой мы не имѣемъ силъ избавиться, если она разъ затронула нашу душу, лѣсничаго преслѣдовалъ призракъ минувшаго времени. Въ продолжительномъ разговорѣ съ барономъ ему все чудилось, будто онъ слышитъ молодой голосъ былыхъ годовъ,-- а потомъ, когда бесѣда въ замкѣ продолжалась, фрейлейнъ Шарлотта назвала его раза два: "любезный господинъ Гутманъ," и это такъ звучало, какъ будто было сказано не сегодня утромъ, а тридцать лѣтъ тому назадъ. Вотъ оно -- памятное мѣсто. На этомъ самомъ камнѣ онъ сидѣлъ въ ту страшную ночь, когда Шарлотта, подступивъ къ нему, сказала: "не допусти меня достаться имъ живою въ руки! Обѣщай мнѣ это!" II онъ ей обѣщалъ это. Въ первый и послѣдній разъ въ своей жизни тогда она назвала его "ты," но это слово было произнесено въ критическую минуту, которую она, въ своемъ волненіи, считала послѣднею. Да, если бы та минута и была послѣднею -- для него и для ней? Развѣ не сладко было бы для него умереть съ увѣренностью, что онъ былъ любимъ Шарлоттой? Могла ли вся послѣдующая жизнь сравниться съ блаженствомъ этого одного мгновенія?
   Такъ сидѣлъ лѣсничій, держа ружье между колѣнями, а голову въ рукѣ,-- и все думалъ, все думалъ. Надъ нимъ вершины деревьевъ словно вели бесѣду о прежнихъ, давно забытыхъ дняхъ; журчаніе воды у его ногъ напоминало о веснѣ, о молодости, о солнечномъ блескѣ,-- миновавшихъ тридцать лѣтъ тому назадъ!
   Вдругъ лѣсничій судорожно очнулся отъ своего полу-соннаго состоянія. Какой-то звукъ, похожій на стонъ умирающаго, коснулся его слуха. Еще разъ громче, явственнѣе раздался тотъ же жалобный звукъ. Поспѣшно пробравшись сквозь густой папоротникъ до тою мѣста, откуда слышались стоны, лѣсничій увидѣлъ сына своего брата съ окровавленнымъ чередомъ; мальчикъ казался мертвымъ или умирающимъ...
   Сердце лѣсничаго болѣзненно сжалось при видѣ этого несчастій. Но старое многоиспытанное мужество освобождало Фрица отъ безплоднаго ужаса. Когда онъ смылъ водою ручья кровь со лба и глазъ мальчика, что-то похожее на улыбку промелькнуло на лицѣ лѣсничаго, оттушеванномъ лучами солнца. То была не смертельна" рана, а довольно значительный шрамъ, сопровождаемый большею потерею крови, отчего и произошелъ обморокъ.
   Тѣмъ не менѣе прошло нѣсколько времени, пока лѣсничему удалось призвать къ жизни мальчика, все еще лежавшаго въ полу-безпамятствѣ.
   Умный. Фрицъ не позволялъ себѣ засыпать докучливыми вопросами своего обезсилѣвшаго, блѣднаго племянника. Онъ влилъ въ него порядочный глотокъ изъ своей фляжки, далъ ему кусокъ хлѣба, который постоянно носилъ съ собою въ охотничьей сумѣ. Потомъ онъ повелъ его кратчайшимъ путемъ къ себѣ домой, гдѣ тетушка Мальхенъ уже сильно досадовала на продолжительное отсутствіе брата, боясь, что оно можетъ сдѣлать неудобосъѣдомымъ его любимое кушанье.
   Блѣдное лицо и окровавленный лобъ Лео возбудилъ удивленіе, которое лѣсничій старался успокоить съ своимъ обычнымъ благоразуміемъ. Изъ отрывочныхъ словъ, сказанныхъ ему Лео по дорогѣ, онъ заключилъ, что мальчикъ, заблудившись въ лѣсу и обезсилѣвъ отъ голода и усталости, не могъ удержаться на ногахъ и упалъ. Очень естественно, что всѣ прочіе также этому повѣрили. Сильвія сдѣлала безпокойную гримаску, когда услышала отъ отца, что Лео былъ найденъ у водопадовъ. Но такъ какъ въ этой суматохѣ никто не обращалъ на нее вниманія, а ея роскошныя локоны высохли еще прежде, чѣмъ она дошла до дому, то дѣвочка успокоилась. Притомъ, на слѣдующее утро не было больше и помину о несчастій съ Лео. Особенно лѣсничаго занимали совсѣмъ другія заботы. Братъ что-то ужь слишкомъ долго не возвращался изъ города. Живое воображеніе честнаго Фрица создавало уже всевозможные несчастные случаи, которые могли постигнуть больного старика, давно отвыкшаго отъ безпокойной городской жизни, и уже вечеромъ втораго дня лѣсничій хотѣлъ было запрягать лошадь, чтобы ѣхать съ своимъ работникамъ въ городъ, какъ вдругъ во дворѣ дома явился Антонъ, весь измученный, запыленный, съ раскраснѣвшимся лицомъ, посреди котораго, точно одинокая спичка, торчалъ бѣлый носъ. И, очевидно, въ этихъ мрачныхъ, безпорядочныхъ чертахъ лица выражалось не одно физическое истомленіе. Лѣсничій тотчасъ же догадался, что опасенія его оправдались, и Антонъ не достигъ цѣли своей поѣздки.
   Господинъ фонъ-Гей, состоявшій тогда въ должности ландрата, принялъ Антона очень непривѣтливо. Господинъ фонъ-Гей, конечно, высказалъ сожалѣніе, что видитъ человѣка такихъ почтенныхъ лѣтъ и такого солиднаго образованія въ горестномъ положеніи, но прибавилъ, что правительство теперь болѣе, чѣмъ когда бы то ни было прежде, имѣетъ причинъ опредѣлять въ общинную службу людей, на которыхъ оно можетъ вполнѣ положиться. Притомъ же, въ этомъ случаѣ, правительство имѣетъ право только утверждать, а не избирать; избирательное же право, какъ не безъизвѣстно просителю, принадлежитъ общинѣ или, точнѣе говоря, барону фонъ-Тухгейму. Думаетъ ли проситель, что баронъ подастъ за него свой голосъ? спрашивалъ господинъ фонъ-Гей. Когда Антонъ, вполнѣ полагаясь на ходатайство брата, счелъ возможнымъ отвѣчать утвердительно, ландратъ сдвинулъ плечами и выразилъ удивленіе, что барону не угодно почтить своимъ выборомъ человѣка номоложо, съ болѣе свѣжими силами. Можетъ ли проситель представить свидѣтельство врача объ удовлетворительномъ здоровьи? спрашивалъ фонъ-Гей. Тогда Антонъ, чтобы ускорить рѣшеніе дѣла, отправился къ знакомому окружному медику, который подвергъ его тщательному освидѣтельствованію.
   Дойдя до этого мѣста своего разсказа, Антонъ вдругъ замолчалъ и, понуривъ голову, тупо глядѣлъ въ землю. Потомъ, тяжело вздохнувъ, онъ продолжалъ:
   -- Ну, Фрицъ, теперь все со мною кончено: -- я еще нѣсколько времени прострадаю на этомъ свѣтѣ, но, но мнѣнію доктора, всему скоро будетъ конецъ. Да и слава Богу. Опротивѣла мнѣ жизнь, и сели бы я только зналъ, что моему Лео будетъ житься сноснѣе, то лучше умереть сегодня, чѣмъ завтра.
   Лѣсничій давно уже опасался за жизнь брата, но ему было очень тяжело слышать, что самъ больной находилъ эти опасенія основательными. Его любящее сердце сильно протестовало.
   Онъ не хотѣлъ ничего слышать о смерти, увѣряя, что всѣ Гутманы были очень живучи, что отецъ жилъ восемьдесятъ, а дѣдъ даже восемьдесятъ пять лѣтъ; что мать и бабушка также наслаждались долголѣтней жизнію. Соглашаясь, что Антонъ никогда не пользовался крѣпкимъ тѣлосложеніемъ другихъ членовъ семьи, лѣсничій находилъ, однако, что это ничего не значитъ и что щедушные люди нерѣдко переживаютъ атлетовъ. Все пойдетъ, какъ по маслу, думалъ Фрицъ, лишь бы только Антонъ былъ спокойнѣе душою и совершенно выбросилъ изъ своей головы мысль содержать Лео на собственныя средства. Замѣчая, что его братскія, глубоко прочувствованныя слова производили нѣкоторое впечатлѣніе на Антона, лѣсничій заговорилъ потомъ и о намѣреніи барона. Фрицъ исчислилъ брату, какія выгоды могъ извлечь мальчикъ при подобномъ воспитаніи и объявилъ, что не принять этого великодушнаго предложенія значило бы тоже, что грѣшить противъ собственныхъ дѣтей и обнаруживать черную неблагодарность къ барону, который былъ постояннымъ благодѣтелемъ семейства Гутмановъ.
   Побуждаемый тайнымъ опасеніемъ наткнуться на рѣшительный отказъ Антона, лѣсничій говорилъ языкомъ такого живаго и настойчиваго убѣжденія, какой только былъ ему доступенъ. Тѣмъ пріятнѣе онъ удивился, что братъ, не показывая ни малѣйшей тѣни своей обычной щепетильности, сразу согласился съ его доводами.
   -- Дѣлайте, что хотите, сказалъ онъ съ безжизненной улыбкой, а я, съ тѣхъ поръ, какъ затворилъ за собой дверь доктора Гомана, не стану ни въ чемъ вамъ перечить.
   Найдя брата въ такомъ благопріятномъ настроенія духа, лѣсничій отважился высказать ему и другое свое желаніе. Оба мальчика за два дня до такой степени сдружились между собою, что для Фрица было бы необыкновенно отрадно, если бы ихъ не разлучали, а оставили жить вмѣстѣ, такъ какъ впослѣдствіи они должны же были жить въ тѣсномъ обществѣ въ пансіонѣ доктора Урбана.
   Сегодня вечеромъ краснорѣчіе лѣсничаго торжествовало одну побѣду за другою. Антонъ счелъ возможнымъ принять и это предложеніе; онъ даже какъ будто нѣсколько торопился свалить съ своихъ плечь всякую отвѣтственность за дальнѣйшее обезпеченное положеніе своего сына.
   Но потомъ имъ овладѣла старая хандра. Онъ хотѣлъ сейчасъ же идти домой и только съ большимъ трудомъ его удержали на ужинъ, за которымъ онъ чуть дотрогивался до тарелокъ. Какъ только ужинъ пришелъ къ концу, онъ собрался домой въ Фельдгеймъ при восходѣ луны, рѣшительно не позволяя проводить себя не только кому нибудь изъ семьи лѣсничаго, но даже собственному сыну.
   Итакъ, Лео поселился гостемъ въ домѣ своего дяди; заботливость, съ которою тетушка Мальхенъ починяла и дополняла его бѣдный гардеробъ и скудный запасъ бѣлья, доказывали, что доброй женщинѣ пришлось совершенно по сердцу желаніе брата -- смотрѣть на Лео, какъ полноправнаго члена семьи.
   Тетушка Мальхенъ впродолженіи этихъ дней вынесла столько разнообразныхъ душевныхъ потрясеній, что не знала даже, откуда найти время для работы и также для слезъ, на которыя она была такъ неистощимо щедра, имѣя на то самыя законныя побужденія. Близкій конецъ бѣднаго Антона, непонятное упрямство брата Фрица, спавшаго при открытомъ окошкѣ, не смотря на то, что замѣтно уменьшавшіяся дни не рѣдко становились по утрамъ и вечерамъ озязательно холодными, положеніе бѣдняжки Лео, угрожаемаго сиротствомъ, опасность другихъ двухъ дѣтей также остаться одинокими на бѣломъ свѣтѣ въ случаѣ смерти отца, пренебрегающаго своимъ здоровьемъ,-- всѣ эти заботы и мучительныя соображенія могли бы поколебать и болѣе твердое сердце, чѣмъ то, которое стучало въ груди доброй хозяйки. Но и это было невсе. Еще болѣе горя доставило ей новое рѣшеніе, составленное относительно будущности Бальтера. Отчего скажите пожалуйста, быть ему ни тѣмъ, чѣмъ были его отецъ и дѣдъ -- честнымъ, богобоязливымъ, искуснымъ лѣсничимъ? Справедливо и честно ли человѣка, которому самъ Богъ предначерталъ направленіе жизни, сбивать на другую дорогу неизвѣстно куда ведущую? Что принесло двумъ сестрамъ Гутманъ ихъ упрямое бѣгство изъ свѣжаго, зеленаго лѣса въ сѣрый, пыльный городъ, кромѣ несчастья, тоски, да нѣсколькихъ жалкихъ и очень сомнительныхъ выгодъ? Развѣ Антонъ при всѣхъ своихъ дарованіяхъ не сдѣлался несчастнѣйшимъ человѣкомъ? Развѣ совѣсть Сары была такъ чиста, какъ бы она этого желала, когда передъ сномъ она творила Господу Богу свою вечернюю молитву? Да и молилась ли еще Сара? Этотъ пунктъ Мальхенъ подвергла самому серьезному сомнѣнію и, предполагая, что сестра нуждается въ ея заступничествѣ, никогда не пропускала ея имени въ своей молитвѣ. И теперь ея любимчикъ, ея кумиръ, ея Вальтеръ долженъ пойти по тѣмъ же богопротивнымъ слѣдамъ, подвергаться опасности запятнать свою чистую душу въ грязи развратнаго общества, свою здоровую головку затемнить чрезмѣрными умственными истязаніями. Ученіе никогда не было для него такъ необыкновенно легко, какъ для Сильвіи, которая удерживала въ памяти все, что только пробѣгала глазами, какъ для Лео, который былъ совсѣмъ не то, что другіе мальчики, и котораго съ другими дѣтьми и сравнивать невозможно.
   Даже допуская, что, Вальтеръ, изучивъ богословіе, сдѣлается проповѣдникомъ -- все-таки остается рѣшить мучительный вопросъ:-- кто же замѣнитъ Фрица, когда его одолѣетъ смерть или старость? Тетушка Мальхенъ должна была мысленно отвѣтить себѣ: другой посторонній человѣкъ его замѣнитъ, незнакомецъ будетъ здѣсь распоряжаться и заправлять мѣстами, съ которыми связано столько воспоминаній, надъ которыми витаетъ духъ милыхъ родныхъ сердцу покойниковъ, давно уже перешедшихъ въ вѣчность. А она, здѣсь родившаяся и здѣсь надѣявшаяся умереть, принуждена будетъ занести ногу черезъ чужой порогъ, грѣться у чужого очага и испустить вздохъ въ комнатѣ, которая угрюмо будетъ глядѣть на нее съ, своими обоями и красками, незнакомыми для глазъ умирающей...
   Эта печальная мысль день и ночь преслѣдовала добрую старушку и даже во снѣ являлась ей подъ тѣмъ или инымъ видомъ. Подобно тому, какъ человѣкъ думаетъ и, быть можетъ, не ошибается, что онъ никогда такъ горячо не любилъ близкихъ сердцу, какъ въ минуту разлуки съ ними,-- тетушкѣ Мальхенъ казалось, что никогда домъ лѣсничаго не былъ для нея такою милою родиной какъ теперь, когда она уже распрощалась съ нимъ мысленно.
   Привѣтливый одноэтажный домикъ, съ низенькой и далеко выступавшей впередъ крышей; его окна, размѣщенныя по три съ каждой стороны двери, казались нѣсколько покосившимися направо и налѣво; непосвященному могло представиться, что отворить ихъ трудно, а затворить невозможно; но за то, стекла въ нихъ были безукоризненно прозрачны, а гардины ослѣпительно бѣлы. Надъ дверью поднималась еще пристройка съ торчавшимъ вверху оленьимъ рогомъ и двумя окнами, передъ которыми былъ устроенъ большой, выкрашенный зеленой краской цвѣтникъ, гдѣ круглое лѣто цвѣли въ горшкахъ великолѣпнѣйшіе садовые цвѣты. Эта верхняя комната служила съ незапамятныхъ лѣтъ убѣжищемъ тетушки Мальхснъ, которая сама не помнила, когда сюда вошла. Цвѣтникъ составлялъ предметъ ея особенной гордости. Но сколько она можетъ себѣ припомнить, еще никогда онъ не щеголялъ такимъ роскошнымъ изобиліемъ, какъ въ настоящую осень. Она невольно на него поглядывала, когда подъ вечерокъ гуляла на небольшомъ лугу, проходившемъ отъ дома до ближняго лѣса. Лужокъ этотъ былъ освященъ многими воспоминаніями. Здѣсь она въ нѣжномъ дѣтствѣ, на глазахъ родителей, на глазахъ дѣдушки, котораго портретъ висѣлъ въ комнатѣ надъ диваномъ, играла съ своими сестрами -- въ сумерки, когда съ голубаго неба заблещутъ звѣздочки -- въ тѣ прекрасныя дѣтскія игры, которыхъ кроткое обаяніе и полумистическій смыслъ едва ли могутъ быть поняты остывшимъ сердцемъ взрослаго. Здѣсь на этомъ самомъ открытомъ мѣстѣ стоялъ Фрицъ, когда въ ту страшную ночь французы потащили его изъ дому. Здѣсь она видѣла три похоронныя процессіи, сопровождавшія гробы ея дѣда, отца и матери, на гухгеймское кладбище. Здѣсь она приготовляла свадебный столъ, когда Фрицъ ввелъ въ свой домъ дочь лѣсничаго изъ сосѣдняго Шварценбаха,-- прелестную, блѣднолицую, молодую женщину съ прекрасными, кроткими голубыми глазами, которая постоянно хворала и умерла, давъ жизнь двумъ малюткамъ. Тогда тетушка Мальхенъ опять вступила въ свои прежнія права, но вмѣстѣ съ ними должна была принять на себя новую, великую и святую обязанность -- воспитывать бѣдныхъ малютокъ, такъ рано лишившихся матери. Теперь-то наконецъ открылось для доброй, трудолюбивой, готовой на самопожертвованіе старушки обширное поле дѣятельности. Теперь-то она могла себя мучить, цѣлые дни работать, цѣлыя ночи не спать, вкушать и горе, и радости, все хороня въ своемъ честномъ, любящемъ сердцѣ. Но какъ заплатили ой дѣти за ея неутомимыя заботы! Былъ ли между ними кто другой, похожій на Вальтера съ его ангельски непорочными голубыми глазами, съ его послушаніемъ и скромностью, съ его честностью и добродушіемъ! А Сильвія! Добрая женщина впадала въ глубокую задумчивость всякій разъ, какъ пыталась опредѣлить настоящій характеръ этой дѣвочки. Часто ей казалось, что она нашла ключъ къ загадкѣ; но гораздо чаще она грустно покачивала головой и должна была сознаться, что еще далѣе отошла отъ истины. На всѣ предметы Сильвія имѣла свои особенные взгляды, нерѣдко до того странные, что тетушка Мальхенъ не на шутку пугалась. На этого ребенка рѣшительно нельзя было подѣйствовать отборно крупными словами и тѣми моральными назиданіями, на которыя такъ щедры родители и воспитатели. На каждое замѣчаніе въ родѣ: ты должна, она всякій разъ возражала своимъ почему? и ужъ кто ей на эти "почему, да зачѣмъ" и многое подобное новъ состояніи отвѣтить, тотъ напрасно бы сталъ разсчитывать на ея послушаніе. Но за то добрымъ словомъ съ ней можно было сдѣлать все, что угодно, а когда тетушка Мальхенъ въ своемъ замѣшательствѣ и отчаяніи прибѣгала къ слезамъ, что случалось довольно нерѣдко, упрямой Сильвіи рѣшительно нельзя было узнать. Она бросалась къ доброй старушкѣ на шею, осыпала тетушку самыми нѣжными страстными поцfлуями, умоляла ее успокоиться, клялась и божилась, что съ этихъ поръ Сильвія будетъ вести себя какъ самая послушная, умненькая дѣвочка и никогда,-- о, никогда больше, не обидитъ свою милую безцѣнную тетеньку. Однако Мальхенъ никогда не замѣчала, чтобы за этимъ бурно сокрушеннымъ покаяніемъ слѣдовало исправленіе. Полчаса спустя дѣвочка опять обращалась къ своимъ обычнымъ капризнымъ выходкамъ, и въ этомъ случаѣ тетушка Мальхенъ была похожа на добрую индюшку, съ мучительнымъ отчаяніемъ бѣгающую по берегу пруда, въ то время, какъ утенокъ, ввѣренный ея нѣжному попеченію, преспокойно полощется себѣ подалѣе въ своей родной стихіи.
   Былъ у тетушки Мальхенъ еще третій питомецъ, котораго ужь ни какъ нельзя сравнить съ шаловливымъ утенкомъ, а скорѣе, быть можетъ, слѣдовало бы назвать молодымъ соколомъ, который съ весны гордо и угрюмо сидитъ на жерди своей, поставленной во дворѣ деревянной клѣтки и злобно поднимаетъ перья когда кто нибудь къ нему подходитъ. Тетушка Мальхенъ ни какъ не могла освободиться отъ мысли, что этотъ мрачный ея питомецъ подобно отцу, не рождеyъ для счастія. Старушку уже безпокоили его черные глаза, наслѣдованные отъ матери, принадлежавшей къ цыганской семьѣ, поселившсйся въ Фельдгеймѣ въ эпоху стараго Фрица (Фридриха великаго). Гартвигъ, молодой королевскій лѣсничій, лѣтъ за двадцать пять передъ тѣмъ застрѣлившійся въ Нессельбрухѣ, обладалъ необыкновенно черными глазами. Добрая старушка чуть не плакала при видѣ глазъ Лео, устремленныхъ вдаль, какъ будто пристально, но съ какимъ-то тускло неопредѣленнымъ выраженіемъ, полнымъ беззвучной грусти. Казалось, что, въ подобныя минуты, мальчикъ читалъ въ книгѣ своего грядущаго. Нѣсколько разъ уже тетушка брала въ руки карты, чтобъ узнать наконецъ, что ожидало его впереди и насколько справедливы были ея опасенія, но каждый разъ тайный ужасъ не позволялъ ей выспросить окончательный отвѣть оракула. Въ числѣ многихъ нравственныхъ правилъ этой робкой. дѣтски вѣрующей души было одно, гласившее, что "писать дьявола на стѣнѣ не слѣдуетъ." Если для Лео впереди не предстоитъ ничего хорошаго, то она, по крайней мѣрѣ, не хотѣла знать, въ какомъ видѣ обрушится на него несчастіе.
   

ГЛАВА ШЕСТАЯ.

   И, однако, эти дни были лучшими въ ряду прожитыхъ Лео до сихъ поръ. Избавляясь отъ назойливаго общества больного, капризнаго старика, который, самъ этого не зная и не желая, мучилъ мальчика съ необыкновенной жестокостью; освободясь отъ образа жизни, который уже началъ подтачивать его крѣпкое здоровье, Лео почувствовалъ присутствіе, надъ домомъ лѣсничаго, отраднаго мира, который проникалъ и въ его юное сердце. По мѣрѣ того, какъ ослаблялось напряженіе его нравственныхъ силъ, на которое осудилъ его отецъ, лучшія стороны его натуры стали разоблачаться все болѣе и болѣе. Въ немъ происходило тоже, что и въ погодѣ: за періодомъ невыносимаго зноя, котораго не могли освѣжить частые и страшные ливни, наступила на дворѣ кроткая, благотворная умѣренность воздуха.
   Въ эти прекрасные дни ранней осени домъ лѣсничаго въ Тухгеймѣ представлялъ очаровательное убѣжище. Даже въ раю солнце не могло бы свѣтить лучезарнѣе, а небо блистать болѣе чистой и прозрачною синевою. Старыя буковыя деревья и дубы, окружавшіе поляну, гдѣ былъ расположенъ домъ съ другими постройками, стояли такъ тихо, такъ торжественно, какъ будто уже распрощались съ золотымъ блескомъ солнца, котораго лучи такъ же рѣзво играли въ темнѣющей зелени лѣса въ ожиданіи зимы, оледѣняющей и солнечные лучи, и чрезъ нихъ -- всю жизнь. Въ маленькомъ садикѣ позади дома цвѣли астры, георгины и нѣсколько розовыхъ кустовъ; но бѣлыя лѣтнія нити, летавшія въ воздухѣ, возвѣщали, что время цвѣтовъ уже миновало. За то, сквозь скудную зелень заблестѣли уже яблоки, темнѣе и темнѣе окрашивались грозды на широколиственныхъ виноградныхъ лозахъ, тянувшихся вверхъ по шпалерамъ, почти до самого гребня крыши, по южной сторонѣ стѣны дома.
   Эти и другія черты осенняго вида природы отпечатлѣвались въ совершенно одинокомъ пространствѣ съ особенной рѣзкостью и возбуждали поэтическое настроеніе страстнаго мальчика, который выражалъ состояніе своей души то въ грустныхъ, то въ веселыхъ, то въ спокойно-ясныхъ, то въ дико безпорядочныхъ напѣвахъ. Особенно по вечерамъ, когда голоса природы явственнѣе сообщались съ его возбужденными чувствами, онъ ощущалъ въ себѣ какое то непостижимое безпокойство. Глухой звукъ падающаго плода, шелестъ ночнаго вѣтра между листьями, на которыхъ почивало трепетное сіяніе луны, отдаленный крикъ журавлей, пролетающихъ въ тонкомъ воздухѣ поднебесной вышины -- все это сливалось дли Лео въ общую мелодію, для которой слова являлись у него обильной рѣкою. Часто Вальтеръ, спавшій съ нимъ въ одной верхней комнатѣ, удивлялся проснувшись по утру, что бумага, оставшаяся чистою вечеромъ, когда они ложились спать, теперь была исписана стихами, которые добродушному мальчику казались величайшимъ произведеніемъ, какое только когда-нибудь было доступно человѣческому вдохновенію. Вальтеръ былъ одаренъ въ высшей степени впечатлительной душой, но поэтическій зародышъ еще спалъ въ ней, глубоко завернутый въ свою зеленую оболочку. Вальтеръ не думалъ писать стиховъ, не зналъ какъ они пишутся и не постигалъ, откуда Лео бралъ всѣ эти дивныя слова, всѣ эти мелодическія созвучія. Вальтеръ упрекалъ себя въ необыкновенной глупости, когда увидѣлъ, что его болѣе даровитый товарищъ могъ все это набросить съ непостижимой легкостью, какъ бы шутя. Часто ему было грустно также, что онъ не только многаго не понялъ съ перваго разу, но даже и по неоднократномъ прочтеніи. Но никогда зависть не поселялась въ его сердцѣ и еще менѣе сомнѣніе въ геніальности его кузина. Ему не приходило въ голову спросить себя: былъ ли какой нибудь смыслъ въ тѣхъ звучныхъ фразахъ автора, въ которыхъ, дѣйствительно, нельзя было бы отыскать никакого. Лео былъ для него образцомъ, свѣтиломъ, идеаломъ. Произвесть то, что произвелъ Лео, Вальтеръ считалъ для себя такою же невозможностью, какъ полетѣть въ Африку съ ласточками и аистами. Такъ все болѣе и болѣе между двумя мальчиками завязывалась дружба, которая, по крайней мѣрѣ, со стороны Вальтера была проникнута искренностью и энтузіазмомъ; поразительный контрастъ съ нею составляли взаимныя отношенія между Лео и Сильвіей.
   Въ этихъ отношеніяхъ, съ тѣхъ торъ, какъ Лео поселялся въ домѣ лѣсничаго, произошла значительная перемѣна. Если ранѣе мальчикъ считалъ Сильвію, бывшую нѣсколькими годами его моложе, существомъ низшимъ и обращался съ нею сообразно съ этимъ мнѣніемъ, то теперь онъ чувствовалъ къ ней, что-то въ родѣ страха. Онъ уже болѣе не возражалъ ей раздражительно и высокомѣрно, какъ это дѣлалъ прежде при всякомъ удобномъ случаѣ, но, подобно человѣку, котораго языкъ связанъ уваженьемъ, встрѣчалъ упорнымъ молчаніемъ всѣ ея странныя, часто непростительныя причуды, даже когда онѣ были направлены прямо противъ него. Эта перемѣна его поведенія рѣзко бросалась всѣмъ въ глаза и сама Сильвія замѣтила ее не позже другихъ. Но удивительно, что Сильвію, вообще такъ легко побѣждаемую снисходительностью, кротость Лео, повидимому, ни сколько не тронула. Можно было бы подумать, что еще вчера вечеромъ онъ нанесъ ей такое чувствительное оскорбленіе, какое нельзя отмолить никакимъ раскаяніемъ. Разумѣется, тетушка Мальхенъ безъ устали усовѣщивала ее быть дружественнѣе. Но упрямая дѣвочка не хотѣла и слышать о примиреніи. "Что ему нужно? что онъ тутъ дѣлаетъ? кричала она:-- ужь не должна ли я быть къ нему добра за то, что черезъ него вы ругаете меня съ утра до вечера? Чѣмъ я виновата, что не могу терпѣть этого противнаго цыганенка? Не довѣряй ему, тетушка, что онъ прикидывается такимъ тихенькимъ барашкомъ. Онъ презираетъ насъ всѣхъ, потому только, что знаетъ крошечку по латыни да пишетъ стишки, какъ говоритъ Вальтеръ. По латыни! Стишки? Я и сама могу быть на это способна, если только захочу!" И дѣвочка дѣлала губами презрительную гримаску, потряхивая роскошными локонами.
   Съ отвращеніемъ, которымъ Сильвія нарочно щеголяла передъ всѣми, мало согласовались тѣ неимовѣрныя усилія, какія она дѣлала, чтобы какъ можно ближе подойти къ умственному уровню ненавистнаго мальчишки. Она старалась доставать тѣ книги, изъ которыхъ онъ почерпалъ свѣденія о чужихъ странахъ и народахъ; она цѣлыми сотнями заучивала французскія вокабулы, чтобъ только имѣть предъ нимъ какое-нибудь ничтожное преимущество; она рѣшилась даже унизиться и просила Лео преподавать ей латинскій языкъ. Когда онъ на это согласился, Сильвія, дѣйствительно, въ самое короткое время ознакомилась съ начальными основаніями языка. Но даже и эти совмѣстныя занятія не привели ее къ болѣе кроткому обращенію съ двоюроднымъ братомъ. Она приняла его согласіе трудиться для нея съ суровымъ замѣшательствомъ, не выразивъ ни однимъ словомъ, ни однимъ знакомъ своей благодарности. "Онъ можетъ отказаться -- это его дѣло; онъ можетъ быть уже тѣмъ доволенъ, что я хочу у него учиться" сказала она надменно, когда тетушка упрекала ее въ неблагодарности.-- "Ты завидуешь Лео," сказалъ Вальтеръ, "тебѣ сильно хочется знать, сколько онъ знаетъ и такъ же легко выучиться -- вотъ въ чемъ все дѣло." -- "Когда мнѣ будетъ столько же лѣтъ, сколько Лео," возразила Сильвія, "то и я поровняюсь съ нимъ въ знаніи, а что касается до легкости учиться, то это еще вопросъ; кому изъ насъ легче учиться -- мнѣ или ему." Отецъ, котораго капризное поведеніе Сильвіи серьозно печалило, съ своей стороны усовѣщивалъ ее самыми дружескими, сердечными словами. Кто нарушаетъ долгъ гостепріимства, говорилъ онъ ей, тотъ дѣлаетъ очень и очень дурно; всѣ мы должны любить ближняго, какъ самихъ себя; нуждающійся человѣкъ, какъ ближній, также имѣетъ право на наше участіе, а бѣдный Лео очевидно нуждается въ помощи.-- "Да, это какъ разъ идетъ къ Лео," перебила Сильвія, несчастный, котораго Агаснеръ прогналъ съ своего порога былъ Христосъ, а Лео также воображаетъ себя спасителемъ." -- Какая ты еще дурочка, если мозкешь говорить подобныя вещи, замѣтилъ отецъ.-- "Да ужь я знаю, что говорю," заключила Сильвія.
   Честный лѣсничій замолчалъ въ сильномъ недоумѣніи и поспѣшилъ сообщить сестрѣ Мальхенъ странное замѣчаніе дѣвочки. "Просто не знаю, что съ ней дѣлать, сказалъ онъ: эта дѣвочка -- настоящая молоденькая тонкая ель; можно ее сломить, но не согнуть."
   Тетушка Мальхенъ покачала головою. "Богъ такъ устроилъ, Фрицъ, что деревья не могутъ рости до неба; онъ же, милосердый, и наше дитя сохранитъ отъ высокомѣрія и грѣха. Однако, Фрицъ, наша отвѣтственность отъ этого не уменьшается и наказаніе за наше нерадѣніе не смягчится."
   Лѣсничій, изъ долгаго опыта знавшій о чемъ сестра вела рѣчь, при другихъ обстоятельствахъ прервалъ бы разговоръ сердитымъ ворчаніемъ; но теперь онъ чувствовалъ себя поставленнымъ въ такое затруднительное положеніе, что счелъ нужнымъ принять эту суровую проповѣдь, какъ заслуженную рѣчь.
   Лѣсничему вообще не нравились слезы и еще менѣе -- если отъ плачущаго зависѣло унять ихъ теченіе. Однако упрямство Сильвіи и крайнее огрубѣніе ея сердца перепугали его не на шутку; чистая душа его смутилась призракомъ нравственной вины, которую онъ неизвѣстно почему свалилъ на себя. Поэтому на предложеніе Мальхенъ отправиться всей семьѣ въ церковь въ слѣдующее воскресенье, онъ отвѣчалъ почти боязливымъ согласіемъ.
   "Человѣкъ живетъ на землѣ не ради одного угожденія самому себѣ", раздумывалъ онъ, когда шелъ лѣсомъ, съ ружьемъ на плечѣ, черезъ четверть часа послѣ этой бесѣды:-- "жить для самого себя никто не можетъ. Другіе должны жить для насъ, мы для другихъ; напримѣръ, для нашихъ дѣтей; наши дѣти въ свою очередь будутъ умнѣе для своихъ и такъ далѣе впродолженіи вѣковъ. Иначе человѣчество существовать и не можетъ: оно, какъ лѣсъ, возрождается изъ самого себя. Въ лѣсу также одно дерево защищаетъ другое, чтобы ненастье не обрушивалось на одно дерево и чтобы дождь и солнечная теплота были распредѣлены равномѣрно между всѣми членами семьи. Въ лѣсу потому именно такъ и хорошо, что тамъ всѣ подчиняются одному общему закону; вотъ почему лѣсъ издаетъ такой могучій шумъ, вотъ почему солнце свѣтитъ здѣсь вдвое привѣтливѣе".
   Лѣсничій продолжалъ преслѣдовать эту мысль далѣе, и скоро совершенно примирился съ своей совѣстью. "Да, наконецъ, вѣдь Мальхенъ совершенно права", заключилъ онъ свои размышленія: "не всѣ одинаково мыслятъ, и я не могу требовать, чтобы дѣти мои въ этомъ отношеніи дѣйствовали совершенно подобно мнѣ. Поэтому не надобно закрывать для нихъ дорогу, по которой "теченіи столькихъ вѣковъ шло неисчислимое человѣчество, и которая часто, безъ всякаго сомнѣнія, прямо приводила къ цѣли. Вѣдь я самъ указываю незнакомому съ лѣсомъ не на извилистыя тропинки, извѣстныя одному мнѣ, а на большую, широкую дорогу, на которой трудно кому нибудь заблудиться."
   

ГЛАВА СЕДЬМАЯ.

   Было чудное осеннее утро воскреснаго дня, въ который семейство тухгеймскаго лѣсничаго собралось въ церковь. Дорога вела ихъ черезъ лѣсъ до половины по тому же направленію, но которому надобно было идти въ замокъ. Золотые огоньки пробѣгали по вѣтвямъ, качаемымъ кроткимъ вѣтеркомъ. Кругомъ царила безконечная, словно наскучившая жизнію тишина; какой-то сладкій, просящій смерти покой шелестѣлъ между побурѣвшими листьями, чувствовался въ влажномъ испареніи листопада, мѣстами застилавшаго землю довольно густымъ слоемъ. По временамъ въ ясномъ воздухѣ звучала гармонически замирающая перекличка улетающихъ птицъ. На большой полянѣ у окраины лѣса стояли два оленя, глядѣвшіе издали съ любопытствомъ, но безъ страха на мирную семью благочестивыхъ странниковъ.
   Лѣсничій шелъ тихо и задумчиво ровными, медленными шагами. На немъ былъ его лучшій, зеленый форменный мундиръ съ короткой таліей и узкими рукавами, какъ требовала послѣдняя мода, а голову его покрывала праздничная фуражка, которой фасонъ былъ, кажется, скроенъ по образцу фуражекъ ландвера военнаго времени. ЭтоДъ костюмъ дополнялся чернымъ шелковымъ галстукомъ, изъ-за котораго выглядывалъ воротъ рубашки, бѣлымъ, сверху до низу застегнутымъ камзоломъ и желтыми штанами съ сѣрыми штиблетами. Злоязычные увѣряли, что онъ носилъ эти штиблеты изъ желанія щегольнуть своими красивыми ляшками и небольшими, хорошо сформированными ногами, не смотря на небезупречную красоту башмаковъ. Какъ-бы то ни было, лѣсничій Фрицъ Гутманъ былъ очень видный мужчина, и, глядя на него, легко можно было повѣрить, что въ своей молодости онъ отлично танцовалъ, бѣгалъ и прыгалъ на всякія разстоянія и пользовался расположеніемъ прекраснаго пола, хотя по лицу его нельзя было назвать въ строгомъ смыслѣ красавцемъ. Въ глазахъ сестры Мальхенъ онъ не утратилъ ни одного изъ своихъ прежнихъ преимуществъ, и сегодня утромъ она также считала его вполнѣ красивымъ мужчиной, когда онъ прошелся нѣсколько шаговъ передъ нею. Съ самымъ чистымъ наслажденіемъ, какое только можетъ ощущать сердце, она лелѣяла его плотную фигуру своимъ взглядомъ и молила Бога, чтобы оба мальчика, шедшіе возлѣ нея, были современемъ также красивы и сильны, и особенно такъ честны и добродушны, какъ онъ.
   Сильвія шла подлѣ тетки. Голубые глазки, обыкновенно глядѣвшіе на все съ такимъ дерзкимъ любопытствомъ, сегодня были прикованы къ землѣ. Тегушка Мальхенъ не преминула надѣлить ее самыми трогательными назиданіями, умоляя, "по крайней мѣрѣ, не осквернять святаго воскреснаго дня грубостью я высокомѣріемъ". Такъ какъ день былъ воскресный и погода стояла прекрасная, то слова доброй старушки произвели свое дѣйствіе на сердце Сильвіи, которое, убаюкиваемое надеждой пріятной прогулки и восхищенное колокольнымъ звономъ, долетавшимъ изъ Тухгейма по ясному воздуху, было настроено сегодня довольно кротко и человѣколюбиво.
   Бросившись опять къ теткѣ на шею, она обѣщала со слезами и поцѣлуями во всемъ раскаяться, измѣниться, понравиться. Она всегда будетъ слушаться и любить отца и брата, а что касается до Лео, то она больше никогда -- даже за спиною -- не назоветъ его цыганенкомъ. При этомъ шалунья вся въ слезахъ вдругъ разсмѣялась и сказала: "ну, да право же, тетенька, онъ нохоямъ на цыганенка!" Затѣмъ опять пошли клятвенныя увѣренія, что это было сказано рѣшительно въ послѣдній разъ. Теперь она не хотѣла поднимать вверхъ своихъ длинныхъ рѣсницъ, изъ страха, что фигура Лео опять можетъ возбудить въ ней злую насмѣшку и заставитъ бѣдную дѣвочку согрѣшить, хотя бы только мысленно.
   На половинѣ подъема горы замка, дорога повернула въ деревню, направляясь по долинѣ. Къ немалому ужасу тетушки Мальхенъ они дошли до церкви въ то самое время, когда, по окончаніи первой пѣсни и предъ началомъ проповѣди церковныя двери должны были скоро запереться. Неслышными, торопливыми шагами она стала пробираться къ своему мѣсту, сопровождаемая Сильвіей и двумя мальчиками; лѣсничій же предпочелъ постоять близь дверей, у столба, достаточно скрывавшаго его отъ глазъ проповѣдника и прихожанъ.
   Сегодня церковь была биткомъ полна народу, отчего докторъ Урбанъ говорилъ необыкновенно хорошо. Его звучный голосъ разносился по всему пространству церкви, проникая въ каждую, самую отдаленную нишу. Докторъ Урбанъ отлично зналъ, что онъ обладаетъ звонкимъ, гибкимъ голосомъ; послѣ многихъ и довольно трудныхъ опытовъ, ему, наконецъ, удалось вполнѣ примѣниться къ акустическому устройству церкви. Онъ мастерски умѣлъ соразмѣрять тоны, и этимъ производилъ, особенно въ концѣ длинной фразы, великолѣпнѣйшій Эффектъ. Казалось, будто окрыленное слово возносилось къ самому небу и тамъ кротко звучало, повторяемое хорами ангеловъ.
   Своимъ текстомъ докторъ Урбанъ выбралъ слова апостола: "если бы я говорилъ человѣческими и ангельскими языками, но не имѣлъ бы въ себѣ любви, то былъ бы похожъ на мѣдь звенящую или на кимвалъ бряцающій". Онъ говорилъ о сынахъ міра сего, сладкорѣчивыхъ и словообильныхъ, которые такъ хорошо умѣютъ взывать: Господи! Господи! и всякого обольщаютъ своимъ сладкоязычіемъ, въ сердцѣ же ихъ гнѣздится одна суета, ложь и обманъ. Такъ многіе цвѣты, росписаннью чудными красками, не издаютъ, однако, отъ своихъ лепестковъ никакого отраднаго, язвительнаго благоуханія; такъ тѣла змѣй играютъ при блескѣ лѣтняго солнца радужными цвѣтами, а между тѣмъ, это -- холодныя, ядовитыя твари, осужденныя Господомъ пресмыкаться и пожирать прахъ земной. Но и эти сравненія далеко не имѣютъ всей настоящей силы; человѣкъ, нищій любовью, гораздо гнуснѣе неблагоуханнаго цвѣтка и ядовитой гадины. Человѣкъ, лишенный чувства любви, не можетъ ограничиваться тѣмъ, что не дѣлаетъ ближнему добра; онъ долженъ еще дѣлать ему зло, онъ долженъ вредить, разрушать, уничтожать. Человѣкъ безъ любви ужаснѣе самого дикаго звѣря. Міръ безъ любви обратился бы въ хаосъ -- въ ревущій мракъ, гдѣ кишатъ чудовища, которыя жадными зубами вонзаются другъ въ друга, которыя признаютъ одно право -- право сильнаго надъ слабымъ, одинъ законъ -- беззаконіе,-- ночь и ужасъ, повсемѣстное злодѣйство и холодъ смерти! При сильныхъ звукахъ, которые проповѣдникъ сообщилъ этимъ страшнымъ словамъ, задрожалъ домъ божій, затрепетали сердца благочестивыхъ слушателей. Казалось, словно день былъ омраченъ приближеніемъ ночи, которой ужасъ ораторъ изобразилъ такими потрясающими чертами. Прихожане чуть переводили дыханіе изъ страха, что на нихъ можетъ обрушиться гибель, которая, казалось, витала надъ ихъ головами, въ воздухѣ. Но вдругъ всѣмъ почудилось, что заговорилъ другой человѣкъ голосомъ мягкимъ и успокоивающимъ.
   Но что я вижу? говорилъ кроткій голосъ. Въ необъятномъ хаосѣ вдругъ распространяется теплота, и гдѣ теплота эта становится гуще, тамъ вспыхиваетъ пламя,-- сначала здѣсь, потомъ вонъ тамъ, наконецъ вездѣ, подобно тому, какъ на ночномъ небѣ загорается сначала одна звѣздочка, за ней другая, третья -- и вотъ весь небосклонъ засѣвается миріадами сверкающихъ міровъ! Эта теплота, о братія и сестры, это пламя, этотъ свѣтъ -- есть любовь и т. д.
   Быть можетъ, въ то мгновеніе, когда съ кафедры было произнесено слово -- любовь, между слушателями не нашлось ни одного, котораго сердце не было бы тронуто этой прекрасной проповѣдью; но впечатлительное сердце Лео было объято пламенемъ. Щеки его пылали; когда рѣчь шла о хаосѣ, лобъ мальчика былъ омраченъ тяжелыми тучами, но когда была восхваляема любовь словами, казалось, звучавшими съ самаго неба, изъ глазъ Лео заструились свѣтлыя капли. Да, да, именно такъ надѣялся онъ со временемъ возвѣщать о Богѣ въ пустынѣ язычникамъ!
   Въ пылкомъ увлеченіи мальчикъ поднялся съ своего мѣста. Вотъ онъ стоитъ, весь выпрямившись; высокій лобъ открытъ, длинные, черные волосы откинуты назадъ; глаза, завѣшенные, словно флеромъ, крупными слезами, впились въ лицо проповѣдника. Но проповѣдника нѣтъ; кафедра исчезла; высокій церковный сводъ раздвинулся, и вверху заблестѣло безоблачное голубое небо; толстыя колонны замѣнились величественными елями, между вѣтвями которыхъ рѣзвился утренній вѣтерокъ. Съ шелестомъ лѣса смѣшивался шумъ водопадовъ, а тамъ, по другую сторону, то въ прохладной тѣни деревьевъ, то при блескѣ золотого солнушка -- обнаженныя, бѣлыя формы очаровательнаго призрака плескались въ прозрачной влагѣ
   Сильнѣе зазвучалъ органъ, и мечтатель очнулся: возлѣ него стояла Сильвія; она взяла его за руку; ея голубые глазки, глядѣвшіе на него съ выраженіемъ нѣмой мольбы, были заплаканы.
   -- Не хочешь-ли пѣть по моей книгѣ, Лео? сказала она, садясь и давая ему подлѣ себя мѣсто.
   -- Я не могу пѣть, отвѣчалъ мальчикъ въ замѣшательствѣ.
   -- Ну, покрайней мѣрѣ, гляди въ книгу.
   Сквозь высокія, узкія окна падали внутрь косыя солнечныя полосы, въ которыхъ кружились безчисленныя пылинки. Органъ гремѣлъ, звучнѣе и торжественнѣе раздавалось пѣніе. Тетушка Мальхенъ, глядя на дѣтей, сидѣвшихъ согласно другъ подлѣ друга съ преображенными, какъ ей казалось, лицами, заливалась обильными слезами радости и восхваляла милосерднаго Бога, дарующаго силу своему служителю размягчать сердца грѣшниковъ, вселяя въ людяхъ любовь, безъ которой мы не больше, какъ мѣдь звенящая или кимвалъ бряцающій.
   Это же объясняла она и Сильвіи, когда всѣ они были на кладбищѣ передъ церковными дверьми.
   Сильвія покраснѣла до макушки.
   -- Лучше было бы мнѣ одной читать свою книгу, гордо сказала она, забросивъ назадъ голову съ волнистыми локонами.
   

ГЛАВА ВОСЬМАЯ.

   Минуты двѣ спустя лѣсничій въ сопровожденіи обоихъ мальчиковъ входилъ въ тѣнистый дворъ пастора, тогда какъ тетушка Мальхенъ и Сильвія отправились въ замокъ. Сумрачная прохлада, распространявшаяся подъ толстыми каштановыми деревьями, глубокая тишина, среди которой дрожалъ послѣдній отголосокъ колокольнаго звона, пасторской домъ, съ его узкими стрѣльчатыми окнами и прочей внѣшностью почтенной старины -- все это не могло не произвесть значительнаго впечатлѣнія на обоихъ юныхъ посѣтителей и даже на смугломъ лицѣ лѣсничаго появились двѣ многозначительныя морщины. Онъ взглянулъ на башенные часы и, по видимому, спрашивалъ себя, не лучше ли подождать нѣсколько минутъ; но потомъ онъ сдѣлалъ видъ, какъ будто ему стало стыдно откладывать визитъ, конечно, но совсѣмъ для него пріятный. По крайней мѣрѣ, онъ потянулъ звонокъ у двери съ такой энергической торопливостью, которая нисколько не вызывалась обстоятельствами.
   Дѣвушка, отворившая дверь, ввела гостей въ комнату нижняго этажа, гдѣ они тотчасъ же были приняты женой пастора. Эта малорослая, блѣднолицая дама протянула лѣсничему руку съ непритворной любезностью, и затѣмъ обернулась къ дѣтямъ, при одномъ видѣ которыхъ ея узкіе, покраснѣвшіе глаза наполнились слезами. "Ботъ такого возраста были бы мои близнецы", сказала она, "если бы ихъ не прибрала могила".
   Воспоминаніе о понесенной пятнадцать лѣтъ тому назадъ и ничѣмъ невознагражденной потерѣ дѣтей, изъ которыхъ одинъ родился мертвымъ, а другой не пережилъ и слѣдующаго дня, лишило маленькую даму и послѣдняго присутствія духа. Она стала проливать обильныя слезы, потомъ улыбнулась и просила лѣсничаго и "молодыхъ господъ" извинить ее, если она не умѣла приготовить имъ лучшаго пріема. Пригласивъ ихъ сѣсть на диванѣ, она опрокинула стоявшую предъ нимъ прекрасную фарфоровую вазу съ цвѣтами. База разбилась, вода изъ нея полилась на скатерть, оттуда на полъ, тщательно вытертый пескомъ. Мадамъ Урбанъ вскричала: "ахъ, Боже мой!" потомъ опять улыбнулась и просила посѣтителей не обращать вниманія на это ничтожное происшествіе. Однако, было видно, что безпокойство ея увеличивалось съ каждой минутой и возросло до высочайшей степени, когда въ сосѣдней комнатѣ послышалась тяжелая походка ногъ, обутыхъ въ скрипучіе сапоги, Она встала поспѣшно съ дивана, на который только-что сѣла, сказала болѣзненнымъ голосомъ: ахъ, Боже мой -- это мой мужъ!-- и опять улыбнулась.
   Д-ръ Урбанъ, сбросивъ съ себя церковную одежду, явился въ покойномъ домашнемъ черномъ сюртукѣ, который еще лучше обрисовывалъ его высокую, плотную фигуру. Его сѣрые глаза бросили на одно мгновеніе холодный, карающій взглядъ на супругу, въ которой онъ не замедлилъ узнать виновницу несчастія съ вазой; потомъ, обратясь къ лѣсничему и его молодымъ товарищамъ, онъ старался придать глазамъ своимъ выраженіе необыкновеннаго радушія.
   -- Дорогой гость почтилъ своимъ посѣщеніемъ мое убогое жилище! какъ говорятъ поэты! Ну, добро пожаловать, мой достойнѣйшій господинъ Гутманъ! Здравствуйте, добрый мой Вальтеръ, здравствуйте молодой Лео,-- а я слышалъ, что вы уже осилили греческій языкъ.
   Д-ръ Урбанъ протягивалъ своимъ гостямъ поочередно руку, потомъ, обратясь къ женѣ и указывая глазами на разбитую вазу, сказалъ ей голосомъ, котораго даже шутливый тонъ былъ тяжелъ для слуха:
   -- Ты бы могла предложить нашимъ дорогимъ посѣтителямъ какое нибудь другое угощеніе, вмѣсто обыкновенной и, какъ я полагаю, даже не свѣжей воды.
   Маленькая дама стала увѣрять нетвердымъ голосомъ, что для этого у ней еще не было времени.
   Пасторъ нахмурилъ лобъ и сказалъ съ улыбкой:
   -- Куда же у тебя дѣвается время, моя милая? Лѣсничій принялся увѣрять, что они позавтракали, еще до выхода изъ дома и что ровно въ часъ ихъ ожидаетъ обѣдъ въ замкѣ.
   Это новое доказательство постояннаго благоволенія барона къ семейству лѣсничаго разсердило пастора, неудостоившагося приглашенія; но съ другой стороны, честь, оказываемая его будущимъ воспитанникамъ, не могла быть неодобрена пасторомъ, "Ну да, это такъ!" сказалъ онъ: "милостивый баронъ желаетъ добра вамъ и всѣмъ вашимъ". Затѣмъ, такъ какъ никто не хотѣлъ слышать о тѣлесной пищѣ, онъ пригласилъ ихъ войдти въ свои комнаты, гдѣ молодые люди могли вкусить, покрайней мѣрѣ, пищи духовной.
   Говоря это, д-ръ Урбанъ открылъ дверь той комнаты, изъ которой вышелъ. Это было очень милое убѣжище, вокругъ котораго по стѣнамъ были разставлены шкапы съ книгами. По срединѣ на простомъ коврѣ помѣщался четырехугольный, покрытый зеленымъ сукномъ, столъ, къ которому были придвинуты три кресла на колесахъ и стулъ съ подушкой, обитой черной кожей. Зеленыя занавѣски смягчали свѣтъ, проникавшій сквозь высокія окна, отчего комнатѣ сообщалась какая-то отрадная уютность.
   -- Ахъ, какъ хорошо, я думаю, здѣсь работать, сказалъ въ восхищеніи Лео.
   -- Въ самомъ дѣлѣ, мой юный другъ? сказалъ д-ръ Урбанъ, положивъ свою широкую руку въ знакъ расположенія на плечо мальчика: -- отъ васъ зависитъ попробовать. Вотъ чернило, перо и бумага; вотъ лексиконъ, а вотъ исторія тридцатилѣтней войны Шиллера. Не возьметесь ли вы перевести отсюда полстраницы по латыни?
   -- Извольте, сказалъ Лео.
   -- А вы, дружокъ?
   -- Попытаюсь, сказалъ покраснѣвшій Вальтеръ, бросая на Лео взглядъ, выражавшій замѣшательство.
   -- Отлично, безподобно! замѣтилъ д-ръ Урбанъ: -- а мы, любезный господинъ Гутманъ, потолкуемъ вмѣстѣ въ моемъ кабинетѣ.
   Пасторъ взялъ лѣсничаго за руку и повелъ его въ смежную комнату, меньшую, нежели библіотека, но меблированную съ большимъ комфортомъ и даже съ роскошью.
   -- Ну, теперь поговоримте откровеннѣе, любезнѣйшій господинъ Гутманъ:-- люди добропорядочные и смышленые понимаютъ другъ друга легко, а первымъ условіемъ тѣхъ объясненій, въ которыя мы готовимся вступить, я считаю полнѣйшую искренность. Будьте такъ добры, отвѣчайте мнѣ сначала, на вопросъ: какія причины побуждаютъ нашего барона брать на себя такую отвѣтственность и -- извините, если я выскажусь безъ обиняковъ,-- такую тягость, какъ попеченіе о двухъ постороннихъ мальчикахъ?
   Лѣсничій посмотрѣлъ на него съ нѣкоторымъ удивленіемъ.
   -- Я васъ не совсѣмъ ясно понимаю, господинъ пасторъ, сказалъ онъ.
   -- Конечно, конечно, отозвался д-ръ Урбанъ, вопросъ въ томъ видѣ, какъ я его выразилъ, можетъ показаться нѣсколько страннымъ. Вѣдь мнѣ извѣстно, что баронъ издавна удостоивалъ васъ своихъ милостей. Я хотѣлъ собственно сказать: не предполагаете ли вы, что кромѣ извѣстнаго уже благоволенія къ вамъ и всему вашему семейству, баронъ руководится въ этомъ случаѣ какими нибудь другими побужденіями? Да вы можете говорить со мной съ безграничной откровенностью, любезный господинъ Гутманъ.
   -- Я не имѣю никакихъ причинъ передъ вами скрытничать, сказалъ лѣсничій, невольно улыбаясь при странной таинственности этихъ допросовъ; но я не такъ-то легко выстрѣлю изъ ружья, если знаю, что звукъ не долженъ дойдти до вашего слуха.
   Д-ръ Урбанъ улыбнулся и сказалъ:
   -- Да впрочемъ, что намъ за дѣло до побужденій, когда дѣйствія такъ благородны, такъ... такъ... я хочу сказать -- такъ осязательны. Съ своей стороны я чистосердечно признаюсь, что весьма и весьма благодаренъ барону за то, что онъ помогаетъ мнѣ завести сельскую академію, о которой я мечтаю уже такъ долго. Скажите, чѣмъ должно наполнить досугъ продолжительнаго и... и... говоря откровенно -- невольнаго пребываніи въ деревнѣ. Проповѣди -- ну, да помилуй Богъ, вѣдь подъ конецъ это дѣлается какъ-то само собою; спасеніе душъ, н-да! спасеніе душъ, гмъ! Видите ли, милѣйшій господинъ Гутманъ, приходишь, наконецъ, къ тому заключенію, что и это святое дѣло всего лучше идетъ впередъ, когда его предоставить на волю Божію. Дѣтей, которыхъ воспитаніе заняло бы мое свободное время,-- я лишенъ; женѣ я мало нуженъ. Ну, скажите, не предназначенъ ли я самой судьбой для основанія ученой школы въ деревнѣ. Вотъ это-то самое и побудило меня сразу согласиться на предложеніе барона. Правда, этотъ молодой повѣса -- Генри насолитъ намъ порядкомъ вначалѣ; впрочемъ, можно надѣяться, что въ обществѣ двухъ порядочныхъ учениковъ онъ скоро забудетъ свои глупыя шалости. Вашъ Вальтеръ, господинъ лѣсничій, нравится мнѣ, какъ нельзя больше: славный мальчикъ, съ открытіямъ лбомъ, вотъ такіе мнѣ какъ разъ по сердцу. Ну, а что касается до Лео -- вѣдь его такъ, кажется зовутъі -- то я удивляюсь, что ничего не слышалъ о немъ прежде. Баронъ говорилъ мнѣ, что этотъ мальчикъ уже вполовину ученый и всего добился собственнымъ прилежаніемъ, пользуясь развѣ однимъ руководствомъ своего отца, который, сколько мнѣ извѣстно, самъ не получилъ ученаго образованія. Удивительно, просто непостижимо! Послѣ всего, мною слышаннаго, я предполагаю, что вашъ братъ, должно быть, необыкновенный человѣкъ. Похожъ ли онъ на васъ? А въ этомъ мальчикѣ нѣтъ ни одной фамильной черты, то есть я хотѣлъ сказать... ни одной фамильной черты Гутмановъ. Судя по его чернымъ глазамъ можно было бы подумать, что онъ родился въ какомъ нибудь очень знатномъ семействѣ".
   При этихъ словахъ д-ръ Урбанъ бросилъ быстрый взглядъ "а лѣсничаго, но чрезвычайно удивилсл, не замѣтивъ въ его смугломъ лицѣ ни малѣйшихъ слѣдовъ досады или замѣшательства. На этомъ бесѣда покончилась и уже не могла завязаться, несмотря на то, что пасторъ заговаривалъ о многихъ другихъ предметахъ. Наконецъ, оба они привстали, бѣгло переговоривъ о нѣкоторыхъ частностяхъ, касавшихся переселенія мальчиковъ въ домъ пастора. Мимоходомъ д-ръ Урбанъ просмотрѣлъ упражненія молодыхъ людей и сказалъ Лео -- отлично, а Вальтеру, писавшему подъ диктовку товарища,-- очень хорошо. Затѣмъ, у двери библіотеки пасторъ отпустилъ своихъ посѣтителей съ самой любезной улыбкой и самыми изысканными фразами вѣжливости.
   Въ сѣняхъ дома имъ попалась пасторша, шедшая къ нимъ съ судорожной торопливостью. Очевидно, ей хотѣлось сказать уходившимъ нѣсколько дружескихъ словъ; но глубокая тоска или мучительное безпокойство не позволили ей этого сдѣлать. Она ограничилась улыбкой, нѣсколько разъ пожала всѣмъ руки, потомъ опять улыбнулась и, наконецъ, поспѣшно исчезла.
   За дверью молодые люди вздохнули спокойнѣе и вдоволь могли сообщить другъ другу сдѣланныя имя въ домѣ наблюденія. Вальтеръ нашелъ, что пасторша была добрая старушка, а самъ докторъ вовсе не казался такимъ дурнымъ человѣкомъ, какимъ онъ его себѣ воображалъ. Лео говорилъ, что, по его мнѣнію, въ библіотекѣ заключалось до двухъ тысячъ томовъ и съ сверкающими глазами увѣрялъ дядю, что онъ, Лео, всѣхъ ихъ перечитаетъ. Лѣсничій не говорилъ ни слова. Д-ръ Урбанъ произвелъ на него теперь гораздо болѣе непріятное впечатлѣніе, чѣмъ когда бы то ни было прежде. У Фрица Гутмана въ сильной, широкой груди было заключено-мягкое сердце, говорившее ему, что пасторша, которую онъ въ первый разъ видѣлъ сегодня въ ея домашнемъ быту, была, по всей вѣроятности, очень и очень несчастная женщина. Далѣе, ему не понравился тонъ, которымъ говорилъ съ нимъ докторъ. Ради чего это ученому мужу вздумалось разыгривать роль откровеннаго, задушевнаго пріятеля? Фрицъ Гутманъ обладалъ тонкимъ слухомъ, и если кто нибудь говорилъ съ нимъ не такъ, какъ думалъ, то въ интонаціи голоса лѣсничій почти всегда умѣлъ поймать фальшивую нотку. Притомъ, глаза доктора оставались холодными и рѣзкими, хотя онъ и улыбался часто, оскаливая бѣлые зубы.
   Честный Фрицъ глубоко вздыхалъ, тогда какъ молодые друзья вели возлѣ него оживленную бесѣду между собою. Онъ почти раскаивался, что такъ легко уступилъ желанію барона. Старому сыну лѣса не могъ понравиться суровый, молчаливый домъ съ спертой, монастырской атмосферой.
   

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.

   Придя въ замокъ, тетушка Мальхенъ и Сильвія нашли всю семью въ полу-радостномъ, полу-грустномъ расположеніи духа. За полчаса предъ тѣмъ явился Генри -- совершенно нежданный и едва ли желанный гость. Развязный черноволосый мальчикъ разсказывалъ съ неудержимымъ смѣхомъ, какъ онъ, выдержавъ карцерное заключеніе, согласился странствовать вмѣстѣ съ семействомъ своего дядюшки-банкира Зоненштейна; но, продолжалъ онъ, дядюшка, съ своими нескончаемыми столичными остротами, кузинъ Альфредъ -- съ своими величавыми манерами и эта неумолимая трещетка -- кузина Эмма до того надоѣли, что уже послѣ первыхъ станцій оставаться въ ихъ обществѣ было рѣшительно невозможно.
   -- По счастію, съ жаромъ разсказывалъ мальчикъ, у меня было еще достаточно денегъ въ карманѣ, и, значитъ, дѣло было еще поправимо. Въ одномъ мѣстѣ -- ахъ, да, бишь, какъ называется то мѣсто, гдѣ сходятся многія дороги?-- ну, да все равно -- въ Дингсда я выпрыгнулъ изъ вагона, взялъ обратный билетъ, помѣстился въ первомъ классѣ, а такъ какъ этотъ поѣздъ отходилъ раньше, чѣмъ тотъ, въ которомъ сидѣли Зоненштейны, то я проѣхалъ мимо ихъ и, высунувшись въ окошко, закричалъ: ау! Вообразите же себѣ удивленныя рожи. Вотъ бы ты, папа, поглядѣлъ на эти образины! Эмма запищала, Альфредъ не могъ справиться съ своей лорнеткой, а дядюшка давай горланить: какъ бишь его! Ну, вотъ, ей-богу, тетя Шарлотта, онъ закричалъ: какъ бишь его! Когда онъ порядкомъ струхнетъ -- а это съ нимъ бываетъ частенько -- или другое что нибудь подобное съ нимъ приключится, онъ всегда оретъ: какъ бишь его! Вы замѣтите, что такъ не годится говорить о родственникахъ. Э, тетя, полноте, пожалуйста -- дядя находится съ нами въ свойствѣ, а не въ родствѣ. Боже упаси -- баронъ фонъ-Тухгеимь и какой-то банкиришка фонъ-Зоненштойнъ -- родственники!! Вотъ этого еще не доставало! Ну, полно, тетя, помиримся. Въ другомъ Дингсда, гдѣ желѣзная дорога останавливается -- и чтобъ мнѣ вѣкъ ее не видѣть!-- я сѣлъ въ почтовый экипажъ и проѣхалъ шесть миль, какъ какой нибудь принцъ. Ну, вотъ, тетя, я къ вамъ и прилетѣлъ. Вѣдь назадъ ужь не прогоните. Поэтому -- прошу любить и жаловать! И разбитной мальчикъ обнималъ сначала отца, потомъ тетку и наконецъ англичанку, миссъ Этель Джонсъ, которая въ это самое время явилась въ садъ съ извѣстіемъ, что лѣсничій съ семействомъ находится въ замкѣ и что обѣдъ уже поданъ.
   Прошло часа два послѣ обѣда. Баронъ въ сопровожденіи лѣсничаго отправился въ конюшни съ цѣлію сообразить мѣры, которыя необходимо было принять, въ виду предстоявшаго размѣщенія сотни лошадей короли и принца. Юное общество подъ руководствомъ добродушной миссъ Джонсъ играло въ шаръ на зеленомъ лугу предъ замкомъ; фрейленъ Шарлотта и тетушка Мальхенъ сидѣли на балконѣ и, по временамъ, оставляя работу, любовались веселой игрой.
   Эти двѣ женщины были подругами съ тѣхъ поръ, какъ могли, себя помнить, хотя тетушка Мальхенъ и не смѣла называть этихъ отношеній слишкомъ лестнымъ для себя именемъ дружбы. Въ ней была замѣтна таже покорная, безграничная, безотвѣтная привязанность, какую питалъ лѣсничій къ своему возлюбленному господину, хотя, быть можетъ, фрейленъ Шарлотта и не давала своему дружескому чувству того сердечнаго выраженія, которое не боялся высказывать ея братъ, обладавшій болѣе сообщительнымъ характеромъ и не такъ строго соблюдавшій условія внѣшней сдержанности.
   Сегодня фрейлейнъ Шарлотта была серьознѣо обыкновеннаго. Предстоящее прибытіе высокихъ гостей поселяло въ ея душѣ тѣмъ большее замѣшательство, что касательно пріема ихъ она никакъ не могла согласиться съ братомъ. Шарлотта была того мнѣнія, что, не жалѣя лучшихъ даровъ, какіе могли быть предположены ихъ домомъ, кухней и погребомъ, все таки слѣдовало воздерживаться отъ неумѣренной роскоши и раззорительнаго хвастовства. "Кто," говорила она, "не обладая громаднымъ состояніемъ, захочетъ блеснуть княжеской пышностью, тотъ вредитъ только самому себѣ, не принося пользы ни одному человѣку въ мірѣ. Напротивъ, въ глазахъ людей, хорошо замѣчающихъ несоразмѣрность нашихъ средствъ съ нашими тратами, мы кажемся только смѣшными глупцами. Что касается знатныхъ особъ, то они до такой степени привыкли къ излишеству, что едва ли и замѣтятъ наши усилія и потому не скажутъ намъ спасибо, хотя бы и не были лишены чувства признательности. Притомъ же, Карлъ, я не могу понять, откуда взялась въ этомъ случаѣ твоя эксцентричная радость: вѣдь ты уже нѣсколько лѣтъ сразу не одобряешь многихъ мѣръ правительства. "Именно потому-то я такъ и дѣйствую", возражалъ баронъ съ большой живостью: -- если при дворѣ меня знаютъ, какъ члена оппозиціи, то теперь я хочу показать, что понимаю разницу между частнымъ и общественнымъ положеніемъ человѣка. Почему король располагаетъ спою главную квартиру у меня, а не у графа Шнабельсдорфа, у князя Фалленштейна или у другого кого изъ знатныхъ сосѣдей, къ которымъ также не трудно добраться? Я долженъ быть ему очень благодаренъ за это предпочтеніе, и не хочу, чтобы о баронѣ фонъ-Тухгеймѣ говорили, что онъ забылъ долгъ гостепріимства".
   Послѣдними словами баронъ указалъ, по крайней мѣрѣ, на настоящую причину той расточительности, которою онъ былъ увлеченъ въ этомъ случаѣ. При всей умѣренности своего образа мыслей, онъ никакъ не могъ забыть, что Тухгеймы впродолженіи цѣлыхъ вѣковъ владѣли имѣніями въ этихъ лѣсахъ, горахъ и плодоносныхъ долинахъ за долго до того, какъ это родовое имя сдѣлалось здѣсь извѣстнымъ. На охотѣ онъ могъ пить изъ одной фляжки съ своими незнатными егерями, но одна мысль угостить короля не по королевски бурно шевелила въ немъ старую баронскую кровь. Король долженъ забыть, разсуждалъ баронъ, что его угощаетъ не король; затѣмъ, презирая непомѣрныя издержки, гостепріимный хозяинъ приказалъ убрать со всевозможнымъ великолѣпіемъ тѣ комнаты, въ которыхъ должны были размѣститься ожидаемые имъ посѣтители, устроилъ бараки для слугъ, конюшни для лошадей и собралъ въ замкѣ огромное количество съѣстныхъ припасовъ и напитковъ.
   Конечно, это былъ предметъ, о которомъ фрейлейнъ Шарлотта не могла свободно говорить съ тетушкой Мальхенъ, хотя бы этого и желала; тѣмъ непринужденнѣе она обсуждала второй вопросъ, не менѣе печалившій ея сердце,
   -- Я удивляюсь, сказала она, что братъ мой такъ хладнокровно смотритъ на послѣднюю продѣлку, которую позволилъ себѣ Генри. А между тѣмъ эта продѣлка должна бы быть отцу непріятнѣе, чѣмъ всѣмъ другимъ. Я уже не говорю ничего о вѣтреномъ бѣгствѣ Генри отъ Зоненштейновъ, не говорю и о вояжѣ его съ экстренной почтой, какъ будто по обыкновенной почтѣ онъ не доѣхалъ бы къ намъ во время и даже слишкомъ рано; но вѣдь вамъ извѣстно, Мальхенъ, какъ мало мой братъ одобряетъ желаніе Генри поступить въ военную службу; я даже могу сказать намъ, что потому онъ рѣшился удалить сына изъ столицы съ ея казармами и вахтпарадами. И что же? Мальчикъ, какъ будто нарочно -- между нами, я думаю, что нарочно -- подоспѣлъ къ намъ для того, чтобъ полюбоваться военнымъ представленіемъ, которое окончательно вскружитъ ему голову. Я уже предвижу бурныя сцены, угрожающія намъ послѣ ухода войскъ, и если при этомъ король проронитъ хоть одно лестное для Генри слово, то дѣло можетъ принять самый неожиданный оборотъ. Я уже такъ тѣшилась отрадной картиной, какъ три мальчика будутъ жить согласно и учиться вмѣстѣ возлѣ насъ, подъ нашими глазами; это была одна изъ самыхъ счастливыхъ мыслей моего брата, а теперь...
   Фрейлейнъ Шарлотта опустила голову на бѣлую, тонкую ручку и грустно посмотрѣла на игравшихъ мальчиковъ. Тетушка Мальхенъ пыталась ее утѣшить, но доводы ея были недостаточно сильны, чтобы освободить Шарлотту отъ ея печальныхъ размышленій.
   -- Какъ живо я припоминаю себѣ, глядя на эту счастливую, юную толпу, время моего дѣтства, шептала она кроткимъ и нѣсколько дрожащимъ голосомъ:-- моего и вашего дѣтства, милая Мальхенъ; вѣдь мы и подростали вмѣстѣ и старѣлись вмѣстѣ; какъ часто и мы играли на этомъ лугу, особенно въ обручи! Матери моей очень нравилась эта игра, такъ какъ она находила, что при этомъ преимущественно развивалась граціозная непринужденность. Это она говорила по-французски, и вы помните, можетъ быть, Мальхенъ, что когда рѣчь шла о граціи, мать моя чувствовала себя не въ силахъ выражаться по-нѣмецки. Но вашъ братъ, Фрицъ, былъ самый ловкій и быстроногій членъ нашего общества. Когда онъ бѣжалъ, то казалось, что ноги его чуть дотрогивались до земли, а въ прыганіи чрезъ рвы и заборы онъ соперничалъ съ оленями. Нашего брата, не смотря на его прекрасные голубые глаза, нельзя было назвать писанымъ красавцемъ, по съ тѣхъ поръ и часто думала, что такія дѣти теперь уже не родятся. Какъ только фрейлейнъ Шарлотта заговорила о золотомъ времени дѣтства, глаза тетушки Мальхенъ сдѣлались влажными, но лестный отзывъ о ея миломъ братѣ вызвалъ изъ глазъ ея горячія слезы восторга. Она не обратила особеннаго вниманія на то обстоятельство, что Фрицъ никогда не былъ красавцемъ: вѣдь въ этомъ отношеніи вкусы людей такъ различны!
   -- Молодое поколѣніе, продолжала Шарлотта: -- развилось красивѣе. Вальтеръ, конечно, не чудо красоты, но все-таки прелестный мальчикъ. Сильвія, наслѣдовавшая прекрасныя глаза Гутмановъ, со всей стереотипной отчетливостью, также не можетъ имѣть претензій на первоклассную красоту, но въ выраженіи ея лица, въ пріемахъ и во всей фигурѣ есть что-то особенно привлекательное, принадлежащее исключительно одной ей. Мнѣ часто представляется, какъ будто она не смертная дѣвочка, а Ундина или дочь феи, поселившаяся въ вашемъ семействѣ. Ну, полноте, Мальхенъ, не смотрите такъ боязливо: вѣдь она не превратится когда нибудь въ ручей или дерево; но это очень и очень замѣчательная дѣвочка. Вотъ посмотрите, какъ она тамъ дразнитъ Генри и откидываетъ назадъ свои шелковистые локоны. Какая у этой дѣвочки чудная, волнистая, кудрявая головка! Теперь мнѣ Сильвія кажется очаровательнымъ существомъ, не смотря на ея страсть надсмѣхаться, отъ которой, я думаю, много терпитъ Лео. Они что-то другъ друга не очень любятъ. По крайней мѣрѣ, у Лео теперь такое мрачное лицо, какъ громовая туча. Доброе ли сердце у этого Лео? По его лицу я ничего не могу отгадать. Но на этомъ лицѣ отражается что-то совершенно необыкновенное, невольно внушающее уваженіе. Трудно себѣ представить, чтобы со временемъ жизнь этого мальчика была похожа на существованіе другихъ людей и чтобы она -- мнѣ страшно сказать это -- была счастлива. Но оставимъ мрачныя мысли, плохо гармонирующія съ этимъ упоительно прекраснымъ вечеромъ.-- Ахъ, какъ хорошо, какъ это кстати, какъ отрадно это звучитъ!
   Когда игра была окончена, молодое общество собралось въ устроенной въ саду залѣ, которой открытыя двери были обращены къ балкону, и миссъ Джонсъ, обладавшая основательными музыкальными свѣденіями, усѣвшись за фортепіано, соединила молодежь въ небольшой квартетъ. Подобно всѣмъ Гутманамъ, Вальтеръ и Сильвія были одарены чуткимъ музыкальнымъ слухомъ и прекрасными голосами; Амелія была артистка, благодаря ревностнымъ стараніямъ своей наставницы, и если Генри, при извѣстной своей вѣтрености, не сдѣлалъ большихъ успѣховъ въ музыкѣ, какъ и во всемъ прочемъ, то, по крайней мѣрѣ, въ искусствѣ пѣнія онъ былъ на столько силенъ, что могъ принять участіе въ квартетѣ. Миссъ Джонсъ аккомпанировала и энергически поддерживала пѣніе своимъ немолодымъ и нѣсколько суровымъ голосомъ, всякій разъ, когда аккорды недостаточно отчетливо или не совсѣмъ согласовались съ тактомъ. Но это случалось чрезвычайно рѣдко. Молодые пѣвцы уже въ самомъ началѣ исполняли концертъ довольно дружно и съ каждой новой пѣснію пріобрѣтали болѣе увѣренности.
   Было необыкновенно утѣшительно слышать эти свѣжіе, еще неизуродованные голоса, особенно въ нѣкоторыхъ народныхъ пѣсняхъ, гдѣ простыя слова въ соединеніи съ безъискусственнымъ напѣвомъ лились изъ дѣтскихъ устъ мягко, словно лучи утренняго солнца. Но едва ли менѣе успѣха артисты имѣли и въ тѣхъ изъ новыхъ романсовъ, гдѣ унылая нѣжность гармоніи представляла необыкновенно трогательный контрастъ съ стремительностью громкихъ звуковъ. Особенно дуэтъ, пропѣтый двумя дѣвочками, произвелъ волшебный эффектъ: здѣсь заключалась тихая жалоба объ утраченной любви, надрывающее душу сѣтованье объ умершемъ счастьи.
   Шарлотта отерла слезы.
   -- Но, скажите, пожалуйста, сказала она вставая: -- все какъ нарочно согласилось нагнать на меня сегодня тоску. Пойду-на я пройдусь по саду. Это, можетъ быть, разсѣетъ мое плаксивое настроеніе духа. Я знаю, вы небольшая охотница до прогулокъ, Мальхенъ, и потому я не стану принуждать васъ составить мнѣ компанію.
   Уже вечерѣло, когда Шарлотта вошла въ одну изъ тѣнистыхъ аллей сада по другую сторону луга. Воздухъ былъ свѣжъ, но не холоденъ; всюду вѣяло дыханіемъ осени, что однако не было сопряжено съ неудобствами для тѣла. Рѣзкій запахъ сгнивавшаго на землѣ листопада, Шелестъ вѣтра между поблекшими листьями, внезапное паденіе зрѣлаго плода, тоскливый блескъ уходившаго за лѣса солнца -- все это говорило о разлукѣ, объ удаленіи и еще болѣе наполнило грустью сердце Шарлотты. Трогательная мелодія, исполненная двумя звонкими голосами дѣвочекъ, безпрестанно отдавалась въ ея ушахъ и она повторяла со вздохомъ слова пѣсни:

"Куда же скрылись всѣ наши хороводы!"

   -- Ахъ, куда, куда! Мнѣ такъ и кажется, что еще вчера я заливалась такой же звонкой пѣсенькой, что вчера я съ той же веселостью забавлялась на лугу играми! Мнѣ часто кажется, что я все еще та же, какою была прежде. Но вѣдь Мальхонъ была прежде молода и свѣжа, а теперь она глядитъ некрасивой старухой. Могу ли я думать, что время поступило со мною милостивѣе? Да если бы было и такъ, все таки увяла милая юность, какъ увяла вотъ эта роза; развѣяны вы, золотые деньки, какъ неслышно развѣяны эти листья, оторванные отъ своихъ вѣтвей... Ахъ, какъ скоро, какъ скоро!
   Между деревьями зачирикала птичка. Птичка не показывалась и вмѣсто нея Шарлотта могла видѣть только бѣлое облачко, плывшее въ высокомъ голубомъ Эфирѣ и подрумяненное заходящимъ солнцемъ. Еще когда она смотрѣла вверхъ, розовый свѣтъ потухъ. Шарлотта вздохнула и побрела далѣе. Пѣсня опять пришла ей на память:

"Любовь крылатая! Не сонъ ли была ты?"

   Не сонъ ли была ты! Шарлотта такъ хладнокровно сейчасъ сказала, что Фрицъ Гутманъ былъ чуть не уродъ, но не такимъ онъ ей показался въ ту ночь, когда блѣдный и окровавленный вошелъ въ комнату, гдѣ лежалъ ея раненый братъ, когда взвалилъ тяжелую ношу на свои мощныя плечи. Но такимъ онъ ей показался на слѣдующій день, когда, при громкихъ крикахъ рыскавшихъ въ лѣсу французовъ, гордо и спокойно стоялъ у входа пещеры съ своимъ вѣрнымъ, недававшимъ промаха ружьемъ на готовѣ, не страшась смерти, по рѣшившись дорого продать свою жизнь. Да, та любовь была мгновенный, но все-таки прекрасный сонъ,-- такой упоительный сонъ, что даже черезъ тридцать лѣтъ воспоминаніе о немъ не утратило своей свѣжести.
   Шарлотта улыбнулась, но потомъ внезапно лицо ея сдѣлалось необыкновенно пасмурнымъ. Дѣйствительно, невольно улыбнешься при воспоминаніи, что дочь барона фонъ-Тухгейма могла быть женою господскаго лѣсничаго. Но когда проживешь еще тридцать лѣтъ, когда увидишь, какъ ничтожно все человѣческое тщеславіе породой, когда испытаешь, съ какимъ убійственнымъ равнодушномъ общество, которому мы жертвуемъ нашимъ счастіемъ, глядитъ на наши радости и горе; когда похоронишь красоту, молодость, здоровье, веселость и убѣдишься, что можно было жить и любить, когда подъ старость лѣтъ увидишь, что жизнь и любовь, словно блѣдныя, холодныя тѣни, плачутъ у порога вѣчности,-- о, тогда взглянешь на вещи иначе, и даже любовь баронессы къ сыну лѣсничаго, отряхая могильную пыль, спроситъ: за-что ей но позволили жить, за-что ее обратили въ пустое сновидѣніе?
   -- И неужели же человѣчество будетъ вѣчно страдать подъ этимъ игомъ, которое взвалило на себя добровольно? Неужели всегда будутъ изсыхать чистѣйшіе источники человѣческаго счастія и благороднѣйшія сердца гибнуть? Неужели дѣтей, такъ счастливо игравшихъ сегодня другъ съ другомъ, постигнетъ таже участь? Можно ли не содрогнуться при мысли, что дѣвочки сами пропѣли сегодня себѣ судьбу, что мальчики, придя въ горькій, страдальческій возрастъ, вспомнятъ объ этой минутѣ?!
   Въ это время Шарлотта обогнула одну изъ тѣхъ скалъ, которыя, какъ казалось, совершенно преграждали дорогу, тогда какъ они заслоняли только довольно живописный видъ. На скамьѣ, поставленной на небольшомъ лугу подъ тѣнью плакучей ивы, сидѣла какая-то человѣческая фигура, облокотившись о спинку скамьи и свѣсивши голову на руку; фигура эта была погружена въ такую глубокую задумчивость, что не слышала легкаго шума приближавшихся шаговъ. То былъ Лео.
   Шарлоттѣ показалось, что она слышитъ тихое, сдержанное рыданіе. Въ порывѣ участія она подошла еще ближе и чуть слышно положила свою руку на его плечо. Она не ошиблась.
   Блѣдное, глядѣвшее на нее съ испугомъ лицо, было омочено слезами.
   -- Отчего вы не съ вашими товарищами, которые поютъ въ залѣ? спросила Шарлотта, сама, при видѣ слезъ, пришедшая въ замѣшательство,
   -- Вѣдь я не могу пѣть, отвѣчалъ мальчикъ.
   Въ этихъ простыхъ словахъ и тонѣ, какимъ они были произнесены, звучало такое отчаяніе, что Шарлотта была растрогана до глубины души.
   Но прежде, чѣмъ она успѣла прибрать своеобразныя выраженія для участія, которое чувствовала въ своемъ сердцѣ, Лео уже осушилъ слезы, и въ чертахъ его лица можно было прочесть скорѣе стыдъ той неловкости, съ какою онъ допустилъ застать себя врасплохъ, чѣмъ желаніе повѣритъ другому свое горе. Проницательная Шарлотта видѣла это очень хорошо, и потому не дѣлала никакихъ попытокъ завладѣть откровенностью мальчика въ подобную минуту. Когда они шли вмѣстѣ по направленію къ замку, Шарлотта съ тактомъ свѣтской женщины говорила о совершенно побочныхъ предметахъ: спрашивала Лео о его занятіяхъ, о пасторѣ и о томъ впечатлѣніи, какое произвелъ на него этотъ ученый проповѣдникъ.
   Лео отвѣчалъ односложно и разсѣянно.
   

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.

   Недѣлю спустя, когда хлѣба съ полей были уже вездѣ сжаты и мѣстами начиналось собираніе винограда, мѣстность вокругъ Фельдгейма приняла вдругъ необыкновенно воинственную наружность. Пятнадцатитысячный гарнизонъ крѣпости и главнаго города окружного управленія была, аттакованъ отдѣльнымъ непріятельскимъ корпусомъ, котораго числительность доводили до двадцати и даже до двадцати пяти тысячъ человѣкъ. Непріятель, повидимому, направлялся начать правильную осаду, тогда какъ защитники города всѣми силами старались отвратить эту опасность. Не проходило ни одною дня и даже ни одной ночи безъ вылазокъ, болѣе или менѣе значительныхъ силъ, причемъ происходили довольно жаркія стычки, и въ мирныхъ горахъ и лѣсахъ отдавался страшный пушечный громъ и безостановочная ружейная перестрѣлка. Тѣмъ не менѣе эти неутомимыя и, безъ сомнѣніе, геройскія усилія не сопровождались никакимъ видимымъ успѣхомъ. По крайней мѣрѣ, упорный непріятель укрѣплялся во всѣхъ деревняхъ и даже въ удобныхъ для него мѣстахъ раскинулъ шатры, которые своимъ живописнымъ видомъ привлекали къ себѣ толпы мирныхъ городскихъ и сельскихъ жителей изъ ближнихъ и дальнихъ окрестностей. Чего только тамъ нельзя было видѣть! Тутъ вамъ попадались на глаза и колонны, марширующія въ клубахъ ныли и рѣзвые стрѣлки на форпостахъ за лѣсной засѣкой подъ тѣнистыми деревьями, и гусары, чистящіе коней скребницей, и кирасиры, полирующіе свои латы, и длинныя ряды ружейныхъ пирамидъ, которыя иногда сваливались какъ карточные домики; тутъ вы видите маркитантскія телѣги, посѣщаемыя любопытными и пьяницами, а вонъ тамъ, позади фронта, лазаретная прислуга уводитъ больныхъ и отсталыхъ. Между всѣмъ этимъ людомъ снуютъ вѣстовые, поднимающіеся вверхъ по холмамъ на своихъ измученныхъ лошадяхъ, съ новымъ донесеніемъ, что нѣтъ ничего новаго; но уже одинъ видъ ихъ внушаетъ зрителямъ мысль о необыкновенной важности совершающихся событій.
   Неменьшая суматоха происходила и въ тухгеймскомъ замкѣ. Принять монарха, прибывшаго на четырнадцатый день, кронпринца съ его свитой, значительное число старшихъ и младшихъ придворныхъ чиновъ, размѣстить всѣхъ сообразно съ требованіями каждаго,-- все это составляло довольно трудную задачу, которая однако была разрѣшена Шарлоттой вполнѣ удовлетворительно.
   При помощи тетушки Мальхенъ, которой смышленость въ подобныхъ вещахъ была достаточно испытана, распоряженія Шарлотты были такъ умны и предусмотрительны, что никакому замѣшательству не могло быть мѣста и все дѣлалось какъ-то само собою. По крайней мѣрѣ, вечеръ, въ который пожаловали гости и первая затѣмъ ночь прошли благополучно, и можно было надѣяться, что теперь, когда были преодолѣны первыя и наиболѣе значительныя трудности, слѣдующіе два дня также не повлекутъ за собою никакихъ непріятныхъ случаевъ.
   Было утро перваго дня. Но балкону прохаживались взадъ и впередъ два брата Тухгеймы -- баронъ и генералъ. Воздухъ былъ ощутительно свѣжъ, но смотри на. то, что солнце свѣтило довольно ясно и тѣни тонкихъ колоннъ, поддерживавшихъ легкую крышу балкона и обвитыхъ дикимъ виноградникомъ, ложились по землѣ отчетливо. Баронъ, казалось, не чувствовалъ свѣжести. На немъ не было даже шинели, и только одна верхняя пуговица его фрака, надѣтаго на бѣлый жилетъ, была застегнута; напротивъ, генералъ плотно закуталъ свою длинную, тощую фигуру въ широкій плащъ, и блѣдное лицо его выглядывало сильно озябшимъ, хотя онъ видимо старался изъ всѣхъ силъ скрыть отъ своего бодраго брата, какъ мало пріятенъ былъ свѣжій утренній воздухъ для генеральскаго здоровья.
   -- Мнѣ очень пріятно, сказалъ генералъ, что я могу потолковать съ тобою, прежде чѣмъ позоветъ тебя король. Мнѣ хотѣлось бы имѣть удовольствіе дать тебѣ нѣсколько указаній, которыя, быть можетъ, были бы для тебя по безполезны въ бесѣдѣ съ его величествомъ.
   -- Весьма тебѣ обязанъ, отозвался баронъ съ улыбкой, но вѣдь ты, Жозефъ, знаешь, что я -- въ противоположность тебѣ -- всегда лучше говорю безъ приготовленіи и вообще удачно дѣйствую только въ томъ случаѣ, когда бываю откровененъ.
   -- Это-то я знаю, сказалъ генералъ, но видишь ли, то, что я хотѣлъ сообщить тебѣ, такъ важно, что на этотъ разъ ты долженъ позволить мнѣ нѣсколько пособить твоей не дипломатической безпечности.
   -- Да ты не на шутку подстрекаешь мое любопытство, пробормоталъ баронъ, начинавшій чувствовать нетерпѣніе.
   Генералъ бросилъ вокругъ себя быстрый, испытующій взглядъ, желая увѣриться, что его никто не можетъ подслушать, и потомъ сказалъ еще болѣе тихимъ голосомъ, чѣмъ какимъ имѣлъ обыкновеніе говорить постоянно:
   -- Вѣдь король старъ, другъ мой Карлъ, то есть оно не то, чтобы онъ былъ старѣе насъ съ тобою, но судьба не дала ему въ распоряженіе нашего желѣзнаго здоровья; притомъ же и грѣшки бурно проведенной молодости... Однимъ словомъ, онъ ужь не таковъ, какимъ былъ немного раньше, и я имѣю твердое убѣжденіе, конечно, подкрѣпляемое и посторонними доказательствами, что онъ будетъ жить еще недолго.
   -- Будто бы! возразилъ баронъ! А я еще вчера видѣлъ его, правда мелькомъ, но однако...
   -- Да ужь ты вѣрь мнѣ и слушай, прервалъ генералъ:-- повторяю, король проживетъ не долго, и въ одинъ прекрасный день насъ поразитъ крикъ: Le roi est mort, vive le roi!
   Паромъ взялся за пуговицу своего фрака. Этотъ разговоръ угрожалъ принять самый непріятный для него оборотъ; однако баронъ молчалъ, зная, что генералъ имѣлъ привычку прикрывать таинственными обиняками и театральными фразами какую нибудь глупѣйшую чепуху. Генералъ продолжалъ.
   -- Тебѣ извѣстно, или точнѣе говоря, тебѣ неизвѣстно мое положеніе при дворѣ: ничто не можетъ покоиться на такихъ непрочныхъ подпорахъ, какъ это милѣйшее мое положеніе. Король ко мнѣ расположенъ, но при другихъ обстоятельствахъ могъ бы быть еще расположеннѣе. Онъ чувствуетъ ко мнѣ уваженіе, какъ къ неглупому человѣку, но уваженіе еще не есть пріязнь и нерѣдко можетъ обратиться въ одну изъ тѣхъ непрочныхъ подпорокъ, о которыхъ я говорилъ. Теперь о кронпринцѣ. Отношенія мои къ нему совсѣмъ иныя, по почиваютъ на тѣхъ же основаніяхъ. Кронпринцъ также меня любитъ. При всѣхъ своихъ недюжинныхъ дарованіяхъ, онъ слишкомъ безпеченъ, непостояненъ, вѣтренъ и вдобавокъ до того тщеславенъ, что едва ли въ своемъ зрѣломъ возрастѣ снесетъ возлѣ себя присутствіе человѣка, который такъ часто видѣлъ его врасплохъ. Какъ бы то ни было, но и по отношенію къ нему я не вижу въ моемъ положеніи ничего прочнаго; поэтому боюсь, чтобы и на мнѣ со временемъ не сбылись страшныя слова: "и возсталъ въ странѣ новый царь, который ничего не зналъ объ Іосифѣ."
   Баронъ, котораго ротъ впродолженіи этаго разсказа уже раза два искривлялся улыбкой, теперь не могъ сдержатъ хохота. Ссылка на библію была такъ кстати! Генерала звали точно также, какъ и министра при дворѣ древняго египетскаго фараона!
   -- Ну да, ну да, сказалъ генералъ:-- почему же намъ на одно мгновеніе и не взглянуть на серьезное дѣло съ смѣхотворной точки зрѣнія; вѣдь серьозная-то точка тяготитъ надъ нами сама собою...
   Говоря откровенно, любезный Карлъ, въ возможности лишиться скоро вліянія при дворѣ я не вижу для себя ничего особенно забавнаго. Я не располагаю такою независимостью, какъ ты, хотя, конечно, остатковъ моего состоянія хватитъ настолько, чтобы дать моей Жозефинѣ приличное приданое,-- enfin, я долженъ держаться, держаться, какъ только могу, всякими средствами, и если я не буду имѣть силъ устоять на своихъ ногахъ, то мнѣ нужно будетъ для моей опоры пріискать чужія.
   -- Разумѣется, въ этомъ отношеніи мой выборъ былъ бы очень остороженъ, замѣтилъ баронъ.
   -- Я умоляю тебя, Карлъ, выслушать меня внимательно, сказалъ генералъ: -- мы толкуемъ о дѣлѣ чрезвычайной важности, а вѣдь минуты наши сочтены. Мы живемъ въ странное время, Карлъ; все требуетъ воздуха, жизни, все стремится къ развитію. Ты вѣдь знаешь, что я не принадлежу къ числу записныхъ либераловъ, или, какъ говаривалъ нашъ папаша -- необузданныхъ мечтателей, которые думаютъ, что все можно пересоздать до основанія одной звонкой фразой. Тѣмъ не менѣе, и я вижу, что должно было что-то случиться -- и не случилось. Вмѣсто того, чтобы стѣснять движеніе самымъ неловкимъ, безтактнымъ, безхарактернымъ образомъ, надобно было бы направлять его, разумѣется, къ благой цѣли. Король былъ всегда слабъ, но теперь онъ еще слабѣе, чѣмъ прежде. Онъ инстинктивно ненавидитъ все, что пахнетъ перемѣной, нововведеніемъ. Но порядокъ вещей, считавшійся хорошимъ полстолѣтіл тому назадъ, непримѣнимъ къ нашему времени. Если мы даже и избѣгнемъ довольно серьезной катастрофы, которую и не считаю невозможной, то все-таки должно произойти въ обществѣ коренное измѣненіе, и смерть короля послужитъ къ тому сигналомъ. Принцъ, при всей легкости своею характера, довольно склоненъ къ принятію новыхъ идей и готовъ покровительствовать всякому, кто только захочетъ льстиво видѣть въ немъ реформатора. Итакъ, кто въ эту минуту, приближеніе которой я чувствую, какъ ясновидящій, завладѣетъ его довѣріемъ, тотъ и сдѣлается первымъ человѣкомъ, тотъ и будетъ наслаждаться неограниченнымъ вліяніемъ. Но видимому, питать подобные честолюбивые замыслы могъ бы никто другой, какъ твой братъ, но, какъ я уже замѣтилъ, это только такъ кажется. Принцу угодно будетъ самому себѣ приписать славу гражданскихъ подвиговъ, а воспоминаніе о томъ, чѣмъ онъ мнѣ обязанъ, жестоко уничтожитъ всю его иллюзію. Надобно придать этому дѣлу такой видъ, какъ будто принцъ самъ нашелъ для себя подходящаго человѣка, а для того, чтобы онъ могъ его найти, такой человѣкъ долженъ спрятаться за кулисы до поры до времени и потомъ вдругъ послѣ реплики появиться на сценѣ. Вѣдь ты понимаешь меня, Карлъ?
   -- Немножко, отвѣчали, баронъ, котораго начинала интересовать эта политическая шахматная Игра, представленная братомъ предъ его глазами.
   Въ это время раздался звонъ башенныхъ часовъ замка. Генералъ насторожилъ уши.
   -- Восемь часовъ, прошепталъ онъ:-- король скоро тебя позоветъ. Намъ надобно дорожить каждой минутой. Слушай!
   Живой румянецъ разлился по его блѣднымъ щекамъ, слѣдующія слова онъ произнесъ болѣе торопливымъ, почти страстнымъ голосомъ:
   -- Человѣкъ, о которомъ я говорилъ, человѣкъ, могущій сдѣлать все. чего отъ него ни потребуетъ великое мгновеніе, потому что для этого онъ соединяетъ въ себѣ всѣ необходимыя качества, этотъ человѣкъ -- никто иной, какъ ты. Прошу тебя не перебивать меня и выслушать до конца. Король разошелся съ Массенбахомъ, который показался ему не совсѣмъ сговорчивымъ. Сближеніе невозможно. Чассенбахъ потому только и остается на своемъ мѣстѣ, что ему до сихъ поръ не найденъ преемникъ по вкусу короля. Я предлагалъ ему тебя, и король съ живостью, ему совершенно не свойственною, одобрилъ мою идею. При другихъ обстоятельствахъ въ этомъ предпочтеніи для тебя не заключалось бы ничего, особенно лестнаго, такъ какъ выборъ короля не всегда надаетъ на людей, замѣчательныхъ по уму, но теперь тебя зарекомендовала твоя же оппозиція противъ административныхъ соображеній Чассенбаха. Этому господину было бы очень прискорбно видѣть именно тебя своимъ преемникомъ, а этого-то королю, при настоящемъ его расположеніи духа, сильно хочется. Кромѣ того, съ тѣхъ поръ, какъ ты съ королемъ вмѣстѣ ратовалъ въ нолѣ, онъ сохранилъ къ тебѣ особенную симпатію. Ты принадлежишь къ числу тѣхъ немногихъ людей, которыхъ онъ, быть можетъ, противъ собственнаго убѣжденія, дѣйствительно любитъ: вѣдь бываютъ же эдакіе необъяснимые капризы человѣческаго сердца. Однимъ словомъ, съ моей стороны стоитъ только употребить одно незначительное усиліе, чтобы выиграть передъ королемъ твое дѣло. Ты поймешь теперь, почему я убѣдилъ короля расположиться главной квартирой именно въ твоемъ домѣ и почему его величество согласился на это съ такой готовностью. Теперь дѣло должно пойдти, какъ по маслу. Тебѣ же нужно будетъ протянуть руку; отъ тебя самого будетъ зависѣть сдѣлаться черезъ двадцать четыре часа, быть можетъ черезъ часъ, министромъ публичныхъ зданій, ремеслъ и торговли. А оттуда до президентства въ кабинетѣ короля -- il n'y a qu'un pas.
   Здѣсь бесѣда двухъ братьевъ была прервана появленіемъ королевскаго камергера, который доложилъ, что королю угодно говорить съ его превосходительствомъ. Генералъ сбросилъ съ себя плащъ и удалился съ камергеромъ, пославъ предварительно многозначительный взглядъ своему брату.
   Оставшись на балконѣ, баронъ почувствовалъ себя до такой степени увлеченнымъ разсказомъ брата, что самъ этому удивился.
   -- Неужели, спрашивалъ онъ себя, расхаживая скорыми шагами по балкону, приманка власти всѣхъ людей одинаково ловитъ въ свои сѣти? Какое мнѣ дѣло до всего, мною слышаннаго, послѣ того, какъ я умышленно впродолженіи всей жизни держалъ себя вдали отъ этихъ соблазновъ? А между тѣмъ... однако... если бы мнѣ дѣйствительно удалось пріобрѣсть вліяніе, которое мнѣ такъ необходимо... вѣдь мнѣ нужно повершить столько дѣлъ... по лѣсному хозяйству... но сельскому управленію... тамъ-то бездна работы... но нѣтъ, нѣтъ! Все это вздоръ, этому не бывать! Прямою, законною дорогой -- иное дѣло; но объ этомъ нѣтъ и рѣчи. А достигать своей цѣли хитростями и интригами -- ну, до этого я еще никогда не доходилъ. Ужь не сдѣлаться ли мнѣ подъ старость лѣтъ придворнымъ льстецомъ. А вѣдь и, гордо сидѣвшій на своей прадѣдовской землѣ, никогда не любилъ всю эту знать, гоняющуюся за почетными мѣстами и орденами. Не выдрессировать ли мнѣ мою старую спину для поклоновъ? Не выучиться ли мнѣ говорить да, когда надо сказать -- нѣтъ. О, нѣтъ, это невозможно!
   Баронъ снялъ шляпу и вытеръ свой лобъ. Вопросъ былъ имъ, повидимому, рѣшенъ,-- но не совсѣмъ. Подобно неотвязчивымъ мухамъ, его "учили тревожныя мысли.
   -- Но если я скажу -- нѣтъ, король взвалитъ всю вину на Жозефа, который долженъ былъ бы предупредить его обстоятельнѣе. Чего добраго, мой отказъ будетъ стоить брату мѣста. Чортъ возьми! Ну, да кто же заставлялъ тонкаго дипломата поступать такъ необдуманно? А можетъ быть, и съ его стороны это не больше, какъ хитро заброшенная удочка. Быть можетъ, онъ хотѣлъ завладѣть мною врасплохъ, зная, что въ подобныхъ вещахъ дѣйствовать убѣжденіемъ на меня невозможно. Въ такомъ случаѣ онъ самъ можетъ попасться въ свои сѣти, потому что ни братъ, никто иной, не можетъ требовать отъ меня самопожертвованій.
   Чѣмъ больше баронъ раздумывалъ, тѣмъ мрачнѣе становилось его прекрасное лицо. Онъ пасмурно глядѣлъ впередъ, прислонившись къ колоннамъ и поникнувъ головою.
   -- Конечно, бормоталъ онъ: -- съ этимъ планомъ сопряжены и другія выгоды: уже нѣсколько лѣтъ сряду дѣла мои идутъ не такъ хорошо, какъ прежде. Я до сихъ поръ не могъ выплатить Шарлоттѣ десяти тысячъ талеровъ, которыми она ссудила меня для покупки мызы; а мыза-то, подъ конецъ, оказалась совершенно безполезнымъ пріобрѣтеніемъ. Чѣмъ я покрою послѣднія издержки при настоящемъ безденежьи, мнѣ также покуда неизвѣстно. Сдѣлать новый заемъ у Шарлотты -- Боже избави! А содержаніе министра при подобныхъ обстоятельствахъ было бы великолѣпной подмогой. Конечно, въ этомъ случаѣ я долженъ былъ бы опять отдать мои земли въ аренду, хотя и было необыкновенно пріятно управлять ими самому въ теченіи двадцати пяти лѣтъ. Ну, да объ этомъ можно еще подумать. Но выпустить изъ рукъ такой великолѣпный случай было бы безразсудно. Однако, король, привыкшій дѣйствовать напрямикъ, пожелаетъ имѣть отъ меня окончательный отвѣтъ. Ну, почему бы этому Жозефу раньше не открыть рта? Не я буду виноватъ, если исходъ этой исторіи не будетъ соотвѣтствовать. его желаніямъ.
   Генералъ возвратился назадъ.
   -- Ну, братъ, сегодня утромъ ты не получишь аудіенціи, сказалъ онъ съ досадой. Голова короля занята маневрами: онъ приказалъ сѣдлать лошадей.
   Баронъ перевелъ дыханіе.
   -- Съ одной стороны это для меня пріятно, продолжалъ генералъ: -- я боялся, что внезапность предложенія тебя ошеломитъ и что, при своей добросовѣстности, ты скорѣе дашь отрицательный отвѣтъ, чемъ согласишься на что нибудь, не вполнѣ тобою одобряемое. Мы еще объ этомъ потолкуемъ, не такъ ли?
   -- Съ удовольствіемъ, отвѣчалъ баронъ.
   -- Ахъ, да, кстати, сегодня утромъ мы всѣ соберемся вмѣстѣ; принцъ также будетъ съ нами, но послѣ обѣда намъ предстоитъ особенное развлеченіе. Тебѣ извѣстно, какъ много принцъ расположенъ къ Сарѣ Гутманъ. Сара просила его, чтобы онъ, когда будетъ здѣсь, удостоилъ своего пріема ея родственниковъ. Принцъ такъ много наслышался о старомъ домѣ лѣсничаго, что непремѣнно хочетъ самъ взглянуть на это почтенное убѣжище. Я ровно ничего не имѣю противъ этого желанія, au contraire -- я нахожу выгоднымъ ласкать тѣ человѣческія ощущенія, изъ которыхъ впослѣдствіи можно выковать приличный политическій капиталъ. Поэтому, сегодня послѣ обѣда, можетъ быть, подъ вечерокъ мы собираемся сдѣлать туда маленькую экскурсію. Твой Генри, безъ всякаго сомнѣнія, примкнетъ къ намъ. Эта поѣздка также потребуетъ со временемъ, быть можетъ, нѣкоторыхъ серьезныхъ обсужденій.-- Ахъ, вы здѣсь, любезный графъ!
   Дѣйствительно, къ нимъ вошелъ гофмаршалъ графъ Шготторигеймъ, одинъ изъ соперниковъ генерала и потому заклятый его врагъ. Генералъ и графъ встрѣтились съ любезностью двухъ истинныхъ пріятелей. Затѣмъ вошли и другіе члены королевской свиты, преимущественно изъ военныхъ тузовъ. Генералъ спѣшилъ къ принцу, самъ баронъ къ королю, котораго онъ нашелъ въ полной формѣ и готовымъ къ выѣзду. Монархъ изъявилъ свою благодарность за угощенье, потомъ всѣ отправились на поляну, лежавшую передъ воротами замка, и кавалькада тронулась съ мѣста. Это была восхитительная картина: весело было смотрѣть на прекрасныхъ, ретивыхъ коней, съ ихъ пестрыми чепраками и изящнымъ сѣдельнымъ приборомъ, на самыхъ всадниковъ, одѣтыхъ въ различные мундиры и украшенныхъ орденами. Въ одно время всѣ были въ сѣдлахъ и пустили лошадей. Впереди всѣхъ на красивомъ ворономъ скакунѣ ѣхалъ самъ король, котораго изящно простой костюмъ рѣзко бросался въ глаза среди великолѣпныхъ мундировъ свиты; непосредственно за нимъ ѣхалъ молодой принцъ и генералъ, потомъ уже слѣдовала блестящая толпа прочихъ придворныхъ чиновъ: кавалькада замыкалась отрядомъ прислуги и рейткнехтовъ.
   Баронъ остался внизу лѣстницы. Любезная улыбка, которою онъ сопровождалъ свое разставанье съ монархомъ, тотчасъ изчезла, и опять на прекрасномъ его лицѣ появилось выраженіе безпокойства и тяжелаго раздумья. Теперь онъ охотно шепнулъ бы своему брату, чтобы тотъ прекратилъ всякія дальнѣйшія хлопоты объ извѣстномъ имъ дѣлѣ, но это было уже невозможно. Поѣздка въ домъ лѣсничаго, предположенная генераломъ, также не нравилась барону по многимъ причинамъ. Но теперь противъ этого намѣренія ничего нельзя было сдѣлать. Онъ тревожно задумался. Къ счастію, въ эту минуту къ нему явилась, какъ добрый геній, Шарлотта. Давно уже, чуть не съ самой ранней молодости баронъ считалъ для себя необходимостью сообщать своей умной, проницательной, доброй сестрѣ все, чѣмъ было занято его сердце. Онъ вздохнула свободнѣе, когда увидѣлъ ея кроткое, блѣдное лицо. Поспѣшно подойдя къ ней и взявъ ее за руку, онъ сказалъ:
   -- Мнѣ нужно о многомъ переговорить съ тобою, свободна ли ты?
   -- Для тебя -- всегда, отвѣчала Шарлотта съ дружеской улыбкой.
   Братъ и сестра долго гуляли въ саду, дышавшемъ утренней свѣжестью, послѣ чего баронъ довольно бодро и гораздо спокойнѣе возвратился въ замокъ.
   

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ.

   Военная суматоха также отозвалась и въ домѣ лѣсничаго. Тетушка Мальхенъ угощала хлѣбомъ и молокомъ заблудившихся патрулей, а лѣсничій указывалъ имъ настоящую дорогу; эскадронъ гусаръ, расположившись на открытой полянѣ, занялся выкармливаньемъ лошадей. Разъ даже, у самаго двора, завязалась такая оживленная перестрѣлка, что собаки, привязанныя за заборомъ и принимавшія неумолкавшую ружейную трескотню за охоту въ большихъ размѣрахъ, предавались самому горькому отчаянью, а голуби тетушки Мальхенъ, отправлявшіяся теперь въ свой утренній воздушный вояжъ, были до того напуганы, что только на слѣдующій день рѣшились возвратиться въ свое родное убѣжище.
   Не меньшее волненіе сообщилось и юному человѣческому обществу, къ которому теперь принадлежалъ и Генри, большую часть времени проживавшій въ домѣ лѣсничаго. Доходившая до безразсудства склонность Генри къ военному ремеслу и ко всему, что сюда относилось, увлекла отчасти и другихъ, покрайней мѣрѣ, Вальтера и Сильвію. Ему было всегда хорошо извѣстно -- Богъ вѣсть откуда,-- что должно случиться на слѣдующій день, гдѣ будутъ расположены различные отряды войскъ, въ какихъ мѣстахъ и въ которомъ часу будетъ, по всей вѣроятности, дано сраженіе.
   Такъ какъ онъ не могъ быть самъ дѣйствующимъ лицомъ въ подобномъ сраженіи, то уже одну возможность посмотрѣть на него, фантазія Генри представляла верхомъ земнаго благополучія, и потому онъ надоѣдалъ лѣсничему до тѣхъ поръ, пока тотъ не приказалъ своему работнику запречь въ небольшую повозку двухъ гнѣдыхъ лошадокъ и везти молодежь къ тому мѣсту, какое укажетъ Генри. Въ одномъ мѣстѣ они сбились съ дороги и уже хотѣли было вернуться домой, не встрѣтивъ ничего интереснаго ни для зрѣнія, ни для слуха, но далѣе, у опушки лѣса, молодые люди могли полюбоваться картиной кавалерійской аттаки, направленной на два пѣхотные каре. Дома пошли безконечные разсказы о томъ, что любо было смотрѣть, какъ безконечная линія двухъ кавалерійскихъ полковъ -- то были кирасиры и красные гусары,-- внезапно появившись изъ за далеко тянувшагося холма, устремились во весь карьеръ на марширующія колонны, которыя свернулись съ быстротою молніи по командѣ "изъ середины колонны въ каре, стройся" и отвѣчали дружнымъ залпомъ на каждый залпъ непріятеля; какъ потомъ кавалерійскіе полки, отступивши частями на право, опять изчезли за хребтомъ холмистой возвышенности.
   Но это было еще не все. Придя въ движеніе, колонны должны были проходить у нѣсколько приподнятой окраины лѣса, на которой остановилась легкая повозка юныхъ наблюдателей. Фигура Сильвіи, стоявшей въ повозкѣ во весь ростъ, произвела живѣйшее впечатлѣніе. Офицеры, изъ которыхъ многіе были лично знакомы съ Генри, салютовали шпагами, солдаты кричали ура! музыканты были глубоко разстроганы, и въ такомъ видѣ всѣ они прошли мимо, къ полному торжеству Сильвіи, которой щечки зардѣлись румянцемъ подъ вліяніемъ того радостнаго изумленія, съ какимъ она встрѣчала всѣ эти любезности,-- къ неописанному восторгу Генри и Вальтера, осипшихъ отъ усердныхъ отвѣтовъ на крики солдатскаго ура и къ величайшему отчаянію возницы, который не могъ удержать лошадей среди всей этой, потрясавшей воздухъ, разноголосицы.
   Обыкновенно въ подобныхъ поѣздкахъ участвовали только Сильвія, Вальтеръ и Генри; Лео почти всегда оставался дома подъ тѣмъ или инымъ предлогомъ. То онъ чувствовалъ себя нездоровымъ, то долженъ былъ заниматься, то, наконецъ, собирался идти къ своему отцу въ Фельдгеймъ. Вальтеръ заразившись воинственной лихорадкой Генри, пытался склонить и Лео къ участію въ ихъ прогулкахъ. Но Генри и Сильвія, повидимому, радовались, что въ повозкѣ было попросторнѣе.
   Такъ прошло утро того дня, въ который прибылъ король. Послѣ обѣда Генри предлагалъ отправиться на тотъ холмъ, съ котораго можно было видѣть короля со всѣмъ его штабомъ и вблизи котораго, породъ глазами короля, должно было произойдти большое артиллерійское дѣло. Лѣсничій далъ ужь было свое согласіе, лошади были запряжены въ повозку, какъ вдругъ королевскій рейткнехтъ, прискакавшій во всю прыть, подалъ лѣсничему записку, который ее тотчасъ же распечаталъ и прочелъ съ выраженіемъ въ лицѣ, не обѣщавшимъ ничего хорошаго мальчикамъ, находившимся въ тревожномъ ожиданіи.
   -- Что случилось, господинъ Гутманъ? спросилъ Генри:-- ужь не меня ли зовутъ домой?
   -- Напротивъ, сказалъ лѣсничій, опять заглядывая въ письмо, нашъ дядюшка пишетъ, чтобы вы ни подъ какимъ видомъ не отлучались отсюда, такъ какъ въ пять часовъ его королевскому высочеству кронпринцу угодно осчастливить насъ своимъ посѣщеніемъ, въ сопровожденіи незначительной свиты.
   Съ задумчивымъ лицомъ лѣсничій началъ прохаживаться впереди дома. По временамъ онъ заглядывалъ въ письмо, какъ бы желая убѣдиться, что дѣйствительно въ немъ написано такъ, какъ онъ прочелъ. Наконецъ, онъ громко позвалъ сестру.
   Тетушка Мальхенъ, семѣня ножками, прибѣжала изъ кладовой, гдѣ она намазывала буттерброды, которые юные путешественники должны взять съ собой въ дорогу. Извѣстіе о предстоящемъ визитѣ принца, сообщенное ей братомъ безъ всякихъ предисловій, рѣшительно озадачило добрую женщину. Сначала она поблѣднѣла отъ страха, потомъ побагровѣла при мысли, что сегодня послѣ обѣда -- тогда была суббота -- она отдала приказаніе вытереть пескомъ полъ пріемной комнаты. Притомъ, по ея увѣренію, въ домѣ не было ничего, рѣшительно ничего, чѣмъ бы можно было достойно угостить высокихъ посѣтителей.
   Дѣйствіе столькихъ страшныхъ извѣстій, обратившихся на тетушку Мальхенъ въ одно время, было такъ сильно, что она, усѣвшись на скамьѣ передъ ломомъ, закрыла лицо передникомъ и принялась горько плакать.
   Лѣсничій, забывъ свою обычную снисходительность, вышелъ изъ терпѣнія. Онъ сказалъ Мальхенъ, что слезами комнаты не высушишь и спрашивалъ, достойно ли порядочной христіанки такъ сильно пугаться человѣка, который, кто бы онъ ни быль, также созданъ изъ глины. Домъ лѣсничаго, продолжалъ объяснять братъ,-- не замокъ; это знаетъ каждое малое дитя, а кронпринцъ давно уже вышелъ изъ пеленокъ. Тетушка Мальхенъ, съ незапамятнаго времени, не слышавшая такихъ жесткихъ словъ отъ своего брата, вошла въ домъ и, скрывшись въ своей опустѣвшей кладовой, по возможности старалась забыть въ слезахъ и упреки брата, и стыдъ, угрожавшій дому лѣсничаго.
   Повозка стоила все еще запряженною передъ воротами. Сильвія, Генри и Вальтеръ сидѣли на соломѣ и съ удивленными лицами глядѣли другъ на друга. Лѣсничій спрашивалъ, ужь не хотятъ ли они сидѣть такимъ образомъ до скончанія вѣка, убѣждалъ, что конюху нѣкогда, что онъ долженъ торопиться, что иначе некому будетъ и лошадей поставить въ конюшню, когда пріѣдетъ принцъ, а вѣдь онъ не за горами.
   Лео глядѣлъ на эту сцену въ нѣкоторомъ отдаленіи. Но потомъ, подойдя къ своему дядѣ, онъ просилъ у него позволенія сходить къ отцу въ Фельдгеймъ.
   -- Пожалуйста, Лео, хоть ты не морочь мнѣ головы, прикрикнулъ сердито лѣсничій: -- что тебѣ сегодня такъ понадобилось въ Фельдгеймѣ? Сиди здѣсь и дѣлай то, что другіе дѣлаютъ. Или, можетъ быть, компанія принца тебѣ не нравится? Ну, ну, успокойся, я не хотѣлъ тебя обидѣть; но вѣдь вы также должны быть посмышленѣе и не сводить человѣка съ ума въ подобную минуту.
   Кавалькада изъ четырехъ или пяти всадниковъ приближалась черезъ лѣсъ по широкой дорогѣ. Впереди, на прелестной арабской лошадкѣ, ѣхалъ сынъ короля. Они остановились у воротъ дома лѣсничаго. Спутники принца соскочили съ сѣделъ, тогда какъ лѣсничій поспѣшилъ придержать его лошадь подъ уздцы.
   -- Вы, кажется, господинъ Гутманъ? спросилъ принцъ необыкновенно звонкимъ голосомъ.
   -- Точно такъ, ваше королевское высочество!
   -- А кто эта очаровательная дѣвочка, вонъ тамъ на повозкѣ?
   -- Моя дочь, ваше высочество.
   Принцъ обернулся и закричалъ находившемуся вблизи его генералу нѣсколько французскихъ словъ, которыхъ лѣсничій, забывшій этотъ языкъ, не понялъ.
   Затѣмъ принцъ соскочилъ съ лошади и подалъ руку лѣсничему.
   -- Я думаю, что мнѣ будетъ у васъ весело, любезный Гутманъ, сказалъ принцъ.
   -- Это было бы для меня счастіемъ, ваше высочество, отозвался лѣсничій.
   Принцъ опять обратился къ генералу и шепнулъ ему съ улыбкой нѣсколько словъ, опять но-французски; генералъ, улыбаясь, отвѣчалъ на томъ же языкѣ.
   Лѣсничій покраснѣлъ и пришелъ въ замѣшательство. Ему было бы гораздо пріятнѣе, если бы принцъ говорилъ громче и въ особенности если бы онъ выражался но-нѣмецки.
   

ГЛАВА ДВѢНАДЦАТАЯ.

   Между тѣмъ, принцъ обходился такъ ласково, что рѣшительно былъ невиноватъ, если другіе чувствовали себя въ его присутствіи не совсѣмъ развязными. Онъ просилъ представить ему всѣхъ жильцовъ лома лѣсничаго. Тетушку Мальхенъ, явившуюся съ красными отъ слезъ глазами и въ новомъ чепцѣ со множествомъ лентъ, принцъ благодарилъ за радушіе, но извинялся, что еще недавно всталъ изъ-за стола; мальчиковъ просилъ повесть его по двору и саду, много любовался великолѣпнымъ соколомъ, молодыми, недавно пойманными лисицами, двумя ручными зайчиками Сильвіи, словомъ, всѣмъ замѣчательнымъ и интереснымъ, что только принесли мальчики изъ своихъ лѣсныхъ экспедицій.
   Наконецъ, когда ему разсказали о большомъ, тысячелѣтнемъ буковомъ деревѣ, котораго не могли обхватить шесть человѣкъ, принцъ обратился къ генералу и спросилъ, будетъ ли у нихъ достаточно времени, чтобы туда отправиться. Генералъ взглянулъ на часы и отозвался, что времени еще довольно. И такъ, все общество собралось въ дорогу; впереди шелъ принцъ въ сопровожденіи мальчиковъ и Сильвіи, тогда какъ генералъ лѣсничій шли поодаль въ нѣкоторомъ разстояніи. Еще далѣе позади двигались два исполинскаго роста служителя.
   Предложеніе принца пришлось генералу необыкновенно по сердцу. Во время этой прогулки онъ долженъ былъ найдти случай обстоятельно переговорить съ лѣсничимъ, который до сихъ поръ умышленно избѣгалъ съ нимъ встрѣчи. Съ своей стороны, лѣсничій, все это предвидѣвшій, шелъ не особенно радостно, молчаливый и задумчивый, подлѣ генерала.
   Усилившійся вѣтеръ шумѣлъ между вершинами деревьевъ, а на небѣ томныя тучи, направлявшіяся къ западу, все гуще и гуще помрачали ярко-желтую окраску лѣса.
   Подъ ногами спутниковъ шелестѣлъ высохшій листопадъ. Жутко сдѣлалось сердцу лѣсничаго. Онъ самъ не зналъ, чѣмъ былъ взволнованъ: приближеніемъ ли непогоды, которую онъ уже начиналъ чувствовать во всѣхъ своихъ членахъ, или близкимъ сосѣдствомъ знатнаго человѣка, но милости котораго ему такъ много пришлось выстрадать.
   Генералъ первый прервалъ молчаніе. Онъ заговорилъ о минувшемъ времени, когда они вмѣстѣ бродили по лѣсу, отыскивая птичьи гнѣзда.
   Онъ помнилъ Антона стройнымъ, много обѣщавшимъ мальчикомъ и сожалѣлъ, что этотъ даровитый, энергическій человѣкъ, благодаря своему же необузданному непостоянству, зналъ въ крайнюю нищету и душевное разстройство. Потомъ, онъ сталъ разсказывать о дѣвицѣ Сарѣ Гутманъ, сообщилъ, что она все еще живетъ въ замкѣ, въ своемъ прекрасномъ помѣщеніи, котораго не оставитъ до послѣдней минуты своей жизни, указывалъ, въ какой высокой милости она находится не только у принца, но даже у самаго короля, и вообще какимъ лестнымъ уваженіемъ пользуется при дворѣ. Жаль только, что нѣкогда цвѣтущее здоровье этой прекрасной женщины стало въ послѣднее время подвергаться припадкамъ ревматизма, которые, удаляя ее отъ всякихъ общественныхъ связей, дѣлали ей уединеніе довольно горькимъ, въ особенности при грустныхъ воспоминаніяхъ объ оставленномъ семействѣ.
   Его подруга (генералъ сдѣлалъ на этомъ словѣ удареніе) вѣритъ непоколебимо, что всѣ семейныя непріятности были порождены недоразумѣніями, которыя ст. теченіемъ времени разъяснились сами собою, хотя и не были подвергнуты какимъ бы то ни было разслѣдованіямъ.
   -- Вотъ, изволите ли видѣть, любезнѣйшій господинъ Гутманъ, сказалъ генералъ, я во всемъ этомъ убѣжденъ такъ глубоко, что, не колеблясь ни минуты, согласился передать вамъ отъ лица дѣвицы Гутманъ просьбу, которой пополненіе вполнѣ зависитъ отъ васъ; я же прибавлю только, что отъ вашего согласія можно для всѣхъ ожидать самыхъ отрадныхъ послѣдствій. Какъ я уже сказалъ, фрейлейнъ Гутманъ чувствуетъ себя одинокою посреди большаго и шумнаго общества; она желаетъ видѣть подлѣ себя существо, которое бы она любила, которому, въ случаѣ своей смерти, могла бы по чистой совѣсти отказать довольно значительное состояніе, собранное втеченіи послѣднихъ лѣтъ ея бережливостью. Гдѣ же она найдетъ такое существо, какъ не тамъ, гдѣ ей и искать долго по нужно -- здѣсь, среди родной семьи? Я не люблю, почтеннѣйшій господинъ Гутманъ, тратить много словъ, по крайней мѣрѣ тамъ, гдѣ дѣло такъ просто.
   Если бы вы рѣшились отпустить отъ себя вашу дочь -- дѣвочку,-- то я думаю -- нѣтъ, я положительно убѣжденъ,-- что этимъ самымъ вы бы открыли милому, рѣзвому ребенку самую блестящую будущность.
   Сильный вѣтеръ зашумѣлъ между осенними листьями; лѣсничій почувствовалъ дрожь по всему тѣлу, но онъ преодолѣлъ ее и сказалъ такъ спокойно, какъ только это было для него возможно.
   -- Наше превосходительство не любите тратить словъ; ваше превосходительство можете себѣ припомнить, что и я этого никогда не любилъ, а потому я доложу вашему превосходительству, что мнѣ было бы отраднѣе видѣть дитя мое мертвымъ у моихъ ногъ, чѣмъ вмѣстѣ съ моей сестрой Сарой и подъ ея надзоромъ.
   Генералъ поблѣднѣлъ.
   -- Вы говорите о дамѣ, которую я уважаю, сказалъ онъ.
   -- Я говорю о моей сестрѣ, возразилъ съ сдержанной досадой лѣсничій: -- а если братъ говоритъ такъ о сестрѣ и если онъ не положительный негодяй, то, значитъ, онъ имѣетъ причины выражаться такимъ образомъ. Да, генералъ, я бы не сталъ заговаривать съ вами объ этомъ предметѣ, но такъ какъ вы меня вынуждаете, то я ужь сразу выскажу все, что камнемъ лежитъ у меня на сердцѣ. Сара поступила не такъ, какъ должна была бы поступить дочь моего отца. Еще живя у родителей, она навлекла на себя много злорѣчивыхъ толковъ; когда же родители померли и она, вопреки всякому моему желанію, удалилась въ столицу, чтобы поступить экономкой къ господину Фалькенштейну -- дѣло становилось все хуже и хуже. Къ господину Фалькенштейну, человѣку холостому и извѣстному своей развратной жизнію, не поступитъ въ услуженіе ни одна честная дѣвушка. Это люди говорили мнѣ въ глаза, и я долженъ былъ проглотить этотъ позоръ. Но люди говорили мнѣ и многое другое, и то, что говорили мнѣ люди, я сказку вашему превосходительству: если бы мое уваженіе къ вашему роду, въ особенности къ барону, моему милостивому господину, было меньше, чѣмъ каково оно теперь,-- лѣсничій Фрицъ Гутманъ явился бы къ вашему превосходительству и позвалъ бы васъ къ отчету за... Ну а теперь ужь съ тѣхъ поръ много воды утекло,-- и пусть васъ судятъ Когъ и совѣсть!
   Лѣсничій замолчалъ не столько потому, что все уже было имъ высказано, сколько подъ вліяніемъ волненія, стѣснявшаго его дыханіе. Генералъ сдѣлался еще блѣднѣе.
   -- Хорошо, хорошо, мы это не забудемъ, бормоталъ онъ сквозь зубы.
   -- Ваше превосходительство можете дѣлать, что вамъ угодно, сказалъ лѣсничій:-- а я повторяю, что если бы ваше превосходительство къ тому меня не вынудили, то я не проронилъ бы ни слова объ этой старой исторіи, которую слѣдуетъ забыть навѣки. Мнѣ очень и очень прискорбно, что между нами могъ завязаться подобный разговоръ въ такой день, когда я высоко осчастливленъ посѣщеніемъ кронпринца.
   Не успѣлъ еще лѣсничій произнести этихъ словъ, какъ со стороны высокаго буковаго дерева, отъ котораго они находились недалеко, раздался звонкій голосъ, звавшій къ себѣ на помощь.
   Кронпринцъ въ сопровожденіи своихъ юныхъ знакомцевъ взобрался вверхъ по лѣсной тропинкѣ при безостановочномъ хохотѣ и шуткахъ, Онъ велъ оживленную бесѣду съ мальчиками. Съ Сильвіею же былъ особенно любезенъ; принцъ говорилъ, что она была очень похожа на его кузину, принцессу Матильду, но съ тою разницею, что принцесса значительно уступала ей въ красотѣ. Онъ убѣждалъ дѣвочку ѣхать вмѣстѣ съ нимъ въ столицу, обѣщая самъ показать ей все, достойное вниманія, объяснялъ ей, что она непремѣнно должна выучиться ѣздить на лошади, говорилъ, что у него есть прехорошенькій арабскій иноходецъ, который будетъ выѣзженъ нарочно для нея, и что онъ прикажетъ нарисовать ее сидящею на лошади въ костюмѣ амазонки -- черномъ бархатномъ платьѣ и круглой шляпкѣ съ развѣвающимися страусовыми перьями. Эта картина будетъ повѣшена въ его комнатѣ надъ рабочимъ столомъ или, еще лучше,-- въ спальнѣ, противъ кровати, такимъ образомъ, чтобы глаза его, когда онъ проснется, тотчасъ же падали на это изображеніе.
   Въ этомъ шуточномъ тонѣ принцъ продолжалъ бесѣдовать безъ умолку, и Сильвія, чувствовавшая принужденность въ первую минуту этого знакомства, теперь сдѣлалась довольно словоохотлива. Она хохотала и шутила такъ безцеремонно, что Генри и Вальтеръ едва могли вѣрить своимъ ушамъ. Лео не произносилъ до сихъ поръ почти ни слова и, по возможности, старался держать себя вдали. На пару вопросовъ, предложенныхъ ему принцемъ, онъ отвѣчалъ медленно и застѣнчиво.
   Такимъ образомъ они пришли къ большому буку,-- тому самому, у котораго прежде произошелъ вечерній споръ между Лео и Сильвіей. Мальчикъ припомнилъ себѣ всю эту исторію. Предъ его воображеніемъ предстала Сильвія -- блѣдная, со слезами на большихъ, голубыхъ глазахъ; въ ушахъ его зазвучали слова: "ну, бей! вѣдь я не больше, какъ дѣвочка!"
   Генри и Вальтеръ возвратились назадъ, чтобы отдать рейткнехтамъ приказаніе держать лошадей въ готовности.
   Принцъ отошелъ также нѣсколько шаговъ впередъ.
   Между тѣмъ одинъ изъ молодыхъ людей изъ свиты принца, оставшійся у дуба съ Сильвіей, обратился къ ней, полусерьозно, полушутя.
   -- Ты мнѣ должна подарить одинъ поцѣлуй, Сильвія.
   -- Нѣтъ, не должна.
   -- Почему нѣтъ?
   -- Потому что не хочу.
   -- Ну, такъ я самъ возьму.
   Юноша хотѣлъ сорвать одинъ поцѣлуй, но Сильвія съ хохотомъ отскочила въ сторону. Онъ за нею. Но вдругъ онъ почувствовалъ себя схваченнымъ сзади за руку; обернувшись, онъ встрѣтился съ темными, сердитыми глазами Лео. Такая дерзость сильно возмутила сына сановника; оправившись отъ своего мгновеннаго страха, онъ закричалъ гнѣвнымъ голосомъ:
   -- Пусти!
   Но дерзкій Лео не хотѣлъ повиноваться.
   -- Пусти! закричалъ онъ еще громче.
   На крикъ прибѣжали принцъ, генералъ, лѣсничій и два служителя. Сильвія стояла у высокаго бука, поблѣднѣвъ и, трясясь всѣмъ тѣломъ; Лео, выпустившій наконецъ юношу, глядѣлъ дико и сердито. Принцъ тоже немного разсердился, генералъ увѣрялъ обиженнаго, что наглость Лео не останется безъ примѣрнаго наказанія.
   Не веселъ былъ обратный путь къ дому лѣсничаго. Тамъ принцъ немедленно сѣлъ на лошадь и поскакалъ въ галопъ, не удостоивъ взглядомъ ни лѣсничаго, ни тетушку Мальхенъ, ни даже Сильвію, уже не говоря о мальчикахъ.
   -- Ступай въ свою комнату и оставайся тамъ, пока я не приду, сурово сказалъ лѣсничій Лео.
   Мальчикъ удалился, не произнеся ни слова и нонуря голову.
   Тогда лѣсничій далъ полную волю своему дурному расположенію духа. Неужели сегодня, какъ нарочно, выпалъ такой неестественно скверный денекъ! Быть можетъ, первый разъ въ жизни Сильвіи онъ распекъ ее съ такою жестокостью, хотя она -- какъ онъ сознавалъ внутренно -- и была во всемъ виновата. Ради ея, онъ наговорилъ кучу непріятностей генералу, котораго все-таки можно было пощадить, какъ гостя и какъ брата барона. Но ея же милости, какъ оказалось изъ поспѣшно собранныхъ свѣденій, Лео сдѣлалъ дерзость высокому гостю. Кровь стыла въ жилахъ лѣсничаго, когда онъ соображалъ, какое несчастіе могло бы возникнуть изъ этой непріятной исторіи. Онъ не былъ также спокоенъ и относительно послѣдствій; его душа, воспитанная въ строгихъ правилахъ гостепріимства, возмущалась оскорбленіемъ, нанесеннымъ священной особѣ гостя. Однако, другой голосъ шепталъ ему, что Лео не былъ еще такъ преступенъ и только вступился за двоюродную сестру, которая была уже не такъ мала, чтобы позволить себя цѣловать, какъ ребенка. Мечтательный мальчикъ защищалъ только семейную честь, какъ поступилъ самъ лѣсничій, напомнивъ генералу прошлое и наотрѣзъ отказавъ отпустить Сильвію въ столицу. Лѣсничій хотѣлъ уже было освободить Лео изъ-подъ ареста, но, остановившись внизу лѣстницы, онъ разсуждалъ самъ съ собой!
   -- Вреда мальчику оттого не будетъ, если онъ немножко поразмыслить о своей дерзости. Чѣмъ больше живешь, тѣмъ труднѣе учиться. Вѣдь я самъ сегодня испыталъ это на себѣ. Любяй сына, наказуетъ прилежно, говаривалъ мой братъ Антонъ: -- поступлю-ка я теперь съ его сыномъ въ духѣ этого правила.
   Фрицъ Гутманъ снялъ съ гвоздя ружье, перевѣсилъ чрезъ плечо охотничью суму и отправился въ лѣсъ, чтобы пострѣлять зайцевъ и вмѣстѣ съ тѣмъ успокоить свою взволнованную душу, что, какъ онъ зналъ изъ долголѣтняго опыта, ему удавалось лучше всего подъ открытымъ небомъ.
   

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ.

   Придя въ свою комнату, Лео скрылъ лицо свое въ подушкахъ и предался такому безутѣшному отчаянію, что по всему его тѣлу распространилась нервическая дрожь, а изъ стѣсненной груди вырывались тихіе стоны.
   Долго пролежалъ онъ въ этомъ горѣ, омрачавшемъ его голову. Было уже совершенно темно. На небѣ серпъ убывающей луны нырялъ между мрачными тучами, гонимыми вдаль вѣтромъ.
   Лео осторожно отворилъ окно и выглянулъ. На крышѣ, надъ его головой, пискливо вертѣлся флюгеръ на своихъ ржавыхъ пробояхъ. Исполинскіе дубы, красовавшіеся въ ближнемъ лѣсу, скрипѣли и стонали; подъ окномъ пожелтѣвшіе листья виноградныхъ лозъ издавали какой-то унылый шопотъ. Въ домѣ все было тихо, и только изъ отворенныхъ оконъ позади расположенной кухни раздавался стукъ сковородъ и тарелокъ. Въ это время, какъ ему было извѣстно, вся семьи собиралась въ комнатѣ. Теперь это время уже настало.
   Еще нѣсколько минутъ онъ прислушивался, высунувшись всѣмъ тѣломъ наружу, потомъ вскочилъ на подоконникъ и сталъ спускаться внизъ по шпалерамъ. Несмотря на то, что одна изъ гнилыхъ жердочекъ сломилась въ его рукѣ, онъ благополучно добрался до земли. Поспѣшными и возможно тихими шагами прошелъ онъ чрезъ узкій дворъ по направленію къ саду и, проходя мимо конуры, былъ встрѣченъ лающими собаками, которыя бросались къ самому забору сада. Рѣшетчатая калитка сада была не заперта, и Лео прошелъ ею къ окраинѣ лѣса, находившейся въ нѣсколькихъ шагахъ. Дойдя сюда, онъ оглянулся кругомъ, желая удостовѣриться, что его никто не преслѣдовалъ. Все было тихо; собаки перестали лаять. Никто не замѣтилъ его бѣгства. Онъ могъ идти, куда хотѣлъ.
   Но куда?
   Объ этомъ онъ подумалъ теперь въ первый разъ. Онъ хотѣлъ только уйдти изъ дома, гдѣ его запирали, изъ того дома, гдѣ никто не любилъ его на столько, чтобы интересоваться его положеніемъ, гдѣ его обвиняли, не выслушавъ, гдѣ его позволяли оскорблять безъ всякаго состраданія. Но теперь спрашивается -- куда идти?.. Куда? Назадъ къ своему отцу. Да что онъ тамъ будетъ дѣлать? Ужь не начать ли опять прежнюю жизнь въ комнатѣ подъ крышей, гдѣ лѣтомъ такъ жарко, а зимой такъ холодно? Голодать взапуски съ кошкой? Если у отца и бываютъ деньги, то онъ употребляетъ ихъ скорѣе на пріобрѣтеніе книги или какого-нибудь снадобья для своей маленькой химической лабораторіи, чѣмъ на покупку хлѣба для своего пустаго шкапа. Притомъ же, вѣдь отца нужно отыскать, а онъ не хотѣлъ, чтобы его отыскивали. Онъ желалъ, чтобы ни одинъ человѣкъ, знавшій его когда-нибудь прежде, но видалъ его своими глазами,-- онъ хотѣлъ спрятаться отъ людей? Куда же дѣваться-то?
   Бѣдный мальчикъ совершенно не зналъ, что такое жизнь, однако отлично понималъ, что безъ денегъ прожить невозможно. У него ихъ не было. Мелкія деньги, подаренныя ему дядей, онъ недавно сносъ въ Фельдгеймъ своему отцу. У него не было ни гроша и ничего такого, на что бы можно было выручить деньги. Самое платье, прикрывавшее его тѣло, было въ довольно жалкомъ видѣ; въ своемъ поспѣшномъ бѣгствѣ онъ даже забылъ надѣть шапку. Это неудобство Лео замѣтилъ только въ ту минуту, какъ вѣтеръ закрылъ ему лицо длинными волосами.
   Ночь становилась темнѣе и буря усиливалась. Грозно шумѣли до половины обнаженные верхи деревьевъ, когда Лео торопливо пробирался по тропинкѣ, которая вела къ переброшенному черезъ ручей мостику. Не зная по близости никакой другой дороги, онъ поневолѣ шелъ въ этомъ направленіи. Такимъ образомъ онъ добрался до мостика.
   Взойдя на середину моста, Лео прислонился къ шаткимъ периламъ и заглянулъ въ ручей. При слабомъ мерцаніи луны, повременамъ выплывавшей изъ-за двигавшихся черныхъ тучъ, онъ могъ видѣть внизу теченіе воды, мчавшейся мимо пѣнистыми скачками. Бурная влага сверкала, шумѣла и извивалась. Ему стоило только еще немножко сильнѣе налечь на перила -- и онъ полетѣлъ бы вмѣстѣ съ ними стремглавъ въ бездну. Ручей въ этомъ мѣстѣ былъ очень глубокъ, и дядя предупреждалъ объ этомъ всякій разъ, какъ они здѣсь проходили.
   Что бы они сказали? Боясь наказанія, онъ бросился въ ручей и утонулъ. Лео припомнилъ себѣ подобное происшествіе, случившееся въ той деревнѣ, гдѣ онъ жилъ прежде. Одинъ крестьянинъ вечеромъ наказалъ своего конюха и при этомъ угрожалъ ему на слѣдующее утро продолжать наказаніе; ночью конюхъ изчезъ и только четыре недѣли спустя былъ найденъ въ ручьѣ. Этотъ несчастный случай не возбудилъ въ деревнѣ ни чьего сожалѣнія. По дѣломъ вору и мука, говорили поселяне. Нѣкоторые были того мнѣнія, что такимъ образомъ долженъ былъ бы погибать всякій негодяй.
   Ну, что бы сказали люди теперь? Очень можетъ быть -- то же самое. Вѣдь они всегда глядѣли на него, глупо вытаращивъ глаза. И вотъ они считали бы себя правыми, Сильвія хохотала бы такъ же, какъ и прежде, издѣваясь вмѣстѣ съ Генри надъ бѣднымъ побирашкой, который не придумалъ ничего лучшаго, какъ броситься въ воду. Такъ нѣтъ же, на зло имъ, этого не будетъ!
   Изъ медленно тянувшихся тучъ начали понемногу падать капли; скоро полилъ дождь, постепенно усиливаясь. Лео искалъ защиты по ту сторону ручья между деревьями. Правда, ему пришли на память пещеры близь водопада, но Лео не безъ причины опасался, что ему невозможно будетъ пройдти ночною порой между каменными глыбами и посреди густыхъ лѣсистыхъ трущобъ. Гораздо вѣрнѣе было продолжать свой путь, чрезъ лѣсъ, но той же тропинкѣ.
   Такъ онъ и сдѣлалъ. Дурная погода становилась нѣсколько сноснѣе, хотя все еще пронизывалъ его холодный ночной вѣтеръ съ дождемъ. Лео чувствовалъ себя очень несчастнымъ человѣкомъ, однако, все не въ такой степени, какъ прежде. Не смотря на то, что внѣ и внутри его поселилась мрачная ночь, въ сердцѣ мальчика теплилась еще одна искра -- послѣдняя искра. Но онъ хорошо чувствовалъ животворную силу, исходившую изъ этого крошечнаго огонька. Онъ не зналъ, что его поддерживало самолюбіе; онъ говорилъ только: не допущу, чтобы они надо мною издѣвались.
   Яркій свѣтъ заблестѣлъ между деревьевъ. Лео направился туда, такъ какъ въ своемъ волненіи онъ предполагалъ, что находится вблизи своей деревни.
   Но скоро онъ увѣрился въ своемъ обманѣ. Свѣтъ горѣлъ слишкомъ ярко; притомъ Лео находился еще далеко въ глубинѣ лѣса. Глаза мальчика видѣли форпостный сторожевой огонь, который былъ разведенъ на полянѣ, окруженной лѣсомъ. Два приземистые шалаша, построенные изъ еловыхъ вѣтвей и соломы, обозначали бивуачное помѣщеніе офицеровъ, тогда какъ ихъ подчиненные, завернувшись въ шинели, лежали на густомъ слоѣ иглъ подъ деревьями или развлекались куреніемъ и болтовней вокругъ огня, который эти самовольные господа щедро поддерживали на счетъ барона фонъ-Тухгсима молодыми елями, срубленными у самого корня. По временамъ пламя поднималось до самыхъ вершинъ деревьевъ и яркимъ свѣтомъ обливало всю прекрасную картину лѣса.
   Лео былъ бы не прочь отогрѣть у огня свои окоченѣвшіе члены, но у него не хватало духу на это отважиться. Хотя ему, пожалуй, и не сдѣлали бы ничего дурного, все-таки его засыпали бы разспросами -- откуда и куда, а что онъ могъ на нихъ отвѣчать? Быть можетъ, его отослали бы еще назадъ или продержали бы у себя до самого утра, и въ этомъ случаѣ онъ могъ встрѣтиться съ генераломъ. Теперь въ первый разъ его посѣтила мысль, что, поступивъ съ гостемъ такъ дерзко, онъ могъ навлечь на себя очень суровое наказаніе. Ну, что если его будутъ судить, какъ преступника? Ну, что если его посадятъ въ тюрьму, чѣмъ вчера ему угрожали?
   Патруль, возвращавшійся съ рунда, прошелъ въ лѣсъ въ очень близкомъ направленіи прямо къ тому мѣсту, гдѣ стоялъ мальчикъ. Лоо присѣлъ за двумя толстыми стволами. Пропустивъ патруля мимо себя, онъ поспѣшилъ сколько было мочи на оставленную имъ тропинку и по ней дошелъ до окраины лѣса.
   Глаза его могли полюбоваться великолѣпной картиной. Вправо и влѣво отъ его деревни, которая также была ярко освѣщена множествомъ свѣчъ, тянулись въ видѣ необозримаго полукруга бивуачные огни войскъ, расположенныхъ лагеремъ. Онъ примѣтилъ людей, ходившихъ вокругъ костровъ, разведенныхъ въ самомъ близкомъ отъ него разстояніи. Онъ смотрѣлъ на штыки ружейныхъ пирамидъ, блестѣвшихъ въ отраженіи пламени.
   Въ его ушахъ тревожно отдавались перекличка голосовъ и пѣсни, ржаніе лошадей и собачій лай въ деревнѣ. Его напуганному воображенію, которое еще болѣе было встревожено ночнымъ страхомъ, представлялось, будто всѣ эти огни устремили на него глаза адскихъ чудовищъ; всѣ эти люди, походившіе на тѣней, сторожили его одного; всѣ эти ружья для того только и была уставлены такъ аккуратно, чтобы въ одно мгновеніе быть разряженными о его грудь.
   Домъ его отца находился въ сторонѣ деревни, обращенной къ Лео. Оставалось пройдти только чрезъ лугъ и нѣсколько садовъ. Отецъ приметъ его, безъ всякаго сомнѣнія, брюзгливо, но всс-таки приметъ, а больше мальчику ничего и не было нужно.
   Колѣни у него подкосились, когда онъ, напрягая всѣ свои усилія, подошелъ къ домику. Въ деревнѣ, гдѣ по квартирамъ собралось довольно густое военное населеніе, раздавались нескромныя пѣсни пьяныхъ солдатъ, музыка и грубые восторги танцующихъ; все это Лео слышалъ точно во снѣ. Онъ вошелъ въ хижину. Сквозь щели въ двери, которая вола въ комнату нижняго этажа, занимаемую его отцомъ, проходилъ слабый свѣтъ. Лео повернулъ ручку -- и отворилъ. На столѣ, съ искалеченными ножками, за которымъ его отецъ имѣлъ обыкновеніе писать, стояла лампадка, готовая погаснуть. Отецъ его легъ спать, не раздѣвшись, что онъ дѣлалъ нерѣдко при сильной усталости. Однако Антонъ, просыпавшійся при малѣйшемъ шорохѣ, даже не пошевельнулся, когда вошелъ Лео. Подойдя ближе, мальчикъ увидѣлъ, что отецъ его, лежавшій съ страшно блѣднымъ лицомъ и сложенными на груди руками, былъ очень похожъ на покойника.
   -- Папа, позвалъ мальчикъ, положивъ свои дрожащія руки на руки спавшаго отца.
   Никакого отвѣта; руки были холодны, какъ ледъ. Огонь лампадки вспыхнулъ еще разъ и затѣмъ погасъ.
   Съ неописаннымъ ужасомъ, мальчикъ побрелъ, шатаясь, обратно къ двери, но прежде, чѣмъ онъ подошелъ къ ней, силы его оставили, и въ безпамятствѣ онъ повалился на землю въ то самое мгновеніе, какъ повозка лѣсничаго, присланная сюда наудачу за бѣглецомъ, подъѣзжала къ домику.
   

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ.

   Военный погромъ, такъ внезапно обрушившійся на горы и долины вокругъ Тухгейма, изчезъ съ тою же внезапностію. Въ публикѣ по этому поводу ходили самые разнорѣчивые толки. Одни утверждали, что Шнабельсдорфъ осуществилъ пророчество своего соперники, генерала Газенбурга, и еще къ пріѣзду короля выстрѣлялъ весь свой порохъ до послѣдняго патрона.
   Какъ бы то ни было, но большой парадъ, которымъ должна была достойно закончиться эта военная игра,-- не состоялся. Въ одно прекрасное утро по всѣмъ окрестнымъ деревнямъ и дворамъ раздались сигналы къ сбору, и прежде чѣмъ осеннее солнце достигло своей высочайшей точки на небѣ,-- мушкетеры и егеря, гусары и уланы, пушки и обозъ, словомъ, все убралось отсюда.
   Гости оставили тухгсимскій замокъ. Не задолго до отъѣзда король почтилъ своего благороднаго хозяина секретной аудіенціей, послѣ которой баронъ вышелъ съ покраснѣвшимъ отъ волненія лицомъ.
   Немедленно послѣ этого происшествія было отдано приказаніе готовиться къ отъѣзду и чрезъ два часа всѣ дѣйствительно выѣхали съ нѣкоторой поспѣшностью и суматохой,-- къ величайшему прискорбію генерала, не осуществившаго ни одного изъ тѣхъ плановъ, которые въ минуту пріѣзда наполняли его дипломатическое сердце. Да и было о чемъ тужить! Баронъ въ нѣкоторомъ смыслѣ уже засѣдалъ въ министерствѣ, уже держалъ кормило правленія въ своей рукѣ, и только не хотѣлъ схватиться за него сильнѣе,-- изъ чистѣйшаго упрямства, ради какихъ-то недоразумѣній, недостойныхъ порядочнаго человѣка. Ненавистнѣйшій Массенбахъ, непримиримый врагъ генерала, остается пока при своемъ портфелѣ, и прожектеръ долженъ будетъ даже благословлять свою судьбу, если положеніе его не сдѣлается еще непріятнѣе по милости неудавшихся соображеній. А вѣдь какъ сильно ему хотѣлось привезти къ своей подругѣ Сарѣ хорошенькую дочку лѣсничаго! Какой дивный получился бы эффектъ, если бъ Сара могла прокатиться въ паркъ въ придворной каретѣ, сидя рядомъ съ племянницей,-- дѣйствительной племянницей! И тутъ отказаться отъ всего этого! О, роковое, въ полномъ смыслѣ слова роковое несчастіе!
   Притомъ, забудетъ ли кронпринцъ обиду, нанесенную племянникомъ Сары? При всей своей ласковости кронпринцъ былъ очень чувствителенъ къ обидамъ своихъ приближенныхъ и не забывалъ ихъ. Генералъ, имѣвшій тому не одно доказательство, никогда не видѣлъ принца въ такомъ раздраженіи, какъ при этомъ несчастномъ случаѣ. Дипломатическій менторъ долженъ былъ употребить всю силу своего краснорѣчіи, чтобы разогнать довольно мрачныя мысли своего Телемака.
   Въ сильныхъ сердцахъ какъ на брата, такъ и на сестру, въ которой онъ не безъ основанія видѣлъ рѣшительную противницу своихъ высокихъ замысловъ, генералъ выѣхалъ изъ замка вмѣстѣ съ своими царственными покровителями. Братъ и сестра перевели духъ. Генри не употреблялъ серьозныхъ попытокъ воспользоваться такимъ благопріятнымъ случаемъ для осуществленія своей любимой мечты. Быть можетъ, его предупредило окончаніе маневровъ. По крайней мѣрѣ, ему сильно взгрустнулось, когда послѣдовала внезапная ретирада войскъ; генералъ же былъ такъ сильно занятъ или такъ сильно разстроенъ, что и не вспомнилъ замолвить его величеству словцо о своемъ племянникѣ. Фрейлейнъ Шарлотта утѣшалась тѣмъ, что вѣтреный Генри совсѣмъ забудетъ о томъ, на что не будетъ смотрѣть глазами, и убѣждала поспѣшить переселеніемъ Генри въ домъ пастора и открытіемъ учебныхъ занятій. Она думала, что можно будетъ начать курсъ, по крайней мѣрѣ, послѣ выздоровленія бѣднаго Лео, котораго болѣзнь угрожала затянуться надолго.
   

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ.

   "Намъ бы только поставить его на ноги, а остальное все пойдетъ хорошо," говорилъ съ серьознымъ видомъ лѣсничій своей сестрѣ Мальхенъ каждый разъ, когда входилъ въ комнату больного.
   И дѣйствительно, эта болѣзнь, словно ужасная ночь, словно гнетущая гора, налегшая на мальчика, была, наконецъ, побѣждена. Новый міръ открылся предъ глазами выздоравливающаго,-- новый міръ, въ которомъ при первомъ взглядѣ все было такъ незнакомо. И между тѣмъ, это была та же комната, изъ которой онъ, какъ воръ, бѣжалъ ночью, самъ не сознавая въ своемъ отчаяніи, на что рѣшался. Вѣдь это была таже самая постель, на которой онъ душилъ въ подушкахъ свои стоны. И эти лучи осенняго солнца, ударявшіе въ прозрачныя стекла и разсыпавшіе по полу игривыя тѣни пожелтѣвшихъ виноградныхъ листьевъ, были тѣ же лучи, которые блестѣли съ такимъ равнодушіемъ, когда давили слезы, когда у него ныло сердце.
   Дни шли своей чередою. Часто солнце свѣтило тускло изъ-за волнъ тумана, часто также оно совершенно закутывалось дождевыми тучами. Послѣднія желтые листья деревьевъ кружились въ воздухѣ; черная влажная земля раздѣлась до нага. Лео все еще продолжалъ лежать неподвижно въ своей постели, полузакрывъ глаза въ какомъ-то не совсѣмъ сознательномъ положеніи и развлекаясь картинами своего, безпрестанно творящаго воображенія. Блѣдное его лицо, которому страшная болѣзнь еще болѣе сообщила безтѣлесную прозрачность, часто казалось совершенно преображеннымъ, и тогда тетушка Мальхенъ со слезами увѣряла брата, что ихъ Лео не жилецъ на свѣтѣ. Она выставляла, какъ неоспоримый фактъ, подтверждаемый опытомъ и картами -- въ которыя Фрицъ не хотѣлъ вѣрить,-- что людямъ, такъ внезапно мѣняющимъ характеръ, угрожаетъ неминуемая смерть.
   Она припомнила, что королевскій лѣсничій Гартвигъ, застрѣлившійся двадцать пять лѣтъ тому назадъ въ Нессельбрухѣ, за недѣлю до смерти вдругъ ни съ сего, ни съ того началъ пить въ большемъ количествѣ водку, не смотря на то, что прежде онъ слылъ въ околодкѣ за самаго трезваго молодаго человѣка.
   Такъ какъ противъ такихъ сильныхъ аргументовъ Фрицъ Гутманъ не могъ найдти ни одного слова, то онъ и не возражалъ, но тѣмъ внимательнѣе сталъ наблюдать за мальчикомъ, котораго нравъ и его наводилъ на грустныя мысли, раждавшіяся, конечно, изъ совершенно иныхъ источниковъ.
   -- Этотъ мальчишка не любитъ насъ, часто бормоталъ онъ себѣ подъ носъ: -- въ его глазахъ мы не люди въ крови и плоти -- о родственныхъ чувствахъ уже и не говорю -- а какія-то тѣни, шатающіяся на стѣнкѣ. Нерѣдко лѣсничій заговаривалъ о Лео съ барономъ и фрейлейнъ Шарлоттою; и братъ, и сестра принимали живѣйшее участіе въ ихъ новомъ питомцѣ, и хотя они не раздѣляли вполнѣ опасеній лѣсничаго, тѣмъ не менѣе соглашались съ нимъ, что для подобнаго характера необходимо энергическое направленіе, которое, какъ всѣ надѣялись, могъ дать ему д-ръ Урбанъ.
   Наконецъ, насталъ день, въ который Лео долженъ былъ переселиться въ домъ пастора.
   Вальтеръ и Генри пріѣхали взять его въ маленькомъ экипажѣ барона. Тетушка Мальхенъ была въ самомъ трагическомъ и плаксивомъ расположеніи духа, хотя отъ дома лѣсничаго къ пастору не было и полумили; притомъ же, она могла питать основательную надежду видѣть Лео въ слѣдующее воскресенье. Впродолженіи шести или семи недѣль она ходила за мальчикомъ денно и нощно, почему и смотрѣла на него отчасти, какъ на свою собственность; трудно сказать, однако, чего она въ немъ лишалась.
   Между тѣмъ Лео былъ съ своимъ дядей въ маленькой комнаткѣ, находившейся позади большой, которой выпала честь называться а отчимъ покоемъ."
   Лѣсничій сидѣлъ за конторкой, сдѣланной изъ прочнаго еловаго дерева и хранившей сокровища и тайны, по крайнѣй мѣрѣ, трехъ поколѣній рода Гутмановъ. На крышкѣ этой конторки были разложены письменныя принадлежности, бумаги, пакеты. Возлѣ конторки стоялъ Лео.
   -- Ну, мой другъ, ты уходишь, сказалъ лѣсничій,-- сначала. недалеко. Но гдѣ бы ты ни былъ, я надѣюсь, что этотъ старый домъ ты будешь считать своимъ роднымъ кровомъ. Я употреблю всѣ свои усилія, чтобы ты не былъ лишенъ любви отца. Конечно, въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ я не могу подать тебѣ большей помощи или лучше -- не могу пособить никакъ. Теперь ты уже ученѣе, чѣмъ я былъ когда нибудь на своемъ вѣку, однако помни, Лео, что въ жизни бываютъ такіе случаи, когда человѣкъ, при всей своей учености, самъ не можетъ пособить своему горю. Если ты въ подобныхъ обстоятельствахъ вспомнишь старика-дядю, то, я думаю, раскаяваться не будешь.
   При послѣднихъ словахъ голосъ лѣсничаго былъ нѣсколько нетвердъ. Фрицъ еще болѣе наклонилъ впередъ голову и сталъ рыться въ бумагахъ.
   -- Вотъ здѣсь, продолжалъ лѣсничій, я приберегъ для себя все, что необходимо для избѣжанія всякихъ непріятностей съ полиціей: вотъ брачное свидѣтельство твоихъ родителей, а вотъ и твои два свидѣтельства -- о рожденіи и прививаніи оспы; тутъ ты найдешь всѣ свои документы. Ты можешь получить ихъ отъ меня во всякое время. Здѣсь же припрятаны тетради и бумаги, найденныя мною у твоего отца. Тутъ, какъ ты самъ видишь, ихъ немного. Исе это я теперь только пронумеровалъ и свяжу въ пакетъ. Впослѣдствіи ты самъ рѣшишь, что дѣлать съ этими бумагами. Вотъ мой другъ, все что оставилъ тебѣ отецъ. Однако, не сокрушайся сердцемъ. Пока живъ я и баронъ, ты не будешь нуждаться ни въ чемъ необходимомъ до той поры, когда ты самъ будешь въ состояніи снискивать себѣ хлѣбъ. Но не забывай, Лео, что человѣкъ живетъ не однимъ хлѣбомъ, но и сердцемъ; умѣй же дать своему сердцу честное направленіе. Ну, голубчикъ, довольно съ тебя этихъ наставленій, тѣмъ болѣе, что тебѣ нора садиться въ экипажъ.
   Говоря эти послѣднія слова, лѣсничій собралъ бумаги и заперъ ихъ въ конторку, затѣмъ вставъ съ мѣста, онъ обнялъ мальчика и поцѣловалъ его въ лобъ. Послѣ этого они вышли изъ дома, гдѣ въ то время находились прочіе его жильцы и кромѣ нихъ охотничьи собаки, ласково помахивавшія хвостами. Служанка и помощникъ лѣсничаго пожали уѣзжавшему руку; тетушка Мальхенъ рыдала, лѣсничій закричалъ: "ну, съ Богомъ!" Лошади потянули, собаки залаяли. Генри и Вальтеръ возгласили ура -- и экипажъ покатился по дорогѣ.
   

ГЛАВА ШЕСНАДЦАТАЯ.

   Въ небольшомъ разстоянія отъ деревни, прислонясь къ холму, на которомъ возвышалась церковь, стоялъ дворъ тухгеймскаго пастора; между старинными, обвитыми плющомъ постройками этого невозмутимо-мирнаго убѣжища красовались высокія деревья, которыхъ развѣсистыя вѣтви, словно благословляющія руки, осѣняли крыши домовъ. Отдаленный лай деревенскихъ собакъ, карканье воронъ, прилетавшихъ вечеромъ изъ лѣса, хриплый звонъ башенныхъ часовъ, съ тоскливымъ однообразіемъ мѣрявшихъ время, глухое дрожаніе колокола, призывавшаго вѣрныхъ къ молитвѣ,-- вотъ всѣ звуки, проникавшіе извнѣ въ пасторскій дворъ и съ этой окрестной тишиной гармонировало молчаніе, царившее посреди стараго, обширнаго дома и производившее на незнакомца даже непріятное впечатлѣніе. Когда д-ръ Урбанъ всходилъ на верхъ по вымытой до бѣла лѣстницѣ, чтобы заглянуть въ спальню учениковъ, помѣщенныхъ въ обширныхъ комнатахъ верхняго этажа., то можно было слышать скрипъ каждой ступеньки и стукъ каждаго изъ шаговъ пастора по длинному корридору; когда же въ кухнѣ изъ дрожащихъ рукъ пасторши выпадала тарелка, разбиваясь въ куски о каменный полъ, то она безошибочно могла разсчитывать, что ея супругъ съ улыбкой предложитъ ей за обѣдомъ вопросъ: кто это сегодня утромъ аранжировалъ маленькій домашній концертъ. Казалось, какъ будто толстыя стѣны имѣли не только уши, чтобъ подслушивать, но и ротъ, чтобы ябедничать и будто эту послѣднюю дѣятельность онѣ исключительно посвятили видамъ и интересамъ д-ра Урбана.
   Ученый докторъ былъ безъ всякаго сомнѣнія душою дома, и, быть можетъ, поэтому-то въ домѣ поселилась тишина, прохлада и даже нѣкоторая затхлость, несмотря на то, что окна отворялись довольно часто.
   При всемъ томъ, д-ра Урбана никакъ нельзя было назвать меланхоликомъ или молчаливымъ брюзгой. Напротивъ онъ былъ очень словоохотливъ, и даже въ тѣхъ случаяхъ, когда его вынуждали сдѣлать кому нибудь выговоръ или дать головомойку, онъ держалъ себя въ границахъ строгой вѣжливости; скажемъ даже болѣе: чѣмъ холоднѣе глядѣли его глаза, чѣмъ больше колкости было въ его словахъ, тѣмъ вообще наружность его была вѣжливѣе и улыбка привлекательнѣе.
   -- Лучше бы онъ пустилъ мнѣ въ голову книгой, вмѣсто того, чтобы высчитывать съ улыбкой всѣ мои промахи, говорилъ Вальтеръ; Генри, не обладавшій особенной пылкостью фантазіи, утверждалъ однако, что д-ръ Урбанъ былъ вампиръ, тайкомъ пожиравшій человѣческое мясо. Листки своего дневника Генри покрывалъ разнообразными каррикатурами энергическаго лица и высокаго роста доктора; онъ умѣлъ подражать голосу пастора съ поразительной я забавной вѣрностью. Особенно ему удавалась сцена между пасторомъ и пасторшей, гдѣ дѣло шло о маленькихъ несчастіяхъ, которыя постигали добрую женщину почти ежедневно и вызывали самыя остроумныя, самыя мѣткія замѣчанія доктора.
   Вальтеръ, бывшій неутомимымъ слушателемъ и зрителемъ всѣхъ проказъ и кривляній Генри, сердился всякій разъ, когда безпощадный насмѣшникъ затрогивалъ и пасторшу.
   -- Она добрая женщина, Генри, говорилъ мальчикъ, и при этомъ щеки его горѣли отъ внутренняго волненія:-- она не заслуживаетъ, чтобы мы надъ нею потѣшались.
   -- Не велика бѣда, вѣтрено возражалъ Генри; а знаешь ли что, Вальтеръ, теперь мы часика на два свободны: не хочешь ли вмѣстѣ со мной покатать въ санкахъ дѣвочекъ; ледъ на деревенскомъ нрудѣ чудо какъ хорошъ!
   Противъ этого Вальтеръ не нашелъ возраженій. Онъ никогда не отказывался отъ забавы, которая позюляла ему полюбоваться черными глазками Амеліи. Подобныя забавы случались нерѣдко, такъ какъ Сильвія все еще гостила въ замкѣ и самъ Вальтера, пользовался особеннымъ расположеніемъ барона и фрейлейнъ Шарлотты.
   По желанію фрейлейнъ Шарлотты, не забывшей того вечера, въ который молодежь пѣла въ залѣ сада, былъ аранжированъ правильный квартетъ, необыкновенно удачно продолжавшій свои вокальныя упражненія подъ энергическимъ руководствомъ миссъ Джонсъ. Англичанка приняла на себя трудъ обучать своихъ артистовъ также танцамъ, къ неописанному восторгу Генри, котораго саркастическій талантъ находилъ обильную пищу въ не совсѣмъ живописныхъ позахъ и отчаянныхъ скачкахъ нѣсколько тучной учительницы. Только присутствіе фрейлейнъ Шарлотты могло удержать въ границахъ неприличную веселость вѣтренаго насмѣшника. Къ счастію, добродушная гувернантка нисколько не воображала, что мальчикъ забавлялся на ея счетъ. Она жила исключительно для своей цѣли, радовалась при каждомъ успѣхѣ своихъ питомцевъ, любила всѣхъ и почти обожала Сильвію, о которой она говорила, что въ дѣвочкѣ этой было больше генія, чѣмъ въ тридцати-шести молоденькихъ дамахъ, вмѣстѣ взятыхъ, со всѣми ихъ accomplishments. Фрейлейнъ Шарлотта соглашалась съ полнотѣлой энтузіасткой, но остерегалась обнаруживать удивленіе, которое внушала ей молоденькая дѣвочка.
   -- Ей не надо знать такъ рано о своемъ превосходствѣ надъ другими, говорила фрейлейнъ Шарлотта.
   Въ этихъ занятіяхъ и забавахъ всего общества Лео не принималъ никакого участія. На приглашенія присоединить и свой голосъ въ музыкальныхъ вечерахъ, онъ отвѣчалъ своей упрямой фразой: "я не могу пѣть;" что же касается до танцевъ, то даже рѣшительная миссъ Джонсъ, съ каждымъ и обо всемъ говорившая довольно развязно, боялась и подумать обратиться къ угрюмому мальчику съ подобнымъ предложеніемъ.
   Лео былъ доволенъ, когда его предоставляли самому себѣ,-- и больше ничего не требовалъ. Стремленіе къ любви или, по крайнѣй мѣрѣ, сознаніе всего, имъ прежде выстраданнаго, совершенно изчезло изъ его юной, страстной души, теперь наэлектризированной возвышенно-духовными мечтами.
   Какое наслажденіе быть уже на землѣ богоугоднымъ думалъ онъ; но какъ достичь этой цѣли? Скрыться въ уединеніи,-- въ томъ уединеніи, которому посвящали себя великіе люди всѣхъ вѣковъ, чтобы оставаться чистыми или чтобы изъ борьбы съ дьяволомъ -- искусителемъ выйти чистыми. Ахъ какъ хороша жизнь пустынника, который заживо хоронитъ себя у опушки лѣса въ нишѣ, высѣченной въ скалѣ грубыми руками за нѣсколько тысячелѣтій! Какъ торжественна та минута, когда огненный шаръ солнца погружается въ безводное море, или когда настанетъ ночь, озаренная миріадами небесныхъ свѣтилъ! Какъ краснорѣчиво это святое молчаніе вокругъ! Какъ глубоко таинственна эта бесѣда съ безплотнымъ духомъ, который паритъ надъ водою и котораго дыханіе святое ухо чуетъ въ. дуновеніи вѣтра, наполняющаго безграничную пустыню дивно величественными звуками!
   Или скрыться отъ міра и его жалкой суеты въ древнихъ, сѣрыхъ стѣнахъ монастыря, и тамъ, въ обществѣ братскихъ душъ, посвятить жизнь созерцанію, молитвѣ и чтенію праведныхъ книгъ. Утромъ въ монастырскомъ саду, окропленномъ росою, ухаживать за деревьями и цвѣтами, вечеромъ гулять въ тѣнистыхъ аллеяхъ съ братіей и наслаждаться дружественной поучительной бесѣдой, глядѣть сквозь рѣшетчатую ограду на долину, на рѣку, которой прихотливые извивы отражаютъ розовый блескъ неба!
   И развѣ эти мечты о монастырѣ отчасти уже не осуществились? Развѣ въ домѣ тухгеймскаго пастора не было такъ мирно, какъ въ монастырѣ?
   Онъ углубился въ эту тишину съ невыразимымъ наслажденіемъ; онъ выхлопоталъ для себя отдѣльную комнату, тогда какъ Генри, не могшій жить безъ общества, сдѣлался товарищемъ Вальтера и по рекреаціонной комнатѣ, и по спальнѣ. Юному мизантропу было такъ отрадно просиживать надъ своими книгами, когда въ домѣ все спало, или мечтать у окна, когда серебристое сіяніе луны скользило по церковнымъ окнамъ и крышѣ, застланной снѣгомъ, когда при порывѣ вѣтра скрипѣли старыя, высокія деревья и въ отверзтіяхъ стѣнъ птенцы филиновъ кричали отъ стужи и голода. И какія только фантазіи не наполняли тогда голову мальчика! фантазіи объ отдаленныхъ чудныхъ краяхъ по ту сторону бурнаго океана, объ островахъ святыхъ, гдѣ мирные, благочестивые люди, днемъ отдыхаютъ подъ тѣнью качающихся пальмъ, а ночью, обвѣваемые теплымъ воздухомъ, созерцаютъ вѣчную красоту свѣтилъ.
   Вскорѣ съ Лео произошла перемѣна, сильно всѣхъ озадачившая. Не говоря уже о томъ, что блѣдное лицо его сдѣлалось еще блѣднѣе, во всей его наружности, въ самомъ голосѣ замѣчалась какая-то робость, которой прежде въ немъ не было видно. Правда, прежде онъ былъ робокъ и нелюдимъ, но сквозь это покрывало глядѣли глаза упрямой гордости; теперь отъ этой гордости не оставалось и слѣдовъ: черные, блестящіе глаза были прикованы къ землѣ. Въ его обращеніи съ другими также напрасно стали бы искать прежней самостоятельности. Часто онъ былъ похожъ на недобросовѣстнаго должника, который каждую минуту боится, что отъ него потребуютъ отданную взаймы сумму.
   Онъ не измѣнилъ только своему желѣзному, непоколебимому прилежанію. Почти все досужее время дня, въ особенности вечеромъ, онъ проводилъ между своими книгами въ библіотекѣ. Здѣсь Лео находился въ близкомъ сосѣдствѣ съ докторомъ Урбаномъ, который занимался въ смежной комнатѣ, а иногда въ самой библіотекѣ.

КОНЕЦЪ ПЕРВОЙ КНИГИ.

   

КНИГА ВТОРАЯ.

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

   Въ подлунномъ мірѣ нѣтъ ничего вѣчнаго. Послѣ зимы наступаетъ весна, а весну смѣняетъ лѣто. Живописная окрестность Тухгейма опять щеголяетъ всего роскошью лѣтней одежды. Лѣса и поля, луга и сады соединились въ одинъ необозримый коверъ, на которомъ, словно серебряныя ленты, засверкали прозрачные ручьи. въ короткія ночи на землю ложится обильная роса, а привѣтливое солнце, загорѣвшись съ новой силой на безоблачномъ небѣ, согрѣваетъ освѣженную природу. Въ синей вышинѣ звенитъ пѣсня жаворонковъ, привѣтствующихъ обновленную жизнь; невольно дивишься, какъ не порвется грудь этихъ крошечныхъ птичекъ отъ такой усердной пѣсни...
   Между тѣмъ, люди хлопочатъ и трудятся, смотря по требованіямъ времени. Цѣлую зиму баронъ провелъ въ усердныхъ занятіяхъ и разсчетахъ. Съ окончаніемъ аренднаго срока, послѣ Мартынова дня, онъ предполагалъ самъ завѣдывать своими землями; его занимаютъ проекты коронныхъ хозяйственныхъ улучшеній, и фрейлейнъ Шарлотта употребляетъ всѣ свои усилія, чтобы умѣрить эту ревность и обратить ее на предметы первой необходимости. Лѣсничій почти не выходитъ теперь изъ замка и если самъ не можетъ сюда явиться, то лошадь барона по цѣлымъ часамъ ждетъ въ тѣни липы передъ домомъ Фрица. Господинъ Гутманъ слыветъ не только дѣльнымъ лѣсничимъ, но также умѣетъ составить планъ амбара или конюшни, соединяя удобство съ дешевизной,-- словомъ, не хуже опытнаго архитектора, а что касается его хозяйственныхъ соображеній, то въ этомъ отношеніи онъ считается первымъ авторитетомъ на три мили въ окружности. Слѣдовательно, барону есть о чемъ съ нимъ потолковать и посовѣтоваться. Баронъ желаетъ, чтобы Фрицъ отказался отъ должности лѣсничаго; но мнѣнію барона господинъ Гутманъ могъ бы быть ему несравненно полезнѣе въ качествѣ Фельдгеймскаго управляющаго или вообще его представителя въ помѣстьи; но Фрицъ никакъ не можетъ на это рѣшиться" думаетъ, что ему будетъ легко справиться со всѣмъ хозяйствомъ, лишь бы только баронъ захотѣлъ поставить въ его конюшню здоровую и быстроногую лошадь. Баронъ отъ этого не прочь, но съ условіемъ, чтобы Фрицъ согласился получать опредѣленную денежную сумму въ видѣ добавочнаго жалованья.
   Этого-то условія лѣсничій принять и не можетъ. Конечно, онъ раздѣляетъ то мнѣніе, что каждому воздается по дѣламъ его. однако не считаетъ справедливымъ, чтобы рабочій получалъ сверхъ своихъ трудовъ. По мнѣнію Фрица, баронъ платя пастору за содержаніе и обученіе двухъ мальчиковъ, не только вполнѣ вознаграждаетъ трудъ, но даже цѣнитъ его слишкомъ высоко; лѣсничій поэтому думаетъ, что барону не мѣшало бы умѣрить свое великодушіе. Фрейлейнъ Шарлотта, которой братъ предлагаетъ это обстоятельство на обсужденіе, находитъ, что и теперь, какъ обыкновенно всегда, Фрицъ Гутманъ былъ совершенно правъ.
   Сильвія все еще гоститъ въ замкѣ; только во время болѣзни Лео ее должны были удалить на нѣсколько недѣль изъ низенькаго домика, прикрытаго влажной рощицей; но не такъ-то легко разстаться съ этой маленькой дѣвочкой; при томъ же и многія обстоятельства вполнѣ оправдывали пребываніе Сильвіи въ замкѣ. Обѣ дѣвочки сдружились не на шутку между собою, покрайней мѣрѣ, Амелія увѣряетъ, что она умретъ, если отъ нея отымутъ Сильвію,-- ея милую, дорогую Сильвію. Миссъ Джонсъ, изъ педагогическихъ соображеній, также не одобряетъ возвращенія Сильвіи къ отцу. Она утверждаетъ, что тетушка Мальцевъ также пригодна, для воспитанія этого умнаго, даровитаго ребенка, какъ садовая лейка для поливанія большой нивы, засѣянной пшеницею,-- что такую задачу, по ея мнѣнію, можетъ взять на себя только одна дама, объ имени которой она принуждена умолчать изъ скромности.
   Лѣсничій соглашается оставить Сильвію въ замкѣ. О въ отъ всего сердца радъ прекрасному обществу, отличному обученію и ласкамъ, среди которыхъ подростаетъ его дочь, но часто -- особенно по вечерамъ когда занятія окончены,-- онъ съ грустью вспоминаетъ о своей любимицѣ. Вѣдь Сильвію онъ видитъ почти каждый день. Этого съ него и довольно. Да и что сталось бы съ дѣтьми, если бы родители на время не удаляли ихъ изъ того круга, въ которомъ они родились?
   Въ домѣ пастора, на сколько можно судить по наружности, все осталось по прежнему; по крайней мѣрѣ, тѣлесная крѣпость и плотность д-ра Урбана остались нетронутыми; его улыбка также холодна, его зубы также бѣлы. Госпожа Урбанъ, можетъ быть, немножко поблѣднѣла, а глаза ея покраснѣли. Супружескія отношенія по поводу тарелокъ и кухонной посуды также, по видимому, не выиграли въ миролюбіи, но за то искренняя вѣжливость пасторши съ сильнымъ и слабымъ, богатымъ и бѣднымъ осталась неизмѣнной; и теперь, какъ прежде, добрая женщина способна расплакаться при одномъ дружескомъ къ ней словѣ, при малѣйшемъ, оказанномъ ей вниманіи.
   Впрочемъ она не избалована дружескими словами и ласковымъ обращеніемъ. Въ замкѣ или вообще въ деревнѣ является она очень рѣдко; къ тому же пасторъ въ секретной супружеской аудіенціи сообщилъ ей, что онъ женился вовсе не для того, чтобы чужіе люди потѣшались надъ неуклюжестью и необразованностью нѣкоторой женской особы. У себя же дома пасторша дрожитъ передъ мужемъ, дрожитъ передъ Лео, который не обмѣнялся съ нею до сихъ поръ и тремя словами, дрожитъ передъ Генри, который разставляетъ всегда бутылки и стаканы по столу такимъ образомъ, что она должна ихъ опрокидывать, дрожитъ передъ обѣими служанками, поднимающими ее на смѣхъ, чуть только она выразитъ вслухъ какое нибудь желаніе. Только въ одни честные глаза глядитъ она безъ страха, только, отъ одного человѣка слышитъ ласковый, задушевный голосъ участія, только одна рука удостоиваетъ ея дрожащіе пальцы теплаго, сердечнаго пожатія. За то же и любитъ она Вальтера, какъ побила бы своихъ дѣтенышей-близнецовъ, если бы они не умерли сейчасъ-же послѣ рожденія. Въ своей одинокой комнатѣ, передъ сномъ, она никогда не забываетъ помолиться о миломъ Вальтерѣ, чтобы небо въ тысячу разъ вознаградило его за всю неизмѣнную его доброту къ несчастной, оставленной всѣми женщинѣ.
   Бѣдный Вальтеръ! Онъ добръ со всѣми ближними и, безъ всякаго сомнѣнія, встрѣтилъ бы съ задушевной искренностью и жену пастора, если бы даже засталъ ее и менѣе несчастною; но видъ столькихъ страданій, выносимыхъ человѣческимъ существомъ безъ всякой съ его стороны вины, совершенно смутилъ сердце бѣднаго юноши, до сихъ поръ видѣвшаго вокругъ себя-одну любовь и пріязнь, миръ и радость. Своимъ товарищамъ онъ сообщаетъ, что по его мнѣнію докторъ человѣкъ очень ученый, не всегда, однако, согласующій свое поведеніе съ своими жe проповѣдями о христіанской любви и милосердіи, и что онъ, Вальтеръ, не въ состоянія питать глубокаго уваженія къ человѣку, котораго слова противорѣчатъ поступкамъ. Таковы были внушенія его отца и такого образа мыслей Вальтеръ хотѣлъ держаться всегда съ позволенія господина доктора.
   Въ подобныхъ случаяхъ Лео обыкновенно пожимаетъ плечами, тогда какъ Генри говоритъ: "стоитъ ли спорить изъ за этого старикашки! Вы, пожалуй, еще можете ломать себѣ о немъ головы, потому что это прилично вамъ, людямъ темнымъ; а я, и безъ того знаю, что мнѣ думать объ эдакихъ молодцахъ." Такія заявленія Генри Лео всегда встрѣчаетъ ѣдкимъ отвѣтомъ. Вальтеръ съ своей стороны недоволенъ высокомѣрнымъ тономъ Генри, но умѣетъ скрыть свою досаду. Онъ нисколько не желаетъ ссориться съ Генри, который ему также необходимъ, какъ ключъ отъ запертаго дома тому, кто хочетъ переступить чрезъ его порогъ. Вальтеръ даже любитъ Генри всею безкорыстною привязанностью, какую можетъ питать шестнадцатилѣтній юноша къ брату дѣвушки, которая для него дороже въ тысячу разъ его собственнаго, безвреднаго существованія.
   

ГЛАВА ВТОРАЯ.

   Такое душевное состояніе овладѣло Вальтеромъ не сразу, а постепенно, подобно тому, какъ загорается утренняя заря или распускается цвѣточная почка. По крайней мѣрѣ, бѣдный юноша самъ не могъ отдать себѣ отчета въ своихъ чувствахъ; онъ не зналъ, что дѣлалось въ его сердцѣ. -омъ зналъ только, что Амелія обладала черными глазками, ослѣпительной бѣлизны острыми зубами, которые она показывала, когда смѣялась -- что случалось съ нею довольно часто -- тогда какъ на ея лѣвой щекѣ обрисовывалась очаровательная ямочка, изчезавшая вмѣстѣ съ улыбкою. Опозналъ, разумѣется, также, что ножки Амеліи, каждый разъ, какъ онъ ее видѣлъ, были обуты въ прелестные ботинки и что она свою птичку -- снигиря -- обожала болѣе всего на свѣтѣ.
   Эта птичка была предметомъ первыхъ тревожныхъ стремленій и домогательствъ Вальтера. Еще во время болѣзни Лео, осеннимъ днемъ, Амелія, Сильвія, Генри и Вальтеръ отправились гулять по саду и далѣе внизъ по горѣ замка въ паркъ; все общество совершенно отдалось невинной рѣзвости, но вдругъ Амелія увидѣла снигиря, который, сидя на гибкой вѣтвѣ, глядѣлъ уныло и выводилъ такой грустно-монотонный свистъ, къ какому способны только эти птицы. Увидя снигиря въ первый разъ, Амелія стала любоваться съ дѣтскимъ восторгомъ его пестрыми перышками и выразила живѣйшее желаніе имѣть у себя "такую миленькую крошку." Генри спросилъ, что она станетъ дѣлать съ этимъ глупымъ свистуномъ, но Вальтеръ съ этой самой минуты погрузился въ задумчивое молчаніе, размышляя, что этотъ или другой снигирь непремѣнно долженъ быть пойманъ и соображая, какимъ образомъ поймать его. Мысли его упорно сосредоточились на этомъ одномъ предметѣ. Вальтера немного останавливало запрещеніе отца ловить птицъ. Помощникъ его отца, которому Вальтеръ сообщилъ о своемъ намѣреніи, нашелъ это дѣло довольно затруднительнымъ и обѣщалъ свое содѣйствіе только послѣ того, какъ юноша объявилъ, что человѣка, который захочетъ помочь ему въ этомъ дѣлѣ, онъ всегда будетъ считать своимъ лучшимъ другомъ. Нѣсколько дней сряду они бродили по лѣсу на разсвѣтѣ; цѣлую недѣлю Вальтеръ провелъ въ самомъ лихорадочномъ волненіи, такъ что, наконецъ, сталъ видѣть снигирей по стульямъ и шкапамъ. Наконецъ поиски увѣнчались успѣхомъ. Радость Вальтера не имѣла границъ. Онъ обѣщалъ подарить помощнику два новенькіе талера, полученные отъ отца въ день ею именинъ, и затѣмъ безъ оглядки поспѣшилъ въ замокъ съ маленькой деревянной клѣткой, въ которой сидѣла плѣнная птичка. Въ замокъ онъ пришелъ въ ту самую минуту, какъ миссъ Джонсъ собиралась отправиться съ двумя дѣвочками въ обычную утреннюю прогулку передъ началомъ учебныхъ занятій. Вальтеръ могъ только снять фуражку, пробормотать нѣсколько безсвязныхъ словъ, поставить клѣтку на небольшомъ столикѣ въ саду и убѣжать съ тою же поспѣшностью, съ какою онъ сюда явился.
   Послѣ этого геройскаго подвига Вальтеръ не отваживался зайдти въ замокъ впродолженіи цѣлой недѣли и, безъ сомнѣнія, еще очень долго находился бы въ этомъ добровольномъ изгнаніи, еслибы миссъ Джонсъ, въ сопровожденіи двухъ дѣвочекъ, не явилась въ домъ пастора, чтобы забрать обоихъ мальчиковъ на прогулку. Когда доложили о прибытіи гостей, Вальтеръ немедленно рѣшился увернуться отъ опасности, выпрыгнуть въ окно и бѣжать со всѣхъ ногъ. Но отважная миссъ Джонсъ разрушила этотъ планъ и рѣшилась лично завладѣть Вальтеромъ.
   Съ этого вечера между домомъ пастора и замкомъ завязались дѣятельныя сношенія, которыя правильно поддерживались съ началомъ зимы танцами и музыкальными вечерами.
   На первыхъ порахъ Вальтеръ былъ не совсѣмъ развязенъ и веселъ въ благоуханной атмосферѣ великолѣпныхъ баронскихъ покоевъ, посреди роскошной мебели, масляныхъ картинъ, вазъ, статуй, при свѣтѣ большихъ люстръ, висѣвшихъ съ потолковъ, и облинявшихъ кроткимъ блескомъ крупные цвѣты ковровъ, по которымъ почти совершенно замирали шаги проходившихъ. Но скоро онъ сталъ дышать свободнѣе или, по крайней мѣрѣ, двигаться съ большей увѣренностью среди этого общества, гдѣ всѣ обращались съ и имъ радушно и гдѣ Сильвіи могла дѣлать все, что хотѣла и гдѣ ее всѣ носили на рукахъ. Чѣмъ чаще Вальтеръ, являясь въ замокъ, видѣлъ Амелію, тѣмъ неотступнѣе милый образъ тѣснился въ его сердце; прошла весна, настало лѣто, и несчастный Вальтеръ не зналъ никого, кому бы можно было повѣрить заповѣдную тайну своего сердца. Лео сдѣлался еще несообщительнѣе. Генри продолжалъ говорить о дамахъ вообще съ самой неуважительной легкостью и позволялъ себѣ относительно молоденькой и смазливой служанки въ домѣ пастора разнаго рода неприличныя вольности, которыя коробили Вальтера: не съ Генри же пускаться въ откровенности. Тетушку Мальхенъ Вальтеръ видѣлъ теперь довольно рѣдко. Оставалась одна пасторша, которая по прежнему была къ нему очень добра и которую онъ какъ за это, такъ и за все, что она переносила, любилъ и уважалъ по мѣрѣ своихъ силъ. Вальтеръ вовсе не думалъ дѣлать признанія,-- онъ даже не зналъ, въ чемъ ему признаваться,-- онъ хотѣлъ только найти человѣка, съ которымъ ему можно было бы говорить объ Амеліи. Пасторша какъ нельзя лучше могла удовлетворить этому желанію. Она не уставала выслушивать, онъ не уставалъ разсказывать безконечныя невинныя исторіи, въ которыхъ главную роль играла черноглазая четырнадцатилѣтняя красавица, тогда какъ на заднемъ планѣ, въ тѣни, изнывалъ шестнадцатилѣтній влюбленный юноша.
   Какъ не успокоительна была такая бесѣда, однако она далеко не исчерпывала всѣхъ нѣжныхъ ощущеній, наполнявшихъ сердце бѣднаго юноши, и разъ вечеромъ Вальтеръ пробрался тихонько въ паркъ до того мѣста, откуда былъ видѣнъ замокъ, особенно тотъ балконъ, передъ которымъ въ окнѣ помѣщалась клѣтка. Дрожащею рукою Вальтеръ сталъ писать въ своей карманной книжкѣ что-то, похожее на стихи, если только то не были стихи на самомъ дѣлѣ. Удивляясь поэтическому генію Лео, Вальтеръ никогда не подозрѣвалъ за собою способности къ стихотворнымъ произведеніямъ. Онъ не рѣшился бы также показать того, что написалъ самъ, ни одному человѣку въ мірѣ, не исключая и снисходительной госпожи Урбанъ. Но теперь. Кастальскіе ручьи потекли съ неудержимой смѣлостью. Вальтеръ принялся по пальцамъ высчитывать трохеи и ямбы, приходя въ отчаянье, что для имени Амеліи не являлись капризныя риѳмы.. Какъ восторгался юноша, какими щедрыми похвалами осыпалъ самъ себя, когда слова, наконецъ, повиновались его чувствамъ! Если вѣрить его стихамъ, "грудь Вальтера, была пуста, какъ гробница, а въ сердцѣ его царилъ глубокій мракъ ночи, прежде, чѣмъ онъ "ее" увидѣлъ; "она" одушевила его "новой вѣрой;" благодаря "ей" онъ сталъ обновленнымъ чистымъ человѣкомъ; при этомъ Вальтеръ говоритъ о прежнемъ состояніи своей души, которой муки -- если вѣрить поэту -- дѣйствительно были ужасны. Онъ клянется сѣдыми кудрями своего отца -- гладкіе, какъ нитки, волосы лѣсничаго еще не утратили своего первобытнаго, чернаго цвѣта -- что онъ "ее осчастливитъ," что онъ "ее," если только это возможно,-- еще болѣе "уважаетъ, чѣмъ любитъ" и что онъ пребудетъ вѣрнымъ этой любви вѣчно, даже когда на "ея" прекрасныхъ щекахъ "увянутъ розы юности." Здѣсь же поэтъ не совсѣмъ ясно говоритъ о какихъ-то невѣроятнѣйшихъ подвигахъ, которые онъ совершить для "нея," и прибавляетъ -- такъ какъ милое имя никакъ не хочетъ помириться съ стихотворнымъ размѣромъ -- что онъ не рѣшается "ее" назвать изъ опасенія возбудить ревность ангеловъ.
   Это приторное лирическое произведеніе наполняло нѣсколько листковъ, которые Вальтеръ осторожно собралъ и скрылъ отъ непосвященныхъ взоровъ. Въ единственномъ запиравшемся отдѣленіи его маленькой письменной конторки былъ спрятанъ картонный, обклеенный красной бумагой, ящикъ, въ которомъ прежде тетушка Мальхенъ получила изъ города чулки для Сильвіи; въ этомъ-то ящикѣ были схоронены драгоцѣнные стихи, а сверху, на ею крышкѣ, находилась элегическая надпись, гдѣ онъ, Вальтеръ, въ случаѣ, если бы внезапная смерть исторгла его у жизни, въ которой для него не было болѣе ничего отраднаго, "во имя всего святаго" умолялъ того, въ чьи руки попадется этотъ ящикъ, сжечь бумаги непрочитанными, а пепелъ "развѣять по волѣ вѣтра."
   

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

   Для Лео ни весна, ни лѣто не принесли никакихъ цвѣтовъ. Подобно тому, какъ на молодые древесные листья ложится желтая окраска осени, въ его, сердце проникъ холодъ тайнаго эгоистическаго ученія д-ра Урбана. Юноша былъ слишкомъ впечатлителенъ, чтобы не поддаться вліянію этой безжалостно разочаровывающей доктрины, и слишкомъ неопытенъ для того, чтобы опровергнуть софизмы своего наставника. Но молодое, теплое сердце не могло постигать жизни, лишенной всякаго идеальнаго содержанія. И вотъ Лео сталъ прозябать одиноко, безотрадно, словно бродилъ на краю бездны.
   Съ той ночи, въ которую онъ обратился въ бѣгство, въ его сердцѣ изчезла всякая симпатія къ родственникамъ. Лео помогъ забыть, что его, какъ онъ думалъ, оставили въ самую критическую минуту его жизни, все добродушіе дяди, нѣжная заботливость тетки, самая дружба Вальтера не могли изгладить одного дурного впечатлѣнія, и теперь Лео никакъ не постигалъ, какимъ образомъ Сильвія могла въ его глазахъ казаться какимъ-то порядочнымъ существомъ, а не высокомѣрной, надутой, неотесанной дурой.
   Такимъ образомъ, бѣдный юноша все болѣе и болѣе сосредоточивался въ своемъ одиночествѣ; всѣ до такой степени привыкли къ этой несообщительности нелюдимаго мальчика, что уже и не брали на себя труда зазывать его въ общество. "Если только Лео и господинъ Туски не обращаются по ночамъ въ филиновъ, то пусть я никогда не сяду на лошадь," говорилъ Генри.
   Господинъ Конрадъ Туски съ начала весны занималъ должность школьнаго учителя въ Тухгеймѣ, куда ею прислала консисторія. Никто его не зналъ, и господинъ Туски съ своей стороны не обнаруживалъ особеннаго желанія знакомиться съ тухгеймцами. Это было тѣмъ болѣе странно, что господинъ Туски былъ еще очень молодъ и, но приговору вполнѣ компетентныхъ въ этомъ дѣлѣ судей -- молоденькихъ обитательницъ Тухгейма,-- очень хорошъ собой. Правда, въ его фигурѣ замѣчалось что-то накрахмаленное, неподвижно деревянное, тѣмъ не менѣе его широкоплечій бюстъ производилъ довольно пріятное впечатлѣніе.
   Господинъ Туски явился чрезвычайно кстати на помощь къ д-ру Урбану. Безспорно, что пасторъ былъ очень силенъ въ классической филологіи; математика, новѣйшіе языки и исторія также были изучены имъ основательно; за то его познанія въ естественныхъ наукахъ нѣсколько прихрамывали, и пасторъ счелъ необходимымъ пригласить къ себѣ помощника, чтобы и въ этой области научнаго образованія не менѣе быстро двигать впередъ своихъ питомцевъ. Нѣсколько разъ д-ръ Урбанъ, занятый этой мыслію, встрѣчался въ своихъ прогулкахъ съ новымъ учителемъ, который, закинувъ на плечо мѣшокъ и вооружись заступомъ, проводилъ время въ ботаническихъ изслѣдованіяхъ. Д-ръ Урбанъ рѣшительно не одобрялъ подобнаго увлеченія природой, думая, что оно можетъ вредно дѣйствовать на нравственность молодыхъ деревенскихъ педагоговъ. Но на этотъ разъ онъ смотрѣлъ на дѣло какъ старый схоластикъ и не понималъ, что его классическая нравственность есть отвратительное лицемѣріе. Скоро однакожъ д-ръ Урбанъ убѣдился, что надо допустить и реальное образованіе; онъ даже замѣтилъ, что молчаливый, угрюмый молодой человѣкъ обладалъ обширными познаніями не только въ ботаникѣ, но также въ минералогіи и даже химіи. На слѣдующій день послѣ этой бесѣды имѣла мѣсто болѣе обстоятельная конференція съ господиномъ Туски, въ которой онъ -- правда, не безъ нѣкотораго сопротивленія -- соглашался за опредѣленное жалованье давать мальчикамъ еженедѣльно шесть уроковъ въ названныхъ наукахъ.
   Уже въ слѣдующій за тѣмъ день господинъ Туски былъ представленъ своимъ ученикамъ и произвелъ на нихъ самое разнообразное впечатлѣніе. Генри объявилъ, что новый учитель былъ похожъ на воробьиное пугало; проказникъ обѣщалъ своимъ товарищамъ вдоволь посмѣяться надъ новымъ наставникомъ. Вальтеръ не нашелъ въ новомъ учителѣ ничего особеннаго, но и не могъ сказать, чтобы господинъ Туски ему очень понравился. Лео, напротивъ, встрѣтилъ господина Туски съ необыкновенной сердечной теплотою, которая сильно удивила всѣхъ, знавшихъ мальчика, тѣмъ болѣе, что молодой учитель, съ своей стороны, ни для кого не измѣнялъ своей обычной, сдержанной холодности.
   -- Напрасно ты хлопочешь, Лео, говорилъ Генри: -- этотъ неуклюжій тюлень еще пасмурнѣе тебя; ты, братъ, ангелъ доброты въ сравненіи съ нимъ.
   Скоро Генри возненавидѣлъ господина Туски съ тою силою, съ какою избалованная комнатная собачонка можетъ ненавидѣть огромнаго, сердитаго двороваго пса. Обыкновенно Генри мало стѣснялся въ выраженіи своихъ чувствъ, однако ему не совсѣмъ удавалось "вдоволь потѣшаться" во время уроковъ Туски. Въ наружности и пріемахъ новаго учителя было что-то, внушавшее невольный страхъ и уваженіе. Лео часто говорилъ объ этомъ своимъ товарищамъ, тогда какъ Генри съ жаромъ обѣщалъ въ скоромъ времени доказать, что рѣшительно не стоитъ бояться этого сухаго педанта, хотя онъ и не безопасенъ для подобныхъ ему олуховъ.
   Скоро представился случай показать дѣйствительность этихъ дерзкихъ угрозъ. Во время урока Генри началъ зѣвать, потягиваться во весь ростъ, потомъ забарабанилъ по столу пальцами и, наконецъ, тихонько засвисталъ. Господинъ Туски невозмутимо спокойнымъ голосомъ выговаривалъ ему за каждый поступокъ, и, быть можетъ, Генри не осмѣлился бы продолжать своихъ проказъ, если бы господинъ Туски заговорилъ строже или какъ нибудь иначе далъ замѣтить, что эти шалости ему черезъ чуръ надоѣли; но однообразно спокойный голосъ учителя еще болѣе подстрекалъ шалуна.
   Вдругъ, прыжкомъ тигра, господинъ Туски подскочилъ къ неугомонному ученику, повалилъ его со стула на землю, подхватилъ за затылокъ и ноги, послѣ чего взбросилъ кверху, какъ малаго ребенка. Лицо учителя покрылось смертной блѣдностью, его губы дрожали. Въ этомъ положеніи господинъ Туски простоялъ одну минуту, потомъ опустилъ на полъ Генри, дрожавшаго всѣмъ тѣломъ, и, не произнеся ни слова, оставилъ классную комнату.
   Внѣ себя отъ страха и досады, Генри принялся почесывать тѣ мѣста своего тѣла, гдѣ оставались слѣды желѣзныхъ пальцевъ Туски, что возбудило невольный смѣхъ Вальтера, которому, однако, вся эта исторія нисколько не представлялась забавною. Нѣсколько успокоившись, они замѣтили отсутствіе Лео.
   

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

   Лео нагналъ Туски еще на улицѣ деревни.
   -- Могу ли я съ вами идти? спросилъ мальчикъ.
   -- Пожалуй, отвѣчалъ, учитель.
   Не нарушая молчанія, они вышли изъ деревни въ поло и, углубившись въ лѣсъ, дошли до водопадовъ, которые не разъ уже служили цѣлью ихъ ботаническихъ экспедицій.
   -- Здѣсь хорошо, сказалъ Туски, озираясь вокругъ и тяжело переводя дыханіе:-- въ этой тѣни вѣетъ прохладой; здѣсь можно на нѣсколько минутъ забыть тревоги человѣческой жизни.
   Онъ опустился на мягкую мшистую подстилку; Лео послѣдовалъ его примѣру. Передъ ними лежала полупрозрачная поверхность бассейна, въ которой отражались могучіе стволы рослыхъ елей, тогда какъ лучи румянаго вечерняго солнца рѣзвились между густыми вершинами. Въ воздухѣ носился ароматный запахъ древесной смолы; въ сторонѣ водопадовъ отдавался плескъ и шумъ неутомимой влажной стихіи. Казалось, что въ этотъ часъ вся окрестная картина дышала какою-то святою отрадой, которая, однако, не проникала въ сердца двухъ молодыхъ спутниковъ.
   Нѣсколько минутъ онѣ пролежали молча. Лучи румянаго солнца простились съ вершинами елей и вечерній вѣтеръ затянулъ свою заунывную пѣсню.
   Туски срѣзалъ своимъ заступомъ нѣсколько высокихъ травянистыхъ стеблей. Лео положилъ руку на его плечо и съ необыкновеннымъ увлеченіемъ глядѣлъ ему въ глаза, какъ бы желая сказать: о да, какъ здѣсь хорошо вдали людей!
   Во время ихъ бесѣды незамѣтно настали сумерки; въ глубокой ложбинѣ, гдѣ находились разговаривавшіе, было уже темно. Громче раздавался плескъ воды, явственнѣе шелестѣлъ вечерній вѣтеръ между колыхавшимися вершинами деревьевъ. Молодые люди встали и пошли по лѣсу тою же дорогою, которою вошли въ него. Туски также молчалъ. Такъ дошли они до деревни, гдѣ въ окнахъ низенькихъ домиковъ тамъ и сямъ уже мелькали огоньки. Нѣсколько игравшихъ на улицѣ мальчишекъ, мычанье коровъ по дворахъ, скрипъ ворота надъ колодцемъ, у каменнаго обвода котораго весело щебетали двѣ-три деревенскія дѣвушки -- вотъ все, что означало въ этотъ поздній часъ присутствіе жизни.
   Такимъ образомъ спутники паши подошли къ крестьянскому домику, въ которомъ община временно помѣстила Туски впредь до построенія большой школы. Лео схватилъ руку Туски и нѣсколько разъ пожалъ ее съ жаромъ.
   -- Мы добрый малый, сказалъ Туски, а иначе я не сталъ бы относиться къ вамъ такъ довѣрчиво. Боюсь только, чтобы это свиданіе не было между нами послѣднимъ. Мнѣ не простятъ той смѣлости, съ какою я проучилъ этого мальчишку.
   Туски вошелъ въ домикъ, а Лео побрелъ далѣе, погрузившись въ глубокое раздумье.
   

ГЛАВА ПЯТАЯ.

   Приключеніе въ классной комнатѣ не сопровождалось послѣдствіями, предсказанными Туски. Хотя еще въ тотъ же вечоръ Генри жаловался отцу на оскорбленіе, которое этотъ "тюлень Туски" осмѣлился нанести сыну барона, однако, вопреки ожиданіямъ Генри, баронъ не изумился и не пришелъ въ негодованіе, но отвѣчалъ совершенно спокойно, что онъ разберетъ дѣло, а до того будетъ воздерживаться отъ всякаго съ своей стороны приговора.
   На слѣдующій день онъ отправилъ въ деревню къ господину Туски просьбу прибыть въ замокъ, если ничто этому не помѣшаетъ. Туски явился еще въ тотъ же вечеръ, съ своей обычной холодностью, сдержанностью и одеревенѣлостью, но безъ малѣйшихъ слѣдовъ робкаго подобострастія. Эта осанка произвела благопріятное впечатлѣніе на барона, умѣвшаго цѣнить людей, не лишенныхъ мужественнаго самоуваженія.
   -- Вы предупредили мое собственное желаніе, господинъ баронъ, сказалъ Туски. Жалоба, которую въ подобныхъ случаяхъ мальчикъ приноситъ своимъ родителямъ, но можетъ быть сочтена образцомъ правдивости и безпристрастія.
   -- Я держался всегда, того мнѣнія, отозвался баронъ съ своей пріятной и покровительственной улыбкой, что въ подобныхъ обстоятельствахъ наговоры человѣка, а тѣмъ болѣе мальчика, не могутъ быть приняты во вниманіе.
   Туски разсказалъ все происшествіе.
   Онъ сознался съ полной искренностью, что, подъ вліяніемъ сильнаго раздраженія, позволилъ себѣ выходку, которую теперь, разумѣется, изъ одного уваженія къ самому себѣ и своему нравственному достоинству -- не можетъ одобрить. Впрочемъ ему кажется и до сихъ поръ, что Генри своимъ ежедневнымъ я постепенно возраставшимъ безстыдствомъ умышленно вызвалъ эту катастрофу.
   Баронъ внимательно выслушалъ разсказъ Туски и сказалъ ему, когда тотъ замолчалъ:
   -- Благодарю васъ, господинъ Туски, за искренность, съ которою вы изложили это дѣло, не утаивая своей неправоты -- если она, дѣйствительно была -- и не преувеличивая несомнѣнной вины моего сына. Для отца всегда очень грустно произносить приговоры надъ своею собственной плотью и кровью. Но я постоянно старался поступать честно въ отношеніи самого себя и поэтому у меня хватитъ мужества принять на себя укоръ въ неприличномъ поведеніи моихъ дѣтей. Если мы считали своею обязанностью подражать нашимъ отцамъ, то тѣмъ болѣе должны стараться изо всѣхъ силъ, чтобы дѣти наши поучались отъ насъ правиламъ доброй нравственности и приличіи. По крайней мѣрѣ, я всегда думалъ, что настоящаго благородства надобно исключительно искать въ неутомимомъ стремленіи къ усовершенствованію, въ постоянномъ, изъ рода въ родъ переходящемъ, нравственномъ возвышеніи. А вы не такъ же ли думаете, господинъ Туски?
   -- Для человѣка, который не знаетъ кто былъ его дѣдъ и почти не зналъ своихъ родителей, очень трудно подавать свое мнѣніе въ подобныхъ вопросахъ, господинъ баронъ, замѣтилъ Туски.
   Каронъ закусилъ губы. Онъ хотѣлъ приласкать учителя. Но съ нимъ уже не въ первый разъ случалось, что люди низкаго происхожденія встрѣчали добродушіе и обходительность барона обидной холодностью и упорнымъ недружелюбіемъ.
   -- А, это, знаете ли, очень жаль, сказалъ онъ;-- ничто не имѣетъ такого благодѣтельнаго вліянія на образованіе нашего сердца, какъ честность отца и любовь матери. Безотрадная молодость рѣдко переходитъ въ безотрадную, угрюмую, несчастную, даже преступную старость. Я немножко болѣе васъ пожилъ на свѣтѣ и думаю, что имѣю право напомнить вамъ эту старую, добытую опытомъ истину, изъ которой вы -- почемъ знать -- можете извлечь гу или другую пользу.
   Туски всталъ.
   -- Не смѣю, господинъ баронъ, удерживать васъ отъ болѣе важныхъ занятій, сказалъ онъ.
   -- Помилуйте, время еще терпитъ, возразилъ баронъ, рѣшившись, на зло упрямой суровости Туски, не измѣнять своего добродушія: -- вы должны прежде всего сказать мнѣ, какого рода удовлетвореніе вамъ угодно получить за оскорбленіе или -- говори точнѣе -- за длинный рядъ оскорбленій, которыя осмѣлился нанести вамъ мой Генри?
   -- Я желаю, чтобы онъ въ присутствіи двухъ другихъ учениковъ попросилъ у меня прощенія.
   -- Этого мало, сказалъ баронъ.
   -- Больше мнѣ ничего не нужно, отозвался Туски, сдѣлавъ свой неподвижный, словно деревянный, поклонъ и направляясь къ двери съ грубо-холоднымъ достоинствомъ.
   -- Ну что ты скажешь, Шарлотта? спросилъ баронъ, опуская портьеру и возвращаясь въ комнату, гдѣ его сестра сидѣли у окна за рукодѣльемъ: -- какимъ тебѣ показался этотъ господинъ?
   -- Онъ говоритъ, какъ ходитъ, отвѣчала Шарлотта, поглядывая изъ окна на Туски, который въ это время проходилъ чрезъ лугъ,-- и ходитъ, какъ говоритъ.
   -- Ну это загадка, замѣтилъ баронъ, садясь передъ сестрою на низкомъ стулѣ и глядя на нее своими черными, свѣтлыми глазами.
   -- Только для непосвященныхъ, сказала съ улыбкою Шарлотта: -- развѣ языкъ и походка не обличаютъ вѣрнѣе всего свойствъ души и тѣла? Походка -- это видимый языкъ тѣла. Языкъ -- это звуки движущейся души. Пусть заговоритъ при мнѣ какой нибудь человѣкъ,-- и и скажу, какимъ онъ одушевленъ чувствомъ, пусть онъ передо мною пройдется,-- а угадаю его темпераментъ и характеръ.
   -- Ну что же ты скажешь объ этомъ человѣкѣ? спросилъ съ любопытствомъ баронъ.
   -- Я скажу, что это вовсе не человѣкъ, отвѣчала Шарлотта.
   -- Ба! Нотъ новость! вскричалъ удивленный баронъ:-- кто же это по твоему?
   -- Автоматъ, сказала Шарлотта:-- развѣ ты не слышалъ, что его голосъ твердъ, какъ дубовый катокъ, и скрипитъ, какъ испорченная жестяная труба? Ну посмотри же теперь, какъ онъ идетъ! Нотъ онъ наклоняется, чтобы сорвать травку. Такъ не наклоняется ни одинъ живой, дышащій легкими человѣкъ: такъ сдвигается и раздвигается только деревянный станокъ, обитый желѣзомъ и кожей.
   -- Моя кроткая, мягкосердая сестрица находится сегодня въ изступленно-мрачномъ расположеніи духа.
   -- Нисколько, оправдывалась Шарлотта:-- ему, этому странному существу не было бы такъ тяжело слышать мои безсильныя замѣчанія, какъ мнѣ на него глядѣть. Я ощущаю что-то въ родѣ физической боли каждый разъ, когда вижу молодого человѣка, который, какъ нотъ этотъ учитель, не можетъ даже разучиться любить, потому что никогда этому не учился.
   -- Однако, Шарлотта, вѣдь это слишкомъ жестоко! сказалъ баронъ.
   -- О, дай Богъ, чтобы это было слишкомъ жестоко, произнесла Шарлотта кроткимъ, печальнымъ голосомъ,-- какъ бы я желала ошибаться въ этомъ и въ другомъ случаѣ, который еще болѣе меня тревожитъ!
   -- Ты говоришь о Лео? спросилъ баронъ.
   -- Да, о немъ, сказала Шарлотта:-- будущность этого юноши -- вѣдь Лео едва ли можно теперь называть мальчикомъ -- эта будущность тягостно тревожитъ меня. Мы согласились его воспитывать и, слѣдовательно, до нѣкоторой степени приняли на себя за него отвѣтственность. Я употребляла всѣ мои усилія, чтобы сблизить его съ нами и разсѣять его угрюмое къ намъ недовѣріе. Но къ несчастью, это мнѣ неудалось. Онъ недовѣрчивъ, какъ пойманный дикій звѣрь, отъ всѣхъ укрывается и враждебно глядитъ изъ подлобья своими злобно сверкающими глазами. И никогда еще я не читала съ такою ясностію въ его будущемъ, какъ въ то время, когда ты говорилъ съ этимъ деревяннымъ человѣкомъ. Я не пророчу для Лео ничего хорошаго, если онъ нѣсколько лѣтъ сряду останется подъ руководствомъ этого холоднаго эгоиста -- д-ра Урбана; но особенно вліяніе, которое этотъ Туски можетъ имѣть на молодой умъ, представляется мнѣ очень серьезной бѣдою.
   -- Ну, однако, ты все рисуешь такими мрачными красками, сказалъ баронъ,-- я никогда не стану, изъ одного предубѣжденія, дурно отзываться о человѣкѣ, безспорно очень дѣльномъ, или даже лишать его мѣста, для котораго онъ очень пригоденъ, тѣмъ болѣе, что свѣдущіе люди встрѣчаются не такъ-то легко.
   -- Небольшая крутая мѣра, принятая въ надлежащее время, нерѣдко предупреждала большія несчастія.
   -- Но,-- но, другъ мой, я право не узнаю тебя сегодня! вскричалъ баронъ, вскакивая съ мѣста: -- куда дѣвалась твоя обычная снисходительность, справедливость, свѣтлое довѣріе къ людямъ? Гдѣ то неисчерпаемое состраданіе, которымъ ты такъ нѣжно покрывала проступки и злыя дѣла множества ближнихъ? Я серьезно боюсь, но заболѣла ли ты, мой ангелъ Шарлотта?
   -- Такъ говорили когда-то и о Кассандрѣ, когда она глазами своей вѣщей души видѣла пламя, охватившее стѣны гордой Трои.
   -- Ну, такъ значитъ, мнѣ надобно спѣшить на пожарище! вскричалъ баронъ, полушутливо, полусердито: -- чего добраго, ужь не загорѣлись ли всѣ мои деревни и мызы въ окрестности! Прощай, о Кассандра! Ну, до свиданія, моя милая, дорогая сестрица!
   Баронъ обнялъ Шарлотту и поцаловалъ ее въ бѣлый лобъ. Затѣмъ онъ поспѣшилъ изъ замка.
   

ГЛАВА ШЕСТАЯ.

   И такъ, происшествіе, само по себѣ довольно непріятное, окончилось, по видимому, безъ дальнѣйшихъ послѣдствій. Въ особенности вѣтреный Генри мало воспользовался полученнымъ имъ суровымъ урокомъ. Теперь, въ присутствіи Туски, онъ велъ себя въ классѣ осторожнѣе, но Вальтеру сообщалъ въ откровенной пріятельской бесѣдѣ, что ужь онъ, Генри, никогда не забудетъ Туски этой обиды. Вальтеръ не могъ похвалить этого злопамятства, хотя неумолимо холодный, точно окаменѣлый характеръ учителя нравился ему теперь еще менѣе, чѣмъ прежде. Лео сохранялъ гробовое молчаніе, но тѣмъ больше наслажденія находилъ въ своихъ вечернихъ одинокихъ прогулкахъ, на которыхъ онъ случайно встрѣчался съ школьнымъ учителемъ то у окраины лѣса, то на перекресткѣ дорогъ. Знакомцы привѣтствовали другъ друга энергическимъ пожатіемъ руки и продолжали идти вмѣстѣ, выбирая наиболѣе уединенныя мѣста лѣса. Старый почтальонъ, встрѣчавшійся съ ними частенько, постоянно слушалъ въ отдаленіи сдержанные, но какъ будто взволнованные голоса, умолкавшіе каждый разъ, когда онъ подходилъ ближе. Случалось, что во время этихъ прогулокъ собесѣдники приближались къ окрестнымъ деревнямъ и рѣдко возвращались въ Тухгеймъ до наступленія сумерекъ. Отъ времени до времени Лео, войдя позднимъ вечеромъ въ свою комнату, клалъ передъ собою газету, летучій листокъ, брошюру или что нибудь въ этомъ родѣ, перешедшее въ его карманъ изъ рукъ Туски, и углублялся въ усердное чтеніе при слабомъ мерцаніи свѣчекъ, которыя въ пасторскомъ домѣ считались достаточными для лѣтняго освѣщенія.
   Но въ это время былъ въ домѣ пастора еще одинъ жилецъ, зараженный непреодолимой страстію къ вечернимъ прогулкамъ.
   Вальтеръ, какъ было сказано въ одномъ изъ самыхъ возвышенныхъ его пѣснопѣній, старался "истому горькаго волненія когтями тигра задушить", однако успѣхъ не соотвѣтствовалъ стараніямъ, или -- какъ говорится въ другомъ, довольно плаксивомъ стихотвориніи -- "его всѣ муки не спасли, и нѣтъ возврата жизни силѣ; хоть бы ужь фіалки зацвѣли на неоплаканной могилѣ". Какъ бы то ни было, Вальтеръ любилъ бродить, при слабомъ мерцаніи вечера, по волнующимся хлѣбнымъ нивамъ или, карабкаясь по лѣсистымъ холмамъ, взбираться на возвышенныя мѣста, съ которыхъ открывался свободный, привѣтливый видъ на живописную равнину. Кроткое сердце бѣднаго юноши находило особенную прелесть въ этихъ прогулкахъ, тѣмъ болѣе, что никогда карманная книжка Вальтера не испещрялась поэтическими гіероглифами съ такою непостижимою легкостію, какъ въ тѣ минуты, когда у ногъ его вѣтеръ покачивалъ головки луговыхъ цвѣтовъ, а изъ потемнѣвшаго лѣса доносились тихіе, отрывочные голоса птичекъ.
   Хотя и Лео, и Вальтеръ искали уединенія, однако, хорошо зная свои любимыя мѣста для прогулокъ, они могли не встрѣчаться до сихъ поръ другъ съ другомъ. По въ одинъ вечеръ они очутились лицомъ къ лицу въ глубокой лѣсной ложбинѣ, гдѣ свернуть не было никакой возможности. Одинъ изъ нихъ держалъ въ рукѣ открытую записную книжку, другой -- сложенную газету. При внезапности этой встрѣчи, Вальтеръ не могъ спрятать свою, нѣсколько объемистую книжку. Онъ покраснѣлъ, но сказалъ съ радушіемъ: "добрый вечеръ, Лео!" -- Лео, успѣвшій всунуть свою газету въ карманъ, отвѣчалъ тѣмъ же привѣтствіемъ, но не радушіемъ. Для него эта встрѣча была скучной и непріятной помѣхой, такъ какъ онъ поджидалъ въ этомъ мѣстѣ Туски, который долженъ былъ придти съ минуты на минуту, но по какому направленію -- этого не зналъ Лео.
   -- Давно ужь мы такъ не гуляли, сказалъ Вальтеръ.
   -- Да, отвѣчалъ Лео,
   -- Не хочешь ли идти далѣе вмѣстѣ? предложилъ Вальтеръ.
   -- Признаться, я порядкомъ усталъ, извинялся Лео.
   Съ этими словами онъ повалился подъ высокимъ прекраснымъ букомъ, на мшистую землю, нѣсколько поодаль отъ дороги. Лео хотѣлъ отдѣлаться этимъ способомъ отъ Вальтера.
   -- Да я и самъ ужь уходился, сказалъ Вальтеръ, опускаясь возлѣ Лео на землю.
   Нечего было дѣлать. Лео долженъ былъ спокойно ждать Туски и наслаждаться обществомъ неотвязчиваго товарища, котораго онъ спросилъ, чтобы только о чемъ нибудь спросить -- какія тайны заключались въ его записной книжкѣ?
   Вальтеръ покраснѣлъ до ушей. Страхъ измѣнить своей завѣтной тайнѣ боролся въ немъ съ желаніемъ сообщить кое-что изъ плодовъ своего поэтическаго вдохновенія именно Лео, которому онъ съ этой стороны еще не былъ извѣстенъ. А вѣдь эти плоды такъ обильно росли теперь въ пламенной груди Вальтера! Между послѣдними стихотвореніями книжки находилось одно,-- предметъ особенной гордости автора. По счастію милое имя не хотѣло помириться съ стихотворнымъ размѣромъ ни въ одномъ мѣстѣ этого произведенія, гдѣ поэтъ, вынужденный этимъ обстоятельствомъ, долженъ былъ воспѣвать только "ее".
   -- Ты не будешь смѣяться? спросилъ Вальтеръ, держа въ рукѣ уже полураскрытую книжку.
   -- Пока еще нѣтъ причины, замѣтилъ Лео.
   -- Это, это, сказалъ съ смущеніемъ Вальтеръ:-- взято изъ цѣлаго ряда фантазій, которыя я назвалъ "испанскими мотивами ".
   -- Значитъ это -- стихотворенія, проговорилъ Лео не безъ удивленія: -- какъ это тебя, Вальтеръ, на это угораздило?
   -- Пусть дастъ отвѣтъ само стихотвореніе, сказалъ Вальтеръ, и началъ угощать товарища порядочной порціей трохеевъ, въ которыхъ кто-то проситъ какого-то сѣдовласаго лодочника перевезти его чрезъ какія-то воды въ какую-то виллу. Дальше описываются -- бѣлѣющій въ лунномъ трепетѣ фасадъ виллы, снѣжныя вершины Сьерры, золотые берега Тахо, ламанчскій желтый песокъ -- и все это усердно помогаетъ какому-то пѣвцу упрашивать какую-то черноокую богиню переѣхать съ нимъ, пѣвцомъ, въ Германію, гдѣ ихъ, взамѣнъ испанскихъ красотъ и замковъ, будутъ развлекать зеленые берега Дуная и гордыя прирейнскія твердыни.
   Пѣвецъ закрылъ карманную книжку и пришелъ еще въ большее замѣшательство, чѣмъ прежде. Къ счастію, Лео скрылъ ироническую улыбку, раза два уже появлявшуюся на его губахъ во время чтенія.
   -- Недурно, Вальтеръ, недурно; стихотворный размѣръ не всегда вѣренъ... также не слѣдуетъ рифмовать два раза "фасаду" и "серенаду" -- ну, а прочее не шутя удовлетворительно. Только скажи, пожалуйста, что тебѣ за охота заниматься этимъ вздоромъ?
   -- Но вѣдь ты же самъ прежде писалъ стихи, замѣтилъ Вальтеръ нѣсколько робко.
   -- Прежде! сказалъ Лео,-- ну да, и въ этомъ "прежде" -- все извиненіе.
   -- Да развѣ стихи писать непозволительно?! вскричалъ Вальтеръ
   -- Конечно, если время занято рѣшеніемъ болѣе серьезныхъ вопросовъ, отозвался Лео.
   Вальтеръ поглядѣлъ на него съ нѣкоторымъ удивленіемъ. Изъ словъ товарища онъ не могъ составить никакого опредѣленнаго понятія. Но самыя слова и тонъ, какимъ они были произнесены, заставили его призадуматься.
   -- Что ты хочешь этимъ сказать? боязливо спросилъ онъ.
   -- Сразу я не могу тебѣ всего объяснить, отвѣчалъ Лео,-- даже если бы ты достаточно созрѣлъ до пониманія этихъ вещей, чего, однако, о тебѣ сказать нельзя.
   -- А о тебѣ?
   -- Надѣюсь -- можно, сказалъ Лео не безъ самохвальства: -- по крайней мѣрѣ я честно стараюсь изслѣдовать настоящія причины безотраднаго положенія человѣчества и найдти средства -- къ прекращенію этихъ бѣдствій.
   Вальтеръ посмотрѣлъ на Лео съ нѣкоторымъ ужасомъ. Еще никогда не случалось ему слушать такихъ диковинныхъ разсужденій отъ Лео. Вальтеръ не зналъ, что его товарищъ повторилъ почти слово въ слово фразы того летучаго листка, который Лео песъ въ рукѣ
   

ГЛАВА СЕДЬМАЯ.

   Туски и Лео шли по каменистой, пустынной мѣстности въ одну изъ своихъ обычныхъ прогулокъ. Предъ ними поднималась заросшая лѣсомъ горная полоса, надъ которой торчали синія массы главной цѣпи возвышенностей. Между тѣмъ мѣстомъ, гдѣ они находились, и горной полосой была расположена глубокая ложбина, а на днѣ этой ложбины виднѣлись крыши маленькой деревушки; изъ трубъ поднимался дымъ въ видѣ тонкихъ столбиковъ: вѣтеръ прогонялъ этотъ дымъ къ горной стѣнѣ, развѣвалъ по сторонамъ, отчего вверху образовалось легкое сѣрое облачко.
   Они начали сходить по очень неправильнымъ каменнымъ ступенямъ и, наконецъ, вошли въ деревню, расположенную у подошвы крутого спуска. Это было невыразимо жалкое мѣсто, не имѣвшее и тѣни той поэтической заманчивости, какою могъ полюбоваться наблюдатель, стоящій на горной площадкѣ.
   Повсюду была накоплена вонючая нечистота; блѣдныя чахлыя дѣти во множествѣ ползали у пороговъ грязныхъ хижинъ. Нигдѣ не было слышно ни блеянія овецъ, ни мычанія коровъ, ни веселой болтовни и пѣсенъ дѣвушекъ и ихъ поклонниковъ, словомъ, ничто не обличало свѣжей и здоровой деревенской жизни. Повсюду царила гробовая тишина. Только въ хижинахъ, гдѣ на очагахъ тлѣли немногіе угли, однообразно стучали молоты, но и этотъ стукъ нисколько не напоминалъ бодрой кузнечной работы: онъ раздавался слабо, глухо, безотрадно, какъ будто вся деревня была занята сколачиваньемъ гробовъ. Въ воздухѣ носился угольный дымъ, который еще болѣе затемнялъ тусклый вечерній свѣтъ, и безъ того скупо проникавшій сверху въ эту глубокую нору. Лео также не княземъ жилъ въ своей родной деревушкѣ, однако эта безотрадная картина была для него крайне тяжела.
   Онъ остановился передъ одною изъ самыхъ крошечныхъ хижинъ, находившеюся немного въ сторонѣ отъ деревенской улицы, и постучался въ единственное окно, освѣщенное извнутри тусклымъ свѣтомъ. На стукъ явилась молодая дѣвушка въ низенькой двери, одна изъ половинъ которой придерживалась подпорами.
   -- Это ты, Гансъ? спросила дѣвушка.
   -- На этотъ разъ -- не онъ, сказалъ Туски, переступая чрезъ порогъ,-- сегодня твой братецъ пожаловалъ къ тебѣ въ гости.
   Дѣвушка покраснѣла до макушки своей темноволосой головы.
   -- И всегда такъ неожиданно! сказала она съ сдержанной досадой.
   -- Не имѣю прислуги, которая бы обо мнѣ докладывала вамъ, Эва, произнесъ Туски холоднымъ, насмѣшливымъ голосомъ.
   Дѣвушка покривила хорошенькія губки и окинула любопытнымъ взглядомъ спутника своего брата. Красивая наружность юноши, по видимому, расположила ее къ болѣе миролюбивому обращенію. Она улыбнулась, при чемъ заблестѣли два ряда ослѣпительно бѣлыхъ зубовъ -- и сказала привѣтливо:
   -- Ну, войди же, Конрадъ!
   -- Нѣтъ ужь меня ты пообожди маленько, отозвался Туски;-- вѣдь не выплачешь ради меня своихъ хорошенькихъ глазокъ. А вотъ этотъ молодецъ останется у тебя на полчаса, пожалуй на часъ. До свиданія.
   Туски побрелъ далѣе по деревнѣ и вошелъ въ одну изъ хижинъ, въ которой, какъ почти во всѣхъ, раздавались удары молота. Дѣвушка закрыла окно ставней и затворила дверь, послѣ чего Лео пошелъ за нею сначала въ узкую переднюю, а оттуда въ низенькую комнатку, вымазанную бѣлой глиной. Къ глубинѣ этой комнаты помѣщались двѣ кровати -- одна большая съ пестрымъ ситцевымъ пологомъ, другая поменьше и безъ полога, по срединѣ стоялъ столъ, на которомъ тускло извивалось пламя огарка. Въ углу виднѣлась уродливая печь, покрытая темнымъ изразцомъ, кухонный шкапъ, двѣ скамейки -- поты и вся внѣшняя обстановка комнаты.
   Дѣвушка подошла къ большой кровати, раздвинула немного пологъ и заглянула за него. Оттуда хриплый голосъ что-то пробормоталъ, но Лео не могъ разобрать ни одного слова. Дѣвушка произнесла равнодушно: "да, мамаша!" и опустила пологъ.
   -- Нотъ такая она постоянно, сказала она, обращаясь къ Лео,-- день за днемъ, годъ за годомъ. А ты вотъ сиди около нея да скучай до смерти!
   -- Да развѣ она никогда не встаетъ? тихо спросилъ Лео.
   -- Ты можешь говорить громко, отвѣчала Эва,-- она ничего не услышитъ, а хотя и услышитъ, то ничего не пойметъ. Она не можетъ ни стоять, ни ходить. Я поднимаю ее съ кровати и опять кладу въ кровать. Слава Богу, хоть не слишкомъ тяжела.
   Лео чувствовалъ большое замѣшательство, очутись среди этой непривлекательной обстановки такъ внезапно и безъ всякаго приготовленія. Завѣшанная пологомъ постель съ таинственной больной, которая заговорила только разъ споимъ хриплымъ шопотомъ и послѣ сохраняла молчаніе трупа, тусклое мерцаніе огарка, тяжелая затхлость въ комнатѣ, опиравшая дыханіе Лео, вошедшаго сюда прямо съ открытаго воздуха,-- вся эта плачевная картина, окутанная дрожащимъ полумракомъ, представлялась юношѣ ужаснымъ гнетущимъ сномъ, изъ котораго человѣку трудно пробудиться. Лео убѣжалъ бы вонъ изъ этой комнаты, изъ этого дома, если бы для этого у него достало рѣшимости.
   -- Вамъ, какъ я вижу, не очень нравится наше житье, молоденькій господинъ, сказала дѣвушка.
   Она сѣла за столъ, подперла обѣими руками растрепанную голову и стала пристально глядѣть на Лео своими сѣрыми блестящими глазами,
   -- Нѣтъ ничего... проговорилъ Лео.
   -- Ну такъ садитесь, приглашала она,-- только поосторожнѣе -- эта скамейка немножко шатается.-- Да будьте же смѣлѣе, вѣдь и совсѣмъ не хочу васъ съѣсть!
   Она засмѣялась отрывисто, сильно, причемъ опять показала бѣлые зубы. Лео также засмѣялся изъ вѣжливости.
   -- А вы не смѣйтесь, если вамъ не хочется, сказала Эва. Я сама смѣюсь обыкновенно только въ то время, когда просиживаю по цѣлымъ часамъ одна -- одинехонько, а кругомъ такъ тихо, что можно считать удары сердца. Тогда знаешь по крайней мѣрѣ, что еще живешь на этомъ свѣтѣ. Но отчего же вы молчите? Развѣ вы такъ нѣмы, какъ рыба? Или, можетъ быть, тамъ у васъ, знатныхъ господъ, такъ ужь заведено -- молчать и смотрѣть на человѣка, какъ на какого нибудь заморскаго звѣря?
   -- Я не принадлежу къ знатнымъ, замѣтилъ Лео:-- я изъ крестьянскаго сословія, такъ же какъ и вы.
   -- Въ самомъ дѣлѣ? сказала Эва:-- ну, не похоже что-то! Вы, пожалуйста, но думайте, что я ужь такая дура! Откуда же вы родомъ? Какъ васъ зовутъ?
   Лео назвалъ себя по имени и сообщилъ ей, что отецъ его въ прошломъ году умеръ въ Фельдгеймѣ и что онъ самъ живетъ у тухгеймскаго пастора на счетъ барона.
   Эва прослушала внимательно.
   -- Вѣдь вотъ вамъ хорошо, не то что намъ горемычнымъ, сказала она:-- меня уа;ь никто не пріютитъ, когда вонъ та -- Эва указала чрезъ плечо на постель,-- сойдетъ въ могилу. Конрадъ рано или поздно женится и будетъ не въ состояніи помогать мнѣ. Прошу покорно тогда прожить на свѣтѣ! Я не говорю лѣтомъ, когда дни большіе, а ночи короткія и теплыя: тогда еще весело бѣгать вонъ тамъ въ лѣсу,-- ну а зимою? Укрыться некуда, а работать я не могу. Такъ я же знаю, что сдѣлаю,-- уйду въ городъ. Тамъ построены большіе дома, каменные; въ нихъ очень тепло...
   -- Но въ городѣ также нужно работать, чтобы жить, сказалъ Лео.
   Дѣвушка посмотрѣла на него съ удивленіемъ.
   -- въ самомъ дѣлѣ? проговорила она.
   По видимому, ее сильно озадачило неожиданное замѣчаніе Лео.
   -- Нѣтъ, это неправда, сказала она,-- тамъ работать совсѣмъ не нужно. У меня къ городѣ есть тетка. Она отправилась туда еще шестнадцатилѣтней дѣвушкой. Годъ спустя она вышла замужъ за лакея какого-то большаго барина. Ей работать не зачѣмъ. Ужь это я узнала отъ брата, а онъ не любитъ ее хвалить, потому что она намъ не помогаетъ, хотя сама очень богата.
   -- Хорошо, что вашей тетушкѣ выпало такое счастіе, сказалъ Лео,-- но вѣдь это случай: ну а если бы она не вышла замужъ?
   -- Да зачѣмъ же ей не выйдти замужъ? возразила Эва,-- мужа всегда можно подцѣпить -- стоитъ только захотѣть. Мотъ еще глупость! Да я на каждомъ своемъ пальцѣ могу сосчитать по жениху, но только я плевать на нихъ хочу! Все вѣдь такая голь! Гансъ богаче ихъ всѣхъ, да и онъ имѣетъ развѣ на столько, чтобы не умереть съ голоду. Жалко, очень жалко.
   Эва разразилась своимъ судорожнымъ рѣзкимъ хохотомъ.
   -- По если онъ любитъ, а вы любите его, то вы должны выйдти за него замужъ, замѣтилъ Лео.
   -- Скажите пожалуйста,-- еще и должна! отозвалась Эва,-- вы-то почему это знаете. Ужь не завелись ли и вы сердечной зазнобушкой?
   При этомъ вопросѣ кровь прилила къ вискамъ Лео.
   -- Не думаю! пробормоталъ онъ.
   Дѣвушка, какъ казалось, наслаждалась его замѣшательствомъ. Ея глаза сверкали и на прекрасныхъ, влажныхъ губахъ блуждала какая-то странная улыбка. Она подвинула свою скамейку ближе къ Лео, высунулась далеко впередъ, опустила голову на согнутую лѣвую руку и такимъ образомъ могла удобно смотрѣть въ раскраснѣвшееся лицо юноши.
   -- Сколько вамъ лѣтъ? спросила она.
   -- Послѣдней весной мнѣ окончилось семнадцать лѣтъ.
   -- Мнѣ тоже, сказала Эва,-- значитъ, парочка хоть куда! Вы мнѣ нравитесь, даже больше чѣмъ Гансъ. У васъ прехорошенькіе черные глазки и красивые бѣлые, длинные пальцы. У этого Ганса такія противныя широкія руки и зеленые глаза -- когда онъ пьянъ -- право, похожи на совиные. Хотите на мнѣ жениться?
   На это странное предложеніе Лео не могъ прибрать никакого отвѣта. Онъ пробовалъ улыбнуться, но и это не удавалось. Губы его дрожали, сердце сильно билось. Онъ былъ не въ силахъ поднять глазъ, хотя лицо дѣвушки такъ близко придвинулось къ его лицу, что онъ чувствовалъ на себѣ ея горячее дыханіе. Эва не дождалась отвѣта.
   -- Что вамъ говорилъ про меня Конрадъ? спросила она, но гораздо тише, чѣмъ говорила до сихъ поръ.
   -- Ровно ничего, пробормоталъ Лео.
   -- Ужь будто бы ничего и не говорилъ! сказала Эва,-- а не говорилъ вамъ, что я скверная дѣвчонка и что изъ меня никогда не будетъ проку? Не разсказывалъ ли онъ вамъ, что я прежде убѣжала изъ дому, но охотники поймали меня, привели домой il отецъ отколотилъ меня за это до полусмерти? Полноте, развѣ онъ этого вамъ не говорилъ?
   -- Нѣтъ, не говорилъ, увѣрялъ Лео.
   -- Да чего же вы меня такъ боитесь. Вѣдь я не кошка -- не оцарапаю.
   -- Я не боюсь, отозвался Лео и сдѣлалъ неимовѣрное усиліе, чтобы взглянуть на Эву.
   -- Право, хорошенькіе у васъ глазки, замѣтила Эва,-- глядя въ нихъ, видишь себя какъ въ колодцѣ.
   Она положила свою правую руку на его плечо. Дрожь пробѣжала по всему тѣлу юноши; ему казалось, что онъ задохнется. Онъ пробовалъ встать, но члены отказывались служить ему. Подломанный столикъ, у котораго они сидѣли, зашатался, больная громко застонала въ постелѣ и въ ту же минуту кто-то тяжело застучалъ въ ставню.
   -- Это Конрадъ, сказала Эва торопливо. Приходите завтра, только если можете безъ него.
   Опять стукъ въ ставню.
   -- Постой, сейчасъ! закричала Эва и поспѣшила къ запертой двери.
   Въ комнату вошелъ Туски. Онъ окинулъ сестру и Лео инквизиторскимъ взглядомъ; Лео нѣсколько отвернулся въ сторону чтобы скрыть жаръ, разлившійся по его щекамъ. Но проронивъ ни одного слова, Туски подошелъ къ большой кровати, повидимому щупалъ пульсъ больной и прикладывалъ руку къ ея головѣ и, наконецъ, опустилъ пологъ.
   -- Ну что, спокойно лежала мамаша?
   -- Какъ всегда, отвѣчала Эва, хозяйничавшая у шкапа въ углу комнаты.
   Туски выложилъ нѣсколько монетъ на е голъ.
   -- А ты, Эва, до сихъ поръ не заплатила Урсулѣ за хлѣбъ,-- это почему?
   -- Денегъ по было, сухо отвѣчала Эва.
   -- Да оттого, что тебѣ захотѣлось купить у разнощика шелковую ленту.
   -- Если ты знаешь, за чѣмъ же меня допрашиваешь.
   -- 'Ітобы напомнить тебѣ, что у меня нѣтъ денегъ на шелковыя ленты, сказалъ Туски,-- не забывай этого, Эва, и не принимайся за свои прежнія глупости. Ты вѣдь меня знаешь, со мной шутки плохи.
   Отрывистый, рѣзкій смѣхъ вылетѣлъ изъ груди Эвы.
   -- Шутить съ тобою я позволяла бы себѣ развѣ на томъ свѣтѣ.
   -- Ну то-то же, холодно замѣтилъ Туски,-- однако Лео, намъ уже давно пора домой.
   Онъ подошелъ къ двери.
   -- Послушайте! сказалъ Лео.
   Эва все еще хлопотавшая возлѣ шкапа, не обернулась и ничего не отвѣчала.
   Лео еще на одно мгновеніе остановился на порогѣ и потомъ послѣдовалъ за своимъ спутникомъ, который стоялъ уже на улицѣ.
   Между тѣмъ на дворѣ стемнѣло. Они пошли вдоль деревушки. Въ дверяхъ дѣтей уже не было видно. Въ приземистыхъ хижинахъ свѣтились матовые огни крошечныхъ очаговъ и раздавались глухіе, тоскливые удары. Только когда.деревня осталась позади и пріятели начали опять взбираться по горному скату, Лео вздохнулъ свободнѣе.
   На обратномъ пути не было и помину о тѣхъ предметахъ, которые съ такимъ жаромъ обсуждались нашими спутниками, когда они направлялись къ жалкой деревушкѣ.
   Молча спустились они съ горы, молча прошли по деревнѣ. Передъ дверью домика, въ которомъ жилъ Туски друзья разстались. Лео отошелъ уже нѣсколько шаговъ впередъ, когда Туски опять позвалъ его къ себѣ.
   -- Я было совсѣмъ позабылъ спросить тебя, понравилась ли тебѣ моя сестра, сказалъ онъ шуточнымъ тономъ.
   -- Да, она хорошая дѣвушка, проговорилъ Лео увертливо.
   -- Очень радъ, сказалъ Туски,-- только я хотѣлъ бы тебя предостеречь отъ нея и дать тебѣ дружескій совѣтъ: если она о чемъ нибудь тебя попроситъ, поступай всегда на оборотъ. Спокойной ночи!
   Лео поплелся далѣе. При всѣхъ своихъ усиліяхъ онъ не могъ освободиться отъ прослѣдовавшаго его призрака дѣвушки съ черными, роскошными волосами, блестящими глазками и розовыми влажными губами. Даже когда онъ лежалъ въ постели, его мучило это неотвязчивое привидѣніе, а когда онъ, наконецъ, задремалъ, оно явилось ему въ дикомъ, безпорядочномъ снѣ.
   

ГЛАВА ВОСЬМАЯ.

   Личное завѣдываніе землями, которое баронъ принялъ на себя, по видимому не принесло ему особенныхъ выгодъ, что Шарлотта предвидѣла еще прежде. Въ этомъ былъ виноватъ отчасти самъ баронъ. До сихъ поръ онъ былъ диллетантомъ въ сельскомъ хозяйствѣ,-- зналъ многое, но безъ всякой послѣдовательной связи. Изъ журналовъ и книгъ онъ познакомился со всѣми новѣйшими земледѣльческими машинами и, при очевидности ихъ пользы, немедленно хотѣлъ пріобрѣсть и для себя эти прекрасныя пособія. Онъ сталъ выписывать ихъ, нерѣдко съ громадными издержками, и тогда-то оказывалось, что машина на бумагѣ и машина въ работѣ были двѣ вещи разныя. Даже и въ томъ случаѣ, когда эти дорогія орудія оказывались годными, все таки они не доставляли тѣхъ выгодъ, какія должны были бы доставлять. Фрицъ Гутманъ, по вѣрности практическаго взгляда стоявшій неизмѣримо выше барона, напрасно противодѣйствовалъ этой страсти къ нововведеніямъ, которой грустныя послѣдствія не замедлили уже обнаружиться довольно ясно. Наемные рабочіе, не умѣвшіе сладить то съ той, то съ другого изъ этихъ диковинокъ, теряли терпѣніе, работали нерадиво и даже нарочно портили винтовой или колесный механизмъ, думая, что эти машины уменьшали ихъ заработки. Баронъ жаловался въ такихъ случаяхъ фабрикантамъ на непрочность работы, а тѣ, зная, что дѣло было выполнено ими добросовѣстно, отвѣчали съ обидной рѣзкостію. Такимъ образомъ, все хозяйство шло ощупью, но твердо. Обращая вниманіе на частности, баронъ увидѣлъ столько несовершенствъ въ своей экономіи, что не зналъ, какъ управиться со всѣми своими дѣлами. Безпорядки, весьма естественно, прежде всего бросались ему въ глаза. Тутъ нужно было исправить соломенную кровлю, тамъ починить заборъ, далѣе вновь ремонтировать ограду сада или мостъ. Старыя хозяйственныя постройки въ Тухгеймѣ готовились развалиться, а домъ фермера былъ до такой степени безобразенъ, что, по мнѣнію барона, его рѣшительно необходимо было снести прочь. Напрасно Шарлотта предостерегала отъ раззореніи, напрасно Фрицъ Гутманъ вызывался составить подробную опись всему, что требовало починокъ, и такимъ образомъ дать барону возможность видѣть всѣ недостатки хозяйства и исправлять ихъ постепенно.
   -- Вы не видите того, что я вижу, вскричалъ баронъ,-- отъ тебя, Шарлотта, нельзя и требовать большой экономической сметливости, а что касается Фрица, то онъ, безспорно, человѣкъ дѣятельный и зорко умѣетъ подмѣчать частные недостатки. Однако онъ не умѣетъ схватить цѣлаго, а я, какъ мнѣ кажется, на это способенъ, хотя я и долженъ признаться, что мнѣ еще нужно научиться вѣрной оцѣнкѣ практическихъ подробностей. Прежде всего необходимо поселить другой духъ между рабочими, которыхъ совершенно испортило арендаторское управленіе. Съ такими невѣжественными и лѣнивыми субъектами ничего не подѣлаешь. Вотъ тутъ-то сначала нужно приложить рычагъ, чтобы сдвинуть цѣлое съ мѣста.
   Къ несчастію, баронъ имѣлъ справедливость жаловаться на. дурной духъ, господствовавшій между рабочими. Нерѣдко барону приходилось встрѣчать непобѣдимое упрямство или капризное, враждебное своеволіе даже тамъ, гдѣ этого всего менѣе можно было ожидать. То свободный поселянинъ не хотѣлъ согласиться съ барономъ въ дѣлѣ, ясномъ какъ божій день, то вдругъ обязанный крестьянинъ начиналъ горько жаловаться на какую нибудь повинность, которую предки его сносили молча богъ вѣсть сколько столѣтій и которую онъ самъ до сихъ поръ отправлялъ безропотно; то наконецъ, наемный поденьщикъ требовалъ прибавки платы за худо сдѣланную работу.
   Конечно, надобно было согласиться, что самое время давало пищу неудовольствію простого класса. Картофель уродился очень плохо и, кромѣ того, немедленно, за сборомъ плодовъ, обнаружились первые слѣды страшной болѣзни, такъ что и на зимнее время, нельзя было ожидать ничего утѣшительнаго. При постоянныхъ проливныхъ дождяхъ, пришедшихся ко времени жатвы, богатѣйшій зерновой хлѣбъ отчасти погибъ еще на корню, частію же долженъ былъ подвергнуться уборкѣ не вполнѣ высохшимъ и сгнивалъ въ амбарахъ.
   Особенно тяжело несчастіе это обрушилось на поденныхъ рабочихъ, которые, какъ было принято обычаемъ въ той мѣстности, получали плату не деньгами, а опредѣленнымъ количествомъ хлѣба. Они подняли громкій ропотъ, спрашивая, что имъ дѣлать съ этими жалкими, мокрыми снопами, которые едва ли годились и на подстилку скотинѣ? Напрасно баронъ старался растолковать имъ, что онъ не менѣе терпитъ отъ этой бѣды, застигнувшей всѣхъ, терпитъ даже болѣе, потому что самъ получаетъ довольно значительную часть своихъ доходовъ десятиной и другими подобными повинностями, значитъ также натурой, къ тому же до сей норы при всеобщемъ неурожаѣ, почти никто еще не отдавалъ ему сбора въ должномъ количествѣ, тогда какъ онъ употребитъ всѣ усилія, чтобы дурное качество зерна вознаградить большимъ размѣромъ выдачи.-- "Притомъ же, убѣждалъ баронъ, не зачѣмъ приходить въ отчаяніе. До сихъ поръ дѣйствительный голодъ еще нигдѣ не обнаружился." Къ случаѣ же послѣдней крайности,-- это всѣмъ извѣстно изъ долголѣтняго опыта -- баронъ никогда не отказывался помочь бѣдняку ло мѣрѣ своихъ силъ; но теперь онъ проситъ съ своей стороны, чтобы преждевременно его не осаждали просьбами, которыя онъ затрудняется исполнить, не зная, что Богъ пошлетъ дальше.
   Эту маленькую рацею баронъ прочелъ, передъ дверью своего дома, толпѣ, состоявшей, по крайней мѣрѣ, изъ двадцати парной, собравшихся сюда въ одно воскресное утро изъ разныхъ деревень, съ цѣлію лично представить свои нужды милостивому господину. Уже довольно часто въ теченіи года происходили подобныя сцены, и баронъ, къ немалому своему удовольствію, постоянно успѣвалъ согласиться съ крестьянами, которые, признавая справедливость его доводовъ, спокойно и съ полнымъ довѣріемъ къ владѣльцу расходились по своимъ деревнямъ.
   На этотъ разъ дѣло окончилось не такъ успѣшно. Крестьяне выслушали его слова съ тупыми, пасмурными физіономіями и Послѣ многихъ непріятныхъ объясненій удалились,-- одни въ угрюмомъ молчаніи, другіе бормоча подъ носъ. Вѣрные слуги доносили барону, что крестьяне, отойдя отъ замка, разразились даже бранными словами и угрозами.
   Баронъ задумчиво и безпокойно возвратился въ замокъ.
   -- Я не знаю, сказалъ онъ Шарлоттѣ, что сталось съ людьми: они сегодня на себя не похожи.
   -- Но почему ты не обратишь вниманія на то обстоятельство, замѣтила Шарлотта, что люди эти собрались изъ Фельдгейма, Тухгейма и мызы почти всѣ въ одно и тоже время? Вѣдь безъ предварительной стачки это было бы невозможно.
   -- Ты говоришь правду, вскричалъ баронъ,-- я объ этомъ вовсе и не думалъ. Да вонъ посмотри-ка, Шарлотта, и самъ Ландратъ въѣзжаетъ во дворъ! Интересно знать, что-то сообщитъ намъ этотъ гусь!
   

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.

   Ландратъ фонъ-Гей былъ рѣдкій гость въ тухгеймскомъ замкѣ. Онъ совершенно расходился съ барономъ въ политическихъ воззрѣніяхъ. При томъ же барону не особенно нравились ни личныя качества, ни наружность господина фонъ-Гея, молодца лѣтъ пятидесяти съ крючковатой физіономіей, которую не прикрашивали даже золотые очки. Къ этому присоединилось еще одно обстоятельство, правда, почти совсѣмъ забытое, но въ тайнѣ все еще, быть можетъ, поддерживавшее холодность между двумя знакомцами. Лѣтъ двадцать тому назадъ господинъ фонъ-Гей, только-что назначенный ландратомъ, искалъ руки Шарлотты и получилъ отказъ. Общество объясняло отказъ этотъ баронской спѣсью. Фамилія Гей ведетъ свое родовое дворянство отъ времени семилѣтней войны; въ ту эпоху интендантуръ-ратъ Гей своевременно открылъ какую-то замѣчательную плутню подрядчиковъ и, такимъ образомъ, оградилъ казну отъ доволыю крупныхъ убытковъ, за что признательный король возвелъ его въ дворянское достоинство. Фонъ-Тухгеймы получили свой настоящій родовой гербъ еще въ эпоху крестоваго похода Фридриха Барбароссы и уже тогда принадлежали къ древнему и коренному туземному дворянству. Впрочемъ отстраняя отъ себя предложеніе асссесора фонъ-Гея, фрейленъ Шарлотта едва ли пускалась въ эти генеалогическія соображенія. Она просто не любила своего претендента, а въ ея глазахъ этого было совершенно достаточно для произнесенія рѣшительнаго отказа. "Мнѣ тридцать лѣтъ, любезный Карлъ," сказала она брату, поглядѣвшему на нее при этомъ случаѣ съ нѣсколько кисловатымъ выраженіемъ въ лицѣ,-- "я знаю, что дѣлаю." Впослѣдствіи, если вѣрить преданію, господинъ фонъ-Гей скушалъ еще одинъ арбузъ отъ богатой, но несговорчивой крестьянской дѣвчонки и, наконецъ, совершенно помирился съ обезпеченнымъ житьемъ холостяка. Нѣкоторые утверждали, что ландратъ, подъ личиною скромности, таилъ непомѣрное честолюбіе. Увѣряли, будто изъ своею городка онъ забрасывалъ сѣти по всему краю, нерѣдко на самыя почетныя мѣста, и будто къ этимъ сѣтямъ онъ не переставалъ приплетать новыя петли. Какъ бы то ни было, но справедливо, что въ цѣломъ государствѣ нельзя было бы найти такого ревностнаго ландрата; бургомистрамъ маленькихъ городковъ, старшинамъ деревень и другимъ маленькимъ земскимъ чинамъ жить при немъ было довольно солоно.
   Баронъ встрѣтилъ посѣтителя у самой двери комнаты съ такимъ радушіемъ, на какое, люди, имъ нелюбимые, обыкновенно не могли разсчитывать. Фрейленъ Шарлотта ушла, обмѣнявшись съ гостемъ нѣсколькими вѣжливыми фразами. Баронъ и ландратъ усѣлись за столъ, На которомъ былъ накрытъ завтракъ. Хозяинъ кушалъ съ большимъ аппетитомъ, но господинъ фонъ Гей чуть дотрогивался до тарелокъ и, по видимому, ждалъ съ нетерпѣніемъ, пока баронъ утолитъ свой голодъ.
   -- Что-жь вы не кушаете? спросилъ баронъ, подвигая къ себѣ другую тарелку,-- вѣдь вы, я думаю, еще не завтракали?
   -- Благодарю покорно, отвѣчалъ ландратъ,-- я вообще не пользуюсь хорошимъ аппетитомъ, особенно когда меня занимаютъ -- вотъ какъ въ настоящую минуту -- довольно серьезныя мысли.
   -- Я ужь это давно замѣтилъ, сказалъ баронъ,-- въ чемъ же именно дѣло?
   Ландратъ направилъ свои очки на слугу, хлопотавшаго у буфета.
   -- Ты можешь оставить насъ однихъ, Іоганнъ, сказалъ баронъ.
   Господинъ фонъ-Гей преслѣдовалъ слугу очками, пока тотъ не скрылся за дверью; затѣмъ, придвинувъ слои стулъ къ барону, ландратъ произнесъ тихимъ, осторожнымъ голосомъ:
   -- Мы живемъ, баронъ, въ преотвратительное время.
   -- Да, пожалуй, были времена и посноснѣе, замѣтилъ баронъ.
   -- Пожалуйста, не угощайте меня виномъ, у меня и такъ голова кругомъ ходитъ!
   -- Однако, вы не на шутку меня пугаете, сказалъ баронъ, медленно наливая свой стаканъ,-- вѣрно случилось что нибудь особенно нехорошее. Но сдѣлайте же одолженіе, не мучьте меня этими утомительными предисловіями! Вы видите, что я почти умираю отъ любопытства и нетерпѣнія.
   -- И по дѣломъ вамъ, я очень радъ, утѣшалъ ландратъ. Вы такъ долго не хотѣли замѣчать никакой опасности, такъ ѣдко осмѣивали нашъ будто бы мрачный образъ мыслей, такъ безтактно препятствовали предварительнымъ полицейскимъ мѣрамъ, что было бы совершенно справедливо предоставить васъ собственной вашей участи, которую вы въ нѣкоторомъ смыслѣ сами себѣ приготовили.
   -- Однако, Гей, помилосердуйте, полно вамъ ораторствовать въ этомъ трагическомъ тонѣ! вскричалъ баронъ, выходи изъ терпѣнія; -- или вы имѣете сообщить мнѣ что нибудь опредѣленное -- bon, я слушаю -- или ничего не можете сообщить, то, въ такомъ случаѣ, прекратимте это переливаніе изъ пустого въ порожнее.
   -- Позвольте мнѣ предложить вамъ одинъ только вопросъ, сказалъ ландратъ,-- какъ ведутъ себя ваши рабочіе? Довольны ли вы ими?
   Баронъ взглянулъ на него съ удивленіемъ. На тонкихъ губахъ господина фонъ-Генъ замѣчалось что-то въ родѣ улыбки.
   -- Зачѣмъ, напримѣръ, приходили къ вамъ -- и еще во время богослуженія,-- двадцать молодцовъ, которыхъ я встрѣтилъ сегодня утромъ возлѣ замка? Эти мужики, казалось, находились не въ праздничномъ расположеніи духа. Они такъ неистово орали, что я боялся, право, какъ бы меня не понесли лошади.
   Баронъ сдвинулъ брови и выпрямился во весь ростъ.
   -- Господинъ фонъ-Гей, сказалъ онъ, я не могу скрыть отъ васъ, что тонъ, какимъ вы говорите о дѣлахъ, исключительно меня касающихся, нисколько мнѣ не нравятся.
   -- Извините меня, отозвался ландратъ, я вовсе не хотѣлъ васъ обидѣть; напротивъ я хотѣлъ предостеречь васъ, какъ добрый сосѣдъ. Мнѣ уже съ давнихъ поръ извѣстно, что здѣсь, на вашихъ земляхъ, также и въ моемъ помѣстья, далѣе въ газенбургскомъ приходѣ, но въ особенности въ деревняхъ, расположенныхъ въ глубинѣ лѣса, между жителями появился духъ неудовольствія и буйства, тѣмъ болѣе опасный, что все это дѣло ведется по какой-то заранѣе обдуманной системѣ. Отвѣчайте же мнѣ, ради Бога, господинъ баронъ, на этотъ единственный вопросъ: люди, говорившіе съ вами, были всѣ гухгеймцы.
   -- Нѣтъ, сказалъ баронъ: -- это обстоятельство было замѣчено и Шарлоттою.
   -- Что можетъ укрыться отъ проницательности баронесы, процѣдилъ ландратъ съ кислосладкой улыбкой,-- однако, потъ вамъ еще доказательство, и это случилось не только здѣсь, по повсемѣстно. Особнякомъ крестьянинъ не отважится протестовать; если, но видимому, онъ и говоритъ одинъ, то вѣрьте мнѣ, что его защищаютъ около дюжины товарищей, оставшихся на заднемъ планѣ. Мой арендаторъ разсказываетъ преинтересную исторію въ этомъ родѣ, которая могла обойдтись ему дорого. Мой братъ, капитанъ, третьяго дня сдѣлалъ подобныя же наблюденія. Вѣдь вамъ извѣстно, что толпа набирается преимущественно изъ вашихъ людей, моихъ газенбургцевъ и изъ кузнецовъ, живущихъ въ горныхъ деревняхъ. Съ этими фактами вполнѣ согласуются донесенія моихъ старостъ. Скажу болѣе: дѣло зашло уже такъ далеко, что только отважнѣйшіе изъ моихъ подчиненныхъ еще не боятся дѣйствовать съ энергіей, напримѣръ арестовать безпокойныхъ.
   Баронъ задумчиво слушалъ оживленный разсказъ ландрата. Онъ долженъ былъ сознаться, что если очеркъ, набросанный господиномъ фонъ-Геемъ, въ частностяхъ и былъ подкрашенъ нѣсколько мрачно, все-таки въ цѣломъ онъ нисколько не противорѣчилъ истинѣ.
   Но выразительному лицу барона не трудно было угадать, что происходило у него на душѣ, к ландратъ старался извлечь выгоду изъ этого обстоятельства, устремивъ свои блестящіе очки на хозяина замка.
   -- Мы почти никогда не могли примирить между собою нашихъ административныхъ взглядовъ, продолжалъ господинъ фбнъ-Гей,-- что, по моему, совершенно понятно. Мы -- grands seigneurs никакъ не можете позабыть о вашей былой имперской независимости. Намъ все хочется поддержать или возстановить древнія патріархальныя отношенія между вами и вашими подчиненными; поэтому-то въ насъ, представителяхъ современнаго государства, вы видите своихъ естественныхъ противниковъ.
   -- Не будемте возобновлять нашего стараго спора, сказалъ баронъ съ досадою.
   Онъ налилъ себѣ стаканъ вина и выпилъ его залпомъ. Потомъ, заложивъ руки за спину, баронъ началъ ходить взадъ и впередъ. Ландратъ также не зналъ, какъ завязать прервавшійся разговоръ, и потому обрадовался появленію Шарлотты, хотя присутствіе ея обыкновенно ставило его въ неловкое положеніе. Онъ всталъ поспѣшно, придвинулъ вѣжливо стулъ къ камину и почтительно усѣлся возлѣ Шарлотты на другомъ низкомъ стулѣ. Къ нимъ подошелъ также баронъ.
   -- Ты явилась очень кстати, сказалъ ей братъ,-- вотъ мы съ господиномъ фонъ-Геемъ опять свирѣпствуемъ другъ противъ друга съ опущенными забралами и поднятыми копьями.
   -- Признаюсь, я слышала изъ своей комнаты часть вашего разговора, сказала Шарлотта:-- если не ошибаюсь, вы, господа, нѣсколько удалились теперь отъ главнаго предмета. Дѣло, какъ мнѣ кажется, было сначала въ томъ, можемъ ли мы успѣшно противодѣйствовать духу враждебнаго упрямства и неповиновенія, который обнаружился между нашими крестьянами. Этотъ вопросъ требуетъ самаго серьезнаго обсужденія.
   -- Ваша свѣтлость выражаете мои собственныя мысли, сказалъ ландратъ, съ глубокимъ поклономъ,-- дѣло это очень просто и приметъ еще болѣе простую форму, если мы вспомнимъ, что нашъ сельскій бытъ обставленъ тѣми же экономическими условіями, какія существуютъ почти во всѣхъ провинціяхъ нашей родины, и что, слѣдовательно, смута исходитъ отъ одного или нѣсколькихъ лицъ и сообщается всему населенію.
   -- И у это еще только гипотеза! вскричалъ баронъ.
   -- Имѣете ли вы на кого... на кого побудь подозрѣніе? спросила Шарлотта.
   -- Нѣтъ, отвѣчалъ ландратъ, но тонъ, какимъ вы предлагаете этотъ вопросъ, невольно наводитъ на мысль, что ваша свѣтлость сами не свободны отъ подозрѣнія.
   -- Ну, Шарлотта? сказалъ баронъ.
   По блѣднымъ щекамъ Шарлотты разлился яркій румянецъ. Очевидно ей стоило не малаго труда проговорить съ улыбкой на губахъ:
   -- Я нахожу, что вы, господа, поступаете не совсѣмъ деликатно, наказывая мое любопытство этими неумѣстными вопросами
   -- Гмъ... гмъ... промычалъ ландратъ,-- ваша свѣтлость изволите обнаруживать скромность, безспорно весьма похвальную, но -- извините за это замѣчаніе -- она не подвигаетъ насъ ни на шагъ впередъ въ нашемъ затруднительномъ положеніи. Такъ позвольте же мнѣ высказаться свободно и повѣрьте, что слово мое васъ не обидитъ, потому что оно исходитъ изъ сердца, которому дорога ваша безопасность. Но времена, подобныя нашему, энергическій способъ дѣйствія -- составляетъ самую настоятельную потребность. Я думаю поэтому, что господинъ, котораго сердце отъ природы склонно къ кротости и милосердію, долженъ съ осторожностію избирать исполнителей своей воли. Вѣдь вамъ извѣстна старая поговорка -- каковъ господинъ, таковъ холопъ, но къ несчастью поговорка эта, при всей ея древности не всегда оправдывается надѣлѣ. О, еслибы наша кротость могла передать подчиненному здравый смыслъ, наша ласковость внушить ему чувство справедливости! Но это-то и оказывается рѣшительной невозможностью. Въ слугѣ блѣднѣютъ наши лучшія качества и даже -- при его безтолковости и недостаточно развитой способности различать вещи,-- обращаются въ положительные пороки. Припомните себѣ, напримѣръ, какъ часто я говорилъ, что въ вашихъ лѣсахъ неизвѣстны браконьерство и порубка, что тамъ царствуетъ невозмутимое согласіе между людьми, которые вездѣ вынуждены, кажется, самой природой враждовать другъ съ другомъ. Правда, я называлъ тогда, въ шутку вашего лѣсничаго коноводомъ всѣхъ бродягъ на три мили въ окружности. Я могъ, конечно, шутить, когда миръ и тишина въ этихъ мѣстахъ еще не были нарушены. Но теперь боюсь, чтобы шутка моя не обратилась въ горькую истину. Мнѣ говорили, что этотъ человѣкъ позволяетъ себѣ въ вашемъ отсутствіи критиковать ваши распоряженія, подозрѣвать ваши намѣренія, сомнѣваться въ вашей опытности и даже дерзко отзываться о вашемъ характерѣ. Согласенъ, что здѣсь многое преувеличено, многое выдумано завистниками и врагами господина Гутмана, однако худо уже то, что люди толкуютъ между собою о подобныхъ вещахъ. Господинъ Гутманъ впродолженіи трехъ лѣтъ доказалъ, что онъ знать не хочетъ распоряженій ландрата: всѣмъ извѣстны постоянныя враждебныя столкновенія вашего лѣсничаго съ моими жандармами. Сначала зло было еще не такъ велико. Люди болтали только, что господинъ Гутманъ не чета другимъ и имѣетъ право поступать такимъ образомъ. Теперь они припомнили себѣ это обстоятельство и хотятъ исключеніе обратить въ общее правило. Видите ли, какъ разносится дурное сѣмя и пускаетъ корни. Не сердитесь sice на меня, если, послѣ всего, мною сказаннаго, я готовъ даже поклясться, что этотъ человѣкъ, избалованный всякими съ вашей стороны благодѣяніями -- сознательно или безсознательно все равно -- преимущественно способствуетъ къ распространенію пожара, который занялся подъ нашими ногами и кое-гдѣ уже становится чувствителенъ для подошвъ.
   -- Вы готовы клятвенно подтвердить страшную ложь! сказала фрейленъ Шарлотта.
   Ландратъ такъ пристально глядѣлъ на потухавшее пламя камина, что и не замѣтилъ, какъ, впродолженіи его тирады, лицо барона становилось все мрачнѣе, тогда какъ щеки Шарлотты то багровѣли, то блѣднѣли. Поэтому онъ очень удивился, услышавъ громкое и нисколько не дружное восклицаніе Шарлотты. Это удивленіе возрасло еще болѣе, когда она, почти глотая слезы, продолжала запальчиво:
   -- Прежде, чѣмъ взводить на кого бы то ни было подобныя тяжелыя обвиненія, господинъ фонъ-Гей, я бы постаралась серьезно обдумать мое измѣреніе, въ особенности гдѣ дѣло идетъ о человѣкѣ, въ которомъ всѣ видятъ образецъ безукоризненной честности и вѣрности. Но всего осторожнѣе я поступила бы въ сообщеніи этихъ гадкихъ сплетенъ людямъ, связаннымъ съ обвиняемымъ лицомъ,-- какъ мой братъ -- не только длиннымъ рядомъ воспоминаній, но даже содержаніемъ цѣлой жизни, сообща прожитой. Поэтому, господинъ фонъ-Гей, вы можете вывести заключеніе, на какую плодородную почву вы потратили ваше сѣмя.
   -- Гость нашъ нисколько не хотѣлъ насъ обидѣть, сказалъ баронъ, по мнѣнію котораго волненіе Шарлотты вышло изъ границъ.
   -- И ты туда же, Карлъ! вскричала Шарлотта, сверкая своими, обыкновенно кроткими глазами,-- и ты также! Вотъ и благодарность за безграничное самоотверженіе.
   -- Да и ни на одну секунду не думаю подозрѣвать Фрица, сказалъ баронъ съ досадой,-- однако, ты должна знать, что мы не можемъ требовать отъ господина фонъ-Гея, чтобы онъ смотрѣлъ на нашего друга нашими глазами.
   -- Я требую только, вскричала Шарлотта, чтобы никто не взводилъ оскорбительныхъ обвиненій на человѣка, честная жизнь котораго не помрачена ни однимъ пятнышкомъ! О, жалкая проницательность мужчинъ! Псевдоястребиная зоркость! Фрицъ Гутманъ, котораго лицо сама честность, кажется, отмѣтила своей печатью! И обвинять именно его!.. Почему же вы по обратите вниманія на общее впечатлѣніе, внушаемое людьми, если изъ ихъ поступковъ не можете вывести никакого заключенія?! Но нѣтъ, и не хочу впасть въ ту же ошибку! Извините меня, господинъ фонъ-Гей, если я зашла слишкомъ далеко въ моемъ, думало, основательномъ раздраженіи. Вы, дѣйствительно, не можете знать, какъ тяжело намъ было выслушивать ваши грустныя предположенія.
   Господинъ фонъ-Гей разсыпался въ извиненіяхъ и завѣрялъ, что ему было бы очень пріятно ошибиться насчетъ характера господина Гутмана. Съ своимъ обычнымъ тактомъ Шарлотта умѣла дать разговору другой оборотъ, но господинъ фонъ-Гей чувствовалъ себя глубоко униженнымъ и не могъ принимать участія въ той, совершенно посторонней для него бесѣдѣ. Онъ или молчалъ, или отвѣчалъ односложно и, наконецъ,-- когда это было можно сдѣлать, не нарушая приличія -- откланялся, по видимому, еще въ худшемъ настроеніи, чѣмъ въ какомъ сюда явился.
   Какъ только экипажъ ландрата тронулся съ мѣста, баронъ съ живостію обратился къ сестрѣ, которая стояла у окна въ глубокой задумчивости.
   -- Послушай, Шарлотта, на кого это ты намекала, не желая назвать по имени?
   -- Какъ же ты простъ! замѣтила Шарлотта,-- будто ты не догадался, что я только хотѣла придать себѣ важности и поселить въ васъ выгодное мнѣніе о моей скромной проницательности?
   -- Нѣтъ, нѣтъ, вскричалъ баронъ,-- твое лицо говоритъ совсѣмъ другое! Ты кого-то подозрѣваешь! И хочу знать, кого именно!
   Вдругъ онъ ударилъ себя по лбу.
   -- Здѣсь, здѣсь это было, громко вскрикнулъ онъ,-- здѣсь на этомъ самомъ мѣстѣ!
   :-- Что такое было? спросила Шарлотта съ замѣшательствомъ.
   -- Ты выразилась объ учителѣ, о Туски, съ такою суровостію! И ей-богу, Шарлотта, мнѣ кажется, что ты права. Раза два я встрѣчалъ этого господина и каждый раза, физіономія его производила на меня тяжелое впечатлѣніе. Сейчасъ же надо будетъ отправиться къ пастору...
   -- Ради Бога, Карлъ, вскричала. Шарлотта,-- что ты хочешь дѣлать? Сдѣлать несчастнымъ человѣка, котораго мы вовсе не знаемъ и который не сдѣлалъ намъ ничего дурного?!
   -- Значитъ, ты намекала на Туски,-- да? судорожно вскричалъ баронъ.
   -- Ты самъ его назвалъ, возразила Шарлотта.
   

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

   Въ слѣдующіе затѣмъ дни баронъ и его сестра подвергали продолжительному обсужденію важные вопросы, возбужденные посѣщеніемъ ландрата. Шарлотта желала, чтобы Туски былъ, пода, какимъ нибудь приличнымъ предлогомъ, лишенъ учительскаго мѣста, на которомъ онъ могъ имѣть пагубное вліяніе на мальчиковъ, и чтобы понесенные имъ чрезъ это денежные убытки были вознаграждены изъ другихъ источниковъ, но общественное положеніе и личность Туски, но ея мнѣнію, должны были оставаться нетронутыми. Биронъ считалъ такой образъ дѣйствій нелогичнымъ. Одно изъ двухъ, утверждалъ баронъ: или Туски опасный человѣкъ или неопасный; въ первомъ случаѣ надобно было сдѣлать его безвреднымъ, во второмъ -- совершенно оставить въ покоѣ. Не мѣшало бы, думалъ баронъ, переговорить съ пасторомъ: вѣдь пасторъ человѣкъ благоразумный и благоразуміе его всего лучше могло бы гарантировать добрую нравственность учителя.
   Баронъ, всегда принимавшій совѣты своей сестры близко къ сердцу, теперь, однако, твердо рѣшился поступить по своему. Нѣсколько дней спустя онъ долженъ былъ объясниться съ д-ромъ Урбаномъ по какимъ-то церковнымъ дѣламъ; при этомъ представился самый удобный случай свести разговоръ на тему, предложенную господиномъ фонъ-Геемъ. Къ величайшему изумленію барона, пасторъ, съ своей стороны, подтверждалъ наблюденія, сдѣланныя ландратомъ. Такъ, въ послѣднее время церковь посѣщалась съ меньшимъ усердіемъ, что, при извѣстной набожности крестьянскаго сословія, могло быть сочтено симптомомъ чего-то недобраго. Напротивъ, трактирная жизнь необыкновенно оживилась. Учитель Туски, самъ вышедшій изъ среды народа и, по своему положенію, глубоко изучившій характеристическія особенности этого народа, не могъ достаточно надивиться той ужасающей быстротѣ, съ какою повсюду разливается духъ безнравственности и буйства.
   Такимъ образомъ завязался разговоръ о предметѣ, наиболѣе интересовавшемъ барона. Съ необыкновенной осторожностію баронъ продолжалъ вывѣдывать мысли пастора, который до нельзя расхвалилъ подозрѣваемую личность. Правда, говорилъ пасторъ, въ его внѣшнихъ пріемахъ замѣчаются кое-какіе недостатки, но за то нельзя не признать въ немъ даровитаго учителя и человѣка съ мужественнымъ, непоколебимо честнымъ сердцемъ.
   Баронъ поблагодарилъ доктора за этотъ отзывъ и признался, что сердце его освободилось отъ мучительной тяжести, потому что онъ, баронъ, считалъ Туски тѣмъ таинственнымъ зачинщикомъ мятежа и врагомъ общества, который, но убѣжденію лаидрата, долженъ былъ находиться въ этой мѣстности.
   Д-ръ Урбанъ искрививъ свой ротъ сладенькой улыбкой, замѣтилъ, что люди нерѣдко отыскиваютъ вдали то, что сами могутъ достать рукою.
   Баронъ поглядѣлъ на него съ озадаченнымъ видомъ.
   -- Я никого не обвиняю, продолжалъ пасторъ, но позволяю ее()ѣ только намекнуть, что слишкомъ дѣятельные слуги не всегда бываютъ благонадежны. Однако, я лучше замолчу изъ страха васъ обидѣть.
   -- Нѣтъ, сдѣлайте одолженіе, говорите, вы меня не обидите, проговорилъ баронъ.
   -- Извольте, господинъ баронъ, я скажу вамъ откровенно, что значительное вліяніе, которымъ пользуется при васъ господинъ Гутманъ, не представляется мнѣ особенно прочной гарантіей порядка ни для васъ, ни для всѣхъ насъ.
   -- Да, скажите же, чортъ возьми, что вы имѣете противъ Фрица? неистово закричалъ баронъ.
   -- Молчу, чтобы еще болѣе не раздражить васъ, проговорилъ пасторъ, наклоняясь.
   -- Нѣтъ я желаю, сильно желаю, чтобы вы говорили!
   -- Я хотѣлъ только замѣтить, продолжалъ д-ръ Урбанъ, что господинъ Гутманъ открыто пренебрегаетъ обязанностями добраго прихожанина. Нудь онъ еще въ другомъ положеніи, а то... Одно и тоже не для всѣхъ одинаково прилично, господинъ баронъ, и такой либерализмъ вовсе не присталъ къ лицу темнаго, простого человѣка. Все это было бы не такъ важно, если бы господинъ Гутманъ не переступалъ за черту своего лѣса. Но теперь, когда -- какъ всѣмъ извѣстно -- господинъ Гутманъ сдѣлался вашей правой рукою, господинъ баронъ, и въ нѣкоторомъ смыслѣ вашимъ alter ego,-- замѣченное мною обстоятельство получаетъ другое значеніе. Приглашаю ли я своихъ чадъ духовныхъ посѣщать церковь, мнѣ говорятъ: господинъ Гутманъ не пойдетъ: увѣщеваю ли повиноваться распоряженіямъ мѣстныхъ властей, до ушей моихъ, можетъ быть, доходитъ, что господинъ Гутманъ знать ничего не хочетъ объ этихъ распоряженіяхъ.
   -- Довольно, довольно, вскричалъ баронъ, страшно поблѣднѣвъ:-- благодарю васъ, господинъ докторъ, очень, очень вамъ благодаренъ. Позвольте мнѣ только предложить вамъ одинъ вопросъ: говорили ли вы уже объ этомъ предметѣ съ господиномъ фонъ-Геемъ?
   -- Нѣтъ, отвѣчалъ докторъ Урбанъ послѣ нѣкотораго раздумья.
   Баронъ возвратился домой въ сильномъ волненіи, котораго и не могъ, и не хотѣлъ скрыть отъ Шарлотты. Въ безпорядочныхъ торопливыхъ словахъ онъ сообщалъ ой о результатѣ своего разговора съ пасторомъ.
   -- Я надѣюсь, что ты теперь горячѣе вступился за своего друга, чѣмъ прежде, сурово замѣтила Шарлотта.
   -- Ну да, какже! вскричалъ жолчно баронъ:-- велика была-бъ бѣда, если бы эти люди только оклеветали предо мною честнаго человѣка! Но я по неволѣ прислушиваюсь къ тому, что они говорятъ. При всѣхъ неимовѣрныхъ моихъ усиліяхъ, я никакъ не могу освободиться отъ непріятнаго впечатлѣнія и безпрестанно наскакиваю на вопросъ: неужели тутъ есть хоть какая нибудь доля правды?
   -- Карлъ, Карлъ! съ жаромъ сказала Шарлотта: -- умоляю тебя моей безграничной, испытанной любовью къ тебѣ -- отбрось отъ себя эту мысль, которая грязнитъ твою чистую душу! Подобная черная неблагодарность способна затмить всю, честно прожитую жизнь.
   -- Да ужь я ли не повторяю себѣ этого сто разъ на день, отозвался баронъ,-- это самая черная, преступная неблагодарность, и между тѣмъ она осиливаетъ меня, самъ не знаю какъ. Когда я бываю въ нолѣ и вижу, что люди распредѣлены не такъ, какъ я думалъ, сейчасъ же является логическое заключеніе: такъ угодно было господину Гутману. Разумѣется, я молчу и проѣзжаю далѣе. Быть можетъ, онъ и нравъ -- что случается почти постоянно -- а мнѣ все-таки досадно, зачѣмъ я не догадался распорядиться точно также. Отдаю ли я при немъ какое нибудь приказаніе людямъ, они отвѣчаютъ "слушаемъ", а сами взглядываютъ на Фрица, какъ будто ожидая, чтобы тотъ сказалъ: быть по сему. Это опять меня бѣситъ. Часто мнѣ кажется, будто люди надо мной смѣются или поднимаютъ меня на смѣхъ, чуть только я поверну спину, и тогда я искоса поглядываю на Фрица, но не замѣчаю въ немъ никакого смѣха.
   Шарлотта взяла его за руку.
   -- Ты болѣнъ, Карлъ, сказала она; -- иначе ты не поддавался бы этимъ печальнымъ, лихорадочнымъ фантазіямъ
   -- Я самъ этого боюсь, замѣтилъ баронъ: -- дѣйствительно, меня какъ будто мучитъ лихорадка,-- лихорадка неотвязчиваго, назойливаго безпокойства. Конечно, я вездѣ и всегда одушевленъ стремленіемъ къ правдѣ, но одно стремленіе ничего не дѣлаетъ безъ помощи свѣтлаго ума, да и самый умъ еще слишкомъ слабъ, если ему не содѣйствуетъ постоянство, преслѣдующее шагъ за шагомъ опредѣленную цѣль. Благоразуміе запрещаетъ людямъ прыгать за идеалами. Нотъ въ этомъ-то и вся штука. Я умѣю только прыгать, но не ходить, потому что ходить я никогда не учился. Я не могу работать съ постоянствомъ, а Фрицъ можетъ.
   -- Будь же доволенъ, если онъ къ этому способенъ, сказала Шарлотта:-- никто не можетъ жить только одной своей жизнью, потому что въ этомъ смыслѣ никто не вправѣ считать себя цѣльнымъ человѣкомъ. Мы имѣемъ друзей собственно для того, чтобы черезъ нихъ сами могли совершенствоваться.
   -- Ты должна согласиться, отозвался баронъ,-- что и я всегда держался этого же образа мыслей. Нотъ почему я такъ горячо привязался къ Фрицу. Но развѣ ты осудишь меня зато, что я думаю немножко и о себѣ, что мнѣ вѣдь не совсѣмъ пріятно оставаться вѣчно на заднемъ планѣ? Неужели же я, нерѣдко считавшій себя способнымъ управлять большимъ государствомъ, не могу сладить съ клочкомъ земли въ половину квадратной мили протяженія? Да у меня по было бы ни капли самолюбія, если бы я позволилъ отвѣчать на этотъ вопросъ утвердительно. Я тебѣ еще не говорилъ, что сегодня ночью на мызѣ фонъ-Гся загорѣлась большая скирда хлѣба -- это уже третья въ короткій промежутокъ времени. 11 если ты обратишь вниманіе, что пожары начались въ газенбургскихъ имѣніяхъ и подходятъ къ намъ все ближе и ближе, то должна будешь согласиться съ ландратомъ, что здѣсь, вблизи насъ, находится голова человѣка, командующаго, по всей вѣроятности, множествомъ рукъ.
   -- И что этотъ злодѣй, зачинщикъ мятежа -- никто иной, какъ человѣкъ, спасшій тебѣ два раза жизнь? подсказала Шарлотта съ улыбкой укоризны.
   -- Я заслужилъ эту иронію своею необдуманностію, проговорилъ баронъ, цѣлуя руку сестры.
   На этотъ разъ Шарлотта одержала побѣду, хотя однако не могла еще успокоиться совершенно. Послѣ разговора съ братомъ, ея подозрѣнія противъ Туски пріобрѣли новую силу. Человѣкъ, обладавшій такимъ голосомъ, въ которомъ слова звучали словно удары молота,-- отрывисто, рѣзко, твердо, не могъ быть, но ея внутреннему убѣжденію, образцомъ искренности и честности, какимъ выставлялъ его д-ръ Урбанъ. Сколько же лицъ было у этого человѣка? Безъ всякаго сомнѣнія, пастору онъ показывался не въ томъ видѣ, въ какомъ его встрѣтилъ братъ Шарлотты. Однихъ онъ хотѣлъ обворожить мнимой искренностію обращенія, другимъ старался внушить къ себѣ уваженіе суровой наружностью.
   Быть можетъ, ни одно изъ этихъ лицъ ему не принадлежало, и въ такомъ случаѣ раждался вопросъ: кто же былъ въ дѣйствительности этотъ загадочный человѣкъ?!...
   

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ.

   Шарлотта видѣла, что въ этомъ ей трудно было разсчитывать на поддержку брата и потому она. повинуясь своему мучительному внутреннему безпокойству, рѣшилась сама продолжать свои изслѣдованія.
   Но какимъ образомъ заглянуть хоть разъ въ душу этого непроницаемаго человѣка, который, какъ она заключала по собраннымъ свѣдѣніямъ, былъ связанъ самой тѣсной дружбой съ Лео? Что сталось съ Лео, показывавшимся ей мелькомъ, и то изрѣдка, втеченіи уже многихъ недѣль?
   Въ одинъ день, когда вопросы эти особенно тревожили сердце Шарлотты, она взяла шаль, шляпку и отправилась въ домъ пастора.
   Былъ мрачный ноябрскій день. На дворѣ пасторскаго дома летали темные листья широковѣтвистыхъ орѣховыхъ деревьевъ; на колокольнѣ со скрипомъ вертѣлся флюгеръ. Въ домѣ все было тихо, глухо; госпожа Урбанъ, оставивъ чтеніе у окна, при свѣтѣ погасавшихъ сумерекъ, поспѣшила встрѣтить посѣтительницу и поранила ее необыкновенно плаксивымъ, разстроеннымъ видомъ своей наружности. Какъ обрадовалась пасторша появленію фрейлейнъ Шарлотты, которая -- увы!-- показывалась здѣсь такъ рѣдко. Фрейленъ представить себѣ не можетъ, какъ глубоко она -- мадамъ Урбанъ -- ее уважала, съ какимъ наслажденіемъ вглядывалась въ милыя, кроткія черты ея лица, когда сестра барона по воскреснымъ днямъ сидѣла въ церкви на почетномъ мѣстѣ, принадлежавшемъ баронской фамиліи! Чѣмъ же прикажетъ фрейленъ ее угощать? Чашку кофе -- сейчасъ, сейчасъ! Или, быть можетъ, не угодно ли будетъ благородной фрейленъ отвѣдать стаканъ согрѣтаго нива, такъ какъ на дворѣ стояла довольно непривѣтливая погода.
   При этомъ добрая женщина суетилась около Шарлотты, опрокинула два или три стула и просила Шарлотту извинить ее, если она, по своей недогадливости, не пригласила сѣсть на диванъ свою дорогую гостью.
   Шарлотта благодарила за все, и желала только усѣсться у окна вмѣстѣ съ хозяйкой. Вѣдь тамъ говорить гораздо удобнѣе. А гдѣ же молодые люди? Ихъ что-то не слышно.
   Госпожа Урбанъ была въ такомъ восторгѣ, что благородной фрейленъ угодно почтить своимъ разговоромъ ее -- бѣдную, необразованную женщину. Всѣ молодые господа были въ отсутствіи, воспользовавшись послѣобѣденнымъ досужимъ временемъ, такъ какъ докторъ находился въ отлучкѣ по своимъ дѣламъ. Генри и Вальтеръ, по всей вѣроятности, отправились въ домъ лѣсничаго, а Лео недавно вышелъ неизвѣстно въ какую сторону.
   Какъ только мадамъ Урбанъ пускалась въ разговоръ, не трудно было поддержать въ ней словоохотливость. Невзначай брошенное слово ободренія, участія или состраданія заставляло пасторшу говорить, говорить безъ умолку, ея обычнымъ задавленнымъ, слезливымъ голосомъ, при чемъ она, неизвѣстно какимъ образомъ переходила отъ одного предмета къ другому. Она разсказывала о томъ времени, когда была еще невѣстой; у ея отца, столичнаго портного, нѣсколько лѣтъ сряду проживалъ студентъ Урбанъ. О какомъ счастьи она мечтала, выходя замужъ за пастора, д-ра Урбана, котораго громадный умъ признанъ цѣлымъ свѣтомъ! И какъ горько ошиблась въ своихъ надеждахъ! Но кто-же виноватъ? О, она никого не обвиняла! Видно такъ Богу было угодно, что ея близнецы умерли. Но вмѣстѣ съ этими двумя ангелами навсегда улетѣло ея счастье.
   Да и чѣмъ виноватъ пасторъ, если его приводитъ въ отчаяніе мысль, что жена его -- притомъ существо, въ высшей степени невѣжественное -- такъ жестоко обманула его родительскія надежды? При своей необъятной учености онъ могъ бы сдѣлать еще болѣе блестящею карьеру, если бы все на свѣтѣ текло какъ по маслу. Еще недавно господинъ ландратъ сказалъ, что онъ надѣется видѣть доктора епископомъ, на что докторъ весьма остроумно замѣтилъ, что получитъ епископскую кафедру, по всей вѣроятности, въ тотъ самый день, въ который господинъ фонъ-Гей будетъ сдѣланъ министромъ духовныхъ дѣлъ и народнаго просвѣщенія. Господинъ фонъ-Гей и пасторъ такъ свыклись другъ съ другомъ, что послѣднее время почтя постоянно проводили вмѣстѣ. Господинъ фонъ-Гей, безъ всякаго сомнѣнія, человѣкъ весьма почтенный, хотя и шутитъ иногда довольно страннымъ образомъ; напримѣръ, говоритъ, что крестьянинъ вовсе не человѣкъ. Конечно, онъ самъ не вѣритъ тому, что говоритъ. Тяжкія, ахъ тяжкія времена теперь настали! Благородная фрейленъ не можетъ вообразить, какихъ тощихъ гусей люди доставляютъ на пасторскій дворъ -- кожа да кости! Настоящая бѣда съ ними! Докторъ запретилъ женѣ разъ на всегда принимать эдакую дрянь за годныхъ гусей, которыхъ обязаны давать крестьяне, а между тѣмъ у нея сердце разрывается на части, когда люди сами нерѣдко приходятъ къ ной въ такомъ жалкомъ, голодномъ видѣ? Особенно горькую нужду терпятъ бѣдные жители горной мѣстности,-- подальше, въ глубину лѣса. Тамъ-то нищета, Господи ты Боже мой! Не проходитъ дня, чтобъ эти оборванцы появлялись сюда цѣлыми слободами съ гвоздями, которые они продаютъ за безцѣнокъ. Но большею частію они просятъ милостыню и даже воруютъ, что попадется. Недавно -- при этомъ г-жа Урбанъ придвинулась ближе къ своей собесѣдницѣ и заговорила еще болѣе взволнованнымъ шопотомъ -- недавно вечеромъ къ намъ во дворъ явилась молодая дѣвушка тоже продавать гвозди, и ни за что не хотѣла отстать И представьте себѣ, благородная фрейленъ, когда эта по наружности очень бойкая крестьянка ушла, моя Урсула, также родившаяся въ той лѣсной мѣстности, сообщаетъ мнѣ, что то была дикарка Эва, сестра учителя, постоянно убѣгавшая изъ школы. Но что всего удивительнѣе -- эта дѣвушка поздно вечеромъ бродила у ограды, позади церкви, а ночью -- Урсула увѣряетъ, будто видѣла это своими глазами,-- стояла подъ окномъ господина Лео, которое, какъ вамъ извѣстно, находится вверху и обращено къ церковной оградѣ; дѣвушка эта разговаривала съ господиномъ Лео. Кромѣ васъ, я еще никому по говорила и приказала также Урсулѣ молчать, потому что господинъ Лео и господинъ Туски очень дружны между собою и мнѣ ни за что на свѣтѣ не хотѣлось бы кого нибудь изъ нихъ обидѣть. Ахъ, благородная фрейленъ, сколько же горя накопилось у меня, бѣдной на сердцѣ! Молоденькій баронъ -- извините, что я вамъ говорю это,-- тоже доставляетъ мнѣ много хлопотъ! Урсула имѣетъ пріятную наружность и часто очень сердится на вашего племянника, потому что онъ занимается ею, служанкой, болѣе, чѣмъ сколько это прилично для такого знатнаго господина. Я не думаю, чтобъ у него была какая нибудь дурная мысль. Боже избави! Но вѣдь отъ этого происходятъ безпрестанныя толки и неудовольствія, а отвѣчать за все должна я одна. За то я не могу достаточно нахвалиться моимъ Вальтеромъ, моимъ добрымъ ангеломъ, какъ я часто его называю. Но и онъ въ послѣднее время заставилъ меня пролить много, много горькихъ слезъ. Правда, я обѣщала ему не говорить о страданіяхъ его сердца, но вы такъ ангельски добры, кроткая, великодушная фрейленъ, и притомъ, быть можетъ, вы найдете для него какой нибудь совѣтъ или утѣшеніе. Онъ то и дѣло говоритъ теперь о любви, растерзанной душѣ я о могилѣ. Еще вчера я получила отъ него блѣдно-розовый бантикъ -- такъ какъ Вальтеру казалось, что эта святыня въ моихъ рукахъ будетъ сохраннѣе,-- и при этомъ бѣдный юноша просилъ меня, чтобы я, когда его опустятъ въ гробъ, положила ему этотъ бантикъ на сердце. Жениться на мой онъ не можетъ ни въ какомъ случаѣ, да притокъ бѣдняжка говоритъ, каждый разъ проливая горячія слезы, что онъ не смѣетъ и подумать о ея взаимномъ чувствѣ, что она для него слишкомъ прекрасна и знатна. Ахъ, добрая фрейленъ, какъ его жаль! Горе да и только, а вѣдь у этого юноши душа такая теплая и благородная! Неужели же, фрейленъ, вы уходите! Вѣроятно я наскучила вамъ моею болтовнею. Ужь какъ я разъ заговорю, то языкъ просто не хочетъ остановиться.
   Г-жа Урбанъ поспѣшно поднялась съ мѣста и принялась помогать Шарлоттѣ завернуться въ шаль, что, наконецъ, удалось послѣ многихъ неудачныхъ фасоновъ, какіе старалась придать добрая пасторша этой принадлежности дамскаго туалета. Г-жа Урбанъ были сильно опечалена своей неловкостью, но опять развеселилась, когда Шарлотта обѣщала извѣстить ее въ самомъ непродолжительномъ времени.
   Было уже очень темно, когда Шарлотта начала взбираться по горѣ замка, почти примыкавшей къ пасторскому двору съ задней его стороны. Плотно закутавшись въ шаль и не обращая большаго вниманія на хорошо знакомую ей дорогу, она шла скоро и вся отдалась мыслямъ, вызваннымъ въ ней словоохотливостію г-жи Урбанъ. И тѣмъ интереснѣе были свѣденія, добытыя Шарлоттой, что пасторша сказала больше, чѣмъ хотѣла. Короткая пріязнь между господиномъ фонъ-Геемъ и докторомъ, странная дружба, соединявшая Лео съ Туски, подозрительное появленіе молодой дѣвушки, любовь Вальтера къ Амеліи -- все это тревожно занимало голову Шарлотты. Бѣдный, бѣдный юноша! И такъ, Шарлотта не ошиблась, приписывая въ послѣднее время большимъ, голубымъ глазамъ мальчика особенное выраженіе. А эта маленькая Амелія! Нѣтъ, это ужь больше не была маленькая Амелія, хотя, конечно, она не могла подозрѣвать, какое важное значеніе нерѣдко пріобрѣтаютъ блѣднорозовые бантики, шаловливо вложенные товарищу невниныхъ игръ въ петлю сюртучка. Теперь надъ этимъ можно только посмѣяться, но кто знаетъ, придется ли смѣяться впослѣдствіи, когда юноша, возмужавъ тѣломъ и душой, сохранитъ тоже вѣрное, любящее сердце и въ немъ -- всю поэзію, всѣ мечты своей юности?
   Горькія, безотрадныя мысли смущали Шарлотту, Слезы полились у ней изъ глазъ, колѣна ея дрожали -- она опустилась на скамью, бѣлѣвшуюся въ темнотѣ густой аллеи, въ которой Шарлотта находилась въ эту минуту.
   Погрузись въ воспоминанія и рѣшительно забывая все, ее окружавшее, Шарлотта просидѣла неподвижно нѣсколько минутъ, какъ вдругъ раздались шаги и неясный шопотъ человѣческихъ голосовъ. Пораженная скорѣе неожиданностью, чѣмъ страхомъ, Шарлотта прижалась къ углу. Ночная темнота, распространявшаяся вокругъ, и черный цвѣтъ платья позволяли Шарлоттѣ надѣяться, что она не будетъ замѣчена проходившими. Шаги приближались медленно, голоса звучали явственнѣе -- особенно одинъ, болѣе глубокій, твердый голосъ, который Шарлотта слышала всего разъ и никогда не могла забыть. Сердце Шарлотты, не лишенное мужества, теперь начало стучать съ необыкновенной силой; она невольно притаила дыханіе; воя сознательная способность, казалось, сосредоточилась въ слухѣ.
   -- Не безпокойся, говорилъ болѣе жесткій голосъ,-- я вѣдь умѣю дѣлать звѣрьковъ ручными; сюда внизъ она не посмѣетъ явиться.
   -- Однако, чѣмъ же она заслужила подобную измѣну съ моей стороны? проговорилъ второй, необыкновенно чистый и звучавшій страстію голосъ.
   -- Ты говоришь вздоръ! Измѣна,-- что такое измѣна?! Кто преслѣдуетъ цѣль, долженъ изыскивать средства. Да притомъ, вѣдь мнѣ не зачѣмъ тебя называть по имени; ее могъ видѣть кто нибудь другой, знающій ее въ лицо, напримѣръ Іоганъ Брандтъ или кто другой изъ молодыхъ людей лѣсныхъ деревень. Очень вѣроятно, что оно такъ и случилось: вотъ это-то меня такъ и бѣситъ. Эдакая дура!
   -- Не ругай ее такъ обидно!
   -- Не бойся, не расплачется!
   -- Вотъ ты только что упомянулъ объ Іоганѣ Брандтѣ; пожалуйста, не дружись съ нимъ слишкомъ коротко.
   -- Почему же онъ тебѣ такъ не нравится?
   -- У него такіе алые, коварные глаза, какъ у собаки, которая собирается схватить за горло. Притомъ же онъ, право, глядитъ Іудой-христопродавцемъ.
   -- Нѣтъ, Іоганъ Брандтъ -- мужчина солидный.
   -- Да онъ не старше меня,
   -- Ну, и ты тоже взрослый молодецъ; однако, осторожнѣе, вотъ тутъ надо спуститься внизъ по двумъ ступенькамъ.
   Говорившіе такъ близко прошли мимо Шарлотты, что почти коснулись сл платья. Они спустились внизъ по лѣстницѣ; ихъ шаги и голоса были заглушены ночнымъ вѣтромъ, шелестѣвшимъ между сухими листьями.
   Шарлотта встала, нѣсколько минутъ прислушивалась въ темнотѣ и потомъ гораздо скорѣе продолжала свой путь къ замку.
   Она рѣшительно недоумѣвала, что подумать, чего бояться, однако немедленно пришла къ тому твердому заключенію, что не слѣдовало сообщать брату этихъ мрачныхъ загадокъ. Дѣйствительно, прежде чѣмъ она дошла до замка, ей удалось успокоить свое тревожно бившееся сердце, и баронъ, котораго уже начинало безпокоить продолжительное отсутствіе сестры, былъ встрѣченъ ея дружескимъ словомъ и улыбкой.
   

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ.

   На слѣдующій день Шарлотта, собираясь посѣтить лѣсничаго въ сопровожденія миссъ Джонсъ и обѣихъ дѣвочекъ, приказала запречь лошадей. Сегодня она была необыкновенно молчалива и предоставила самой наставницѣ справляться съ двумя молоденькими и капризными ученицами. Задача эта была, однако, не легка даже для энергической миссъ Джонсъ. Нерѣдко въ послѣднее время гувернантка находила, что очень трудно примѣняется на практикѣ ея золотое правило, гласившее, что учительница должна "стоять цѣлой головой выше своихъ ученицъ." Къ физическомъ отношеніи она должна была отказаться отъ этого удовольствія еще въ началѣ лѣта, такъ какъ Сильвія, оставивъ далеко позади себя Амелію, выровнялась, словно молодая ель, и, но мнѣнію миссъ Джонсъ, скоро могла запутаться локонами въ звѣздахъ. Но дочь лѣсничаго также быстро развивалась и въ умственномъ отношеніи. Съ непостижимой быстротой Сильвія усвоивала задаваемыя ей уроки; нельзя было даже сказать, что она ихъ учила; казалось, будто она все это уже знаетъ, или знала когда нибудь и теперь тоіько припоминаетъ прежнее. Миссъ Джонсъ трубила каждому, кто хотѣлъ ее слушать, что Сильвія -- "феноменъ." фрейленъ Шарлотта также удивлялась блестящимъ способностямъ дѣвочки, однако не желала выражать свое удивленіе такъ открыто. Она была убѣждена, что слишкомъ щедрыя похвалы рано или поздно приведутъ человѣка къ самообожанію и презрѣнію другихъ; Шарлотта думала даже, что даровитая дѣвочка уже теперь не была совершенно свободна отъ этихъ недостатковъ. Сильвія была одушевлена самымъ горячимъ чувствомъ состраданія къ бѣднымъ, больнымъ, словомъ, ко всему, что нуждалось въ помощи, особенно въ ея помощи. Но людямъ, превосходившимъ ее умомъ, образованіемъ или другими какими нибудь достоинствами, она не умѣла отдавать полной справедливости. Въ подобныхъ случаяхъ на ея шепчущія губы такъ и напрашивалась самонадѣянная фраза; "велика штука! И я это сдѣлаю!" Когда чьи нибудь заслуги удостоивались похвалъ, Сильвія положительно не могла соснуть цѣлую ночь.
   Напрасно Шарлотта своимъ кроткимъ, дружескимъ совѣтомъ старалась излечить ее отъ этого болѣзненнаго честолюбія. "Нѣтъ нѣтъ, ужь я такъ создана, оправдывалась дѣвочка, если бы я слышала, что кто нибудь сдѣлалъ крылья и полетѣлъ, то сама старалась бы сдѣлать себѣ такія же крылья -- или умерла бы отъ стыда." Ея соперничество въ особенности возбуждалъ Лео, котораго такъ же щедро расхваливалъ д-ръ Урбанъ, какъ ее миссъ Джонсъ. Сильвія на колѣняхъ просила миссъ Джонсъ выучить ее по гречески, но отвернулась съ досадой и презрѣніемъ, когда гувернантка съ сокрушеннымъ сердцемъ призналась, что по части греческаго языка она сама была не мудрѣе своей ученицы. Съ тѣхъ поръ -- какъ замѣчали нерѣдко другіе -- Сильвія исподтишка измѣряла взглядомъ Лео, какъ боецъ измѣряетъ своего противника. Разумѣется, Вальтеръ былъ отчасти правъ, говоря, что его сестра преклонялась внутренно только предъ однимъ Лео. Но гораздо болѣе бросалось въ глаза то обстоятельство, что Сильвія не любила кланяться никому, однако нисколько не находила страннымъ., если другіе всячески старались угождать ей. Дома она командовала отцомъ, теткой, братомъ и теперь ей вовсе не хотѣлось отстранять отъ себя ласки и угожденія, которыми всѣ старались окружить ее въ замкѣ, даже служанки, даже слуги, изъ которыхъ одного -- скромнаго молодого человѣка -- надобно было потихоньку удалить изъ замка, такъ какъ сдѣлано было наблюденіе, что этому юношѣ хорошенькія глазки Сильвіи угрожали положительнымъ сумашествіемъ. Эти побѣды надъ знатными и простыми, стариками и молодежью были тѣмъ удивительнѣе, что четырнадцати лѣтнюю Сильвію никакъ нельзя было назвать красавицей. Самые горячіе ея поклонники должны были согласиться, что рослая, стройная и гибкая ея фигура была пока еще лишена пріятной округлости формъ, что черты лица Сильвіи, безъ сомнѣнія очень выразительныя, были также очень неправильны, что ротъ ея никакъ нельзя было назвать миніатюрнымъ ротикомъ, наконецъ, что въ ней не было ровно ничего замѣчательнаго, кромѣ блестящихъ голубыхъ глазъ и темнорусыхъ волосъ, которые, живописно поднимаясь надъ широкимъ и низкимъ лбомъ, разсыпались обильными локонами вокругъ хорошенькой головки.
   Вообще въ этой дѣвочкѣ было что-то необыкновенно привлекательное, даже приковывающее; однако при этомъ слѣдуетъ сказать, что фрейленъ Амелію всѣ -- не исключая и самой Сильвіи -- считали несравненно прелестнѣе. Конечно. Амелія, подобно всѣмъ другимъ, старалась угождать Сильвіи, "а то дочь лѣсничаго привязалась къ миловидной дѣвочкѣ всею силою той безгранично нѣжной дружбы, какую способна питать старшая сестра къ младшей, которой превосходству она радуется и которую готова любить и защищать, какъ только можетъ. Эти отношенія казались тѣмъ оригинальнѣе, что обѣ дѣвочки были почти ровесницы. И какую отрадную картину представляли онѣ, прогуливаясь взадъ и впередъ по балкону, при чемъ Сильвія опускала свою руку на плечо Амеліи, тогда какъ Амелія съ невыразимой нѣжностью глядѣла своими кроткими, карими глазками въ выразительное лицо подруги и выслушивала ея слова почти съ благоговѣйнымъ вниманіемъ! Но потомъ онѣ вдругъ, по видимому, мѣнялось ролями, и бывали минуты когда Сильвія преклонялась предъ Амеліей, какъ предъ святыней и не могла достаточно налюбоваться ея очаровательной нѣжностью.
   Что же касается Шарлотты, то она была настроена теперь пасмурно, даже слишкомъ пасмурно и, конечно, имѣла на это -совершенно основательныя причины. Изъ тѣснаго кружка любимыхъ ею и любившихъ ее существъ она переносилась мысленно въ болѣе обширную сферу другихъ людей, которые, мало того, что не любили ни ее, ни близкихъ ея сердцу, но даже угрожали всѣмъ имъ страшными и постепенно приближавшимися бѣдствіями. Шарлотта ясно сознавала, что надобно было изготовиться къ опасности и попытаться отразить ее, но какъ за это взяться -- на это не дала ей отвѣта вся ночь, проведенная безъ сна, и вотъ почему Шарлоттѣ хотѣлось свидѣться съ вѣрнымъ другомъ, который неизмѣнно остался для нея образцомъ благоразумія, честности и мужества.
   Фрицъ Гутманъ было собирался уже сѣсть на лошадь, когда экипажъ съ дамами выѣхавъ изъ лѣса, повернулъ на открытое мѣсто передъ домомъ лѣсничаго. Но когда Шарлотта сказала, что ей необходимо переговорить съ Фрицомъ объ очень важныхъ предметахъ, лошадь опить была отведена съ конюшню.
   Въ то время, какъ тетушка Мальхенъ толковала миссъ Джонсъ о тяжелыхъ временахъ, а молодыя барышни отправились навѣстить сокола и ручнаго зайца, Шарлотта и лѣсничій прохаживались по широкой аллеѣ между обнаженными кустами смородины. Шарлотта говорила съ большимъ жаромъ, лѣсничій внимательно слушалъ, поникнувъ головою. Уже нѣсколько разъ сестра барона подносила платокъ къ своимъ глазамъ; лѣсничій также, по видимому, былъ растроганъ. До сихъ поръ она. ограничивался по временамъ какимъ нибудь отрывочнымъ замѣчаніемъ, но теперь, когда Шарлотта замолчала, Фрицъ сказалъ своимъ глубокимъ и нѣсколько дрожащимъ голосомъ;
   -- Благодарю васъ, великодушная фрейленъ, отъ всей души благодарю васъ за то, что вы сообщили мнѣ всѣ эти подробности. Что бы со мной ни случилось, я скажу всегда, что я горжусь вашимъ довѣріемъ. И такъ это обстоятельство, какъ вы видите, лично меня касающееся, тревожитъ меня всего меньше. Господинъ баронъ горячъ и суетится тамъ, гдѣ это вовсе не нужно. Но у него честное сердце, а въ этомъ случаѣ -- болѣе рѣдкомъ, чѣмъ думаютъ обыкновенно,-- голова всегда можетъ доискаться до правды. И притомъ такихъ двухъ людей какъ я и баронъ, дѣлившихъ впродолженіи цѣлой жизни и горе и радости пополамъ, сроднила непобѣдимая привычка, которую, по справедливости, называютъ второй натурой. Когда польетъ сильный дождь, намъ кажется, что онъ ужь не перестанетъ во вѣки, когда же безпрерывно свѣтитъ солнце, мы невольно думаемъ, что дождя быть не можетъ, а между тѣмъ все идетъ своимъ правильнымъ ходомъ и остается по старому. Природа знала, что дѣлала, вооружая людей привычкой, которая давитъ иногда, какъ солдатскій ранецъ а все же дѣйствуетъ благотворно. Да и что бы сталось съ нами, если бы мы постоянно хватались за новое, только потому и соблазняющее насъ, что оно ново? Можно ограничиться и спокойнымъ существованіемъ. Люди двадцати и тридцати лѣтъ отъ роду эта то не сознаютъ, а какъ перевалитъ пятый десятокъ, по неволѣ затвердишь эту истину, да если и забудешь ее, какъ нибудь невзначай, то опять таки къ ней вернешься. Такъ ли я говорю, фрейленъ?
   -- Дай Богъ, чтобъ это было такъ? сказала Шарлотта.
   -- Да, да, это правда -- вотъ что твердитъ мнѣ внутренній голосъ, рѣдко обманывавшій меня въ Жизни. Что касается Лео, я долженъ съ вами совершенно согласиться. Въ этомъ сынѣ моего брата есть примѣсь чужой крови, той дикой кропи, которую уже обнаруживалъ Антонъ и которая такъ обильно наполнила жилы моего племянника, что мнѣ часто кажется, будто онъ совсѣмъ не принадлежитъ къ нашему роду. Я не скажу этого никому, кромѣ васъ, потому что только вы одни можете понятъ какъ это мнѣ больно. Я видѣлъ Лео послѣ его болѣзни прошедшей осенью. Подстрѣленный олень не прячется въ чащѣ лѣса такъ боязливо, какъ мальчикъ избѣгаетъ всѣхъ насъ. Нотъ почему я отпустилъ его къ доктору Урбану съ такимъ сокрушеннымъ сердцемъ. Я не предчувствовалъ ничего хорошаго и сильно досадую на себя, что не отвѣтилъ тогда рѣшительнымъ отказомъ. Докторъ не имѣлъ на него благотворнаго нравственнаго вліянія, а теперь явился этотъ учитель чтобы еще болѣе подлить въ огонь масла.
   -- Вы должны поговорить съ Лео.
   -- Я боюсь, что это принесетъ мало пользы, замѣтилъ лѣсничій, качая головой:-- у меня не хватитъ достаточной твердости; не могу забыть, что онъ сирота, за котораго никто не вступится, если я буду неправъ въ отношеніи къ нему. И притомъ же, этотъ юноша слишкомъ ученъ для меня и говоритъ такія тонкія вещи, которыхъ я никакъ не могу взять въ толкъ.
   -- Но нельзя не предостеречь мальчика отъ угрожающей ему опасности, сказала Шарлотта.
   -- Конечно, отозвался лѣсничій,-- и поэтому я думаю, что вы должны переговорить съ нимъ, и чѣмъ скорѣе, тѣмъ лучше.
   -- Я?
   Шарлотта призадумалась на минуту и потомъ сказала взволнованнымъ голосомъ:
   -- Да, вы правы, мой другъ. Многому, очень многому вы можете научиться отъ женщины, и горе тому, кого въ подобныя минуты не поддерживаетъ участіе жены, сестры или матери! Все несчастіе этого юноши заключается въ томъ, что онъ, при страстности своей натуры и геніальномъ дарованіи, былъ лишенъ до сихъ поръ кроткаго, остерегающаго, сострадательнаго голоса матери. Но теперь, въ эту страшную минуту когда участіе матери для него такъ необходимо,-- у него есть мать, если только и могу принять на себя этотъ святой долгъ.
   -- Пусть благословитъ васъ небо! сказалъ лѣсничій.
   Раза два они прошли молча по аллеѣ. Потомъ, между ними завязался опять разговоръ о положеніи дѣлъ вообще и о томъ, что нужно было предпринять для усмиренія враждебнаго ропота крестьянъ, становившагося съ каждымъ днемъ явственнѣе и грознѣе. Узнавъ, какой лестный отзывъ сдѣлали о немъ ландратъ и пасторъ, лѣсничій расхохотался.
   -- Да, да, сказалъ онъ,-- я знаю здѣсь по сосѣдству многихъ молодцовъ, умѣющихъ, при свѣтѣ луны, зарядитъ и вы стрѣлять свое ружье въ королевскомъ лѣсу. Ко мнѣ они, конечно, не являются, а приходятъ только старухи да дѣти, собирающія на зиму хворостъ и сухія вѣтви. Когда я съ ними встрѣчаюсь, они говорятъ: здравствуйте господинъ лѣсничій!-- а дѣти протягиваютъ мнѣ свои маленькія, грязныя руки. Вѣдь вы знаете, что имъ незачемъ меня бояться и что -- пока въ кладовой тетушки Мальхенъ есть свинина и картофель -- никто не уйдетъ голоднымъ отъ нашей двери. Чтоже, вѣдь тутъ нѣтъ ничего дурнаго, и вы должны мнѣ въ этомъ случаѣ содѣйствовать по мѣрѣ силъ.
   Лѣсничій развилъ планъ, составленный имъ еще прежде. Что простое населеніе терпѣло страшную нужду, требовавшую помощи -- это было очевидно. Но этому, лѣсничій желалъ, чтобы Шарлотта стала во главѣ общества, въ когортъ должны были принимать участіе всѣ богатыя дома по сосѣдству. Общество обязывалось доставлять людямъ работу, если это было возможно, или отыскивать для мужчинъ занятія въ другихъ мѣстахъ и тѣмъ съ большимъ вниманіемъ слѣдить за обезпеченнымъ положеніемъ оставшихся дома женъ и дѣтей. Этимъ способомъ можно было надѣяться успокоить раздраженные голоса крестьянъ, вынужденные крайностью, и въ тоже время противодѣйствовать вліянію клеветниковъ и возмутителей, изъ которыхъ самымъ опаснымъ могъ быть учитель Туска.
   -- Я не знаю о господинѣ Туски больше того, что знаютъ о немъ люди, продолжалъ лѣсничій, его отецъ былъ пастухъ въ горной лѣсной мѣстности. Этотъ безнравственный и во всѣхъ отношеніяхъ дурной человѣкъ былъ окончательно развращенъ несчастной судьбой, въ которой, конечно, нужно винить его одного; онъ богохульствовалъ, проклиналъ весь свѣтъ и постепенно довелъ свою семью -- жену и дѣтей -- до послѣдней степени нищеты. Дѣти разбѣжались оттуда, какъ только выучились бѣгать, потому что другого исхода для нихъ не было. Не вина Туски, что онъ принадлежалъ къ этому семейству, однако, все таки это остается несчастіемъ, которое тяжело обрушилось на учителя. Когда мы встрѣчаемся, онъ глядитъ въ другую сторону, а если не можетъ увернуться, то притворяется, какъ будто прежде меня никогда не видѣлъ. Это уже сначала не расположило меня въ его пользу, потому что, но моему мнѣнію, никто не станетъ дичиться людей безъ причины. Впослѣдствіи я подмѣтилъ въ немъ столько непріятныхъ странностей, но въ особенности такъ много про него наслышался, что онъ мнѣ рѣшительно не понравился. До сихъ поръ я молчалъ, но такъ какъ ваши подозрѣнія уже во многомъ оправдываются, то я думаю, вамъ не мѣшаетъ знать и кое-что другое объ этомъ человѣкѣ.
   Затѣмъ Фрицъ Гутманъ продолжалъ обстоятельный разсказъ. Онъ не разъ слышалъ отъ самихъ дровосѣковъ, угольщиковъ, извощиковъ и нищихъ, что они отъ времени до времени -- вечеромъ, часто также около полуночи -- встрѣчались съ учителемъ въ лѣсу, на дорогѣ, въ трактирѣ, что онъ вступалъ съ ними въ бесѣду и при этомъ говорилъ довольно странныя вещи, что наконецъ по всей мѣстности ходила молва, будто тухгеймскій учитель умнѣе всѣхъ прочихъ людей и можетъ переноситься съ мѣста на мѣсто, не утруждая для этого ногъ.
   -- Подобныя басни, заключилъ лѣсничій, очень нравятся нашему суевѣрному народу, а учитель, какъ человѣкъ очень хитрый, конечно, старается извлечь изъ нихъ для себя всевозможную пользу.
   На этомъ разговоръ былъ прерванъ шумнымъ появленіемъ въ саду двухъ дѣвочекъ, не знавшихъ, что ужь дѣлать съ зайчикомъ, который больше не хотѣлъ ѣсть капусты, и съ соколомъ, такимъ же сердитымъ, какъ прежде. Впереди подругъ бодрымъ галопомъ несся Понто, фаворитъ лѣсничаго -- большая длинношерстая собака, которую шалуньи презабавно украсили гирляндами изъ высохшихъ цвѣтовъ и виноградныхъ листьевъ; бѣдное животное искало у господина защиты отъ своихъ мучительницъ.
   О продолженіи разговора нечего было и думать; притомъ, Шарлотта уже начертала себѣ планъ дѣйствій. Она твердо рѣшилась идти по дорогѣ, указываемой долгомъ, хотя бы дорога эта была усѣяна всѣми возможными трудностями и опасностями.
   

КНИГА ТРЕТЬЯ.

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

   Прошло четыре недѣли послѣ этого разговора. Кругомъ царила уже зима, суровой рукой снявшая всѣ красоты тухгеймской мѣстности. На сѣромъ небѣ тяжко и лѣниво ползли непривѣтливыя тучи, которыя гналъ холодный какъ желѣзо вѣтеръ, привольно разгуливавшій надъ обнаженными полями и завывавшій въ безлиственномъ кустарникѣ. Наконецъ выпалъ снѣгъ,-- слишкомъ обильный снѣгъ для этой мѣстности; люди не могли себѣ припомнить, чтобы онъ когда нибудь прежде лежалъ въ лѣсу такимъ густымъ слоемъ. Зайцы и дикіе кролики, какъ жаловались крестьяне, забирались даже въ ихъ крошечные огороды и пожирали капусту изъ подъ снѣга. Лисицы еще никогда не были такъ хищны и дерзки: нерѣдко въ звѣздныя ночи можно было слышать ихъ вой. Въ дурныхъ предзнаменованіяхъ и примѣтахъ также не было недостатка. Незадолго до наступленія зимнихъ морозовъ страшная буря -- правда, не сопровождаемая молніей -- два раза съ силою обрушивалась на постройки одного изъ газенбургскихъ имѣній. Вокругъ полной лупы три ночи сряду была видна радуга; вороны летали даже въ полночь съ оглушительнымъ карканьемъ, а совы поднимали такой адскій крикъ, что при этомъ волосы у людей становились дыбомъ.
   Эти и подобные разсказы ходили по всей окрестности и обыкновенно вездѣ возбуждали лихорадочное любопытство. Тогда было трудное, голодное время. Да и почему же небо, тронутое страданіями человѣчества, не могло быть, наконецъ, раздражено этими земными бѣдствіями? Почему оно не могло обнаруживать своего гнѣва такимъ видимымъ образомъ?
   Другіе утверждали, что спасенія надобно искать въ работѣ. Поселяне, жившіе на тухгеймскихъ земляхъ, могли разсуждать объ этомъ съ спокойнымъ сердцемъ, зная, что въ случаѣ дѣйствительной крайности баронъ не оставитъ ихъ безъ помощи.
   Вотъ какими толками было занято крестьянское населеніе. Но внимательное ухо могло бы подслушать среди этихъ кроткихъ голосовъ другіе, далеко не въ такой степени попятные, хотя, быть можетъ, еще болѣе горячіе и усердные возгласы, отъ которыхъ на сердцѣ было еще тяжелѣе, чѣмъ отъ завыванія лисицъ или карканья сорокъ, летавшихъ вокругъ почернѣвшей и заросшей плющомъ тухгеймской колокольни.
   Въ узкой боковой двери этой колокольни вечеромъ въ началѣ декабря мѣсяца стоялъ учитель Тусни. Онъ здѣсь былъ чѣмъ-то занятъ, какъ показывала большая связка ключей, которыми онъ отъ времени до времени побрякивалъ съ нетерпѣніемъ. Однако, учитель, по видимому, медлилъ отпирать узкую дверь. Зоркіе глаза его, пробѣгая надъ могильными памятниками и крестами кладбища, часто поглядывали на калитку, продѣланную въ стѣнѣ пасторскаго двора, потомъ опять устремлялись на небо, гдѣ къ ночи собирались огромныя массы тучъ, угрожавшія скоро отереть ярко красную полосу, проходившую вокругъ всего горизонта,
   Сильный порывъ вѣтра завылъ вокругъ церкви, сметая густыми массами оледенѣвшій снѣгъ съ ея высокой и круто возведенной крыши. Двѣ три сороки, каркавшія повыше оконъ, поднялись на воздухъ и суетливо пытались опять спуститься на церковь. Туски долго глядѣлъ на эти летавшія черныя точки.
   -- И на какую жизнь, подумаешь, осуждено это бѣдное, голодное, холодное племя, бормоталъ онъ: -- а между тѣмъ, эти птицы бодро сопротивляются непогодѣ и испускаютъ радостный крикъ, когда имъ, наконецъ, удается пріютиться на крышѣ. Неужели же обнаженное, жалкое существованіе стоитъ такой борьбы, такихъ тяжелыхъ усилій? Что это за непостижимая энергія, захватывающая всю нашу плоть, когда мы заглядываемъ въ лицо смерти? Не говоритъ-ли она намъ ясно, что горькая дѣйствительность все-таки преслѣдуетъ насъ, хотя намъ и кажется, что мы съ нею покончили?
   По его задумчивой наружности вдругъ пробѣжалъ огонь необыкновеннаго одушевленія. Туски протянулъ руку, указывая на горизонтъ.
   -- Отъ этой дѣйствительности ты не можешь, не желаешь отказаться! вскричалъ онъ: -- слышишь-ли ты этотъ блѣдный призракъ умершаго дня! Ступай же въ вѣчность со всѣми страданіями и со всѣми счастливыми часами, изъ которыхъ ты не удѣлилъ намъ ни одного!
   Изъ черныхъ тучъ началъ падать снѣгъ, сначала медленно, потомъ быстрѣе и гуще. Туски вышелъ изъ подъ защищавшей его двери на кладбище и взглянулъ на калитку.
   -- Куда онъ запропастился? пробормоталъ учитель: -- пора ужь давно ему быть здѣсь, тѣмъ болѣе, что мнѣ сильно хочется его видѣть.
   Вдругъ позади Туски раздались шаги. Онъ обернулся и узналъ Лео.
   -- Богъ въ помощь, пріятель, закричалъ учитель,-- заставилъ же ты меня прождать здѣсь! Что такъ поздно?
   -- Я изъ замка, сказалъ Лео, отвѣчая какъ-то небрежно на дружеское привѣтствіе Туски.
   -- Ну, ну, пойдемъ, молодецъ, сказалъ Туски,-- тамъ лучше бесѣдовать, чѣмъ здѣсь, посреди этой метели. Смѣлѣе!
   Онъ отворилъ дверь и потомъ, когда они вошли, опять заперъ ее. Туски шелъ впереди по хорошо знакомымъ проходамъ и ступенямъ; такъ добрались они до узкаго пространства передъ органомъ, гдѣ учитель зажегъ два толстые, огарка. Скудные лучи пламени падали на ближайшія переводины и лѣстницы, тогда какъ внутрь церкви проникалъ только очень слабый отблескъ и глубина сіяла внизу, какъ открытая гробница.
   Туски сѣлъ къ органу и опытной, привычной рукой взялъ нѣсколько аккордовъ, которыхъ сильные переливы отозвались вверху шумнымъ эхомъ и въ одно мгновеніе наполнили отдаленнѣйшіе углы обширнаго пространства величественной гармоніей. Туски, по видимому, былъ глубоко погруженъ въ свою игру и совсѣмъ позабылъ о стоявшемъ возлѣ него товарищѣ. Лео положилъ свою руку на его плечо.
   -- Мнѣ нужно съ тобою переговорить, Конрадъ, сказалъ онъ.
   -- Говори.
   Онъ нагнулся къ Лео, снялъ съ клавишей свою лѣвую руку, а правою, оставшеюся на инструментѣ, бралъ тихія, дрожащія ноты.
   -- Сегодня мы находимся здѣсь съ тобою въ послѣдній разъ подъ предлогомъ музыкальныхъ уроковъ.
   -- Это почему?
   -- Мнѣ кажется, что наши все знаютъ.
   Туски быстро обернулся къ Лео.
   -- Что они знаютъ? Кто знаетъ? вскричалъ онъ съ тревожной горячностію.
   -- Я это замѣтилъ уже съ нѣкотораго времени, сказалъ Лео глухимъ, торопливымъ голосомъ. Всѣ они были необыкновенно добры ко мнѣ -- баронъ, дѣвочки, но особенно фрейлейнъ Шарлотта. Она взглянула на меня раза два съ такимъ выраженіемъ въ глазахъ, какъ будто хотѣла сказать мнѣ что-то очень важное. Но я постоянно показывалъ видъ, будто ничего не понимаю, такъ какъ я думалъ, что она хочетъ только, чтобъ я принималъ участіе въ устроиваемыхъ ею на рождество живыхъ картинахъ, которыми будутъ любоваться всѣ сосѣди. И до сихъ поръ старался увернуться отъ фрейлейнъ, но сегодня это было невозможно. Она схватила меня неожиданно за руку и сказала: "мнѣ хотѣлось бы съ вами поговорить". Потомъ мы усѣлись съ нею въ ея комнатѣ, и и, право, даже теперь хорошенько не знаю, какъ мы тамъ очутились.
   -- Ну? спросилъ Туски съ нетерпѣніемъ,-- что она говорила? что ей отъ тебя было нужно?
   -- Да я и самъ не знаю, сказалъ Лео, закрывъ глаза рукою: -- у нея такой прекрасный, чарующій голосъ. Сначала я вслушивался только въ одинъ этотъ голосъ. Она говорила о моей покойной матери, о моемъ отцѣ -- право, не помню, что именно. Но -голосъ звучалъ такъ кротко, такъ сострадательно, я бы цѣлую жизнь готовъ былъ его слушать. Я совершенно не обратилъ вниманіе на то, какъ все это было странно, и почему именно сегодня ей вздумалось объясняться со мною. Изъ этой безсознательности меня пробудило твое имя. Какъ она въ разговорѣ коснулась тебя -- рѣшительно не могу сказать, но когда она о тебѣ говорила, ея голосъ вдругъ сдѣлался рѣзкимъ, и нѣжное, блѣдное ея лицо приняло совершенно другое выраженіе. Она предостерегала меня отъ тебя и сказала, что не можетъ передать всѣхъ свѣденій, добытыхъ ею о тебѣ, потому что еще не знаетъ, какъ далеко ты посвятилъ меня въ свои тайны, и съумѣю ли я скрыть отъ тебя то, что она мнѣ скажетъ. Впрочемъ, этого она даже не требовала и объявила, что хотя бы я былъ врагомъ ея и всѣхъ ея родственниковъ, хотя бы я участвовалъ во враждебномъ противъ нихъ заговорѣ, ей все-таки не хотѣлось, чтобы я сдѣлался измѣнникомъ. Даже и дурное дѣло, прибавила она, не должно соединять съ вѣроломствомъ. Измѣны она отъ меня не требовала и не желала; но всякій человѣкъ, но ея словамъ, долженъ отказаться отъ дурного дѣла, если узналъ и убѣдился, что оно дѣйствительно дурно; вся цѣль этого разговора, сказала фрейлейнъ, заключалась именно въ томъ, чтобы обратить на этотъ долгъ мое вниманіе.
   -- Ну что жъ ты отвѣчалъ на все это? спросилъ Туски.
   -- Я рѣшительно не имѣлъ времени что нибудь отвѣтить, сказалъ Лео Переставъ говорить, она положила свою руку на мой поникнувшій лобъ, а когда я опять поднялъ голову, ея уже не было въ комнатѣ. Тогда я пробрался тайкомъ изъ той комнаты и изъ замка.
   -- На что же ты теперь рѣшился?
   -- На что же мнѣ рѣшаться? Что мнѣ еще дѣлать? кричалъ Лео, ломая себѣ руки: -- больше ничего, какъ отказаться отъ всякихъ дальнѣйшихъ благодѣяній этого семейства. О, Туски, у меня на сердцѣ давно уже было невыносимо тяжело и я доволенъ, что, наконецъ, между мной и тобой произошло это объясненіе. Я до сихъ поръ не осмѣлился заговорить первый; отъ этого уже въ началѣ останавливалъ меня какой-то внутренній голосъ,-- но теперь, теперь,-- о, это мучительно!..
   -- Ну такъ ступай, бросься къ ногамъ фрейлейнъ, и покайся во всемъ предъ барономъ; скажи ему: я не могу больше называться твоимъ сыномъ!
   -- И это невозможно. Я не хочу болѣе входить къ нимъ и выходить изъ ихъ дома, какъ шпіонъ.
   -- Конечно, лучше измѣнить другу.
   -- Я этого еще не дѣлалъ.
   -- А если и сдѣлаешь, то -- беру въ свидѣтели небо -- жестоко раскаешься, грозно сказалъ Туски.
   Онъ схватилъ Лео за оба плеча. Жилы его высокаго, далеко выгнутаго лба напряглись и стали толсты, какъ древесныя вѣтви; его глаза подернулись кровью.
   -- Я знаю, что ты очень силенъ, сказалъ Лео спокойно,-- ты могъ бы здѣсь же убить меня, прежде чѣмъ кто нибудь подоспѣетъ ко мнѣ на помощь; однако, я не боюсь тебя,
   Туски оставилъ плечи Лео и опустилъ на руку спою голову. Порывъ злобнаго раздраженія также быстро его оставилъ, какъ прежде овладѣлъ ямъ. На суровомъ, энергическомъ лицѣ Туски появилось выраженіе тяжелой грусти и душевнаго страданія. Его твердый голосъ звучалъ необыкновенно мягко, когда онъ тихо сказалъ Лео.
   -- Послушай, меня терзаетъ, невыносимо грызетъ мысль, что ты хочешь меня оставить,-- да, меня оставить ради этихъ богатыхъ счастливцевъ. Они все имѣютъ въ изобиліи -- свѣтъ и теплоту, одежду и пищу для души и тѣла, солнце и любовь,-- а мнѣ судьба послала одного тебя. Для тебя я бы могъ лечь подъ копыта дикихъ лошадей, по каплямъ пролить всю свою кровь. Ты это знаешь, хотя я никогда тебѣ этого не говорилъ, хотя завтра мнѣ самому будетъ стыдно отъ такого признанія. И ты хочешь меня оставить. Вотъ что крѣпко обидно!
   -- Я не могу и не хочу тебя оставить, сказалъ Лео, схвативъ Туски за обѣ руки,-- о, никогда, клянусь тебѣ! Но возьми же съ моей души бремя этой черной измѣны, этой отвратительной неблагодарности! ко мнѣ они были всегда добры. Ихъ тяготитъ проклятіе человѣчества, но оно остановится у меня въ горлѣ.
   -- Бѣдный юноша, сказалъ Туски, нѣжно приглаживая черные волосы мальчика, оттѣнявшіе его прекрасный лобъ,-- бѣдный, бѣдный юноша! И ты не избѣжалъ этихъ страданій.
   Лео поникъ головою и мрачно глядѣлъ въ землю. Слова друга пробудили всѣ дикія страсти его души и наполнили восторженнымъ угаромъ его горячую голову. Но потомъ его лобъ опять почувствовалъ прикосновеніе мягкой, нѣжной женской руки, и опять въ его ушахъ прозвучалъ тихій, сострадательный голосъ, отъ котораго болѣзненно зарыло сердце юноши.
   -- О, Конрадъ, умолялъ онъ,-- уйдемъ прочь,-- прочь отсюда, куда хочешь; даже въ вѣчное жилище человѣческаго горя.
   -- Нѣтъ Лео, уіідтіі -- по моему значитъ отказываться отъ своей цѣли. Я ничего не боюсь. Быть можетъ, эта великодушная дама отчасти и догадывается о нашихъ замыслахъ, но пусть ее себѣ догадывается. До сихъ поръ никто не находилъ того замка, которымъ я запираю ротъ нашимъ братьямъ; конечно, сама фрейлейнъ еще не сдѣлала подобнаго открытія,
   -- Она называла также по имени твою сестру; я не совсѣмъ понялъ, была ли фрейлейнъ въ Танненштедтѣ, но я, по крайней мѣрѣ, думаю, что она была тамъ.
   -- И, по всей вѣроятности, очень недавно, можетъ быть, даже сегодня.
   -- Право, не знаю.
   Туски задумчиво опустилъ голову.
   -- Если такъ, сказалъ онъ, то она, дѣйствительно, могла кое-что пронюхать.
   -- Ты не довѣряешь Эвѣ?
   -- Отчасти, но я не могу безъ нея обойтись. Она хитра, проворна, рѣшительна, и въ цѣломъ свѣтѣ боится одного меня. Это обстоятельство все-таки можетъ служить гарантіей, правда, не вполнѣ достаточной. Теперь Она іюни видитъ меня еще сильнѣе. Ну, ну, чего жъ ты покраснѣлъ, пріятель? Вѣдь ты же невиноватъ, что глупая дѣвчонка являлась сюда. Или, быть можетъ, ты не все мнѣ сказалъ, Лео?
   -- Нотъ еще вздоръ! Я ни прежде, ни послѣ не видѣлъ ее и не говорилъ съ нею.
   -- Этого-то она мнѣ и не хочетъ простить, сказалъ Туски,-- и могъ бы легко укротить ея гнѣвъ, взявши опять тебя съ собою.
   -- Ну что жъ, побалуй ее, замѣтилъ Лео,-- развѣ ты думаешь, что я ребенокъ или что Эва такъ опасна?
   Туски расхохотался.
   -- Конечно, я думаю то и другое, сказалъ онъ,-- твоя кровь горяча, а въ жилахъ Эвы течетъ вѣдь не сыворотка. Ноты долженъ оставаться чистымъ, какъ полированная сталь. Берегись перваго пятна, Лео: за первымъ пятномъ скоро послѣдуютъ другія. Ну, теперь, товарищъ, отправляйся домой, и скажи своему пастору, что ты взялъ урокъ музыки, и что мы сегодня пустили въ ходъ генералъ-басъ. И выбрось изъ своей головы всякій вздоръ. Ступай!
   Лео остановился за оградой. Снѣгъ пересталъ падать. Земля была спокойна и холодна, какъ трупъ. Когда онъ сошелъ внизъ по горѣ, вдругъ полились мощные звуки органа. Но завывавшій вѣтеръ порвалъ эту гармонію на отдѣльные тоны: казалось, будто призраки летали по землѣ на черныхъ тучахъ и окликали другъ друга словами, непостижимыми для смертнаго.
   

ГЛАВА ВТОРАЯ.

   Во дворъ замка быстро въѣхали сани, запряженныя двумя плотными лошадьми. Сидѣвшій въ нихъ мужчина высоко поднялъ воротникъ своей шубы и нахлобучилъ почти на самыя глаза мѣховую шапку, отчего очки, украшавшіе его носъ, блестѣли посреди глубокаго мрака
   -- Это Гей, вскричалъ баронъ съ нѣкоторымъ безпокойствомъ,-- этотъ господинъ рѣдко являлся ко мнѣ съ пріятными извѣстіями что-то онъ сообщитъ мнѣ теперь?
   -- Я знало все! сказалъ онъ входящему гостю.
   -- Ничего вы не знаете, отозвался ландратъ, раскланиваясь передъ Шарлоттой, и подавая барону спою окоченѣвшую руку. Дѣло несравненно хуже, чѣмъ говорятъ газеты.
   Господинъ фонъ-Гей бросился въ совершенномъ изнеможеніи на мягкій стулъ предъ каминомъ.
   -- Но мы, мы! Чтоже съ нами наконецъ будетъ?
   -- Да ужь въ случаѣ бѣды, будемъ хлопотать сами о себѣ, отвѣчалъ баронъ.
   -- Легко сказать сами о себѣ! вскричалъ ландратъ,-- вы не хотѣли меня слушать, но скоро, я боюсь даже очень скоро, вы убѣдитесь, что мы стоимъ на вулканѣ.
   -- Я думаю, любезный Гей, что вы рисуете себѣ положеніе вещей слишкомъ мрачно, сказалъ баронъ. Согласенъ, что мы окружены крикунами, по кричать еще вовсе не значитъ дѣйствовать, и люди пріобрѣтаютъ смѣлость только въ томъ случаѣ, когда во главѣ ихъ стоитъ отважный, энергическій коноводъ. Откуда же они его достанутъ? Немногія смышленыя головы, которыя могутъ найтись здѣсь, безъ всякого сомнѣнія будутъ насъ поддерживать. Нѣтъ нѣтъ, намъ рѣшительно нечего бояться.
   Шарлотта слѣдила за этимъ разговоромъ съ самымъ напряженнымъ вниманіемъ, ясно отражавшимся на ея нѣжномъ, блѣдномъ лицѣ. Какое-то важное, рѣшительное слово, казалось, просилось на ея губы; она сдѣлала быстрое движеніе, какъ бы желая говорить. Но въ это самое мгновеніе кто-то въ передней громко спросилъ о баронѣ. Въ комнату, по слѣдамъ слуги, вошелъ докторъ Урбанъ.
   Одного взгляда было достаточно, чтобы замѣтить на лицѣ пастора тревожное волненіе, плохо клеившееся съ его обычнымъ холоднымъ спокойствіемъ.
   -- Я пришелъ сюда съ довольно странными извѣстіями, сказалъ онъ, торопливо и почти небрежно кланяясь присутствующимъ. Около часа тому назадъ меня увѣдомили, что крестьяне затѣяли въ питейномъ заведеніи какое-то дикое совѣщаніе между собою. Я счелъ своимъ долгомъ привести людей къ тишинѣ и порядку. Отправляюсь въ указанное мѣсто. Но какую картину я засталъ тамъ, господа!... Эдакаго скотскаго огрубѣнія, эдакой наглости я представить себѣ никогда не могъ. Напрасно старался я заговорить. Дикій шумъ, сатанинскій свистъ ивой -- вотъ привѣтствія, которыми меня встрѣтили. И кто же, какъ бы вы думали, господинъ баронъ, благородная фрейлейнъ, господинъ фонъ-Гей, кто начальствуетъ этой шайкой буяновъ? Кто такой, если только меня не обманывали зрѣніе и слухъ -- сдѣлался, безъ всякого сомнѣнія, душою бунта?
   -- Учитель Туски, вскричала Шарлотта, я давно это знала.
   Она встала со стула и выпрямилась предъ собесѣдниками, глядѣвшими на нее изумленными глазами.
   -- Я давно это знала, повторила она, но до сихъ поръ молчала, во-первыхъ изъ ложнаго великодушія, какъ я это теперь хорошо вижу, во-вторыхъ потому, что не имѣя подъ руками никакихъ доказательствъ, не надѣялась побѣдить вашу упрямую близорукость.
   -- Да, да, сказалъ баронъ, ты еще тогда это говорила, помните ли вы, господинъ докторъ? и спрашивалъ ваше мнѣніе объ этомъ господинѣ, и вы восхвалили его до небесъ.
   -- Онъ обманулъ меня, также точно какъ и всѣхъ насъ, за исключеніемъ благородной фрейленъ, пробормоталъ докторъ Урбанъ.
   -- Ну, да чего все онъ наконецъ хочетъ, чего хотятъ люди? спросилъ баронъ.
   -- Я не знаю, сказалъ докторъ Урбанъ. Что тутъ можно было разобрать, когда въ одно и тоже время заорали двадцать или тридцать неистовыхъ голосовъ? Притомъ, я весьма натурально не замедлилъ уйти, какъ только увидѣлъ, что мое присутствіе еще болѣе увеличивало безпорядокъ. Я поспѣшилъ къ вамъ съ этимъ извѣстіемъ, желая предупредить появленіе здѣсь самихъ буяновъ.
   -- Ну этого они не посмѣютъ сдѣлать! вскричалъ баронъ.
   Докторъ Урбанъ пожалъ плечами.
   -- Вонъ они! громко сказала Шарлотта.
   Въ сѣняхъ дома раздались громкіе, хриплые голоса, вызывавшіе барона, тогда какъ Христіанъ, старый камердинеръ, напрасно кричалъ своимъ сердитымъ, пискливымъ голосомъ, чтобы его выслушали.
   Ландратъ и пасторъ повернули другъ къ другу блѣдныя, испуганныя лица; глаза Шарлотты были устремлены на брата, котораго лобъ покрылся краснымъ облакомъ гнѣва. "л" сверкавшими глазами баронъ быстро направился къ двери.
   -- Что ты хочешь дѣлать? вскричала Шарлотта, преграждая ему дорогу.
   -- Защищать святость моего домашняго очага! сказала, баронъ, пытаясь отстранить сестру.
   Раздался новый шума..
   -- Онъ дома! онъ долженъ быть дома! кричали голоса.
   -- Впусти ихъ и говори съ ними спокойно! умоляла Шарлотта.
   -- Ну чтожь, пожалуй!
   Онъ отворилъ дверь и, оставаясь на on порогѣ, закричалъ:
   -- Кому я здѣсь нуженъ?
   -- Мы пришли отъ имени общины, отвѣчалъ одинъ голосъ, и желаемъ имѣть объясненіе съ господиномъ фонъ-Тухгеймомъ.
   -- Войдите, сказалъ барона..
   Въ комнату вошелъ Туски, сопровождаемый еще двумя мужчинами. Другіе съ тревожными лицами толпились у двери. Твердыми шагами Туски подошелъ ближе и остановился у камина предъ собесѣдниками, которыхъ еще прежде согнала съ мѣстъ произшедшая суматоха.
   -- Что вамъ угодно? спросилъ баронъ.
   -- И осмѣливаюсь предложить вамъ требованія, единогласно утвержденныя въ настоящемъ собраніи общины.
   -- Я также принадлежу къ общинѣ, сказалъ баронъ съ ироніей,-- былъ іи поданъ мой голосъ?
   -- Мы пришли сюда именно для того, чтобы испросить ваше согласіе, отвѣчалъ Туски съ невозмутимымъ спокойствіемъ:-- наши требованіи такого рода, что вы не можете на нихъ не согласиться.
   -- Это почему?
   -- Ваше собственное чувство справедливости не позволитъ вамъ пользоваться по отношенію къ намъ тѣми преимуществами, который рѣшительно ни на чемъ не основываются.
   -- Ваши требованія?
   -- Заключаются въ желаніи получить то, чѣмъ всегда владѣли предки. И онъ подалъ барону исписанный кругомъ листъ бумаги.
   Баронъ быстро вскочилъ на ноги и произнесъ съ твердостью.
   -- Такъ скажите же вы тѣмъ крикунамъ, которые выбрали васъ своимъ представителемъ, что требовать отъ честнаго человѣка того, что можетъ сдѣлать только государство путемъ законодательства, по моему просто безумно. Во-вторыхъ скажите имъ, что я уже около тридцати лѣтъ изыскиваю средства къ отмѣненію всего, вами сказаннаго, и что, слѣдовательно, я одинъ сдѣлалъ болѣе для рѣшенія этого вопроса, чѣмъ всѣ вы, вмѣстѣ взятые. И въ третьихъ, скажите вы имъ, что всякаго человѣка, который вздумалъ бы угрозами вымогать отъ меня то, на что я съ радостью согласился бы добровольно, я буду считать разбойникомъ, врывающимся въ мой домъ ночью, и постараюсь принять его согласно съ этимъ мнѣніемъ. Скажите вы это бѣднымъ людямъ, и на сегодняшій день довольно съ васъ этого объясненіи.
   -- Молодой человѣкъ, вскричалъ д-ръ Урбанъ, вы съ самаго начала обманули всѣхъ насъ своей фальшивой наружностью, но изъ этой комедіи вы ровно ничего не выиграете.
   -- Очень можетъ быть, сказалъ Туски, но я надѣюсь продолжать ее такъ долго, что еще успѣю разоблачить и вашу непроницаемость, господинъ пасторъ.
   -- Довольно! вскричалъ баронъ:-- мнѣ надоѣла вся эта болтовня. Идите, господинъ Туски и унесите съ собой убѣжденіе, что вы жестоко обманулись въ своей надеждѣ меня напугать.
   -- И не имѣлъ ни надежды, ни желанія испугать васъ, повѣрьте мнѣ! Напротивъ, я желаю вамъ совершенно спокойной ночи. Пойдемъ, друзья!
   Туски направился къ двери. Здѣсь онъ долженъ былъ проходить мимо Шарлотты, которая впродолженіи разговора, по видимому, нарочно перешла на это мѣсто. Когда Туски находился очень близко къ ней, Шарлотта сказала ему такимъ тихимъ голосомъ, что только одинъ учитель и могъ ее слышать.
   Вспомните о вашей дряхлой матери!
   -- Умерла сегодня утромъ, также тихо проговорилъ онъ,-- пусть мертвецы хоронятъ мертвыхъ!..
   Передъ замкомъ, вѣроятно, стояла еще толпа людей, потому что когда Туски вышелъ, за дверью поднялся безпорядочный крикъ, скоро умолкнувшій въ дальнемъ разстояніи.
   Прошло нѣкоторое время, пока собесѣдники, собравшіеся въ замкѣ, могли подавить въ себѣ гнѣвъ, замѣшательство и страхъ, чтобы съ должнымъ спокойствіемъ приняться за обсужденіе вопроса, какъ поступать при подобныхъ обстоятельствахъ. Ландратъ рѣшительно держался того мнѣнія, что надобно рыло арестовать Туски вмѣстѣ съ другими главными буянами и, такимъ образомъ, прекратить суматоху въ самомъ зародышѣ. Баронъ никакъ не хотѣлъ на это согласиться.
   Пасторъ всѣми силами поддерживалъ мнѣніе дандрата. Преслѣдуемый доводами барона, д-ръ Урбанъ долженъ былъ, наконецъ, сознаться, что, но своимъ отношеніямъ къ крестьянскому населенію, онъ не считалъ себя въ безопасности.
   Баронъ измѣрилъ его полу-изумленнымъ, полу-презрительнымъ взглядомъ.
   -- Дѣйствительно, очень жаль, сказалъ онъ, если вы господинъ докторъ, котораго само призваніе обязываетъ расточать одни благодѣянія, не могли пріобрѣсти сочувствія вашихъ прихожанъ. Послѣ этого что же можемъ сдѣлать мы, неимѣющіе особаго нрава разсчитывать на ихъ признательность, благодаря нашему привилигироваиному положенію?
   Гости откланялись. Ландратъ сидѣлъ уже въ своихъ саняхъ, когда къ нему подошелъ д-ръ Урбанъ.
   -- Не сумашествіе ли это? пробормоталъ пасторъ, значительно кивая головой на замокъ.
   -- Положительное сумашествіе, отвѣчалъ господинъ фонъ-Гей, но я-то вѣдь еще не рехнулся. Ради насъ самихъ, мы не должны позволить ему хлебать ту кату, которую out. самъ себѣ заварилъ. Я сейчасъ же ѣду въ городъ во всю лошадиную прыть и приму нужныя мѣры.
   -- Могу ли я на это разсчитывать?
   -- Всесовершенно.
   Лаидратъ, взявъ возжи изъ рукъ своего кучера, пустился внизъ по горѣ съ такой быстротою, какъ будто позади его по блестящему снѣгу бѣжала огромная стая голодныхъ волковъ. Пасторъ поплелся въ деревню. По его согнутой спинѣ и трусливому выраженію лица трудно было бы узнать этого, прежде высокомѣрнаго человѣка.
   Паровъ же сталъ ходить быстрыми шагами по обширной комнатѣ и, но видимому, старался побѣдить свое внутреннее волненіе. Съ глубоко-грустнымъ видомъ Шарлотта глядѣла на своего брата. Она замѣчала, что противорѣчіе между убѣжденіемъ и склонностью, между головой и сердцемъ,-- противорѣчіе, составлявшее болѣзнь всей его жизни, въ эту важную критическую минуту было еще неразрѣшимѣе.
   -- Карлъ, сказала она -- при этомъ кроткій голосъ ея былъ очень твердъ и спокоенъ -- ты долженъ подумать о самомъ энергическомъ отпорѣ; будь твердо убѣжденъ, что этотъ человѣкъ затѣялъ серьезную, трагическую борьбу.
   -- Ну, этого онъ не посмѣетъ, сказалъ баронъ.
   -- Я повторяю тебѣ, онъ затѣялъ серьезную, трагическую борьбу. Я всегда считала его на это способнымъ, представляя его себѣ при такихъ или подобныхъ обстоятельствахъ. Сегодня вечеромъ я убѣдилась въ этомъ непоколебимо. Этотъ человѣкъ дѣйствуетъ послѣдовательно, безжалостно и сторонится только передъ другой, болѣе значительной, чѣмъ онъ, силой. Можно ли было замѣтить по его словамъ и наружности, что сегодня утромъ умерла его мать?
   -- Въ самомъ дѣлѣ? разсѣянно произнесъ баронъ.
   -- А между тѣмъ онъ ее любилъ, продолжала Шарлотта, какъ бы говоря сама съ собой,-- я даже готова въ этомъ поклясться. Вчера я въ первый разъ видѣла въ Танненштедтѣ эту хромую, разбитую параличомъ старуху, которая десять лѣтъ по вставала съ постели. Онъ постоянно окружалъ ее самой внимательной сыновней заботливостью, онъ дѣлалъ для нея все, что позволяли ему собственныя силы, даже болѣе,-- я узнала это отъ мѣстныхъ жителей, отъ самой сестры Туски, которая вовсе не была расположена хвалить брата. Но теперь, теперь, выходя изъ комнаты, онъ сказалъ мнѣ, что его старая мать умерла,-- умерла сегодня, и сказалъ такъ спокойно, такъ холодно, такъ невозмутимо,-- о, это ужасно, ужасно!
   Шарлотта съ трудомъ преодолѣла, невольную дрожь и продолжала болѣе спокойнымъ голосомъ.
   -- Мы должны подумать о мальчикахъ. Карлъ, нельзя оставлять ихъ теперь въ деревнѣ посреди всевозможныхъ опасностей и обольщеній.
   -- Обольщеній? повторилъ баронъ,-- что ты хочешь этимъ сказать?
   Въ это самое мгновеніе между людьми, столпившимися у балюстрады, произошла какая-то давка и послышались крики. Чей-то запыхавшійся и испуганный голосъ убѣждалъ:
   -- Пропустите меня поскорѣе, ради самого Господа!
   Въ переднюю очертя голову бросилась молодая дѣвушка, въ которой Шарлотта сейчасъ же узнала сестру учителя. На дѣвушкѣ было мокрое и мѣстами изорванное платье; ея сапоги были покрыты плотно замерзшимъ снѣгомъ; съ длинныхъ, черныхъ и отчасти скомканныхъ волосъ, каплями сбѣгала вода; ея сѣрые глаза безпокойно озирали всю комнату и остановились на Шарлоттѣ.
   -- Что тебѣ здѣсь нужно, дитя мое? спросила Шарлотта, подходя къ ней ближе.
   -- Успокойся, соберись съ мыслями и говори, сказала Шарлотта, взявъ ее за холодную руку.
   -- Мой братъ съ господиномъ Лео..... При этомъ Эва разразилась рѣзкимъ, болѣзненнымъ хохотомъ и, какъ трупъ, повалилась на руки миссъ Джонсъ и одной изъ служанокъ, привлеченныхъ сюда любопытствомъ.
   -- Надобно отнести ее въ комнату, сказала Шарлотта.
   Спустя нѣсколько минутъ она опять возвратилась къ брату и лѣсничему.
   

ГЛАВА ТРЕТІЯ.

   Между тѣмъ, какъ все успокоилось, Туски сидѣлъ за столомъ, близь печки, и неподвижно глядѣлъ на пылающіе уголья. Онъ отдыхалъ въ томъ самомъ домикѣ, гдѣ его принимали всегда, какъ друга, гдѣ ласки и любовь женщины смягчали его суровыя думы. Молодая вдова и ея сестра суетливо хозяйничали въ хижинѣ и тѣни ихъ то безобразно выростали до потолка, то вдругъ являлись ни бѣлой стѣнѣ рѣзко очерченными силуэтами. Старые шварцвальдскіе часы грустно выводили свой однообразный тикъ-такъ; на дворѣ, вокругъ хижины, завывалъ вѣтеръ.
   Все это Лео видѣлъ и слышалъ уже довольно долго, прежде чѣмъ ему удалось совершенно ясно припомнить себѣ, какимъ образомъ онъ здѣсь очутился. Наконецъ, онъ нѣсколько приподнялся на рукѣ. Туски, услышавшій этотъ легкій шорохъ, всталъ съ своего мѣста и подошелъ къ кровати.
   -- Какъ поживаешь, Лео? спросилъ онъ.
   Этотъ вопросъ заставилъ юношу окончательно очнуться.
   -- Что такое случилось? какимъ образомъ ты здѣсь? вскричалъ онъ и въ слѣдующее Затѣмъ мгновеніе вскочилъ съ постели. Онъ чувствовалъ еще сонную неловкость въ членахъ, но не обращалъ на это вниманія. Глаза его впились въ мрачное лицо Туски Судорожно схватилъ онъ руку своего друга.
   -- Я не виноватъ, Туски! Я торопился, какъ только могъ, но сегодня стемнѣло такъ скоро, что я не могъ далѣе идти. Ну, что же случилось?
   -- Я все, все тебѣ разскажу, сказалъ Туски,-- только не теперь. Мнѣ нельзя медлить ни одной секунды -- я долженъ уйти.
   -- И я съ тобою.
   -- Невозможно!
   -- Да, да, подтвердилъ Лео еще съ большимъ жаромъ,-- я иду съ тобою, какое мнѣ дѣло куда! У пеня здѣсь больше нѣтъ родины; я разстался навсегда съ домомъ барона.
   Туски призадумался.
   -- Это невозможно, сказалъ онъ,-- у тебя не хватитъ силъ. Д-ръ Урбанъ и ландратъ преслѣдуютъ меня по пятамъ. Я долженъ спасаться, а ты едва-едва можешь держаться на ногахъ.
   -- Я могу сдѣлать все, что долженъ! рѣшительно сказалъ Лео,-- и чувствую, что мои силы совершенно освѣжились.
   Туски положилъ обѣ руки на его плеча и проговорилъ сквозь зубы:
   -- А тебя я также не отдамъ.
   Потомъ онъ обратился съ улыбкой къ хозяйкѣ:
   -- Онъ хочетъ идти со мною,-- ну, и пусть идетъ,-- ты же распорядись поскорѣй относительно закуски. А ты, Катя, стань въ караулъ передъ дверью и смотри не зѣвай!
   У Кати глаза были заплаканы; ей, повидимому, пріятнѣе было бы оставаться въ хижинѣ, однако она повиновалась безпрекословно.
   -- Какого горя натерпится эта бѣдная Катя! замѣтила вдова, подавая на столь хлѣбъ, масло и вишневую настойку.
   Туски не отвѣчалъ. Онъ убѣждалъ Лео хорошенько подкрѣпить себя для предстоявшаго имъ далекаго пути въ зимнюю ночь, а самъ укладывалъ съѣстные припасы и бѣлье въ истертую сумку, отысканную хозяйкой гдѣ-то въ углу хижины.
   -- Я готовъ, сказалъ Лео.
   Въ это самое мгновеніе дверь со стукомъ отворилась и Катя закричала неистовымъ голосомъ:
   -- Они идутъ! Я хорошо ихъ видѣла, когда луна засвѣтила изъ-за лѣса.
   И, рыдая, какъ маленькое дитя, она повисла у него на шеѣ. Туски старался оттолкнуть ее отъ себя и сказалъ суровымъ голосомъ:
   -- Ну, оставь же, оставь Катя! Полно дурачиться! Ну, прощай же! А ты возьми и успокой ее! Попытайся задержать здѣсь моихъ гонителей и заведи ихъ въ ту трущобу -- знаешь? Ну, прощайте!
   И, вырвавшись изъ объятій Кати, онъ поспѣшно оставилъ хижину въ сопровожденіи Лео.
   Надобно было спѣшить изо всей мочи, потому что д-ръ Урбанъ и ландратъ съ проводниками находились въ очень не далекомъ разстояніи отъ хижины еще прежде, чѣмъ были замѣчены Катей.
   Волнистая и изрытая ущеліями мѣстность, скрывавшая отъ преслѣдующихъ близость хижины, въ то же время покровительствовала бѣглецамъ. Выйдя изъ хиннны, они стали пробираться по глубокой ложбинѣ, прикрывавшей всѣ ихъ движенія, и, послѣ непродолжительнаго, но труднаго всхода вверхъ по отлогости, дошли до лѣса.
   До сихъ поръ спутники не говорили ни слова, и почти не глядѣли на долину. Только раза два Туски лаконически спрашивалъ своего товарища, какъ онъ себя чувствуетъ и каждый разъ получалъ въ отвѣтъ: "ничего, очень хорошо!" Наконецъ, умѣривъ шаги, Туски сказалъ:
   -- Теперь, Лоо, намъ незачѣмъ себя такъ изнурять. Они уже насъ не преслѣдуютъ, да если бы имъ и вздумалось идти въ Танненштедтъ, то все-таки мы выбрали кратчайшую дорогу, и они насъ не догонятъ.
   Когда они вошли въ лѣсъ, котораго деревья, занесенныя снѣгомъ, при блескѣ восходящей луны, искрились множествомъ брилльянтовыхъ огоньковъ, Лео спросилъ о происшествіяхъ нынѣшняго вечера, но Туски ограничился одними общими намеками.
   -- Я разскажу тебѣ все обстоятельно въ другой разъ, Лео, сказалъ онъ,-- теперь же мнѣ не до того.
   -- Быть можетъ, это была съ моей стороны ошибка, продолжалъ онъ, немного помолчавъ,-- глупая, ребяческая шалость. Въ настоящую минуту нынѣшняя исторія представляется мнѣ почти въ этомъ видѣ. Но это когда нибудь да должно было случиться, а мнѣ сегодня окончилось тридцать лѣтъ. Говорятъ, что это эпоха возмужалости. Мнѣ жалко тебя, и мое бѣгство -- это мое спасеніе.
   -- Куда же мы бѣжимъ? спросилъ Лео.
   -- Свѣтъ великъ, отвѣчалъ Туски,-- просторный, божій свѣтъ -- вотъ наша родина. Вездѣ, на всѣхъ дорогахъ, во всѣхъ грязныхъ закоулкахъ любого города мы найдемъ трудъ, а слѣдовательно и кусокъ хлѣба. Куда? Но все ли намъ равно? Но сначала завернемъ въ Танненштедтъ, гдѣ я долженъ еще проститься съ кѣмъ-то.
   Послѣднія слова онъ произнесъ глубоко взволнованнымъ голосомъ, и Лео показалось даже, что желѣзный человѣкъ силился подавить слезы. Юный спутникъ учителя не спрашивалъ, съ кѣмъ тотъ долженъ проститься: Лео узналъ все отъ А вы.
   Такъ продолжали они идти чрезъ лѣсъ, поднимаясь по холмистой мѣстности. Вчера, во время своего вечерняго похода, Лео до такой степени усталъ и изнемогъ, что даже призывалъ къ себѣ смерть, тогда какъ сегодня онъ шелъ мужественно и бодро. Сонъ и пища подкрѣпили его молодыя силы; его живое воображеніе было сильно увлечено поэзіей этого ночною бѣгства. На дорогѣ, но которой они шли, снѣгу было сравнительно немного, и только мѣстами попадались довольно глубокіе сугробы. Вообще путь этотъ не представлялъ для нихъ большихъ затрудненій. Въ глубинѣ неба свѣтила почти совершенно круглая луна, вблизи ея сверкала цыганская звѣзда -- Альдебаранъ, а подалѣе, въ темной небесной области, горѣли другіе міры -- свѣточи. Ледяныя сосульки, висѣвшія по деревьямъ, искрились магическимъ блескомъ, а вѣтви въ лѣсу, одѣтыя снѣгомъ, торчали и протягивались, какъ руки страшныхъ призраковъ. Вѣтеръ пересталъ дуть -- было тихо, такъ тихо, что хриплый крикъ хищной ночной птицы звучалъ изъ глубины лѣса съ страшной выразительностью -- словно сердитый голосъ человѣка -- и ни одинъ жалобный стонъ, ни одна скрипучая судорога деревьевъ, мучимыхъ стужею, не ускользали отъ внимательнаго уха. Часто казалось, какъ будто вблизи дороги, что-то прокрадывалось изъ-за кустовъ, какъ будто въ углу лѣса, позади дубовыхъ стволовъ, что-то караулило прохожихъ -- и тогда Лео бросалъ боязливый взглядъ на своего молчаливаго спутника. Но Туски только кивалъ головою, когда Лео обращалъ его вниманіе на этотъ шумъ, на эту тѣнь, и говорилъ: "пустяки -- не догонятъ! "
   Все далѣе и далѣе вверхъ по отлогости, сквозь густой лѣсъ, но пустыннымъ буграмъ и глубокимъ ущельямъ, вырытымъ горными источниками впродолженіи цѣлыхъ тысячелѣтій,-- то по лѣснымъ тропинкамъ, то по гладкому шоссе, потомъ опять безъ дорогъ и тропинокъ, сквозь лѣсистую трущобу -- и на всемъ этомъ пути странный товарищъ Лео ни разу не обнаружилъ ни медленности, ни нерѣшительности въ выборѣ направленія.
   И такъ, нашъ юноша пустился странствовать по широкому божьему свѣту! Идти бокъ-о-бокъ съ человѣкомъ, котораго знаешь лучше всѣхъ людей,-- о! это совсѣмъ не то, что блуждать ночью въ безотвѣтной, холодной пустынѣ, быть оставленнымъ всѣми ближними и звать смерть къ себѣ на помощь!
   Страшныя слова -- широкій свѣтъ!..
   По сначала надобно было зайти въ узкій Танненштедтъ, внезапно открывшійся подъ ихъ ногами, прежде, чѣмъ ожидалъ Лео.
   Вскорѣ затѣмъ они дошли до деревни и до самаго дома, въ которомъ Лео былъ прошлой осенью. Туски просилъ Лео обождать его у двери и вошелъ въ домъ, гдѣ все было погружено въ безмолвный мракъ. Лео невольно сложилъ накрестъ руки; онъ зналъ, что въ эту минуту сынъ прощается послѣднимъ цѣлованіемъ съ своей мертвой матерью. Въ щеляхъ притворенной ставни нѣкоторое время свѣтилъ огонь, но скоро онъ погасъ и Туски опять вышелъ изъ хижины. Когда онъ показался на порогѣ, свѣтъ луны упалъ прямо на его лицо. Это лицо было смертельно блѣдно при блѣдномъ сіяніи луны, и Лео почудилось, будто въ этихъ холодныхъ сѣрыхъ" глазахъ блестѣли слезы.
   Тихо прошли они по улицѣ деревни. Передъ другимъ маленькимъ домикомъ Туски опять остановился и, но принятому обыкновенію, постучалъ три раза въ ставню; она отворилась со внутренней стороны и оттуда выглянуло запотѣлое лицо человѣка, котораго макушка была прикрыта узкимъ, грязнымъ колпакомъ.
   Туски говорилъ съ своимъ землякомъ шопотомъ; Лео, стоявшій въ отдаленіи, слышалъ также, кака, зазвенѣли деньги, очевидно, положенныя Туски въ массивную руку кузнеца.
   Голова въ колпакѣ изчезла. Туски плотнѣе притворилъ ставню и повернулся къ Лео.
   -- Можешь ли ты еще идти далѣе, не отдыхая? спросилъ онъ,-- если не можешь, то такъ и скажи, не церемонься. Въ случаѣ надобности, мы посвятимъ здѣсь одинъ часъ роздыху.
   -- Я нисколько не усталъ, отозвался Лео.
   -- Ну, такъ идемъ.
   И опять вверхъ по горной отлогости, но теперь она была круче я оттого путь становился утомительнѣе. Скоро холмы, оставшіеся у нихъ позади, казались нижними ступенями лѣстницы, вверху которой они находились.
   На пустынной скалѣ, угрюмо отдѣлявшейся отъ горнаго ската, они остановились, чтобы перевести духъ. Вѣтеръ -- предвозвѣстникъ близкаго утра -- дулъ изъ ущелья и обвѣвалъ горячія щеки спутниковъ. Мѣсяцъ висѣлъ надъ горизонтомъ, словно огромный огненный шаръ, а звѣзды еще многочисленнѣе, чѣмъ ночью, высыпали на небо.
   Туски пристально глядѣлъ въ ту сторону.
   

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

   Въ замкѣ барона опять началась мирная и строго-размѣренная жизнь. Баронъ рѣдко показывался въ семейномъ кругу, и даже садясь за обѣдъ и ужинъ, не обнаруживалъ той задушевной веселости, которая прежде такъ оживляла его физіономію и разговоръ. "У меня цѣлая куча непріятныхъ дѣлъ," извинялся онъ обыкновенно, когда замѣчалъ, что другихъ поражалъ его угрюмый видъ: "прошу не обращать на меня никакого вниманія. Это все пройдетъ."
   Жалуясь на докучливость непріятныхъ дѣлъ, баронъ, разумѣется, былъ отчасти правъ. Въ окружномъ городѣ уже началось предварительное слѣдствіе и баронъ долженъ былъ представлять и свои показанія, что онъ дѣлалъ съ видимымъ неудовольствіемъ. Со стороны казалось даже, что во время слѣдствія онъ дѣйствовалъ не какъ обидчикъ, боящійся запутаться въ словахъ; ему даже было высказано это прямо въ лицо, но онъ -- вопреки своему характеру -- отвѣчалъ сухо и высокомѣрно. Еще въ самую ночь возстанія между барономъ и ландратомъ фонъ-Геемъ дошло до крайне непріятныхъ объясненій. Онъ упрекалъ ландрата въ превышеніи служебной власти, и всѣми силами противился всякому дальнѣйшему преслѣдованію крестьянъ, разбѣжавшихся по своимъ хижинамъ.
   -- Вы должны были исполнить только свою обязанность, господинъ ландратъ, вскричалъ онъ,-- но не больше.
   Оба брата фонъ-Гей трубили безъ умолку о странномъ, непростительномъ поведеніи барона. Ландрагь говорилъ, что будетъ жаловаться предъ судомъ на барона за оскорбленіе чиновника во время отправленія имъ своей служебной обязанности; капитанъ увѣрялъ, что пошлетъ барону вызовъ. Однако, братцы скоро утѣшились и рѣшились замолчать о своихъ претензіяхъ и личныхъ оскорбленіяхъ. Быть можетъ, они сами постепенно убѣдились, что въ ту ночь они оба были увлечены излишней ревностью.
   Между тѣмъ, эта исторія возбудила всеобщее любопытство съ публикѣ.
   "Безпорядки въ Тухгеймѣ" сдѣлались любимой темой газетъ.
   И вотъ, въ самомъ непродолжительномъ времени баронъ былъ выставленъ передъ глазами всего цивилизованнаго міра человѣкомъ жестокимъ, достойнымъ потомкомъ средневѣковыхъ феодаловъ, Обь этомъ ужасномъ человѣкѣ составлялись ужасныя, подымавшія волосы дыбомъ описанія; страшная исторія безпорядковъ, изложенная плохимъ риѳмованнымъ языкомъ, почти съ неизмѣненными собственными именами, распѣвалась по ярмаркамъ, подъ звуки шарманки. Эти нападенія были для барона тѣмъ тягостнѣй, что гордость не позволяла ему открыто выступить противъ клеветниковъ. "Стоитъ ли перебраниваться съ анонимной сволочью", говорилъ онъ Шарлоттѣ: "пусть себѣ надрываются отъ злости, а я все-таки остаюсь такимъ же, какимъ былъ, по крайней мѣрѣ, передъ своей совѣстью и въ твоемъ мнѣніи, которымъ я, разумѣется, дорожу болѣе, чѣмъ всѣмъ этимъ лаемъ тупыхъ бумагомарателей, кричащихъ гдѣ-то изъ подполья".
   При этомъ, баронъ старался улыбнуться. Но то былъ блѣдный, бѣглый солнечный лучъ, и потомъ на прекрасномъ лицѣ барона появлялось прежнее, неотступное, мрачное облако. Онъ всегда защищалъ полную свободу печатнаго слова -- но теперь, когда его древнее, священное для него имя было забросано грязью, ни него находила хандра, когда онъ отъ души желалъ, чтобы все это "отродье писакъ" было стерто съ лица земли. А между тѣмъ, при своей честности и свѣтломъ умѣ, онъ готовъ былъ сознаться, что въ этомъ случаѣ разсуждалъ крайне непослѣдовательно.
   -- Я согласенъ, говорилъ онъ съ жаромъ, что здѣсь-то именно ножъ, нанесшій рану, можетъ одинъ ее и выломить, что только отъ одного меня зависитъ перетянуть на.свою сторону публику, обыкновенно слушающую того, кто поголосистѣе; но кто спасетъ насъ отъ интригъ нашей собственной братія, задушающихъ наши лучшія лишенныя силы, какъ змѣи аполлонова жреца?
   Развѣ не прискорбно видѣть, что два человѣка, породившіе все несчастіе, остались одни въ выигрышѣ отъ всей этой печальной исторіи. Дѣйствительно, самымъ блистательнымъ образомъ вознаграждены были ландратъ и пасторъ за всѣ труды и лишенія, понесенныя ими во время тухгеймской неурядицы. Спустя нѣсколько недѣль послѣ катастрофы господинъ фонъ-Гой былъ отозванъ въ столицу, и получилъ повышеніе. Его вліянію надобно было приписать то обстоятельство, что д-ръ Урбанъ вскорѣ былъ назначенъ главнымъ настоятелемъ столичнаго прихода св. Михаила и въ то же время членомъ земской консисторіи съ званіемъ и содержаніемъ консисторіальнаго совѣтника.
   Между тѣмъ производившееся слѣдствіе разоблачило множество подробностей, бросавшихъ довольно невыгодный свѣтъ какъ на управленіе ландрата, такъ и на самую личность пастора, и, безъ сомнѣнія, было бы разоблачено и многое другое въ этомъ родѣ, если бы власти, повинуясь голосу благоразумія, не замяли этого дѣла. Но уже по добытымъ свѣденіямъ можно было заключить, что сдѣлано было слишкомъ много, чтобы возбудить серьезное неудовольствіе.
   О бѣглецахъ не было ни слуху, ни духу. Слѣдствіе открыло только, что они заходили въ хижину вдовы, но далѣе ничего не было извѣстно. Никто не сомнѣвался, что такой смышленый и отважный человѣкъ, какъ Туски, найдетъ средства укрыть отъ опасности какъ себя, такъ и своего юнаго питомца.
   -- Мы оба любили Лео, утѣшалъ баронъ лѣсничаго,-- но этотъ юноша не могъ приноровиться къ условіямъ нашей жизни. Не спорю, онъ заплатилъ намъ крайней неблагодарностью, онъ поступилъ, какъ неопытный мальчикъ, но, все-таки, какъ мальчикъ, обѣщающій сильно и мужественно развиться;-- я желалъ бы сказать тоже самое о моемъ сынѣ.
   Между Генри и его отцомъ до сихъ поръ не доходило до примиренія. Баронъ не хотѣлъ слушать никакихъ доводовъ, которыми Шарлотта старалась нѣсколько извинить Генри, который во время опасности далъ тягу и неизвѣстно гдѣ скрывался цѣлую ночь.
   -- Я все могу простить, но не эту подлую трусость, не эту отвратительную измѣну.
   Шарлотта настаивала на удаленіи Генри. Отъ военной службы онъ самъ теперь отказался и объявилъ, что желаетъ изучать права. Баронъ вступилъ -- чрезъ посредство господина фонъ.Чонненштейна -- въ сношеніе съ однимъ столичнымъ ученымъ, который вызвался въ самомъ непродолжительномъ времени приготовить Генри и Бальтера ко вступленію въ университетъ. Итакъ, молодые люди отправились въ путь -- Генри съ затаенной досадой, послѣ всѣхъ униженій, испытанныхъ имъ дома въ послѣднее время,-- Вальтеръ съ сердцемъ, переполненнымъ тоскою, страданіемъ и любовью. Что могъ широкій свѣтъ, въ который онъ пускался, показать ему лучше того, что онъ оставлялъ позади себя? Съ тѣхъ поръ, какъ было рѣшено отправить его въ столицу, онъ составлялъ самыя смѣлые планы, и всегда въ отдаленной ихъ перспективѣ стоялъ молодой рыцарь, котораго чело, въ награду за геройскіе подвиги, украшаетъ вѣнкомъ побѣды стройная черноокая красавица. Но въ минуту разставанія, когда глаза его завѣсились слезнымъ флеромъ, онъ уже не могъ видѣть этой отрадной картины и находилъ единственное утѣшеніе въ блѣднорозовомъ бантикѣ, удачно похищенномъ у Амаліи прошлый годъ, во время вечерней игры въ фанты; съ тѣхъ поръ Вальтеръ постоянно носилъ этотъ бантикъ, спрятанный въ бумажникъ вмѣстѣ съ послѣдними стихотвореніями, на своемъ вѣрномъ сердцѣ.
   За отъѣздомъ молодыхъ людей, въ замкѣ стало еще тише, но не отраднѣе, не веселѣе, какъ надѣялась Шарлотта. Избавясь отъ непріятнаго для него присутствія сына, баронъ, однако, еще неохотнѣе оставлялъ свою комнату, чѣмъ прежде, и тѣлесныя упражненія, которымъ онъ когда-то предавался съ такимъ восторгомъ, теперь, но видимому, лишились для него всякой приманки. Онъ началъ жаловаться на скуку -- чего съ нимъ прежде никогда не было -- и проклиналъ однообразіе сельской жизни, лишенной всякихъ возбуждающихъ развлеченій. Трудно было его узнать -- такъ онъ постарѣлъ въ эти нѣсколько недѣль. Его здоровье внушало Шарлоттѣ самыя серьозныя опасенія, и она съ недовѣріемъ слушала своего друга, утѣшавшаго ее, что весною все поправится. При такихъ обстоятельствахъ Шарлотта очень обрадовалась посѣщенію зятя, пріѣхавшаго къ нимъ на почтовыхъ въ послѣобѣденное время.
   Уже очень давно банкирскій домъ Зонненштейна принялъ на себя посредничество по дѣламъ денежнымъ фамиліи фонъ-Тухгеймовъ. Отцы нынѣшнихъ главъ семействъ были очень дружны между собою. Покойный баронъ выхлопоталъ дворянство покойному банкиру, перешедшему въ христіанскую вѣру, а банкиръ съ своей стороны оказалъ пріятелю чрезвычайно важныя услуги въ эпоху французской революціи. Эти продолжительныя дружескія отношенія еще болѣе закрѣпились брачнымъ союзомъ между Эльфридой фонъ-Тухгеймъ -- старшей сестрой Шарлотты -- и единственнымъ сыномъ банкира.
   Ни та, ни другая сторона не имѣли никакихъ причинъ раскаиваться въ этомъ родственномъ союзѣ. Капиталъ и кредитъ банкирскаго дома съ тѣхъ поръ нерѣдко оказывались очень полезными баронской фамиліи, и если господинъ фонъ-Зоннонштейнъ увѣрялъ, что всегда будетъ считать высокимъ для себя счастіемъ ту честь, которой удостоилъ его покойный баронъ, отдавъ ему руку своей дочери,-- то въ этомъ ему можно было повѣрить на слово.
   Онъ очень важничалъ этой связью съ гордой фамиліей и при каждомъ удобномъ случаѣ горько сѣтовалъ, что его супруга была такъ рано похищена у него смертью.
   При всемъ томъ, этотъ вкрадчивый человѣкъ не пользовался особеннымъ расположеніемъ барона, во многихъ случаяхъ не успѣвшаго вполнѣ согласить своего теоретическаго убѣжденія съ практическимъ взглядомъ. Постоянно одобряя идею полнѣйшей эмансипаціи евреевъ, баронъ, тѣмъ не менѣе, никакъ не могъ помириться съ тайной, непріятной мыслію, что его зять былъ жидъ и притомъ -- какъ полагалъ баронъ -- жидъ чистѣйшей жидовской расы. Когда Шарлотта упрекала брата въ упрямой отсталости, онъ прибѣгалъ съ улыбкой къ фразѣ Гретхенъ: "не могу -- антипатія".
   -- Да кромѣ того, прибавлялъ онъ, этотъ господинъ,-- какъ мнѣ кажется -- слишкомъ положителенъ, слишкомъ точенъ въ вычисленіяхъ, это какая-то стихія природы, неимѣющая ничего общаго съ нами, я хочу сказать -- съ нашими идеальными воззрѣніями. Я думаю, что онъ ко мнѣ расположенъ -- то есть, на сколько это для него доступно -- по въ то же время -- я глубоко убѣжденъ, что онъ самымъ хладнокровнымъ образомъ вычеркнулъ бы меня изъ жизни, если бы я почему бы то ни было уже не годился для его математическихъ комбинацій.
   Всякій, знавшій банкира, вѣчно заваленнаго кучей дѣлъ, легко догадался бы, что господинъ фонъ-Зонненштейнъ не безъ особенныхъ уважительныхъ причинъ предпринялъ это изнурительное зимнее путешествіе. И дѣйствительно, уже на слѣдующій день, послѣ завтрака, онъ извѣстилъ брата и сестру о настоящей цѣли своего посѣщенія. Ему давно уже было очень прискорбно -- говорилъ онъ,-- что баронъ не извлекаетъ изъ своихъ имѣній тѣхъ выгодъ, какія можно было бы изъ нихъ извлечь. Конечно, ничего нельзя было предпринять въ то время, когда земли находились въ арендномъ положеніи, но теперь слѣдовало бы приняться за дѣло съ болѣе разумнымъ разсчетомъ.
   -- Я положительно знаю, что нужно дѣлать, продолжалъ онъ,-- и этой проницательностью, любезной зятюшка, я обязанъ множеству брошюръ, въ которыхъ были перепечатаны газетныя статьи о вашей несчастной декабрьской исторіи. въ этихъ статьяхъ всѣ экономическія условія здѣшней мѣстности были изложены съ такою тщательной подробностью, что надобно, подобно вамъ, состариться среди этихъ условій, чтобы не догадаться -- какъ говоритъ пословица -- гдѣ раки зимуютъ. Но оставляя всякія предисловія, скажу вамъ, что этотъ участокъ земли, самою природою предназначенный для развитія цвѣтущей фабричной промышленности, напрасно старается во что бы то ни стало быть земледѣльческой страной. Изъ этого, разумѣется, ничего не выйдетъ. Правда, тамъ и сямъ въ горахъ уже замѣчаются попытки къ фабричному труду -- вѣдь ваши жалкія деревенскія кузницы можно назвать фабричными станками въ зародышѣ,-- но до сихъ поръ вся эта работа производилась безтолково, неопытно, а главное не поддерживалась капиталомъ,-- ну и понятное дѣло -- начало вѣчно осуждено оставаться началомъ. Но развѣ вамъ никогда не приходило въ голову, дорогой зятюшна, что по вашей землѣ на пол-мили протяженія течетъ ручей съ неистощимой массой воды, который, выйдя изъ-за-горъ, почти тутъ же впадаетъ въ судоходную рѣчку,-- а эта рѣчка, въ свою очередь, очень недалеко отсюда вливается въ одну изъ нашихъ главныхъ водныхъ артерій? Развѣ вы не знаете, что имѣете подъ рукой лѣсъ, уголь и превосходную желѣзную руду, но главнѣе всего -- рабочій рынокъ, гдѣ предложеніе труда громадно, а спросъ ничтоженъ, то есть, гдѣ рабочіе могутъ быть наняты почти даромъ? Я все это уже разсчиталъ и соообразилъ. Съ капиталомъ тысячъ въ двѣсти талеровъ, мы можемъ поставить около дюжины желѣзныхъ заводовъ, да столько же пильныхъ мельницъ, а прибавивъ еще двѣсти тысячъ талеровъ, устроимъ машинную фабрику, которая очень скоро дастъ намъ сто процентовъ на капиталъ и даже болѣе.
   Господинъ фонъ-Зонненштейнъ принялся развивать свой проектъ во всѣхъ подробностяхъ и доказалъ, что онъ, дѣйствительно, все уже разсчиталъ и сообразилъ. Разумѣется, планъ былъ начертанъ опытной рукою, и смѣлыя ожиданія банкира, предлагавшаго выгодное предпріятіе, очевидно не были преувеличены.
   Однако, баронъ обнаружилъ мало охоты къ осуществленію этихъ золотыхъ надеждъ, открывавшихся для него такъ внезапно. Онъ отозвался, что не имѣетъ никакого капитала для этой серьозной затѣи, которая, притомъ, нисколько не согласуется съ его привычками и наклонностями. Шумъ машинъ, стукъ молотовъ, пронзительный свистъ паровыхъ трубокъ, дымъ -- все это окончательно заставитъ его возненавидѣть жизнь, о безъ того невеселую.
   Господинъ фонъ-Зонненштейнъ не хотѣлъ принять во вниманіе этихъ отговорокъ. Если у зятя нѣтъ наличныхъ денегъ -- и дѣйствительно, въ послѣднее время ему пришлось таки немного поистратиться -- то онъ, господинъ фонъ-Зонненштейнъ, съ полной готовностью вызывался занять необходимую сумму. Что же касается до отвращенія барона къ дыму каменнаго угля, то вѣдь банкиръ уже совѣтовалъ своему зятю переселиться въ столицу, теперь очень оживленную.
   -- Мнѣ кажется, прибавилъ онъ, что надъ нами должна разразиться неминуемая гроза и, я полагаю, посмотрѣть на нее вблизи не безъинтересно. Господинъ фонъ-Зонненштейнъ истощилъ все свое краснорѣчіе, чтобы убѣдить барона принять проектъ, однако это не совсѣмъ ему удалось. Баронъ не сказалъ ни да, ни нѣтъ, но замѣтилъ только, что обо всемъ подумаетъ. Господинъ фонъ-Зонненштейнъ долженъ былъ пока довольствоваться и этимъ результатомъ. Лажныя дѣла, послѣднія извѣстія, отозвали его въ столицу.
   Когда онъ уѣхалъ, барону стало очень досадно, что онъ отпустилъ его съ такими неопредѣленными надеждами. Все предпріятіе вдругъ явилось предъ нимъ въ самомъ заманчивомъ свѣтѣ. Выгодъ, которыя оно обѣщало, разсуждалъ баронъ, не слѣдуетъ презирать. Бѣдное дворянство -- вовсе не дворянство. Если дворянское сословіе не желаетъ уступить своего, наслѣдованнаго отъ предковъ мѣста, усиливающемуся классу буржуазіи, то должно, подобно имъ, стараться набивать карманы. Иначе и въ Германіи можетъ случится тоже, что мы видимъ уже въ Англіи, гдѣ лорды хлопка и мѣшки съ золотомъ начинаютъ играть первую роль въ обществѣ и государствѣ.
   Съ душевной грустью Шарлотта выслушала отъ брата такія мнѣнія, но, какъ благоразумная женщина, удерживалась отъ всякихъ возраженій, которыя въ подобную минуту не принесли бы никакой пользы. Она надѣялась, что время залечитъ раны, нанесенныя сердцу брата возстаніемъ, и что весна, уже стучавшаяся въ дверь, опять все измѣнитъ къ лучшему.
   Но случилось не такъ, какъ ожидала Шарлотта. Пророчество дальновиднаго банкира исполнялось съ неимовѣрной быстротою. Баронъ сталъ крайне нетерпѣливъ. Земля горѣла у него подъ ногами. Ему было невыносимо оставаться въ своемъ прекрасномъ, спокойномъ имѣніи.
   Шарлотта видѣла, что всѣ убѣжденія были напрасны. Поэтому переселеніе въ столицу было рѣшено, и всѣ приготовленія къ нему были сдѣланы не только скоро, но даже съ какою-то тревожною поспѣшностью. Менѣе, чѣмъ чрезъ недѣлю, все было готово къ отъѣзду.
   Никто не ждалъ приближенія этой минуты съ такимъ лихорадочнымъ нетерпѣніемъ и радостію, какъ Эва, которая оставалась въ замкѣ. Фрейлейнъ Шарлотта, движимая своей обычной сострадательностью и великодушіемъ, приняла на свое попеченіе бѣдную дѣвушку, совершенно осиротѣвшую послѣ смерти матери и бѣгства брата, и своею постоянною ласковостью умѣла постепенно смягчить суровый нравъ этой дикарки. Она съ радостнымъ удивленіемъ открыла, подъ отталкивающей оболочкой невѣжества и нравственнаго отупѣнія, слѣды необыкновенно живого ума и страстнаго, вовсе не грубаго сердца, и приняла живѣйшее участіе въ этой дѣвушкѣ, которая также, но видимому, искренно къ ной привязалась. Тѣмъ не менѣе Шарлотта не безъ удовольствія прочла письмо кастелляна при дворѣ его королевскаго высочества принца,-- господина Амадеуса Линперта, который отъ имени своей жены -- тетки Эвы -- просилъ передать ему племянницу, увѣряя, что ей будетъ у него хорошо, и что онъ добросовѣстно позаботится о ея образованіи. Фрейлейнъ Шарлотта поспѣшно навела справки о господинѣ Амадеусѣ Линпертѣ, и когда корреспондентъ ея извѣстилъ, что господинъ Линпертъ пользовался въ своемъ кругу большимъ уваженіемъ, она письменно отвѣчала кастелляну, что сама привезетъ дѣвушку къ ея родственникамъ. Дѣйствительно, она во всякомъ случаѣ должна была пристроить ее гдѣ нибудь внѣ семейства барона. Эва, выучившаяся уважать фрейлейнъ Шарлотту, обращалась, однако, съ обѣими молоденькими дѣвушками необыкновенно дерзко, особенно съ Сильвіей. Ни за что на свѣтѣ эта дикая поселянка не хотѣла подарить Сильвію хотя однимъ ласковымъ взглядомъ, и весь авторитетъ Шарлотты не могъ предупредить вспышекъ ненависти, которая, не оправдываясь никакими причинами, по видимой) не знала также предѣловъ. Узнавъ, что въ столицѣ ей предстояло переселеніе къ дядѣ и теткѣ, Эва сначала провела рукою по густымъ бровямъ, потомъ упала къ ногамъ Шарлотты и начала страстно цѣловать ея руки и платье. Съ трудомъ объясняла ей Шарлотта, что сама же она, Эва, съ тѣхъ поръ, какъ стала на ноги, ничего такъ сильно не желала, какъ жить въ столицѣ у тетушки. Она прежде думала, что въ столицѣ ей не нужно будетъ работать, и что она постоянно будетъ жить въ безпечности и удовольствіяхъ; но теперь она должна была бы подумать именно о томъ, какъ побольше работать и многому выучиться, чтобы и самой со временемъ сдѣлаться образованной дамой, на которую уже не посмѣетъ смотрѣть свысока дѣвушка, происходящая не изъ лучшаго сословія, чѣмъ сама Эва...
   Насталъ вечоръ того дня, въ который рано утромъ два дорожные экипажа, тяжело нагруженные поклажей всякаго рода, выѣхали изъ замка и изъ деревни. Фрицъ Гутманъ сидѣлъ на скамьѣ, передъ дверью своего дома, подъ большой липой, начинавшей распускать свои первые блѣдно-желтые листья. Надъ его головой, между вѣтвями чирикали воробьи, изъ лѣсу доносился крикъ кукушки, а передъ лѣсничимъ взадъ и впередъ извивались надъ лугомъ первыя ласточки. Но Фрицъ Гутманъ ничего этого не видѣлъ и не слышалъ: онъ все еще видѣлъ, какъ два громоздкіе экипажа огибали уголъ, онъ все еще слышалъ тѣ голоса, которыхъ не услышитъ долго, долго... быть можетъ, никогда!
   Но будто бы это въ самомъ дѣлѣ случилось? Неужели господинъ, его возлюбленный господинъ, не боясь близкой старости, заставляющей всякаго устраивать себѣ покойное убѣжище, рѣшился оставить землю своихъ предковъ, на которой родился и на, которой -- какъ самъ же онъ увѣрялъ очень часто -- желалъ умереть? Да, онъ покинулъ свою землю, говоря, что уже не можетъ считать себя здѣсь хозяиномъ и господиномъ, Онъ сказалъ, что никогда не можетъ вынести мучительнаго сознанія, что люди не любили его, а только боялись. Ну а въ огромномъ городѣ, гдѣ всякій думаетъ только о себѣ, развѣ больше будутъ любить его? По придется ли ему скоро -- быть можетъ, очень скоро,-- раскаяться въ своей опрометчивости и почувствовать себя еще гораздо несчастнѣе? А между тѣмъ, гордость не позволяетъ ему сознаться въ ошибкѣ и вернуться въ свой прадѣдовскій домъ, съ которымъ его связываютъ тысячи священнѣйшихъ воспоминаній. Такъ вотъ какъ должно было случиться! Слишкомъ живая впечатлительность сердца, изъ которой проистекали всѣ его добродѣтели и слабости, привела его наконецъ, къ такому необдуманному шагу!
   Лѣсничій поднялъ глаза. Его взглядъ упалъ, на ель, красовавшуюся у опушки лѣса. Тридцать лѣтъ тому назадъ онъ самъ посадилъ слабый отпрыскъ, разросшійся въ могучее дерево, на вѣтвяхъ котораго птицы сказали себѣ гнѣзда.
   -- Вѣдь вотъ -- могла же выросли, сказалъ лѣсничій, потому что хотѣла всегда остаться сама собою, елью -- при солнечномъ блескѣ и подъ дождемъ, лѣтомъ и зимою. Ахъ, еслибъ человѣкъ, хоть онъ и разумнѣе дерева, могъ у него поучиться рости непоколебимо изъ самого себя и сосредоточивать въ себѣ всю свою благородную силу! Къ чему послужитъ вся наша сердечная доброта, если мы хотимъ сегодня одного, завтра другого, послѣ завтра третьяго? Такого болѣзнію страдалъ мой бѣдный Антонъ -- и она его погубила. И теперь я дожилъ до того, что вижу ту же болѣзнь въ моемъ возлюбленномъ господинѣ! Не потому ли онъ такъ сурово и порицалъ непостоянство Антона, что самъ чувствовалъ за собою тотъ же грѣхъ? Какъ скоро наскучило ему самостоятельно хозяйничать въ своихъ имѣніяхъ! А между тѣмъ онъ двадцать пять лѣтъ ждала, итого съ нетерпѣніемъ. Теперь онъ съ нетерпѣливой радостью ждетъ не дождется той минуты, когда въ нашихъ спокойныхъ лѣсахъ застучитъ молотъ, загудятъ машины -- но долго ли будетъ продолжаться его радость?!.
   Лѣсничій глубоко вздохнулъ и опять закрылъ лицо своими смуглыми руками. Не о себѣ онъ думалъ, не о тяжелой работѣ, которую господинъ взвалилъ на его плечи, не о своемъ неограниченномъ полномочіи назначать и смѣщать надсмотрщиковъ, нанимать и разсчитывать рабочихъ, собирать доходы и дѣлать затраты; не о томъ думалъ онъ, что у него въ конюшнѣ стояли двѣ верховыя лошади и что онъ былъ полнымъ хозяиномъ въ этихъ прекрасныхъ, обширныхъ имѣніяхъ,-- нѣтъ, онъ грустно раздумывалъ о томъ, что связь, соединявшая его съ господиномъ съ самыхъ раннихъ лѣтъ все тѣснѣе и тѣснѣе, теперь вдругъ порвалась и доброе, старое время миновало безвозвратно. "Доброе, старое время! Да, да, оно миновало. Свѣтъ былъ ужь не тотъ, что прежде, и люди также какъ будто перемѣнились. Tire бѣжало и толкалось, желало и надѣялось, суетилось безъ устали, безъ отдыха, кривлялось, хлопотало въ перегонку, какъ будто весь свѣтъ былъ до сихъ поръ полемъ, отдыхавшимъ подъ паромъ, и будто люди должны были сдѣлать въ одинъ день не только запашку, но и самый посѣвъ, чтобы къ вечеру по возможности убрать жатву въ амбары. Ну, конечно, многое слѣдовало бы измѣнить и исправить. Но если мы будемъ бѣжать сломя голову, то изъ этого тоже выйдетъ немного проку. Только тяжелый, терпѣливый трудъ получаетъ прочную награду. Посмотримъ, окажутся ли наши молодые люди къ нему способными. Они налиты свѣжими соками, правда, немножко бурными, не перебродившими, однако, приняты мѣры, чтобы деревья не доросли до неба. За моего Вальтера я нисколько не безпокоюсь. Это -- славное дерево, здоровое до самой сердцевины. Даже Лео можетъ сдѣлаться такимъ же, когда познакомится съ свѣтомъ и пойметъ, какую важную роль играетъ въ жизни чувство теплой, душевной любви, которую теперь онъ удалялъ отъ себя съ такимъ холоднымъ презрѣніемъ. Пусть себѣ заблуждаются -- у нихъ еще будетъ время оставить свои заблужденія; но если въ наши лѣта человѣкъ дѣлаетъ ложный шагъ,-- то ужь не догонитъ потеряннаго времени, не возвратитъ потраченной силы."
   Лѣсничій поднялъ голову и лицо его какъ будто немного просіяло.
   -- Но зачѣмъ мнѣ за него такъ тревожиться? думалъ онъ,-- развѣ не сопутствуетъ ему та, которая всегда была для него добрымъ ангеломъ, которая была добрымъ ангеломъ всякаго человѣка, имѣвшаго счастье къ лей приблизиться? Ничто злое не можетъ скрыться отъ ея глазъ; она все умѣетъ направить къ лучшему, къ утѣшительному,-- и я, съ глубоко-вѣрующей душою передавшій ей мое драгоцѣннѣйшее сокровище, я готовъ безъ всякой тѣни недовѣрія положить все счастье моей собственной души въ ея чистыя руки!
   Изъ за темныхъ стволовъ на одно неуловимое мгновеніе показался стройный станъ дѣвушки съ голубыми блестящими глазами и развѣвающимися локонами; потомъ и это свѣтлое видѣніе, и весь божій свѣтъ были завѣшены непроницаемымъ покрываломъ. Лѣсничій закрылъ лицо обѣими руками. На порогѣ двери явилась тетушка Мальхенъ. При видѣ брата -- этого сильнаго человѣка, тоскливо сидѣвшаго и плакавшаго, горячія слезы полились также и по морщинистымъ щекамъ доброй старушки. Она скрестила руки и усердно молилась. Потомъ, подойдя къ грустившему, она опустила свою руку на его плечо.
   -- Братецъ Фрицъ, сказала она,-- поживемъ, голубчикъ, вмѣстѣ. Мало, очень мало я могу для тебя сдѣлать -- это я хорошо знаю. По и это малое я посвящаю тебѣ,-- теперь, какъ и всегда, пока не призоветъ меня Господь отъ этой жизни.
   Лѣсничій приподнялъ голову и провелъ рукою по глазамъ, но нисколько не торопливо; ему не стыдно было своихъ слезъ передъ доброй сестрою.
   -- Мы пожили съ тобой не одинъ годъ вмѣстѣ, сказалъ онъ съ грустной улыбкой,-- дѣлили горо и радости пополамъ. Ногъ дастъ, перенесемъ какъ нибудь и это горе.
   Тетушка Мальхенъ отерла кончикомъ передника свои щеки и сѣла рядомъ съ братомъ.
   Такъ сидѣли они долго вмѣстѣ въ молчаливомъ раздумьи. Ласточки извивались по всѣмъ направленіямъ и безъ устали разсказывали, что весна на дворѣ; но брату и сестрѣ, грустившимъ подъ развивавшейся липой, казалось, какъ будто ими утрачено то, чего не возвратитъ никакая радостная весна...
   

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ.

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

   Но длиннымъ прекраснымъ улицамъ столицы разгуливалъ холодный ноябрскій вѣтеръ; газовые огии фонарей горѣли извилистыми, коварными языками; по временамъ въ оконныя стекла угрюмо билъ дождь, смѣшанный съ мелкими ледяными иглами.
   Въ подобныя тоскливыя минуты, особенно если при этомъ по опустѣвшей улицѣ проѣзжали дрожки, Вальтеръ подходилъ къ окну и внимательно озиралъ окрестность. Но теперь едва ли извощикъ могъ привезти ожидаемаго гостя, который долженъ былъ прибыть съ поѣздомъ, приходившимъ въ девять часовъ, но всего вѣроятнѣе могъ быть въ столицѣ съ другимъ позднимъ поѣздомъ, приходившимъ въ одиннадцать часовъ, а теперь было только десять,-- но радость свидѣться, наконецъ, съ другомъ дѣтства, послѣ долгихъ лѣтъ разлуки, приводила сердце Вальтера въ мучительное нетерпѣніе, рѣшительно отказывавшееся слѣдить за стукомъ старыхъ стѣнныхъ часовъ, висѣвшихъ въ темномъ углу комнаты.
   Онъ опять подошелъ къ столу породъ диваномъ и въ десятый разъ убѣдился, что все было въ порядкѣ. Вода тихонько клокотала въ котлѣ, уставленномъ надъ берцеліусовой лампой; коровье масло, въ количествѣ четверти фунта, и вареная ветчина изъ угловой бакалейной лавки была бережно прикрыта. Большіе куски неровно нарубленнаго и нѣсколько желтоватаго сахара красовалась въ стеклянной вазѣ; тутъ же была и откупоренная бутылка добраго арака -- и все это освѣщалось кроткимъ, привѣтливымъ пламенемъ лампы, горѣвшей посреди этихъ лакомствъ. Чайный столикъ Вальтера былъ, слѣдовательно, убранъ довольно скромно, но за то опрятно, радушно, заманчиво и вполнѣ гармонировалъ съ прочей обстановкой комнаты, въ которой сверхъ того можно было подмѣтить нѣкоторые намеки на ученую дѣятельность хозяина. Правда, книгъ разставленныхъ на полкѣ, лежавшихъ на письменномъ столѣ и по стульямъ, было не очень много, но съ перваго же взгляда можно было убѣдиться, что онѣ раскрывались довольно часто. Немногія гравюры и литографированные эстампы, развѣшанные по стѣнамъ -- даже не всѣ въ рамахъ,-- были однако снимки съ работъ древнихъ хорошихъ мастеровъ, а прекрасная головка античной музы, виднѣвшаяся надъ столомъ, тихо и задумчиво глядѣла изъ-за густыхъ, кротко опущенныхъ рѣсницъ.
   Чайный столъ былъ давнимъ давно готовъ; въ маленькой комнаткѣ, находившейся въ лѣвой сторонѣ и служившей Вальтеру спальней, также какъ и въ болѣе просторной комнатѣ направо -- уборной госпожи Гебейцъ, которая съ радостью уступила ее своему возлюбленному жильцу, ожидавшему дорогого гостя,-- уже около десяти минутъ не произошло никакой замѣтной перемѣны. На улицѣ было тихо -- только вокругъ фронтоновъ и въ трубахъ домовъ свистѣлъ и завывалъ вѣтеръ. Вальтеръ придвинулъ къ чайному столу свое скромное кресло и, усѣвшись, принялся перечитывать уже не въ первый разъ полученное письмо, выраженное въ такой формѣ:
   "Если ты, любезный Вальтеръ, недоумѣвая, кто могъ написать къ тебѣ эти строки, захочешь прежде всего взглянуть на подпись, то, разумѣется, нисколько не будешь виноватъ -- въ семь лѣтъ можно окончательно забыть человѣка, уже не говоря о его почеркѣ, а между нами именно впродолженіи этого періода времени были прерваны всякія сношенія,-- конечно, если не считать кое-какихъ отрывочныхъ слуховъ, передаваемыхъ намъ общими нашими знакомыми. Шутка ли -- семь лѣтъ? Вѣдь это широкая и глубокая разсѣянна: для каждаго изъ насъ обоихъ прошло много-много событій, подобныхъ неудержимо-несущимся волнамъ, которые постоянно дѣлаютъ круче и круче сдавливающіе ихъ берега. Нельзя ли намъ какъ нибудь перекинуть мостъ чрезъ эту пропасть? По смѣю надѣяться на это, относительно нѣкоторыхъ, Сформировавшихся во мнѣ убѣжденій;-- но вѣдь люди говорятъ, что дружба дѣтства -- тоже, что наслѣдственная болѣзнь, отъ которой, какъ ни вертись, ни отдѣлаешься, Мнѣ любопытно было бы видѣть, какъ близко мы съ тобой подходимъ подъ это общее правило. Теперь я ѣду въ столицу, чтобы сдѣлать рекогносцировку мѣстности. Если мои намѣренія не встрѣтятъ значительныхъ препятствій и вообще если столичная атмосфера окажется для меня сносною, то я разсчитываю пробыть тамъ нѣкоторое время, другими словами нѣсколько лѣтъ, другими словами -- я самъ не знаю какъ долго. Если ты можешь пріютить меня у себя на первыхъ порахъ, то я весьма и весьма буду тебѣ обязанъ. Твой адресъ, какъ ты видишь, мнѣ извѣстенъ. Твой письменный отвѣтъ о согласіи видѣть меня подъ твоей крышей застанетъ меня въ Н., гдѣ я долженъ пробыть одни сутки,-- слѣдовательно, пиши poste restante. Пятнадцатаго числа я отправляюсь съ вечернимъ поѣздомъ. Итакъ, до свиданья!"

"Лео Гутманъ, Dr. med."

   -- Каково -- doctor medicinae Лео Гутманъ! сказалъ Вальтеръ, положивъ письмо на столѣ между прикрытымъ масломъ и окорокомъ:-- онъ уже и докторство схватилъ и даже теперь обогналъ меня, какъ во всемъ и всегда. Не думаю, чтобы мнѣ когда нибудь удалось хватить такъ высоко: сдѣлали меня вѣдь только докторомъ философіи. Если бы при этомъ сразу махнуть въ дѣйствительные философы -- иное дѣло! А эта пустая, педантическая кличка, право, выѣденнаго яйца не стоитъ. Ну, а докторъ медицины -- это почище! Однако, объ этомъ онъ прежде вовсе не думалъ. Но видимому, изъ идеалиста онъ сдѣлался реалистомъ. Да, человѣкъ съ такими дарованіями можетъ сдѣлаться чѣмъ ему угодно, и всегда будетъ выше посредственности, объ этомъ и толковать нечего!
   -- Каковъ-то онъ теперь -- сильно ли перемѣнился? Едва ли. Онъ ужь и тогда былъ рѣзко обозначившеюся умственною личностью. Ныть можетъ, Лео сдѣлался инымъ человѣкомъ только въ той мѣрѣ, въ какой измѣнился его почеркъ. Глядя на письмо, кажется, будто видишь ту же хорошо памятную для меня руку, которая когда-то писала тетрадки нѣмецкихъ упражненій,-- однако, какая разница! Въ этихъ бѣгло-набросанныхъ строкахъ замѣчаешь великолѣпную размашистость смѣлаго, вольнаго пера. Такъ можетъ писать развѣ одинъ король или лордъ-протекторъ Вѣдь Лео всегда надѣялся далеко пойти въ гору, и имѣлъ полное право питать подобныя честолюбивыя надежды. Что это былъ за человѣкъ въ то время! Часто съ тѣхъ поръ мнѣ казалось, что я черезъ чуръ преувеличивалъ его геніальность, что мое юношеское воображеніе видѣло полубога въ обыкновенномъ смертномъ. Но чѣмъ сознательнѣе я воскрешалъ въ себѣ воспоминанія прошлаго, чѣмъ опредѣленнѣе возникала въ моемъ представленіи его энергическая фигура, тѣмъ съ болѣе твердымъ убѣжденіемъ я говорилъ самъ себѣ: такого человѣка тебѣ еще не приходилось встрѣчать между множествомъ замѣчательныхъ личностей. Я полагаю, Патроклъ чувствовалъ тоже самое, сравнивая своего дорогого Ахилла съ другими витязями Эллады.
   -- Но что-то скажутъ другіе -- Амелія, баронъ, Сильвія? Какъ-то обрадуется отецъ, тетушка, когда узнаютъ, что далеко скрывшагося, но незабытаго друга, который, казалось, былъ внезапно унесенъ отъ насъ какимъ-то чудеснымъ облакомъ, вдругъ такъ неожиданно судьба опять бросаетъ въ наши объятія? Бросаетъ?! Это выраженіе вовсе не идетъ къ Лео. Кто такъ гордо, такъ самостоятельно ѣдетъ чрезъ поле жизни, тотъ можетъ развѣ сдаться самъ, но увы! Лео и этого никогда не дѣлалъ. Онъ, какъ комета, прошелъ одинокимъ, неотвратимымъ путемъ къ нашему горизонту, горя страннымъ, мистическимъ огнемъ, притягивая насъ къ себѣ, но не признавая за нами притягательной силы. Это какой-то феноменъ, ни для кого изъ насъ не разрѣшимая загадка. По кто въ этомъ виноватъ -- мы ли? онъ ли? О, конечно, мы! Какъ часто въ прежніе годы онъ повторялъ, что никто его не понимаетъ, никто его не любитъ, пока, наконецъ, ему не пришлось встрѣтиться съ этимъ страннымъ фанатикомъ. По нашелъ ли въ немъ Лео то, чего искалъ? И съумѣго ли я заслужить сегодня отъ Лео болѣе теплую симпатію, чѣмъ какой онъ удостоивалъ меня прежде?
   Вальтеръ всталъ съ мѣста и началъ прохаживаться по комнатѣ. Въ немъ возникло неловкое чувство, напоминавшее ту робость, съ какою онъ созналъ ничтожество своего образованія, когда въ первый разъ явился къ доктору Урбану.
   Съ тѣхъ поръ прошло много лѣтъ, впродолженіе которыхъ Вальтеръ многое испыталъ, многое видѣлъ, усердно старался выучиться, работать, развить свои способности, которыя природа послала и на его долю. Но могъ ли онъ быть доволенъ, приводя къ итогу всѣ свои, добытыя до сихъ поръ, умственныя сокровища? Сколько было упущено имъ благопріятныхъ случаевъ узнать что нибудь полезное? И зачѣмъ онъ не зналъ многаго, очень многаго, что однако, долженъ былъ бы знать! А собственные его поэтическіе опыты -- единственные плоды его литературной работы, украшенные подписью автора -- какими ничтожными они ему теперь показались! Какъ все это было скудно сравнительно съ потраченнымъ трудомъ! Въ эту минуту онъ рѣшительно позабылъ о томъ тепломъ сочувствіи, какое питали его ученики къ своему молодому наставнику; онъ позабылъ, что просвѣщенные и безпристрастные критики съ большимъ уваженіемъ отозвались о первыхъ произведеніяхъ неизвѣстнаго автора и что опытные публицисты не брезгали вступать съ молодымъ человѣкомъ въ бесѣду о текущихъ вопросахъ времени. Вальтеръ такъ высоко цѣнилъ труды другихъ людей, что свои собственныя заслуги почти совершенно выпускалъ изъ виду. Притомъ же, еще съ давняго времени существовала та пропасть, о которой говорилось въ письмѣ Лео, и если прежде онъ добровольно преклонялся предъ блестящимъ геніемъ товарища, то теперь чувствовалъ тоже, что можетъ чувствовать ученикъ, поджидающій давно отлучившагося наставника.
   Въ сѣняхъ раздался звонокъ, и затѣмъ Вальтеръ услышалъ протяжный голосъ своей хозяйки, къ которому присоединился другой, глубокій грудной голосъ вошедшаго мужчины. Неужели Лео? Отчего же это не было слышно стука подъѣхавшаго экипажа?.. Дверь отворилась. Вслѣдъ за госпожой Ребейнъ и служанкой, несшей чемоданъ, вошелъ высокій стройный брюнетъ. Вальтеръ поспѣшилъ заключить въ объятія друга своего дѣтства.
   -- Лео, голубчикъ мой Лео! Здравствуй, тысячу, милліонъ разъ здравствуй! Добро пожаловать, дорогой гость!
   -- Если бы ваша полиція на станціи желѣзной дороги сказала тоже самое, то я былъ бы здѣсь еще часъ тому назадъ. Ну ужь погода, нечего сказать! говорилъ Лео, пожимая твердой, холодной рукою теплую руку Вальтера, дрожавшую отъ внутренняго волненія.
   

ГЛАВА ВТОРАЯ.

   -- Да что ты все глядишь на меня такимъ испытующимъ взглядомъ? спросилъ ко, усѣвшись минуты двѣ спустя передъ чайнымъ столикомъ,-- право, какъ будто свидѣтельствуешь мой паспортъ и съ зоркостью полицейскаго аргуса сравниваешь означенныя въ документѣ примѣты съ моею физіономіей.
   -- Я, дѣйствительно, тебя сравниваю, сказалъ со смѣхомъ Вальтеръ,-- тебя, возмужалаго молодца съ мальчикомъ былыхъ лѣтъ; да, я сравниваю тебя, какимъ теперь тебя вижу, съ тобою же, какимъ ты представлялся въ моемъ воображеніи нѣсколько минутъ тому назадъ,-- и, знаешь ли, я не могу такъ скоро собраться съ мыслями.
   -- Ужь будто бы я такъ много перемѣнился!-- благодарю, я пью чай безъ арака!
   -- И да, я нѣтъ. Это значитъ, что перемѣна произошла совершенно согласно съ условіями твоей внутренней жизни; другими словами, перемѣна эта такъ логична, что къ ней надо долго и внимательно приглядываться, чтобы убѣдиться, какъ она значительна на самомъ дѣлѣ.
   -- Право? Ну, однако, я не могу отвѣтить тебѣ такимъ же комплиментомъ, если только ты дѣйствительно хотѣлъ сказать мнѣ любезность. Ты очень перемѣнился и, по видимому, ничуть не логично, какъ ты выражаешься. Однако, не сокрушайся. Перемѣна произошла рѣшительно къ лучшему. Въ дѣтствѣ ты былъ довольно обыкновенный мальчуганъ, не красавецъ и не уродъ, не великъ, не малъ, не дуракъ, но и не богъ вѣсть какой умникъ. Тогда ты подавалъ надежды сдѣлаться со временемъ безукоризненно честнымъ чиновникомъ, и въ особенности образцовымъ отцомъ семейства. Теперь я вижу, что въ то время я не былъ особенно силенъ въ психической діагностикѣ. Твои глаза до сихъ поръ смотрятъ безукоризненно честно, твой лобъ вовсе ужь не носитъ печати подобострастія, а хорошенькіе усы, оттѣняющіе твой ротъ, глядятъ молодцевато Словомъ, теперь ты -- положительно интересный субъектъ, и я боюсь, что женщины помѣшаютъ тебѣ наслаждаться безмятежнымъ семейнымъ счастьемъ.
   Вальтеръ хохоталъ отъ всей души. Для него было еще ново слышать отъ Лео этотъ шутливый тонъ, и потому Вальтера, обрадовался способности Лео шутить, какъ очень утѣшительному знаку. И такъ, мрачный демонъ, прежде овладѣвшій всею душею мальчика, долженъ былъ, наконецъ уступить мѣсто добрымъ геніямъ. Вальтеръ выразилъ эту мысль въ слухъ, на что Лео замѣтилъ:
   -- Мы, нѣмцы, чуть ли не самый странный народъ, по крайней мѣрѣ, между всѣми, видѣнными мною націями. Только у насъ въ Германіи, я думаю, можетъ случиться эдакая забавная штука: два пріятеля, свидѣвшись послѣ продолжительной разлуки и не успѣвши даже обмѣняться обычнымъ "здорово", предварительно стараются вывести другъ друга на чистую воду по части философскихъ воззрѣній. Да, мы неисправимые идеалисты, а между тѣмъ поди-ка, какъ удивляемся, что въ реальной сферѣ стоимъ не больше нуля.
   -- Это, пожалуй, и правда, сказалъ Вальтеръ,-- но, признаюсь тебѣ, у меня отъ радости закружилась голова, какъ шальная! Просто не могу очнуться отъ удивленія, видя тебя въ собственной особѣ, сидящаго на моемъ диванѣ. Вѣдь ты скрылся отъ насъ, какъ духъ, и мы впродолженіи многихъ лѣтъ могли сообщаться съ тобой только какъ съ улетѣвшимъ духомъ! И не прислать отъ себя ни словечка! Не подать ни малѣйшаго знака жизни. Стыдно, Лео, не хорошо! За тожь теперь ты долженъ исполнить этотъ пробѣлъ и разсказать съ справедливой обстоятельностью все, все,-- съ какими людьми ты сходился, какимъ подвергался испытаніямъ на морѣ и сушѣ,-- ты, бѣдная, добрая душа! Но прежде всего -- въ сторону чай со всѣми его принадлежностями! Займемся-ка лучше вотъ этимъ благороднымъ винцомъ, которое часа два тому назадъ прислалъ мнѣ баронъ, узнавшій, что ты долженъ былъ пріѣхать сегодня вечеромъ.
   Говоря это, Вальтеръ вынулъ бутылку изъ небольшой корзинки, стоявшей возлѣ дивана.
   -- Ба! Да это рюдесгеимъ съ желтой печатью! радостно вскричалъ онъ, откупоривая бутылку и наливая стаканы золотистымъ виномъ:-- ну! ужь я знаю, что скажешь спасибо. Пука, Лео, чокнемся, что ли!
   Онъ залпомъ, осушилъ свой стаканъ и опять его налилъ.
   -- Вниманіе барона доказываетъ, что ваши взаимныя дружескія отношенія прежняго времени до сихъ поръ нисколько не измѣнились, проговорилъ Лео, отхлебнувъ немного вина,-- и это меня нѣсколько удивляетъ. Судя по всему, что я о тебѣ слышалъ и что теперь отъ тебя слышу, ты имѣешь право на званіе рыцаря здраваго смысла, а тотъ -- рыцарь ветхаго преданія, въ свое лучшее время щеголявшій отчаяннымъ романтизмомъ, теперь-же, по всѣмъ человѣческимъ соображеніямъ, вѣроятно, обѣими ногами завязъ въ болотѣ реакціи.
   -- Ошибаешься, мой ясновидящій Мерлинъ, возразилъ Вальтеръ,-- баронъ человѣкъ, какъ человѣкъ,-- каковы всѣ мы, это значитъ -- подверженъ заблужденіямъ. Но онъ слишкомъ благороденъ, и это-то самое и не позволяетъ ему заблуждаться такъ дико! Послушай, Лео, вѣдь это вниманіе относится къ намъ обоимъ -- также и къ тебѣ, его питомцу, въ которомъ онъ принималъ тогда живѣйшее участіе, и не переставалъ принимать и послѣ, не смотря на то, что надо признаться въ этомъ -- не имѣлъ причинъ вспоминать о тебѣ съ особенной отрадой. Развѣ вы разстались не врагами? Я не стану, Лео, разбирать, кто тогда былъ правъ,-- человѣкъ, отважно защищавшій свое родовое наслѣдіе, домъ, скрывавшій его родное дитя,-- или мальчикъ, поднявшій руку на своего благодѣтеля. Незачѣмъ воскрешать прошедшее! Послѣдовавшія затѣмъ событія отчасти извинили ваше увлеченіе, особенно твое, такъ какъ ты былъ въ то время очень молодъ. Такъ смотритъ на это дѣло и баронъ; то обстоятельство, что онъ, именно онъ, такъ на это смотритъ, пусть тебѣ служитъ доказательствомъ его благородства, его прямого, честнаго образа мыслей. Я могу сказать даже болѣе. Баронъ радостно привѣтствовалъ новыя воззрѣнія. Какъ тебѣ извѣстно, онъ немедленно переселился сюда, чтобы быть ближе къ театру главныхъ событіи.
   Когда Вальтеръ говорилъ это, голосъ его нѣсколько дрожалъ; нетвердою рукою онъ поднесъ стаканъ къ своимъ губамъ. Очевидно, предметъ разговора глубоко волновалъ молодаго человѣка. На губахъ Лео появилась тонкая, неуловимая улыбка.
   -- Ну, а потомъ? спросилъ онъ.
   -- Потомъ, продолжалъ Вальтеръ, иго увлеченіе, само собою разумѣется, очень скоро охладѣло. Онъ пересталъ сочувствовать движенію, когда увидѣлъ, что оно грозило обратиться въ анархію; онъ оставилъ эту шумную, базарную сцену,-- по не съ упорной ненавистью, а скорѣе съ разочарованнымъ сердцемъ, полнымъ грустнаго, безвыходнаго смятенія.
   -- А теперь? спросилъ Лео.
   -- Теперь пришлось ему дожить до того, что человѣкъ, котораго онъ всегда презиралъ -- Ландратъ фонъ-Гей сдѣлался теперь могущественнымъ.
   -- И съ тѣхъ поръ баронъ уже не возвращался въ Тухгоймъ?
   -- Пріѣзжалъ туда изрѣдка, да и то на самое короткое время, и мнѣ кажется, что нельзя ставить ему въ укоръ его настоящее нерасположеніе къ тому мѣсту. Пусть же врывается себѣ въ моя родныя горы хваленое новое время! говорилъ баронъ. И новое время, дѣйствительно, ворвалось туда въ видѣ пильныхъ мельницъ, желѣзныхъ молотовъ и машинныхъ заводовъ. Грустныя затѣи! Въ послѣднюю мою поѣздку къ отцу прошедшимъ лѣтомъ я уже не нашелъ тамъ прежняго величія лѣсной мѣстности. Съ утра до ночи слышишь одинъ трескъ, стукъ молотовъ, пыхтѣніе пара, выходящаго густыми клубами, и даже ночью изъ громадныхъ трубъ вырывается огонь вышиною въ ростъ человѣка, пугай нѣжныхъ духовъ, летающихъ по лугамъ въ сіяніи мѣсяца.
   -- Лѣсные духи, безспорно, существа очень поэтическія, но, сколько мнѣ извѣстно, неприносящія особенныхъ денежныхъ выгодъ; пильныя мельницы и машинные заводы, во всякомъ случаѣ, доходнѣе. Однако я никогда не думалъ, чтобы баронъ такъ хорошо понималъ требованія новаго времени.
   -- И здѣсь, какъ во всемъ, онъ болѣе имѣлъ въ виду обезпеченіе другихъ, чѣмъ свои собственныя выгоды, съ горячностью отозвался Вальтеръ. Нонненштейнъ доказывалъ ему, что эта заводская промышленность будетъ настоящимъ благодѣяніемъ для цѣлаго края, въ особенности же для бѣднаго населенія деревень, расположенныхъ далѣе -- въ горной лѣсной мѣстности. Безъ этихъ убѣжденій баронъ никогда бы не принялъ проекта банкира, потому что ни одинъ человѣкъ, быть можетъ въ цѣломъ свѣтѣ, не думаетъ такъ мало о своемъ обогащеніи, какъ баронъ. Я полагаю даже, что онъ самъ не знаетъ, какою цифрою выражаются его ежегодные доходы отъ всего этого предпріятія; онъ не перестаетъ только спрашивать: а сколько занято рабочихъ, а нельзя ли пристроить какъ нибудь и другихъ? Нерѣдко я съ невольнымъ страхомъ думаю, что онъ ужь черезъ чуръ довѣряетъ финансовому генію банкира и что капай нибудь неудача въ смѣлыхъ спекуляціяхъ, которыми фирма Нонненштейнъ и сынъ собрала свой исполинскій капиталъ, можетъ обрушиться и на барона.
   -- И сынъ? спросилъ Лео: -- развѣ у достопочтеннаго патріарха есть еще и сынъ. Мнѣ кажется, что я слышалъ только объ одной дочери.
   -- У него сынъ и дочь, сказалъ Вальтеръ,-- да еще сынъ-то какой! Драгоцѣнный сынокъ,-- по крайней мѣрѣ, если судить объ очень нешуточныхъ, какъ я думаю, деньгахъ, которыхъ онъ стоитъ отцу. Но если старикъ и раскошеливается немного, то ужь, видно, и самъ тѣшится. Какое, подумаешь, наслажденіе, имѣть эдакого сынишку, который водитъ знакомство только съ графами, баронами, и мотоватыми attachés при посольствахъ, который ѣздить верхомъ на великолѣпнѣйшихъ жеребцахъ, даетъ очаровательнѣйшіе petits soupers и -- если вѣрить слухамъ -- одерживаетъ въ beau monde и demimonde блистательнѣйшія сердечны" побѣды! Большому кораблю -- большое плаваніе!,
   -- Ужь не разсчитываешь ли ты жениться на сестрѣ этого Ловеласа семитской расы?
   -- Я? Это почему?
   -- Да что-то ужь больно безпощадно казнишь братца своимъ остроуміемъ.
   Вальтеръ откинулся назадъ въ стулѣ и расхохотался, какъ самый веселый школьникъ.
   -- А между тѣмъ, вскричалъ онъ,-- эта коллекціи совершенствъ, этотъ сердцегрызъ, этотъ большой корабль -- вѣдь все это только копія; -- а какъ бы ты думалъ съ кого?-- Съ нашего -- по крайней мѣрѣ съ моего -- добраго товарища блаженнаго школьнаго времени -- съ Генри.
   -- Онъ уже и тогда шипѣлъ довольно дерзко, замѣтилъ Лео. Но вѣдь ты самъ, помнишь постоянно любезничалъ съ этимъ молокососомъ. Ты утверждалъ, подобно всѣмъ другимъ, что онъ, при всѣхъ своихъ недостаткахъ, одаренъ какими-то -- Богъ вѣсть какими именно -- добрыми качествами.
   -- Да, эти добрыя качества въ немъ, дѣйствительно, были, съ жаромъ сказалъ Вальтеръ,-- это, въ самомъ дѣлѣ, былъ разбитной, веселый, острый мальчикъ, не портившій ни одной рѣзвой забавы и всегда умѣвшій возбудить жизнь и радость тамъ, гдѣ показывалась его кудрявая голова и пара плутовскихъ глазъ. Онъ и теперь, разумѣется, веселъ, развязенъ и остеръ; но при всемъ томъ уже не можетъ распространять свѣтлой радости вокругъ себя, по крайней мѣрѣ, не сладокъ онъ въ кругу своего собственнаго семейства. Его развязность напоминаетъ отталкивающую скользкость змѣи, его остроуміе также холодно, какъ блескъ его глазъ, лишившихся своей привлекательной живости и пріобрѣтшихъ то наглое и отталкивающее выраженіе, съ какимъ названная мною гадина можетъ заглядывать въ гнѣздо птицы. Ботъ это-то для меня возмутительно. Я не вижу ничего похвальнаго въ развратной пылкости молодого человѣка, которому буйно-клокочущая кровь не дастъ покоя, который безпечно и жадной глоткой пьетъ чашу наслажденій, хорошо зная однако, что на днѣ ея лежитъ ядовитая гуща,-- но это, по крайней мѣрѣ, въ порядкѣ вещей. А тутъ нѣтъ ничего общаго съ вакхическимъ увлеченіемъ, съ безуміемъ корибанта. Если онъ играетъ, будь увѣренъ, что выиграетъ; если влюбляется,-- пусть несчастная жертва подумаетъ о горячей, горячей молитвѣ. Эгоистомъ онъ былъ всегда; я до сихъ поръ хорошо помню, какъ онъ важничалъ на вечерахъ въ замкѣ своимъ щегольскимъ костюмомъ и издѣвался надъ моимъ праздничнымъ жилетомъ, чего не позволитъ себѣ ни одинъ мальчикъ съ честнымъ сердцемъ. Но эта дурная трава съ тѣхъ поръ разрослась по всему полю съ такой чудовищной силой, что теперь на немъ едва ли можетъ прозябать хотя одинъ здоровый, годный стебель. Генри видимо тѣшится чужимъ горемъ. Какого нибудь простофилю, который попадетъ въ его руки, онъ погубитъ съ такою же систематической легкостью, съ какою ястребъ потрошитъ воробья. Впрочемъ при всей своей безнравственности, онъ пользуется репутаціей дѣльнаго юриста, ему пророчатъ блестящую карьеру.
   -- Ну, а какъ же смотритъ на все это баронъ?
   Вальтеръ покачалъ головою.
   -- Бѣдный, честный человѣкъ! сказалъ онъ,-- самое тяжелое горе всей его жизни, быть можетъ, заключается въ томъ, что онъ видитъ въ своемъ сынѣ совершенно постороннее лицо, съ которымъ ни по чувствамъ, ни по мыслямъ, не имѣетъ почти ничего общаго. Правда, ихъ никогда не связывала особенная взаимная симпатія, по съ того времени, какъ
   -- Съ какого времени? спросилъ Лео, когда Вальтеръ вдругъ остановился и принялся откупоривать вторую бутылку.
   -- Собственно говоря, это дѣло семейное между ними, сказалъ Вальтеръ,-- да выпей же и ты хотя немного, и и то почти одинъ осушилъ цѣлую бутылку. Видишь ли я еще никому не разсказывалъ объ этой исторіи. Причина охлажденія кроется въ той самой ночи, о которой я только-что упоминалъ. Что произошло между ними, узнаешь когда нибудь послѣ, но только съ той самой ночи отецъ и сынъ не обмѣнялись ни однимъ словомъ взаимнаго довѣріи или родственной пріязни. Генри зналъ,-- только это обстоятельство и можетъ нѣсколько служить къ его оправданію,-- что отецъ никогда не забудетъ и не проститъ его измѣны. Эта увѣренность возбудила въ сынѣ нерасположеніе, даже ненависть къ отцу! Я думаю, что они взаимно ненавидятъ другъ друга, по крайней мѣрѣ Генри, я убѣжденъ, не питаетъ къ барону другого чувства. Очень можетъ быть, что оба они еще не пришли къ отчетливому внутреннему сознанію этой взаимной ненависти. Я заключаю это изъ того, что по наружности они находятся между собою въ добромъ согласіи, а это было бы рѣшительно невозможно при извѣстномъ прямодушіи и горячности барона. Но всякомъ случаѣ подобныя отношенія мнѣ напоминаютъ скелетъ, припрятанный, по выраженію аглійскаго сатирическаго поэта, въ отдаленномъ углу каждаго дома.
   -- Генри, конечно, живетъ теперь не у отца?
   -- Боже избави!
   -- Ты по прежнему усердно извѣщаешь семейство барона?
   -- Нѣтъ; являюсь туда въ недѣлю разъ, когда они даютъ свои открытые вечера; бываю, конечно, и въ другое время, но все невзначай, мимоходомъ,-- вѣдь они живутъ довольно далеко отсюда,-- будетъ, пожалуй, съ четверть мили.
   -- Ну, для большаго города, это не Гогъ знаетъ какое разстояніе.
   -- Не спорю, но все же это -- препятствіе, и притомъ у меня пропасть занятій; принявъ въ соображеніе все это, я нахожу даже, что бываю тамъ довольно часто.
   При этихъ словахъ на честномъ лицѣ Вальтера появилась краска какого-то замѣшательства. Глаза его опустились, и когда онъ опять поднялъ рѣсницы, то взглядъ, которымъ онъ встрѣтилъ глаза Лео, принялъ особенное, полу-вопросительное, полу-умоляющее выраженіе. Лео улыбнулся. Вальтеръ покраснѣлъ еще болѣе и также улыбнулся.
   -- Почему ты смѣешься? спросилъ онъ.
   -- Почему смѣялись римскіе авгуры, взглядывая одинъ на другаго?
   -- Потому что знали другъ за другомъ кое-какіе грѣшки.
   -- Быть можетъ, нѣчто подобное и насъ обоихъ заставляетъ смѣяться. Выпей-ка, Вальтеръ! Ты, какъ я вижу, но долженъ скупиться на шито, чтобы побѣдить въ себѣ остатокъ той робости, которая преслѣдуетъ тебя со времени блаженнаго дѣтства. Почему ты боишься признаться мнѣ, что любишь Амелію?
   -- Да, я люблю ее, съ жаромъ вскричалъ Вальтеръ, вскакивая съ своего мѣста, и принимаясь расхаживать взадъ и впередъ по комнатѣ съ жестами самого пылкаго одушевленія,-- я люблю ее, да ты-то откуда это узналъ?
   -- Помнишь ли ты, сказалъ Лео, прислонившись спиной къ углу дивана,-- какъ въ одинъ прекрасный лѣтній вечоръ мы встрѣтились съ тобою въ ложбинѣ, что ведетъ въ Танненштедтъ, и ты читалъ мнѣ подъ высокимъ букомъ свое стихотвореніе, въ которомъ два раза повторялась риѳма "фасаду" и "серенаду" и пара чьихъ-то карихъ глазокъ превозносилась до небесъ? Я находился тогда въ первомъ періодѣ моей политической горячки и не могъ особенно сочувствовать твоему любовному бреду, однако все-таки видѣлъ, что ты былъ влюбленъ до сумасшествія. Я зналъ также, какая дама поработила твое сердце и сдѣлала тебя вѣрнѣйшимъ изъ вѣрныхъ рыцарей.
   -- Да, клянусь великимъ богомъ любви, я оставался ей вѣренъ каждымъ біеніемъ моего сердца, каждымъ ощущеніемъ моей души. Я содрогаюсь при мысли, что сталось бы со мною, еслибы я не былъ согрѣтъ этой любовью, или, говоря вѣрнѣе, я никакъ не могу объ этомъ думать. Еще при первомъ, сумеречномъ разсвѣтѣ моего сознательнаго существованія, ея глаза блестѣли для меня, какъ двѣ милыя, путеводныя звѣзды, и съ тѣхъ поръ я ношу блескъ этотъ въ своей груди днемъ и ночью. Часто -- и притомъ иногда совершенно для меня неожиданно -- среди безобразія студенческой пирушки, въ слабомъ мерцаніи утра, заглядывающаго въ окно комнаты, въ косыхъ лучахъ солнца, освѣщающаго въ полдень скучную аудиторію, въ удушливомъ воздухѣ экзаменаціонной залы -- я видѣлъ эти милые, милые глаза, и зналъ, чего хотѣлъ и что долженъ былъ дѣлать. Неужели, нерѣдко спрашивалъ я себя съ удивленіемъ, смертное существо можетъ имѣть на своего ближняго такое безгранично-могущественное вліяніе и дѣлать его, ближняго, своего собственностью въ буквальномъ смыслѣ этого слова? По послушай, Лео, какое же другое существо можетъ такъ всецѣло овладѣть человѣкомъ, какъ не то, въ которомъ онъ видитъ олицетвореніе всего прекраснаго и высокаго, въ которомъ поклоняется воплощенной идеѣ?
   -- Короче, ты говоришь о томъ, что въ эстетикѣ именуется идеаломъ, сказалъ Лео,-- но, видишь ли, невѣжливая наука утверждаетъ, что эту воплощенную идею, этотъ идеалъ можно представлять себѣ только въ созданіи искусства и никогда, въ человѣкѣ, который, находясь подъ гнетомъ дѣйствительности, подверженъ всѣмъ возможнымъ несовершенствамъ плоти, откуда явствуетъ, что живой человѣкъ никогда не можетъ служить олицетвореніемъ красоты въ возвышенномъ значеніи этого слома, тогда какъ всѣ дѣйствительно прекрасныя созданія искусства, къ несчастно, всегда были и будутъ мертвы.
   Вальтеръ остановился и слушалъ внимательно, но, по видимому, съ досадой.
   -- Да, да, вскричалъ онъ,-- это правда, это всесовершеннѣйшая правда, съ которой я рѣшительно соглашаюсь. Но, видишь ли, Лео, жизнь сильнѣе науки. Я знаю, что земля вокругъ солнца вертится, а не на оборотъ; всѣмъ намъ извѣстна эта истина, а между тѣмъ люди всегда говорили и до скончанія вѣка будутъ говорить о восходѣ и заходѣ солнца. Тоже примѣняется къ чувству любви. Центромъ всего бытія мы дѣлаемъ любимое нами существо, вокругъ котораго заставляемъ вращаться солнце, луну и звѣзды, но вовсе не потому, чтобы съ дѣтскимъ простодушіемъ сами вѣрили въ такой механизмъ вселенной.
   -- По почему же не выбрать своимъ центромъ тяжести безсмертную идею вмѣсто смертнаго человѣка? спросилъ Лео.
   -- По той простой причинѣ, отвѣчалъ Вальтеръ, что никакая идея не обладаетъ теплотою любимой руки, пожимающей нашу руку, сладкой гармоніей любимаго голоса, отраднымъ блескомъ любимыхъ глазъ. Слово только тогда звучитъ дли насъ понятно, когда облекается въ плоть. Ахъ, Лео, Лео, зачѣмъ мнѣ объяснять тебѣ то, что необъяснимо, зачѣмъ говорить о томъ, что извѣстно тебѣ также хорошо, какъ и мнѣ! Да, Лео, признайся, что и ты любишь, что и ты знаешь женщину, которой взаимность составляетъ предметъ твоихъ пламеннѣйшихъ желаній! Ну-ка, выпьемъ за здоровье твоей возлюбленной: говори мнѣ о ней, разсказывай все, все на-чисто. Теперь я въ особенномъ ударѣ дѣлать признанія и выслушивать ихъ. Пошути я сегодня въ какомъ-то всезнающемъ настроеніи.
   -- Слѣдовательно ты долженъ былъ бы знать, что по этой части мнѣ рѣшительно не въ чемъ тебѣ признаваться, сказалъ Лео съ улыбкой,-- однако мы еще не все переговорили о тебѣ самомъ. Вѣдь дорога-то къ твоей цѣли, я полагаю, не такъ удобна, какъ бы это было желательно въ видахъ твоего успѣха.
   -- Объ этомъ я до сихъ поръ вовсе не думалъ, сказалъ Вальтеръ.
   -- Гмъ! Ото отзывается даже немножко легкомысліемъ,-- впрочемъ, быть можетъ, въ этой милой непослѣдовательности головы и заключается тайна твоего счастія, къ которому ты не осмѣлишься прикоснуться до тѣхъ поръ, и ока драгоцѣнная жемчужина не окунетъ тебя въ десятисаженную глубину. Однако, ты что-то пріунылъ. Видно, разговоръ этотъ тебѣ не по сердцу. Ну, потолкуемъ о чемъ нибудь другомъ.
   -- Нѣтъ, нѣтъ, съ живостью сказалъ Вальтеръ,-- прошу тебя, говори все, что думаешь. Ты хотѣлъ сказать, что учитель гимназіи, съ шестью стами талеровъ жалованья, пописывающій притомъ повѣсти, которыхъ никто не читаетъ,-- что такой господинъ едва ли можетъ назваться приличной партіей для единственной дочери богатаго титулованнаго дворянина.
   -- Именно это я думалъ, отвѣчалъ Лео,-- однако ты былъ, вѣдь, постоянно любимцемъ барона -- и почемъ знать! Быть можетъ, онъ уже успѣлъ забыть, что ты сынъ его лѣсничаго; быть можетъ, онъ, когда ты явишься просить руки его дочери, отвѣтятъ съ отеческой улыбкой, какъ добрякъ-дядюшка въ комедіи: "ну, дѣтки, да благословить васъ небо! Будьте счастливы?"
   -- Какой ты злой насмѣшникъ! сказалъ Вальтеръ,-- ты хорошо знаешь, что онъ этого не скажетъ, что онъ.... о, Боже мой! Я никогда не думалъ объ этомъ серьезно. Я всегда, такъ сказать, закрывалъ глаза, какъ только эта мысль возникала въ моей головѣ. Да, ты нравъ, это -- бездна, жадная, глубокая бездна, которая поглотитъ все мое счастье.... все, все мое счастье!!
   Вальтеръ сталъ бѣгать по комнатѣ, отчаянно размахивая руками.
   -- Чтожь сестра-то твоя говоритъ? спросилъ Лео.
   -- Съ ней я никогда по пускался въ объясненія объ этомъ предметѣ; я знаю, что въ этомъ отношеніи у Сильвіи нѣтъ сердца; она думаетъ о любви совершенно иначе, чѣмъ я, или, говоря еще опредѣленнѣе, она, по моему мнѣнію, только думаетъ о любви, а сама никогда не любила.
   -- Какъ-то развилась твоя сестрица? Велика она, стройна?
   -- Да вотъ она сама, какъ двѣ капли воды -- какъ только можетъ живой человѣкъ быть похожимъ на свой портретъ, сказалъ Вальтеръ, вынимая изъ портфеля сдѣланный карандашомъ рисунокъ и поднося его къ Лео.-- Это -- образцовое произведеніе Амеліи, передающее дѣйствительность съ поразительной артистической вѣрностью. Видишь ли эту черту около рта, эту надменно вздернутую нижнюю губу, эти большіе мрачные глаза -- прелесть! Ты какого мнѣнія?
   Лео не отвѣчалъ. Свѣсивъ голову на руку, онъ долго глядѣлъ на рисунокъ, потомъ положилъ его на столъ и откинулся въ уголъ дивана.
   Вальтеръ опять сѣлъ за столъ и принялся медленно прихлебывать вино.
   -- Сестра моя, сказалъ онъ,-- энергическая, самостоятельная натура. Какъ ни значительна разница между вами, но часто собою она напоминала мнѣ тебя. Да, если приглядѣться къ тебѣ пристальнѣе, то можно замѣтить, что въ выраженіи вашихъ лицъ есть, право, что-то общее, Лобъ ея, также какъ и твой, омраченъ какими-то серьезными думами; въ ея глазахъ, также какъ и въ твоихъ, свѣтится цѣлая бездна; но и ея ротъ, подобно твоимъ губамъ, судорожно подергивается, Да, вы оба, бѣдныя, бѣдныя души, никогда не были довольны и счастливы.
   -- Довольство и счастіе -- это curac posteriores, какъ выражаемся мы, врачи, сказалъ Лео.
   -- По безъ которыхъ мы. однако, не можемъ жить, по крайней мѣрѣ полной и сильной жизнію, съ жаромъ сказалъ Вальтеръ,-- нѣтъ, я твердо убѣжденъ, что безъ свѣтлаго душевнаго мира человѣкъ чуждъ добродѣтелямъ. Какимъ образомъ мы можемъ питать участіе къ ближнимъ, когда сами не знаемъ отрады? Можемъ ли мы помочь другимъ нашими силами, когда силы эти истощены въ спорѣ и борьбѣ съ судьбою, которую мы называемъ злою, непривѣтливою, чтобы самихъ себя не обозвать суровыми мизантропами?
   -- Эхъ ты, добрякъ, добрякъ! сказалъ Лео: -- если въ твоемъ сердцѣ разцвѣтаютъ розы и ноютъ соловьи, такъ ты думаешь, что и во всѣхъ сердцахъ должна благоухать весна?! Нѣтъ, милый Вальтеръ, въ моей груди напрасно ты сталъ бы искать весны и ея благораствореннаго воздуха. Свивайте себѣ гнѣздышко на безопасномъ скалистомъ утесѣ, а мнѣ оставьте океанъ, котораго съ меня пока будетъ довольно, хотя и ему кое-гдѣ положены предѣлы.
   Послѣднія слова Лео произнесъ внезапно понизившимся голосомъ, какъ будто говоря съ самимъ собою. Глубоко призадумавшись, Вальтеръ долго глядѣлъ въ свой стаканъ и, наконецъ, сказалъ:
   -- Ты -- геройская натура. Лео, подобно тому, какъ и Сильвія, но моему мнѣнію, также геройская натура,-- только въ своемъ родѣ. Признаюсь тебѣ, еще не задолго до твоего пріѣзда мое воображеніе живо рисовало тебя именно въ этомъ ослѣпительномъ свѣтѣ, и тѣмъ радостнѣе я тебя привѣтствовалъ, тѣмъ болѣе былъ тебѣ благодаренъ, что мнѣ показалось, будто твой взглядъ на жизнь сдѣлался нѣсколько теплѣе. Теперь же я хорошо вижу, что ты таковъ же, какимъ былъ прежде, и это -- скажу тебѣ откровенно -- внушаетъ мнѣ серьезныя опасенія. Повѣрь мнѣ, Лео, я вовсе не тупоголовый филистеръ; и у меня есть сердце, способное биться восторженнѣе, когда я читаю, какъ тотъ или другой изъ историческихъ героевъ шелъ къ безсмертію трудной, утомительной дорогой. Но -- если судить по всему, насъ окружающему,-- героическія времена миновали; ужь не вернется та почтенная эпоха, когда герои громили равнины своими страшными колесницами, а трусливыя войска, не поднимая оружія, разбѣгались отъ нихъ съ безтолковымъ крикомъ. Вѣрь мнѣ, Лео, что если слово любви было произнесено въ отношеніи всего страждущаго и обремененнаго человѣчества, то и всякій человѣкъ въ частности непремѣнно будетъ освобожденъ отъ своего горя и бремени подъ игомъ этого кроткаго закона. Теперь никто не долженъ нести болѣе того, сколько можетъ; въ наше время не нужны тяжелые кресты мучениковъ, не нужны Деціи Мусы, поражающіе издали непріятеля копьемъ и гибнущіе въ виду своей смѣлой цѣли. Нѣтъ, нѣтъ, Лео, тысячу разъ нѣтъ! Теперь намъ извѣстно, что во всѣхъ странахъ есть честные люди, и эти-то честные люди составляютъ единственную великую армію; здѣсь одинъ человѣкъ -- тоже, что солдатъ въ шеренгѣ и никакъ не болѣе. Ощупывай товарища локтемъ, маршируй въ тактъ и, когда забьютъ къ аттакѣ, съ громкимъ крикомъ: ура! храбро бросайся на непріятеля -- вотъ въ чемъ вся честь рядоваго, вся его сила. Какъ особнякъ -- онъ ничего не значитъ, какъ членъ въ цѣломъ -- онъ неприступная твердыня. Ядро можетъ повалить его на землю, но шеренга смыкается и колонна цѣла по прежнему. Нотъ какова, Лео, сила дисциплины, и всякій честный человѣкъ -- кто бы онъ ни былъ -- долженъ этой дисциплинѣ покоряться. Если онъ одинъ силенъ, то въ ряду будетъ еще сильнѣе, а если слабъ, то все-таки будетъ занимать мѣсто въ шеренгѣ. Въ этой мысли, которую я стараюсь представить себѣ какъ можно осязательнѣе, мнѣ давно уже удалось найдти для себя утѣшеніе, спокойствіе и радость.
   Въ сильномъ волненіи Вальтеръ опять всталъ съ мѣста. Онъ стоялъ, выпрямившись во весь ростъ; отъ дѣйствія вина и подъ вліяніемъ внутренняго жара прекрасный открытый лобъ и щеки молодато человѣка загорѣлись легкой краской; его лѣвая нога была отставлена впередъ, рука была нѣсколько поднята, сильная грудь волновалась. Лео опустилъ голову; его блѣдное лицо не обнаруживало никакого движеніи -- только тонкія губы сжались еще плотнѣе. Когда онъ, наконецъ, наговорилъ, голосъ его звучалъ жестче и слова получили еще болѣе рѣзкую выразительность.
   -- Твое сравненіе, сказалъ онъ,-- прекрасно, но, подобно другимъ сравненіямъ имѣетъ маленькій недостатокъ -- оно не соотвѣтствуетъ объему сравниваемыхъ предметовъ. Когда ты утверждаешь, что непріязненныя столкновеніи въ человѣчествѣ теперь болѣе происходятъ массами, чѣмъ это было прежде, что рука одного воина въ наше время лишилась своего прежняго вѣса, то это, разумѣется, совершенно вѣрно. Но если отсюда ты выводишь заключеніе, что геній сдѣлался въ наше время ни къ чему негодной ветошкой, то, конечно, ошибаешься. Далеко напротивъ! Изъ того, что мысль, возникшая въ великой головѣ, теперь скорѣе дѣлается общимъ достояніемъ, чѣмъ было прежде -- слѣдуетъ ли, что эта мысль перестаетъ быть собственностью великой головы? Если въ наше время причина быстрѣй переходитъ въ дѣйствіе и дѣйствіе своимъ объемомъ совершенно покрываетъ концентрированную причину, то развѣ это сколько нибудь доказываетъ, будто мы уже не подчиняемся причинному закону? Конечно, кто теперь, при взглядѣ на какую нибудь сложную работающую машину съ ея колесами, зубцами и вальками, станетъ думать о человѣкѣ, въ головѣ котораго родились всѣ эти диковинки? Кто, прослушавъ продолжительныя шумныя пренія народнаго собранія, приходящаго, наконецъ, къ опредѣленному рѣшенію, вспомнитъ о политическомъ дѣятелѣ, еще заранѣе записавшемъ лею эту исторію слово въ слово и принесшемъ ее въ своемъ карманѣ?-- Однако, mon cher, отправимся-ка мы спать; уже довольно поздно, а я таки порядкомъ усталъ съ дороги.
   Вальтеръ былъ не совсѣмъ доволенъ этимъ предложеніемъ. Онъ еще многое хотѣлъ сказать, о многомъ распросить. Разговоръ коснулся предмета, сильно его интересовавшаго,-- и вдругъ надо было прервать эту бесѣду, даже не окончивши второй бутылки. Но Лео, утѣшая своего пріятеля, сказалъ, и что завтра тоже можно будетъ потолковать и что онъ не думаетъ такъ скоро оставить гостепріимную крышу Вальтера. При этомъ Вальтеръ узналъ, въ чемъ именно заключался планъ Лео относительно будущаго. Опираясь на дипломъ одного изъ южно-нѣмецкихъ университетовъ, на продолжительную практику въ Швейцаріи и на блестящія рекомендаціи извѣстныхъ ученыхъ, Лео хотѣлъ получить должность врача-ассистента въ одной изъ столичныхъ клиникъ, или -- еслибы это не удалось -- заняться частной практикой. Все это онъ говорилъ, застегивая свой чемоданъ. Потомъ, съ трудомъ сдерживая зѣвоту, онъ протянулъ руку Вальтеру, стоявшему передъ нимъ со свѣчкой.
   -- Иду, иду, со смѣхомъ сказалъ Вальтеръ,-- но завтра мы увидимся до одиннадцати часовъ. Я имѣю два урока, и кромѣ того мнѣ хотѣлось бы побывать у барона и сообщить ему я твоемъ пріѣздѣ. Спокойной ночи, голубчикъ, высыпайся хорошенько!
   Лео остался одинъ. Приводя въ порядокъ свои туалетныя принадлежности, онъ въ тоже время осматривалъ комнату, убранную разными вышитыми подушками -- для оконъ, для дивана, для ногъ -- и особенно поражавшую обильнымъ запасомъ всякой стеклянной посуды, разставленной въ шкапахъ, по комодамъ, на угловыхъ полкахъ, на подножіи небольшаго трюмо и даже на карнизѣ бѣлой изразцовой печи. Но стѣнамъ были развѣшены портреты покойныхъ короля и королевы, нынѣ царствующаго молодаго короля съ его юной супругой и нѣкоторыхъ принцевъ и принцессъ королевской фамиліи.
   -- Очаровательная обстановка, сказалъ Лео.-- Онъ провелъ свѣчей вдоль ряда портретовъ; дойдя до портрета юнаго короля, онъ остановился и началъ внимательно присматриваться къ этому изображенію.
   -- Да, хорошо сдѣлано, бормоталъ онъ, должно быть -- вѣрно. Еще и теперь въ этомъ гвардейскомъ генералѣ я могу припомнить себѣ юношу прежняго времени. Тогда на немъ былъ синій мундиръ и синяя фуражка съ довольно широкомъ козырькомъ. Мнѣ кажется, какъ будто и тогда уже онъ былъ немножко лысоватъ. Возлѣ его рта проходила какая-то старческая морщинка, сохранившаяся, какъ видно, и теперь. Въ глазахъ его замѣчается теплое, очень умное выраженіе. Вѣдь о немъ слышно, что онъ человѣкъ съ большими природными дарованіями.
   Лео опять поставилъ свѣчку на столъ и тихими шагами началъ ходить по комнатѣ.
   -- Какъ завидна, подумаешь, доля монарха! Одного безсмертія не достаетъ ему, чтобы вполнѣ быть божествомъ. Но и самое безсмертіе можетъ стяжать себѣ этотъ любимецъ счастья, если только, не злоупотребляя споимъ всемогуществомъ, захочетъ потрудиться для человѣчества.
   Лео подошелъ къ окну и сталъ глядѣть въ него. На небѣ, сквозь густыя массы облаковъ скользилъ серебряный серпъ луны. Противоположные дома стояли мрачнымъ рядомъ, и только гдѣ-то въ одинокой мансардѣ еще мерцалъ слабый огонекъ. Свѣтъ фонарей отражался въ лужахъ, покрывавшихъ мостовую. На улицѣ не было никакихъ признаковъ человѣческой жизни. Вѣтеръ завывалъ вдоль фронтоновъ домовъ, стучалъ ставнями и свистѣлъ въ слуховыя окна.
   -- Такъ вотъ она, давно желанная цѣль моихъ пламенныхъ стремленій! Ну, однако не видно еще ничего привлекательнаго! Не такою я воображалъ себѣ столицу. Къ дѣтствѣ она представлялась мнѣ необозримымъ рядомъ дворцовъ, облитыхъ золотомъ утренняго солнца и раздѣленныхъ широкими улицами, но которымъ безостановочно снуетъ взадъ и впередъ толпа. Котъ почему меня все тянуло сюда, вотъ почему я здѣсь;-- и такъ какъ я уже здѣсь, то начну же прокладывать себѣ дорогу, и эта дорога поведетъ далеко въ гору.... На зло Вальтеру и всѣмъ филистерамъ я твердо убѣжденъ, что судьбами народовъ управляютъ власть и сила отдѣльныхъ личностей -- теперь, такъ же какъ и за тысячу лѣтъ до нашей эпохи.-- Когда онъ направился отъ окна къ постели, помѣщавшейся въ альковѣ у задней стѣны комнаты, взглядъ его опять упалъ вскользь на портретъ юнаго монарха.
   -- Странное сходство, бормоталъ Лео,-- гдѣ я видѣлъ другое лицо! Не маленькаго принца, а совершенно другую физіономію, которая, впрочемъ, могла мнѣ и присниться,-- съ высокимъ, открытымъ лбомъ, живыми и веселыми глазами -- точь въ точь, какъ вотъ это изображеніе. Сильвія послужила поводомъ къ нашему знакомству другъ съ другомъ. Поразительная встрѣча! Но была ли она первой и послѣдней?-- Гдѣ же, гдѣ я могъ видѣть это лицо?-- и почему непремѣнно я при этомъ вспоминаю о томъ, какъ мнѣ пришлось видѣть утромъ Сильвію въ сверкающей водѣ, подъ тѣнью деревьевъ, качаемыхъ вѣтромъ?.. Однако, я, кажется, начинаю бредить, еще не успѣвши заснуть.-- Спокойной ночи, китайское безвкусіе, спокойной ночи, пестрый ребяческій вздоръ, спокойной ночи и вамъ, люди!
   

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

   Парадныя комнаты въ отелѣ барона были уже готовы принять друзей дома, собиравшихся сюда по средамъ вечеромъ каждую недѣлю. Люстры были зажжены, и высокія зеркала, разставленныя между темными опущенными занавѣсами, отражали отъ себя рѣзкій, энергическій блескъ. Старый Христіанъ ходилъ тихими шагами туда и сюда, бросалъ инквизиторскіе взгляды на потолокъ, на стѣны, на полъ, тутъ уставлялъ стулъ, тамъ поправлялъ положеніе картины, далѣе сметалъ сукномъ остатки пыли и утиралъ щеткой лицо статуи. Въ комнатахъ болѣе никого не было. Старый слуга остался доволенъ своей распорядительностью. Онъ взглянулъ на часы, убралъ принадлежности своей профессіи и вышелъ въ дверь, которую чуть слышно заперъ за собою. Впродолженіи двухъ-трехъ минутъ прекрасные, обширные покои оставались пустыми. Но вотъ въ стѣнѣ отворяется непримѣтная дверь, которая вела во внутреннія комнаты, и изъ нея выходитъ молоденькая дѣвушка. Прежде всего она прошла по всему ряду парадныхъ комнатъ, какъ бы желая убѣдиться, что, кромѣ нея, здѣсь никого не было, потомъ медленно возвратилась назадъ и, наконецъ, пойдя въ голубую комнату, усѣлась въ одномъ изъ низкихъ, покойныхъ креселъ, окружавшихъ каминъ.
   Свѣсивъ голову на руку, дѣвушка неподвижно смотрѣла на кончикъ хорошенькой ножки, выглядывавшій изъ-за-края платья; но этого вовсе нельзя было объяснить тщеславіемъ красавицы, потому что дѣвушка эта, проходя прежде мимо зеркалъ, ни разу въ нихъ не заглянула.
   Она вынула изъ кармана письмо, которое принялась читать; но отъ слезъ, выступившихъ на ея глаза, слова и строки безпорядочно мѣшались другъ съ другомъ, и скоро на бумагу стали падать крупныя слезы.
   Что же могло ихъ вызвать? Мысль объ одиночествѣ стараго отца? или о горестномъ положеніи молоденькой дочери, которая готовилась раздѣлить съ старикомъ его одиночество?
   Но развѣ здѣсь она не была также одинока, капъ и тамъ -- въ домѣ лѣсничаго? Развѣ она чувствовала такъ сильно, какъ теперь, свое одиночество въ золотые дни дѣтства, когда утромъ гуляла въ лѣсу, когда вокругъ щебетали птички, и комары заводили въ тѣни свою нескончаемую пляску? Вѣдь жертвы-то она теперь никакой не приносила, а только исполняла свое собственное, давно родившееся въ ней желаніе, котораго не выражала вслухъ только потому, что ей не хотѣлось опечалить людей, согрѣвавшихъ ее впродолженіе многихъ лѣтъ нѣжной дружбой и участіемъ.
   -- А между тѣмъ надо на это рѣшиться, проговорила дѣвушка, оставляя свою небрежную позу и вскакивая съ нѣкоторой досадой.
   -- На что рѣшиться, ma belle? прошепталъ кроткій голосъ,-- и легкая, какъ призракъ, молодая дѣвушка, одѣтая въ бѣлое платье, склонилась предъ грустившей на колѣни и обняла ея станъ своей рукою,-- это что значитъ, Сильвія,-- ты плакала?-- продолжала она, заглядывая въ лицо своей подругѣ,-- ты плакала?
   -- Ахъ, какая ты, право, несносная! проговорила Сильвія, стараясь улыбнуться и быстро отирая слезы.
   -- Извини мою докучливость, замѣтила Амелія съ кроткимъ упрекомъ,-- но что съ тобой Сильвія, моя дорогая Сильвія? Что такое случилось? Отъ кого это письмо? Отъ... отъ...
   -- Не отъ него... не отъ твоего юноши-героя -- это письмо моего старика-отца и, чтобы болѣе не мучить твое любопытство, скажу прямо, что я должна уѣхать.
   -- Это значитъ... ты желаешь... ты думаешь...
   -- Это значитъ -- но сядь поближе ко мнѣ, мой ангелъ, вотъ сюда на эту скамью,-- да не смотри на меня съ такимъ безпокойствомъ твоими добрыми карими глазками! Постараемся переговорить съ должнымъ благоразуміемъ; Я нахожу, что теперь-то настала самая удобная минута вести такую бесѣду -- въ этомъ прекрасномъ костюмѣ, посреди зажженныхъ огней и въ ожиданіи гостей, могущихъ явиться ежеминутно. Мы находимся не въ обществѣ, но и не предоставлены вполнѣ самимъ себѣ, и потому наша домашняя искренность и сообщительность будутъ умѣряться разсудительностью и сдержанностью,-- необходимыми условіями разговора въ присутствіи постороннихъ людей. Но моему это самое лучшее настроеніе духа для того, чтобы говорить о предметахъ такой важности. Посмотри-ка, моя милая, вѣдь зима стучится въ дверь, и теперь въ деревнѣ -- какъ ты знаешь -- безотрадно и скучно, особенно въ лѣсу, гдѣ съ дубовъ осыпаются послѣдніе листья и между обнаженными вѣтвями бушуютъ дикіе порывы холоднаго вѣтра. И посреди шумнаго пустыннаго лѣса, на полянѣ, стоитъ маленькій домикъ, и въ этомъ домикѣ скучаетъ старикъ, чутко прислушивающійся къ завыванію бури. И часто ему кажется, будто посреди вѣтра вдругъ раздается совершенно отчетливо стукъ ѣдущаго экипажа. По убѣдившись въ своей ошибкѣ, старикъ съ грустнымъ вздохомъ покачиваетъ головой и опять садится, сгорбившись, за слои старыя, толстыя счетныя книги. И... однако, Амелія дитя мое...
   -- Оставь, оставь меня! Изъ всего, тобою сказаннаго, я слышала и поняла только одно -- что ты хочешь уѣхать. Ахъ, Сильвія, Сильвія, какъ тебѣ не грѣхъ поступать со мною такъ безжалостно! Теперь, въ ту самую минуту, когда открывается сезонъ, ты хочешь меня оставить,-- ты, моя единственная поддержка и защита посреди всѣхъ опасностей общественной жизни! Вѣдь ты нынѣшнимъ лѣтомъ провела у отца около трехъ недѣль. Нѣтъ, я ге отпущу тебя или сама поѣду съ тобою! Сильвія, останься, умоляю тебя!
   И Амелія, обвилъ обѣими руками стройный станъ подруги, посреди слезъ и смѣха покрывала ее страстными поцѣлуями,
   -- Быть можетъ, мнѣ совсѣмъ не слѣдовало быть здѣсь! замѣтила Сильвія,-- нѣтъ, моя крошка, не гляди на меня такъ испуганно, не омрачай слезами своихъ прекрасныхъ глазъ,-- или я не произнесу болѣе ни слова.-- Я хотѣла только сказать, что мнѣ не слѣдовало выходить изъ того круга, въ которомъ я родилась. Тогда бы я, по крайней мѣрѣ, не знала, что значитъ имѣть въ жизни притязанія, не основанныя ни на какомъ нравѣ. Я заняла, непринадлежащее мнѣ высокое положеніе, съ котораго рано или поздно мнѣ придется сойти внизъ,-- такъ ужь лучше сдѣлать это заблаговременно.
   -- Непринадлежащое тебѣ высокое положеніе, сказала ты,-- тебѣ непринадлежащее?! говорила Амелія, и въ большихъ карихъ глазахъ ея отразилось искреннее удивленіе;-- кому же въ цѣломъ свѣтѣ оно можетъ болѣе принадлежатъ, какъ не тебѣ? Не признаютъ ли тебя люди первою во всемъ, не поклоняются ли тебѣ всѣ -- мужчины и женщины, старики и молодежь? Полно, ты шутишь, Сильвія, и шутишь жестоко, кто пишетъ тебѣ отецъ? Здоровъ ли онъ? И зачѣмъ это онъ вдругъ зоветъ тебя къ себѣ?
   -- Мой отецъ нисколько не зоветъ меня, сказала Сильвія,-- по крайней мѣрѣ, не пишетъ объ этомъ ни пол-слова, но во всемъ его письмѣ, подобно отдаленному колокольному звону, слышится тихая жалоба, отзывающаяся эхомъ въ моемъ сердцѣ. Мой отецъ -- несчастный старикъ и...
   -- И ты такъ несчастна! Ахъ, Сильвія Сильвія! Давно уже я втайнѣ страдаю, глядя на тебя! Ты несчастна, а мы... мы не въ силахъ сдѣлать тебя счастливою!
   Амелія склонила голову на колѣни Сильвіи, которая начала гладить рукою темные, мягкіе волосы своей подруги.
   -- Я несчастна, произнесла Сильвія,-- да и могло-ли быть иначе? Ты г споришь о поклоненіяхъ, которыхъ меня повсюду удостаиваютъ. Ну чтоже изъ того! Люди хвалятъ мой голосъ, мое умѣнье вести разговоръ, удивляются, что и, въ случаѣ необходимости, могу объясняться на двухъ иностранныхъ языкахъ, забавляются моимъ леннымъ характеромъ и называютъ меня умненькой барышней. По вычтя изъ всего этого запаса любезностей то, что происходятъ отъ лживости, невѣжества и тупоумія людей,-- что получится въ остаткѣ? Возьми меня изъ этихъ великолѣпныхъ покоенъ и перенеси въ концертную залу, на сцену -- кто знаетъ, съумѣю ли я добывать себѣ хлѣбъ моими хвалеными дарованіями. Положимъ даже, что съумѣю -- все-таки мое честолюбіе не можетъ ограничиться такой карьерой. Я хотѣла бы играть роль не на подмосткахъ, представляющихъ жизнь, а въ самой жизни, и не только играть роль, но быть чѣмъ нибудь въ дѣйствительности,-- а скажи-ка, пожалуйста, чѣмъ можетъ быть наша сестра въ жизни? Имѣть непосредственное, самостоятельное значеніе не позволяютъ намъ законъ и обычай. Мы можемъ пріобрѣсти только посредственное положеніе въ обществѣ чрезъ мужчинъ, но -- Боже великій!-- какихъ мужчинъ мы видимъ, куда, не оглянешься въ общественной средѣ? Жалкій излишекъ знанія, которымъ они щеголяютъ передъ нами, но сообщаетъ имъ большей внутренней силы, а дѣлаетъ ихъ только несноснѣе, скучнѣе. Они позволяютъ себѣ все критиковать, надъ всѣмъ пожимаютъ плечами, знаютъ все лучше насъ, но ни одинъ изъ нихъ не одушевленъ мужествомъ иниціативы, могуществомъ великой мысли, знаю я ихъ, этихъ дюжинныхъ актеровъ, знаю всѣ ихъ роли, всѣ реплики. Мнѣ нисколько не хочется ими любоваться, и вотъ почему я хочу уѣхать, не дожидаясь, пока опять поднимется занавѣсъ. Вотъ милая Амелія, какія мысли бродили въ моей головѣ, когда я сидѣла, съ письмомъ отца въ рукѣ въ этой молчаливой комнатѣ, посреди нѣмой мебели, и мысленно представляла себѣ, какъ знакомыя физіономіи наполняли эту знакомую гостиную. Помню то время, когда эта игра фантазіи доставляла мнѣ живѣйшее наслажденіе. Вы постоянно удивлялись, что я всегда была первою въ обществѣ! Ахъ, еслибъ ты знала, какъ интересно было для меня раздумывать о характерахъ поджидаемыхъ гостей, о связяхъ и взаимныхъ отношеніяхъ между ними, потомъ наблюдать ихъ самихъ, когда они, одинъ за другимъ, появлялись въ пріемной комнатѣ! Но то время уже миновало. Я слишкомъ рано начала наблюдать, слишкомъ много видѣла, и теноръ все это мнѣ надоѣло. Я изъ всѣхъ силъ стараюсь забыть мною видѣнное, стараюсь забыть самую себя. Я сама сдѣлалась гадкою, и въ сердцѣ моемъ уже нѣтъ ни одного чистаго, свѣтлаго ощущенія. И теперь, когда я тебѣ говорила это, и когда твои кроткія глаза смотрѣли на меня такъ уныло, я прислушивалась къ своему собственному голосу и восхищалась, что говорю такъ хорошо, такъ складно. Не правда-ли, это пошло? Не гнусная-ли я кокетка? Я знаю, что меня многіе такъ называли. Вѣрь же мнѣ, эти люди не солгали.
   -- Ты -- моя Сильви, мой единственный другъ, моя возлюбленная Сильви, вскричала Амелія,-- предметъ моего обожанія, мой идеалъ! И я требую, чтобы ты не смѣла говорить о себѣ такъ дурно. Ахъ, Сильвія, Сильвія, еслибы ты могла найти человѣка, котораго могла бы любить и который былъ бы тебя достоинъ! Какъ часто я молю небо, чтобы оно послало мнѣ утѣшеніе видѣть тебя счастливою!
   -- А ты счастлива?
   -- О, да, и при другихъ обстоятельствахъ была бы еще счастливѣе -- вѣдь ты знаешь, чего ке достаетъ для полноты моего счастья. По и твердо вѣрю, что все окончится благополучно, хотя и не знаю, какъ и когда. Да, я вѣрю и надѣюсь. Ахъ, въ какомъ онъ былъ сегодня восторгѣ! Онъ также гордится дружбой Лео, какъ я твоей; не могу тебѣ выразить, какъ онъ былъ благодаренъ моему отцу, который съ радостію позволилъ ему привести сюда гостя сегодня вечеромъ! Думала-ли ты объ этомъ, Сильвія? Развѣ ты не рада съ нимъ увидѣться?
   -- Рада! произнесла Сильвія,-- чему же мнѣ радоваться, скажи пожалуйста? Лео мнѣ никогда не нравился. Напротивъ, онъ былъ въ моихъ глазахъ высокомѣрнымъ, злымъ мальчуганомъ и -- если меня не обманываетъ память -- я скорѣй ненавидѣла его, чѣмъ любила. Нѣтъ, говоря совершенно откровенно, я нисколько не радуюсь, что буду съ нимъ видѣться.
   -- А все-таки интересно будетъ на него взглянуть, сказала Амелія,-- я всегда чувствовала къ нему какое-то боязливое уваженіе, вотъ все или почти все, что я могу себѣ о немъ припомнить, да еще не забыла, что у него были черные глаза, глядѣвшіе необыкновенно мрачно. Ты ужь пожалуйста, поспѣши ко мнѣ сегодня ни помощь, если я должна (іуду его развлекать или даже выдерживать съ нимъ tête-à-tête. Не правда ли, милая, дорогая Сильвія, ты не оставишь свою маленькую Амелію?
   Сильвія не имѣла времени отвѣчать, потому что въ это самое мгновеніе раздался скрипъ двери, выходившей въ переднюю; затѣмъ послышался шорохъ шелковаго платья, въ тоже время въ комнатѣ появилась молоденькая, очень смуглая дѣвушка, съ живыми глазами и необыкновенно выразительными, подвижными чертами лица; торопливой походкой и съ протянутыми впередъ руками она подошла къ двумъ юнымъ собесѣдницамъ, сидѣвшимъ у камина.
   -- Ah mon Dieu! вскричала молоденькая гостья,-- васъ ли я вижу, mesdames, въ такомъ одиночествѣ! Возлѣ васъ нѣтъ еще ни одной посторонней дамы! Это меня удивляетъ. Здравствуйте, здравствуйте, какъ поживаете! Я являюсь рано и toute seule! Рѣшительно не могла уговорить папашу отправиться вмѣстѣ. А что касается до Альфреда, то я не могла въ цѣломъ домѣ открыть ни малѣйшихъ его слѣдовъ. Вотъ почему я сама поспѣшила къ вамъ на крыльяхъ нетерпѣнія.
   -- Покойно ли ѣхать въ новомъ экипажѣ? спросила Сильвія.
   -- Великолѣпно, очаровательно,-- однако, вы, противная насмѣшница, хотите, кажется, обрѣзать мнѣ крылья нетерпѣніи! Я знаю, вы не любите моею аллегорическаго способа выражаться. Qu'importe! Оставьте въ сторонѣ крылья и повѣрьте моему нетерпѣнію. Ахъ, какъ это прекрасно, что я явилась первою! Однѣ дѣвушки! Значитъ, успѣемъ еще поболтать. Много ли будетъ сегодня гостей, весело-ли мы проведемъ время?
   Эмма фонъ-Зонненпітейнъ опустилась въ одно изъ низкихъ креселъ, разгладила приподнявшееся вверхъ платье маленькой, надушенной и украшенной богатыми перстнями ручкой и, не дожидаясь отвѣта, продолжала въ томъ л;е оживленномъ топѣ:
   -- Однако, вы представляетесь мнѣ самыми непроницаемыми двумя существами, по крайней мѣрѣ, относительно насъ, слабыхъ смертныхъ,-- вы, не шутя, какіе то сфинксы!
   -- Въ чемъ же мы такъ провинились? спросила со смѣхомъ Амелія, тогда какъ Сильвія повернула къ огню лицо, на которомъ отражалась худо скрытая досада..
   -- Ты-то еще не такъ преступна, вскричала Эмма,-- потому что онъ для тебя посторонній человѣкъ, хотя я и узнала отъ него, что вы часто находились вмѣстѣ; но послѣ того, какъ мнѣ пришлось его увидѣть, я не понимаю, почему Сильвія никогда прежде не говорила, о своемъ кузинѣ.
   -- Ты видѣла его? спросила Амелія съ живѣйшимъ любопытствомъ.
   -- Ты спрашиваешь такимъ тономъ, какъ будто сама не видѣла этого молодаго человѣка.
   -- Нѣтъ, онъ еще у меня не былъ, но....
   -- Онъ еще не былъ у васъ? Однако, это еще непостижимѣе! вскричала Эмма, поднимая вверхъ обѣ руки, какъ бы подъ вліяніемъ сильнаго удивленія.
   -- Очнись, пожалуйста, отъ своего недоумѣнія и объяснись понятнѣе, сказала Амелія, взглядывая на Сильвію,-- мы вотъ только-что говорили о немъ и разсуждали, можемъ-ли мы пригласить его, хотя онъ и не сдѣлалъ намъ визита. Онъ, повидимому, не очень сообщителенъ,-- Вальтеръ назвалъ его мизантропомъ. А у васъ онъ уже былъ? Въ первый же день послѣ пріѣзда?
   -- Да, въ первый же день, отвѣчала Эмма, откидывая назадъ голову и глядя томно въ потолокъ,-- впрочемъ, милыя, не думайте приревновать его ко мнѣ: вѣдь его визитъ относился собственно не ко мнѣ, а къ папашѣ, хотя при этомъ онъ и проговорилъ около получаса со мною. У него были рекомендательныя письма къ папашѣ отъ какихъ-то свѣтилъ политической сферы, изъ Швейцаріи, южной Германіи или франціи -- право не припомню хорошенько. Папаша увѣряетъ, что ему еще не приходилось встрѣчать молодаго человѣка съ такими обширными свѣденіями и такимъ тонкимъ знаніемъ общества. Ну, что касается до учености,-- кто его знаетъ -- я его не экзаменовала, но общество -- у, какъ онъ знаетъ общество! Цѣлая бездна пониманія, осмѣлюсь сообщить вамъ! Какая увѣренность въ посту ни, какая точность въ выраженіяхъ -- очаровательно! Ужь онъ не скажетъ ни одного лишняго слова, не пропуститъ ни одного нужнаго
   -- Да, вы умѣете цѣнить это преимущество, поддразнивала Сильвія.
   -- Мы хотите намекнуть на мою словоохотливость, сказала Эмма,-- но -- Grand Dien!-- вѣдь я дитя природы и не умѣю драпироваться въ мрачное молчаніе, когда сердце приказываетъ говорить.
   -- А, такъ у васъ дошло уже и до сердца! вскричала, хохоча, Амелія,-- бѣдняжка Генри!
   -- Ну, вѣдь это такъ только -- faèon de parler, сказала Эмма, стараясь скопировать въ креслѣ живописную позу Сильвіи. Мое сердце можно совершенно безошибочно сравнить съ моремъ, въ особенности въ томъ отношеніи, что и оно, подобно морской безднѣ, не такъ-то легко поддается изслѣдованіямъ. Что мнѣ до Гекубы, до Генри, до другихъ? Собственно говоря, я не хотѣла болѣе ничего сообщать вамъ,-- куда ужь такъ и быть, не измѣню своему обычному добродушію. Вѣдь самое-то интересное я берегла до сихъ поръ in petto. Я провела въ очаровательной бесѣдѣ съ господиномъ докторомъ около часу времени и уже готовилась было разразиться неистовымъ хохотомъ, выслушивая анекдотъ, мастерски разсказанный молодымъ человѣкомъ,-- какъ вдругъ докладываютъ,-- о комъ? Разумѣется, о Генри. Докторъ встаетъ.-- Извините, не желаю быть помѣхой.-- Нисколько, оставайтесь, прошу васъ.-- А Генри ужь здѣсь.-- Позвольте мнѣ, господа, васъ предста...
   Я не могла окончить, потому что лицо Генри, въ то время, какъ онъ пристально взглянулъ въ глаза доктора, приняло такое странное выраженіе,-- увѣряю васъ, такое злобное, страшное выраженіе, что я сама испугалась и быстро посмотрѣла на доктора. Но докторъ глядѣлъ съ холоднымъ спокойствіемъ каменнаго гостя, и когда я опять взглянула на Генри, то увидѣла, что злобное выраженіе его лица замѣнилось обычной холодностію.-- Я имѣлъ уже удовольствіе, сказалъ онъ.-- Мнѣ очень пріятно, замѣтилъ докторъ, что вы съ удовольствіемъ вспоминаете о прошедшихъ дняхъ, быть можетъ, я еще буду имѣть честь -- и съ этими словами докторъ откланялся.-- Откуда взялся этотъ гусь? вскричалъ Генри, какъ только докторъ затворилъ за собою дверь.-- Ты бы самъ спросилъ его объ этомъ, сказала я нѣсколько обидясь этой неприличной выходкой.-- Ты, кажется, сегодня находишься не въ особенно ласковомъ расположеніи духа.-- Въ самомъ дѣлѣ?-- Ну. однимъ словомъ между нами произошла маленькая сцена. Но странно-ли нее это?
   -- О, Конечно, очень странно и очень интересно, сказала Амелія,-- но ты забыла сообщить намъ главное -- каковъ онъ изъ себя?
   -- Я ужь сказала -- похожъ на каменнаго гостя въ траурѣ, только лѣтъ тридцать помоложе; но и въ докторѣ замѣчается тоже мрачное величіе. Я должна признаться, что онъ произвелъ на меня глубокое впечатлѣніе. Это -- мужчина высокаго роста, стройный, съ черными глазами, черными волосами, черной бородой, смуглымъ цвѣтомъ лица, короче онъ весь мраченъ, какъ испанскій грандъ или венеціанскій побило во фракѣ и бѣлыхъ перчаткахъ.
   -- Слѣдовательно, это какой-то феноменъ,-- однако, о комъ идетъ рѣчь? спросилъ кроткій голосъ.
   -- Ah, ma chère tante! вскричала Эмма, вскакивая съ мѣста и цѣлуя руку фрейленъ Шарлотты.
   Шарлотта повторила вопросъ и узнавъ, о комъ говорили дѣвушки, сказала:
   -- Очень можетъ быть, Эмма и права, Еще прежде, глядя на Лео, я часто припоминала себѣ прекрасное выраженіе Гёте о благородныхъ дѣтяхъ Венеціи, которыя, но словамъ поэта, именно потому такъ горды и самобытны, что современемъ могутъ сдѣлаться дожами. Ну, мы сегодня его увидимъ.
   Эмма не успѣла достаточно пошутить надъ "таинственностію" своихъ подругъ, такъ какъ въ это самое время баронъ также вошелъ въ комнату., притомъ ранѣе обыкновеннаго. Прежде онъ тогда только выходилъ, когда всѣ гости были уже въ сборѣ; побесѣдовавъ съ знакомыми около часу и принявъ вновь представленныхъ ему посѣтителей, баронъ опять уходилъ на свою половину. Онъ утверждалъ, что разстроенное здоровье дѣлало для него что одиночество необходимымъ, но Шарлоттѣ было хорошо извѣстно, что баронъ просто не любилъ тереться въ обществѣ, къ тону котораго онъ не умѣлъ примѣниться; притомъ же, въ его салонахъ встрѣчались люди, не пользовавшіеся его особенной симпатіей. "Но это ровно ничего не значитъ, говорилъ онъ Шарлоттѣ,-- напротивъ, мнѣ тѣмъ пріятнѣе сидѣть за, книгами въ моей одинокой комнатѣ. И притомъ -- noblesse oblige! кто, подобно намъ, располагаетъ достаточными средствами, тотъ долженъ жить прилично. Порядочный богатый домъ -- разсадникъ доброй нравственности, центръ образованности, школа вѣжливаго обращенія, а вѣдь во всѣхъ этихъ отношеніяхъ современное общество порядкомъ прихрамываетъ. И наконецъ, не могу же я требовать, чтобы мой собственный вкусъ былъ также и вашимъ, въ особенности вкусомъ молоденькихъ дамъ. Пожалуйста, разошли на этотъ зимній сезонъ, побольше пригласительныхъ билетовъ."
   -- Вы удивляетесь, что я выхожу сегодня такъ рано, сказалъ баронъ, любезно раскланиваясь передъ дамами. Уважая истину, я долженъ признаться, что не для васъ оставилъ на столѣ брошюру, которой чтеніе сегодня послѣ обѣда овладѣло всѣмъ моимъ вниманіемъ. Я далеко не во всемъ могу согласиться съ авторомъ -- нерѣдко онъ заходитъ слишкомъ далеко, а иногда останавливается почти на половинѣ дороги, но за-то онъ смотритъ на свой предметъ съ возвышенной точки зрѣнія и обнимаетъ его широкимъ, зоркимъ взглядомъ, котораго напрасно стали бы мы искать въ бездарныхъ произведеніяхъ современныхъ либеральныхъ доктринеровъ. Быть можетъ ужь таковы мы всѣ люди,-- эта книжечка понравилась бы мнѣ еще болѣе, еслибы я не зналъ, что ее написалъ молодой человѣкъ, котораго я нѣсколько лѣтъ тому назадъ видѣлъ мальчикомъ. Нѣтъ, нужды, кажется, упоминать, что я говорю о Лео. Судя по всему, мнѣ извѣстному, онъ сдѣлался, повидимому, значительнымъ человѣкомъ и ужь, конечно, я не поставлю ему въ укоръ того обстоятельства, что онъ, проложилъ себѣ дорогу собственными силами. Теперь-то для меня нѣсколько понятны побудительныя причины его прежняго поведенія. Онъ ошибся въ разсчетѣ, но не какъ безумецъ, ослѣпленный невѣжественнымъ раздраженіемъ, а какъ человѣкъ, увлеченный фанатизмомъ еще невыяснившагося убѣжденія. Въ брошюрѣ есть одно прекрасное мѣсто, очевидно, намекающее на тухгеймскую исторію. Притомъ же Вальтеръ сообщалъ мнѣ, что Лео не лично или. по крайней мѣрѣ, не самостоятельно участвовалъ въ ней. Мнѣ очень пріятно похвалить догадливость Вальтера, просившаго меня позволить ему привести къ намъ сегодня съ собою Лео. Послѣ всею, прежде случившагося, первая встрѣча между четырехъ глазъ всегда нѣсколько непріятна для обѣихъ сторонъ, а въ обществѣ все это устраивается легко и свободно. Мнѣ, право, очень желательно бы его видѣть.
   Баронъ сталъ потирать свои прекрасныя бѣлыя руки и расхаживать по комнатѣ, причемъ онъ опять задумался объ интересовавшей его брошюрѣ.
   Дамы слушали слова барона со вниманіемъ, отразившимся въ самой разнообразной игрѣ физіономіи и оживленныхъ жестахъ. Разговоръ, все еще вращавшійся на личности Лео, занялъ напослѣдокъ все общество. Только одна Сильвія, съ самаго начала стоявшая нѣсколько поодаль, полуотвернувшись и опершись рукою о карнизъ камина, не принимала никакого участія въ этой бесѣдѣ и спустя нѣсколько минутъ удалилась отъ своихъ подругъ. Но Амелія пошла вслѣдъ за нею и застала ее въ сосѣдней комнатѣ, возлѣ фортепьяно, за перелистываніемъ нотъ.
   -- Ты сегодня такъ сильно меня встревожила, Сильвія, что я ни на минуту не могу выпустить тебя изъ виду, сказала Амелія: -- чуть только ты повернешь спину, мнѣ такъ и кажется, что ты меня оставляешь и больше никогда не возвратишься. Что съ тобой сдѣлалось? Или болтовня Эммы тебѣ сильно надоѣла?
   -- Ты вѣдь знаешь, что я обыкновенно слушаю ее не съ особеннымъ вниманіемъ, возразила Сильвія,-- нѣтъ, совсѣмъ не то мнѣ было непріятно. Во мнѣ происходитъ что-то странное. По мѣрѣ того, какъ говорилъ твой отецъ, въ моемъ сердцѣ сильнѣе заговаривало прежнее мое нерасположеніе къ моему кузину. Вообще несносно слышать, какъ осыпаютъ похвалами человѣка, котораго мы сами хвалить вовсе не желаемъ. Ото еще прежде поселило во мнѣ отвращеніе къ Лео. а теперь мнѣ хотѣлось бы попробовать, не могу-ли я встрѣтиться съ нимъ безъ всякаго противъ него предубѣжденія. Ахъ, да вотъ и миссъ Джонсъ! Развѣ уже восемь часовъ?
   Миссъ Этель Джонсъ еще четыре года, тому назадъ оставила домъ барона. Она неожиданно объявила, что молодыя дѣвушки уже достаточно подросли и могли обойтись безъ ея наставленіи, и что поэтому она, руководясь своими нравственными правилами, не можетъ долѣе занимать того положенія, которое на будущее время дѣлало ее пребываніе въ домѣ безполезнымъ. Напрасно баронъ и фрейленъ Шарлотта осаждали ее своими убѣжденіями; напрасно дѣвушки со слезами умоляли свою бывшую учительницу не покидать ихъ -- рѣшительная миссъ осталась непреклонною въ своемъ намѣреніи, уложила свои сундуки и, при помощи достаточныхъ денежныхъ средствъ, собранныхъ ея бережливостью теченіи почти двадцатилѣтней педагогической дѣятельности, открыла въ одной изъ фэшенебельныхъ мѣстностей города пансіонъ "для благородныхъ дѣвицъ", скоро вошедшій въ славу. Миссъ Джонсъ заботилась о своемъ заведеніи съ тою добросовѣстностью, которую НЕ могли помрачить зависть и конкуренція ея многочисленныхъ соперницъ по ремеслу: разъ въ недѣлю она садилась вечеромъ въ наемный экипажъ и десять минутъ позже, когда стѣнные часы отсчитывали восемь ударовъ, являлась въ салонѣ барона, въ темномъ шелковомъ платьѣ, съ желтой шалью на широкихъ плечахъ и страннымъ уборомъ изъ цвѣтовъ и перьевъ на четырехъугольной головѣ. У барона ее немедленно приглашали за чайный столъ. Въ десять минутъ десятаго она опять поднимала шелестъ споимъ тяжелымъ платьемъ и удалялась также величаво, какъ прежде сюда являлась. Миссъ Джонсъ, была во всѣхъ отношеніяхъ пріятной гостьей въ семействѣ барона. Но части умѣнья разливать чаи она пользовалась извѣстностью по всей столицѣ, и потому всѣ старались снискать ея благоволеніе. Она оставляла свое мѣсто за чайнымъ столомъ только въ то время, когда Сильвія пѣла. Миссъ Джонсъ увѣряла, что никто, кромѣ нея, не съумѣетъ аккомпанировать Сильвіи,-- и дѣйствительно, молоденькая дѣвушка пѣла всего охотнѣе подъ аккомпаниманъ своей прежней наставницы.
   Широкое лицо миссъ Джонсъ, котораго цвѣтъ постоянно соперничалъ съ радужными переливами ея головнаго наряда, сегодня болѣе обыкновеннаго было залито яркой краской. Увидя молоденькихъ подругъ, она сейчасъ же закричала:
   -- Правда-ли, что мнѣ сегодня писалъ Вальтеръ? Такъ этотъ странный юноша дѣйствительно пріѣхалъ? Гдѣ же онъ?
   Сильвія съ досадой пожала плечами, тогда какъ Амелія сообщила своей старой пріятельницѣ, что сама знала. "Опять затянули старую пѣсню", раздумывала Сильвія,-- "они тогда его баловали и преувеличивали его достоинства; теперь также расхваливаютъ его съ смѣшнымъ усердіемъ. Воображаю, какъ онъ долженъ быть гадокъ и тщеславенъ, если всѣ окружаютъ его такой безсовѣстной лестью! Право, мнѣ хочется уйти въ свою комнату и не встрѣчаться съ нимъ хотя сегодня!"
   Между тѣмъ, пріѣхали первые гости, за ними другіе и еще другіе. Такъ какъ баронъ не игралъ никакой дѣятельной роли въ политической жизни, а его знатное рожденіе въ нѣкоторой степени позволяло ему стать выше сословныхъ предразсудковъ и различій, то въ его салонѣ собирались представители всѣхъ возможныхъ политическихъ партій и сословій. Только высшая аристократія и привиллегированные классы не могли простить потомку одного изъ древнѣйшихъ родовъ въ государствѣ, его поведенія въ эпоху революціи и упорно держали себя отъ него вдали. Даже братъ барона, генералъ, прежній военный губернаторъ, все еще стоявшій въ милости у молодаго короля, не отваживался посѣщать опальнаго аристократа въ присутствіи большаго общества. Поенные мундиры были вообще рѣдкостью въ домѣ барона, такъ какъ особенно усердное посѣщеніе этого дома не считалось для Офицера лестной рекомендаціей. За то тѣмъ легче было встрѣтить здѣсь ученыхъ и артистовъ, въ особенности виртуозовъ, которыхъ прекрасное искуство нашло гостепріимное убѣжище въ баронскомъ салонѣ. Но кромѣ нихъ, здѣсь можно было видѣть живописцевъ и скульпторовъ; въ писателяхъ также не было недостатка. Высшая финансовая сфера нашла себѣ здѣсь представителей въ нѣсколькихъ банкирахъ; во всѣхъ кружкахъ раздавалась толки о политическихъ вопросахъ. Словомъ, этотъ салонъ считался самымъ веселымъ и -- въ возвышенномъ смыслѣ слова -- самымъ приличнымъ мѣстомъ развлеченій въ цѣлой столицѣ. Получить сюда приглашеніе значило почти тоже, что удостоиться жалованной дворянской грамоты.
   Собравшееся сегодня общество было особенно многочисленно. Къ этому самому времени приходилось открытіе новой палаты депутатовъ, и потому нѣкоторые изъ гостей подняли разговора, о серьезныхъ матеріяхъ, желая обсудить ихъ свободно, на нейтральной почвѣ. Вокругъ этихъ глубокомысленныхъ кружковъ, занявшихъ сегодня свои мѣста съ особенной упорной неподвижностью, расхаживали рѣзвыя толпы другихъ гостей -- дамъ и кавалеровъ, искавшихъ развлеченія въ взаимной веселой болтовнѣ и въ шуткахъ, причемъ они наперерывъ старались очаровать другъ друга утонченной любезностью и нѣжно улыбающимися лицами.
   Между многими прелестными женщинами и дѣвушками, украшавшими собою гостиную барона, Сильвія давно уже была почти всѣми мужчинами признана звѣздою первой величины. Они увѣряли, что Сильвія, гдѣ ни показывалась, умѣла поселить свѣтлую веселость, что было уже отрадно смотрѣть на ея высокую, стройную фигуру, проходившую чрезъ залу, и что если эта дѣвушка не появлялась, то все общество какъ бы завѣшивалось траурнымъ флеромъ или -- какъ выразился одинъ изъ ея поклонниковъ -- огни въ люстрахъ издавали тусклый болѣзненный блескъ. Но уже съ самаго начала настоящаго сезона, многія замѣчали въ ней рѣзкую перемѣну и открывали въ молоденькой дѣвушкѣ большую противъ прежняго серьезность, нерѣдко переходившую даже въ суровость -- особенную склонность жъ противорѣчіямъ, словомъ -- ослабленіе той свѣжей жизненной силы, которая была лучшимъ выраженіемъ ея натуры, и которая, подобно электрическому току, сообщалась всѣмъ, находившимся вблизи Сильвіи. Нѣкоторые находили, что рѣчь ея лишилась своей прежней полноты и текучести, что ея большіе голубые глаза уже не горѣли такимъ яркимъ блескомъ и что между ея бровями нерѣдко показывалось какое-то мрачное облако.
   Все это въ дѣвушкѣ, по мнѣнію гостей, особенно замѣтно было сегодня вечеромъ. Она отвѣчала односложно, безсознательно. Самыя остроумныя, тонкія замѣчанія значительныхъ людей, съ особеннымъ предпочтеніемъ толпившихся вокругъ нея, не могли вызвать ни одного изъ ея мѣткихъ возраженій, ни одной изъ тѣхъ прекрасныхъ, полныхъ глубокаго смысла остротъ, которыми прежде она сыпала такъ щедро. Только губы Сильвіи искривлялись блѣдной улыбкой. Д-ръ Паулусъ, домашній врачъ, пользовавшійся ея особеннымъ расположеніемъ, позволилъ себѣ, въ видѣ намека на ея молчаливость, упомянуть о выраженіи Горація, сказавшаго, что Аполлонъ не всегда въ силахъ натянуть свой лукъ. Но добродушный докторъ сильно удивился, даже перепугался, когда Сильвія, какъ бы выходя изъ своей летаргіи, почти злобно засверкала своими выразительными глазами и замѣтила:
   -- Лукъ Аполлона напоминаетъ мнѣ о другомъ лукѣ въ баснѣ Лессинга, отдѣланномъ съ такой изящной тонкостью, что когда самъ мастеръ хотѣлъ его натянуть, лукъ изломался въ его рукахъ. Таковы и наши нынѣшніе мужчины! вскричала дѣвушка,-- каждаго изъ нихъ безъ исключенія можно сравнить съ этимъ красивымъ, но никуда негоднымъ лукомъ, который развѣ только можно повѣсить, какъ украшеніе, въ салонѣ -- или бросить въ кухонную печку.
   Оставивъ окружавшее со общество, она усѣлась на маленькомъ диванѣ возлѣ окна, гдѣ никто не могъ ее преслѣдовать; здѣсь же сидѣла добрая старушка, мать прелестныхъ, образованныхъ дочерей, пользовавшихся особенной пріязнію Амеліи. Старая дама не замедлила, съ своей обычной безцеремонностью, начать разговоръ, который только она одна и должна была поддерживать. Скрипучій голосъ говорливой сосѣдки едва касался уха Сильвіи; въ душѣ молодой дѣвушки бродили мрачныя ощущенія, подобно тяжелымъ облакамъ, ползущимъ по знойному лѣтнему небу и ежеминутно измѣняющимъ свои фантастическія формы. Шумная, подвижная толпа представлялась глазамъ Сильвіи смутною игрою тѣней, и скоро дѣвушка уже ничего не видѣла, что происходило вокругъ. Она унеслась мыслію въ мѣста, гдѣ провела дѣтство,-- въ милый, старый домикъ на полянѣ, посреди лѣса, на мирный огородъ, гдѣ высоко надъ головою качались зеленыя пряди турецкихъ бобовъ, въ роскошный лѣсъ, гдѣ между стволами и листьями красовались грозды малины,-- въ тотъ чудный лѣсъ, въ которомъ царило такое величавое молчаніе, что птицы пѣли съ особенной выразительностію и ея собственный голосъ, когда она кричала, раздавался, какъ голосъ сказочной принцессы! Ахъ, какъ роскошно горѣло солнце надъ ароматными лугами! А журчанія ручья, пробѣгающаго по гладкимъ камнямъ, его грозный шумъ внизу скалистой лѣстницы! О, рай дѣтства, такъ скоро, такъ безжалостно скоро скрывшійся изъ глазъ неопытной подроставшей дѣвочки!
   -- Да, именно чуднымъ раемъ показался мнѣ лѣсъ, когда я видѣла его въ послѣдній разъ -- утромъ того самого дня, въ который Лео пришелъ къ намъ. Я все это хорошо помню -- въ то утро мнѣ хотѣлось выкупаться у водопадовъ, и когда я послѣ вернулась домой, отецъ привелъ также и его -- блѣднаго, окровавленнаго -- и тетушка при этомъ не замѣтила, что волосы мои были мокры. Неужели же съ мрачной фигурой мальчика въ нашемъ домѣ, во всей моей жизни поселилась какая-то роковая тѣнь! А между тѣмъ я не могу забыть, что онъ сначала былъ со мной ласковъ, конечно по своему; онъ давалъ мнѣ книги, даже хотѣлъ выучить меня по латыни, и если я не продолжала изучать этотъ языкъ, то это, конечно не вина Лео. А я, напротивъ, обращалась съ нимъ обидно, называла его отвратительнымъ цыганенкомъ, хотя онъ вовсе не былъ отвратителенъ. Быть можетъ, я сама виновата, если дальнѣйшія наши отношенія не измѣнятся къ лучшему.
   Сильвія совершенно погрузилась въ свои воспоминанія. Старая дама, ея сосѣдка, заболталась съ другой, подсѣвшей къ ней старушкой. Сильвіи была предоставлена самой себѣ.
   Она продолжала раздумывать. Всѣ дни ея дѣтства, казалось, проходили предъ нею въ волшебномъ зеркалѣ послѣдовательнымъ рядомъ картинъ. Но вотъ показался, наконецъ, старый букъ, росшій у опушки лѣса, гдѣ она шутила съ знатнымъ юношей, который хотѣлъ ее поцѣловать и непремѣнно поцѣловалъ бы, еслибъ Лео не поспѣшилъ къ ней на помощь. Но зачѣмъ ему было вмѣшиваться? Еще никогда со времени страннаго приключенія въ лѣсу Сильвія не задавала себѣ этого вопроса, который былъ однимъ изъ многихъ, туманныхъ пятенъ на звѣздномъ небѣ дѣтства. Но сегодня она вдругъ уяснила себѣ весь смыслъ случившагося; она догадалась, что происходило въ то мгновеніе въ сердцахъ двухъ юныхъ антагонистовъ,-- увидѣла это такъ ясно, какъ будто бы сцена повторилась теперь, передъ ея глазами, изощренными длиннымъ рядомъ внимательныхъ наблюденій. Она поняла., что знатный юноша во взглядѣ, пріемахъ и разговорѣ обнаруживалъ дерзкое легкомысліе -- поняла, что Лео разсудительный, гордый, нелюдимый Лео не бросился бы очертя голову въ опасность, которой важность онъ очень хорошо сознавалъ, еслибы не любилъ молоденькую кокетку своей наивной, дѣтской страстью. Да, да онъ любилъ ее. Когда онъ схватилъ волокиту за руку, въ мрачныхъ глазахъ его загорѣлся дикій огонь ревности, тогда какъ съ губъ его струилась кровь... Въ полусонномъ раздумья, которому предавалась Сильвія, это открытіе ярко озарило ея душу, подобно свѣту, внезапно врывающемуся въ темную комнату сквозь отворенную ставню. Съ ужасомъ она очнулась изъ своего полубезсознательнаго положенія. Обаяніе, подъ вліяніемъ котораго она находилась, исчезло: она опять слышала скрипучій голосъ сосѣдки, жужжаніе и шумный говоръ общества, она видѣла дамъ и кавалеровъ, кланяющихся другъ передъ другомъ и проходящихъ мимо съ вѣжливой увертливостью, и вдругъ она замѣтила барона, разговаривавшаго посреди обширной комнаты съ молодымъ человѣкомъ, въ которомъ Сильвія съ перваго взгляда узнала Лео. Но какъ онъ перемѣнился! Освѣщеніе-ли, падавшее на него сверху, придавало ему эту интересную наружность, или дѣйствительно онъ былъ такъ блѣденъ, а черты его лица обозначились съ такой пластической рѣзкостью?!.. Онъ, повидимому, стройно выпрямился, потому что головой почти поровнялся съ барономъ, мужчиною высокаго роста! Какому энергическому развитію долженъ былъ подвергнуться этотъ неуклюжій, нелюдимый мальчикъ, чтобы сдѣлаться мужчиной, котораго спокойная, увѣренная осанка вполнѣ гармонировала съ глубокой, серьозной выразительностью лица!...
   Сильвія не сводили глазъ съ молодаго человѣка; она совершенно безсознательно слѣдила за каждымъ его движеніемъ, за каждымъ жестомъ; ей казалось, будто она слышитъ его разговоръ съ барономъ. Вотъ Вальтеръ подошелъ къ нимъ съ лицомъ, повидимому, сіявшимъ радостью. Баронъ, улыбаясь, отвернулся въ сторону, Лео поклонился, Вальтеръ схватилъ его за руку и увелъ въ смежную комнату, гдѣ, какъ было извѣстно Сильвіи, находилась фрейленъ Шарлотта вмѣстѣ съ Амеліей. Сильвію, сидѣвшую въ углу, они очевидно не замѣтили.
   Это было очень понятно, но однако для Сильвіи -- обидно. Того, кого она любитъ, она съумѣла бы найти вездѣ. Да зачѣмъ же она забилась въ уголъ? что ей тутъ дѣлать?
   Она встала и торопливыми шагами вошла въ залу, гдѣ сейчасъ же была окружена любезными кавалерами, сообщившими ей съ нѣжнымъ смѣхомъ, что они уже составили заговоръ, имѣвшій цѣлію выманить ее изъ одинокаго угла. Сильвія также смѣялась и съ такимъ умѣньемъ отвѣчала на остроты, которыми преслѣдовалъ ее одинъ изъ извѣстныхъ депутатовъ, что разговоръ въ маленькомъ кружкѣ съ каждой минутой принималъ болѣе оживленный характеръ и привлекалъ новыхъ многочисленныхъ собесѣдниковъ.
   Однако Сильвія не отъ всей души участвовала въ этомъ разговорѣ. Часто она посматривала на дверь смежной комнаты, но, разумѣлся, никто изъ окружавшихъ ее не могъ объяснить себѣ, почему лицо Сильвіи по временамъ покрывалось внезапной блѣдностью. Лео и Вальтеръ опять вышли изъ сосѣдней комнаты и направились къ группѣ, очевидно, желая пробраться поближе къ Сильвіи. Однако Сильвія не обнаруживала большой готовности пособить осуществленію этого желанія; она притворно не замѣчала, что Вальтеръ уже два раза нарочно подмигивалъ ей глазами; ей многое хотѣлось еще сказать, многое выслушать....
   Лео пожалъ плечами и отвернулся: ему не стоило большихъ усилій надъ собою отказаться отъ своего намѣренія.
   Два артиста, были посмѣлѣе Лео и Вальтера. Они протиснулись сквозь группу, окружавшую Сильвію, и просили молодую дѣвушку отъ имени всего общества и особенно отъ имени одного компониста, пользовавшагося заслуженной славой и сегодня въ первый разъ посѣтившаго домъ барона,-- спѣть нѣсколько романсовъ.
   Миссъ Джонсъ, предупрежденная объ этомъ желаніи гостей, оставила свое мѣсто у чайного стола и помѣстилась за роялемъ.
   Сильвія изъявила согласіе и отправилась въ противоположную смежную комнату, гдѣ находился инструментъ. Въ слѣдующее затѣмъ мгновеніе раздался голосъ Сильвіи, котораго стройная, гармоническая звучность громко разошлась по всему обширному пространству и, какъ бы волшебной силой, обратила шумный говоръ общества въ невозмутимое молчаніе. Ей пришлось пѣть наиболѣе любимыя ею пѣсни,-- и она пѣла ихъ съ такимъ жаромъ, съ такой глубиной выраженія, что всѣ, и въ особенности благодарный компонистъ, были приведены въ неописанный восторгъ. По вдругъ голосъ ея задрожалъ и Сильвія, прерывая романсъ въ самомъ началѣ, отговорилась внезапной охриплостію и пасмурно отошла отъ рояля.
   Ее засыпали самыми лестными похвалами, которыя она выслушивала съ видимой досадой, прося восторженныхъ гостей лучше обратиться къ мнѣнію стоявшаго вблизи ея компониста.
   -- Я не знаю, какъ вы пѣли, сказалъ Генри, вошедшій въ эту минуту съ Альфредомъ фонъ-Зонненштейномъ: мы являемся только теперь, и потому лишены счастія присоединить и нашъ голосъ къ общему хору похвалъ.
   -- Фрейленъ Сильвію всегда надобно хвалить и превозносить какъ божество, сказалъ Альфредъ, и если мы были лишены счастья слышать, то за-то и намъ предоставлено наслажденіе видѣть.
   -- Мы, вѣроятно, пришли отъ обѣда, господа? сухо спросила Сильвія.
   -- Отгадали! вскричалъ Генри со смѣхомъ -- вы имѣете непостижимую способность читать въ сердцахъ.
   -- Относительно васъ это ни къ чему непригодный талантъ.
   -- Потому что у меня нѣтъ сердца, хотите вы сказать? отозвался Генри,-- да, я знаю, вы постоянно оставляли меня въ этомъ подозрѣніи; но въ свое оправданіе я скажу, что обладая натурой Корделіи, я не ношу сердца открыто на ладони. Да вотъ спросите Альфреда!
   -- Спросите лучше мою сестру! вскричалъ Альфредъ.
   -- Или его сестру, замѣтилъ Генри, дѣйствительно это единственная особа, отдающая мнѣ иногда справедливость. Она, между прочимъ, можетъ сообщить вамъ, какъ сильно обрадовался я, встрѣтившись сегодня неожиданно послѣ давнихъ лѣтъ разлуки и какъ радушно привѣтствовалъ товарища моего дѣтства.,
   -- Однако куда спрятался этотъ феноменъ, котораго такъ усердно расхваливалъ папаша сегодня послѣ обѣда, и который теперь заинтересовалъ собою почти все блестящее общество этого салона? спросилъ Альфредъ, вставляя лорнетъ въ глаза.
   -- О немъ я не имѣю никакихъ свѣденій и вамъ бы право, лучше самимъ постараться поискать его, сказала Сильвія.
   -- Бррръ! пробормоталъ Генри, когда Сильвія отошла отъ нихъ съ легкимъ наклоненіемъ головы,-- кто бы подумалъ, что эта принцесса, удаляющая насъ отъ себя такъ надменно, не больше какъ дочь лѣсничаго моего батюшки?
   -- А все-таки она хороша, чертовски хороша! сказалъ Альфредъ, наводя лорнетъ на дверь, въ которую вышла Сильвія,-- grands dieux combien elle est jolie! Жениться на ней конечно, нельзя, но....
   -- Экой ты Донъ-Жуанъ!
   -- Ба! вскричалъ Альфредъ, опуская лорнетъ и улыбаясь,-- душа моя, и я могу сказать съ добрымъ старичкомъ Гораціемъ: militavi.
   -- И конечно также non sine gloria, долженъ былъ ты договорить, если бы тебя не удержала похвальная скромность. Кстати о Лео: смотри, братъ, чтобы этотъ молодецъ не расположился въ вашемъ домѣ, какъ въ своемъ собственномъ. Твой отецъ что-то ужъ слишкомъ къ нему благоволитъ, да и сестра твоя также обнаруживаетъ желаніе въ него влюбиться.
   -- Ба! произнесъ съ удивленіемъ Альфредъ.
   -- Ужь я тебѣ говорю, что это очень опасный звѣрь. Я зналъ его довольно хорошо еще въ Тухгеймѣ, и все что я о немъ слышалъ, что теперь самъ вижу, еще болѣе утверждаетъ меня въ прежнемъ о немъ мнѣніи. Это фанатикъ, прикрывшійся маской свѣтскаго человѣка. Съ такими людьми шутить безразсудно.
   -- А ну-ка поглядимъ на этого страшнаго льва вблизи, сказалъ Альфредъ, взявъ своего кузена подъ руку и увлекая его за собой въ залу.
   Сильвія вошла въ комнату, расположенную въ одномъ ряду съ пріемными залами, но, рѣдко посѣщаемую гостями, такъ какъ комната эта была очень мала и потому не давала проcтора оживленному движенію, къ которому такъ привыкло общество, собиравшееся у барона. Впрочемъ это была очень миленькая, уютная комнатка, которую друзья дома прозвали краснымъ гротомъ, по причинѣ красныхъ ковровъ и того же цвѣта штофной матеріи, покрывавшей мебель. Въ одномъ углу, на пьедесталѣ виднѣлась статуэтка хорошенькой музы, въ другомъ стояла античная ваза. Въ потолкѣ горѣла лампа, обливавшая это уютное пространство слабымъ, матовымъ свѣтомъ.
   Этотъ полумракъ и затишье въ комнатѣ были отрадны для Сильвіи. Она искала уединенія, она не хотѣла болѣе ни слышать, ни видѣть той тревожной общественной жизни, которая прежде въ глазахъ ея была такъ заманчива, такъ богата наслажденіями, и которая теперь казалась ей пустою и утомительною. Что она, Сильвія, здѣсь дѣлаетъ! Зачѣмъ она здѣсь? Кому она здѣсь нужна? Ужь гораздо лучше обречь себя на совершенное круглое одиночество, чѣмъ мучиться въ этомъ великосвѣтскомъ омутѣ, который, какъ фата-моргана, безпрестанно отражаетъ недосягаемые берега; еще лучше посвятить себя такому существованію, которое дѣятельно развивало бы нравственныя силы, направляя ихъ къ возвышеннымъ цѣлямъ жизни. Жить безжизненно, умереть не родясь,-- что можетъ быть безотраднѣе этого?
   И ухватившись обѣими руками за стоявшій передъ нею мраморный столикъ, Сильвія судорожно стала его двигать, потомъ какъ бы устыдясь такого ребяческаго начала новой жизни, положила свою пылавшую голову на холодный камень.
   Нѣсколько минутъ она оставалась въ этомъ положеніи, но вдругъ была выведена изъ своего горестнаго оцѣпененія шорохомъ колецъ отдергиваемой портьеры. Быстро поднявъ голову, Сильвія увидѣла стройную, мрачную фигуру мужчины, который, задергивая портьеру, съ минуту оставался у входа и наконецъ, поспѣшными шагами направился къ грустившей молодой дѣвушкѣ.
   Сильвіей овладѣлъ непонятный страхъ, прежде никогда ею неиспытанный. Въ первое мгновеніе она хотѣла бѣжать, но второе стала мысленно укорять себя въ этой дѣтской робости и ругала свою руку, сильно дрожавшую въ рукѣ Лео.
   -- Я давно уже ищу тебя, сказалъ Лео, но ты была до сихъ поръ такъ осаждена любезными гостями, что я никакъ не могъ къ тебѣ пробраться. Твоя рука, дрожитъ, не испугалъ-ли я тебя моимъ внезапнымъ появленіемъ? Позволишь-ли мнѣ возлѣ тебя присѣсть?
   Лео придвинулъ одно изъ креселъ къ мраморному столику и усѣлся противъ Сильвіи.
   -- Я очень радъ, что мнѣ привелось съ тобой свидѣться, продолжалъ онъ, не давая Сильвіи времени для отвѣта,-- и радуюсь также, что нахожу тебя почти такою же, какою ты была прежде и какою ты осталась въ моемъ воспоминаніи. Ты конечно выросла, но однако во всемъ прочемъ я не замѣчаю существенной перемѣны.
   Лео говорилъ ласково, однако его слова въ чуткомъ ухѣ Сильвіи отдавались холоднымъ, равнодушнымъ тономъ, невольно напоминавшимъ молодой дѣвушкѣ ея прежнее нерасположеніе къ кузину. Не отвѣчая на его рукопожатіе, она отдернула свою руку назадъ и на послѣднее замѣчаніе Лео отозвалась лаконической фразой:
   -- Это не комплиментъ.
   -- Я и не хотѣлъ разсыпать любезностей, однако почему же это не комплиментъ?
   -- Не измѣниться впродолженіи шести или семи лѣтъ, другими словами значитъ: прожить все это время безплодной жизнію, остаться прежнимъ существомъ, то есть, какъ въ этомъ случаѣ, ничтожной, глупенькой, необразованной и неопытной дѣвочкой.-- Сильвія сдѣлала движеніе, которымъ какъ бы хотѣла выразить, что разговоръ длился уже довольно долго или что она, по крайней мѣрѣ, но желала продолжать его здѣсь, въ отсутствіи общества. Но Лео, повидимому, не замѣчалъ ея непріязненнаго движенія и сказалъ спокойнымъ голосомъ:
   -- Остаться прежнимъ, порядочнымъ существомъ, но моему нисколько не стыдно, а глупенькой и ничтожной дѣвочкой ты никогда не была.
   -- Ты почему это знаешь? возразила Сильвія -- вѣдь ты не обращалъ на меня ни малѣйшаго вниманія и даже, я думаю, не интересовался, существую-ли я на бѣломъ свѣтѣ.
   -- Мы переживаемъ многое, кажущееся намъ пустяками, когда мы его переживаемъ, но впослѣдствіи пріобрѣтающее для насъ большое значеніе. Приходилось-ли тебѣ провѣрять собственнымъ опытомъ истину этого замѣчанія?
   -- О, конечно, но мнѣ было бы очень странно, если бы ты вздумалъ примѣнять его ко мнѣ.
   -- По крайней мѣрѣ, я чаще о тебѣ вспоминалъ, тѣмъ ты, можетъ быть, думаешь, и даже позволяю себѣ сказать, что въ моей нравственной жизни ты играла нѣкоторую роль.
   -- Какую же, если смѣю спросить?
   -- Ту, которой тебѣ нѣтъ причинъ стыдиться. Мнѣ, на моемъ вѣку, доводилось встрѣчать немногихъ, очень немногихъ людей, которые обнаруживали бы положительное стремленіе возвыситься надъ большинствомъ дюжиннаго человѣчества. Эти немногія личности всегда служили для меня утѣшеніемъ и поддержкою, когда безпечность и тупоуміе всего огромнаго стада приводили меня въ отчаяніе. Къ этимъ немногимъ личностямъ принадлежишь и ты.
   -- Я?
   -- Ну да, ты.
   Теперь для Сильвіи не было нисколько непріятно продолжать разговоръ. Она опустила голову на руку и въ первый разъ во время этой бѣседы смѣло взглянула на Лео. И теперь, капъ прежде, ее смутила суровая серьезность прекрасныхъ чертъ его лица и невозмутимое спокойствіе черныхъ, блестящихъ глазъ.
   -- Ты, можетъ быть, правъ, проговорила она медленно,-- мнѣ здѣсь душно.
   Лео улыбнулся.
   -- Мнѣ кажется, что въ этихъ залахъ много простора для воздуха, сказалъ онъ, указывая движеніемъ головы на сосѣднія пріемныя комнаты, изъ которыхъ доносился шумный говоръ общества,-- маленькіе люди съ узенькими взглядами, съ мелкими ощущеньицами! По какому широкому полю общихъ мѣстъ я долженъ былъ прогуляться уже сегодня вечеромъ! Трудновато мнѣ будетъ сначала здѣсь акклиматизироваться!...
   -- Но зачѣмъ же ты сюда явился?
   -- Затѣмъ, что никто не бываетъ пророкомъ въ своей родинѣ, тогда какъ только изъ своей родины человѣкъ можетъ успѣшно дѣйствовать на общество въ обширномъ смыслѣ.
   -- Неужели ты, въ самомъ дѣлѣ, приписываешь себѣ значеніе пророка? спросила Сильвія съ какимъ-то страннымъ одушевленіемъ,-- мнѣ помнится, я давно это о тебѣ говорила, за что я выслушивала выговоры отца и тетушки. Теперь же мнѣ очень пріятно, что я тогда не ошибалась. Но въ чемъ же заключается твое призваніе? Чему ты учишь?
   -- Ты, какъ женщина, приняла внѣшнюю форму за самую сущность мысли, возразилъ Лоо,-- я хотѣлъ только сказать, что и то немногое, что призванъ совершить человѣкъ въ жизни, онъ можетъ совершить только въ своемъ отечествѣ, подобно тому, какъ можетъ безошибочно думать, говорить и писать только на своемъ родномъ языкѣ. Притомъ, что бы мы говорили другіе, я считаю Германію единственною страною свободы. Мнѣ извѣстенъ гражданскій бытъ Англіи и франціи. Свобода, къ которой пришли или идутъ тѣ народы, такъ относится къ свободѣ, которая предстоитъ намъ, какъ ремесло къ искуству. Могутъ-ли быть свободными люди, неумѣющіе мыслить, распинающіе себя въ какомъ-то дикомъ наступленіи съ виду послѣднихъ результатовъ спекуляціи и неупѣющіе даже предвидѣть этихъ результатовъ? Истинная свобода должна родиться въ Германіи, подобно тому, какъ истинное искуство родилось въ Греціи.
   -- По развѣ ты обладаешь этими послѣдними результатами? спросила Сильвія. При этомъ она дышала тяжелѣе, а большіе глаза ея загорѣлись ярче.
   -- Этого я не стану утверждать, сказалъ Лео,-- но могу только замѣтить, что я, какъ мнѣ кажется, въ области философскихъ и политическихъ вопросовъ, выработалъ себѣ кое-какія здоровыя убѣжденія, но составляющія собственности огромнаго большинства, и далѣе, что я постараюсь сдѣлать изъ моей политико-философской доктрины практическое примѣненіе.
   Сильвія хотѣла, повидимому, что-то возразить съ жаромъ, но, тяжело переведя дыханіе, она только сказала послѣ нѣкотораго молчанія.
   -- Какъ медикъ, ты, я полагаю, пріѣхалъ сюда съ цѣлію отыскать себѣ практику. Какимъ же образомъ согласить это обстоятельство съ твоими политическими воззрѣніями, которымъ ты, повидимому, продаешь важное значеніе?
   -- Да, я медикъ и думаю, что по этой части я нисколько не хуже большинства моихъ собратій,-- но медицинская наука не наполняетъ всего простора моей души, или, если хочешь, составляетъ только часть моей, болѣе обширной науки -- о страданіяхъ человѣчества, въ особенности о страданіяхъ моей націи. Каждый врачъ, уже вслѣдствіе своей спеціальности, долженъ также интересоваться явленіями политической Сферы, потому что патологическое состояніе народа находится въ тѣсной связи съ общественнымъ его бытомъ. Съ своей стороны я и прежде зналъ, что и душа можетъ заболѣть, подобно тѣлу, что и цѣлые народы, точно такъ же, какъ отдѣльныя лица, могутъ нуждаться въ помощи и участіи. Вотъ почему я пишу политическія брошюры, какъ пишу рецепты.
   -- Да, да, все это великія мысли, сказала она,-- такъ, по моему мнѣнію, долженъ былъ бы мыслить и дѣйствовать способный мужчина. Но достаточно-ли силъ одного человѣка? Что можетъ сдѣлать онъ одинъ противъ цѣлаго океана золъ?
   Впродолженіи этого разговора лицо Сильвіи принимало все болѣе и болѣе мрачное выраженіе, и теперь на ея обыкновенно оживленной наружности лежала печать тяжелой скорби. Вдругъ лицо ея подернулось судорогой.
   -- Какъ ты думаешь, спросила она, о чемъ я думала теперь, въ эту самую минуту?
   Сильвія пристально посмотрѣла въ глаза Лео, который выдержалъ этотъ взглядъ съ своимъ обычнымъ спокойствіемъ.
   -- Ты думала слѣдующее: если бы я была мужчиной, то и я съумѣла бы проложить себѣ дорогу.
   Сильвія сдѣлалась еще блѣднѣе, чѣмъ прежде, и отодвинула свой стулъ назадъ, какъ бы желая оградить себя отъ опаснаго сосѣдства.
   -- Не присоединиться-ли намъ къ прочему обществу, предложила она и, не дожидая отвѣта Лео, вошла въ смежную комнату, гдѣ въ эту самую минуту одинъ извѣстный артистъ уже началъ исполненіе какой-то пьесы.
   Лео сидѣлъ одинъ, склонивъ на руку голову. Онъ былъ такъ погруженъ въ свое раздумье, что не слышалъ почти ни одного аккорда, ни одной трели даровитаго піаниста. Уже когда восхищенное общество разразилось громкими криками -- браво! Лео поднялъ глаза и увидѣлъ Вальтера, стоявшаго у входа.
   -- А я вездѣ тебя ищу, сказалъ Вальтеръ.
   -- Я сію минуту самъ хотѣлъ тебя видѣть. Не пора-ли намъ домой?
   -- Еще очень рано,-- а впрочемъ какъ хочешь.
   Вскорѣ послѣ того пріятели вышли изъ салона.
   

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

   Лео безъ всякихъ церемонныхъ отговорокъ принялъ предложеніе Вальтера погостить подольше у своего товарища, и такимъ образомъ госпожѣ Ребейнъ пришлось пріютить у себя двухъ жильцовъ.
   Пріѣхавъ въ столицу, Вальтеръ прежде всего заглянулъ въ ту улицу, гдѣ какъ ему было еще прежде извѣстно въ Тухгеймѣ, жила г-жа Ребейнъ -- жена портнаго. Г-жа Ребейнъ все-таки была сестра пасторши -- г-жи Урбанъ, не смотря на то, что докторъ никогда не упоминалъ объ этой плебейской роднѣ и строго запретилъ своей женѣ называть по имени ея сестру предъ пасторшиными людьми. Однако Вальтеръ обѣщалъ, что по пріѣздѣ въ столицу, онъ ни у кого не станетъ жить, кромѣ г-жи Ребейнъ, разумѣется, если это окажется возможнымъ. Случилось по желанію Вальтера. Двѣ комнаты "для холостыхъ безъ прислуги" стояли незанятыми, когда студентъ Гутманъ нѣсколько робкой рукою потянулъ звонокъ, привѣшенный къ двери породной. Уже семь лѣтъ юноша проживалъ въ этихъ двухъ комнатахъ, пользуясь безграничнымъ уваженіемъ и самымъ теплымъ участіемъ всего семейства портнаго; всѣ рабочіе и ученики г-на Ребейна также обращались съ Вальтеромъ почтительно и радушно.
   Въ прежніе годы г-жа Ребейнъ была очень схожа съ своей сестрой какъ наружностью, такъ и душевными качествами. Но впослѣдствіи бѣдная г-жа Урбанъ постепенно худѣла и становилась сентиментальнѣе, тогда какъ г-жа Ребейнъ въ той же мѣрѣ тучнѣла и пріобрѣтала невозмутимо-спокойное расположеніе духа; тѣмъ не менѣе, жизнь обѣихъ сестеръ представляла многія сходныя черты. Подобно Урбанамъ, ихъ родственники -- Ребойны также оставались бездѣтными, послѣ смерти перворожденнаго младенца, очень скоро смѣнившей его рожденіе, и если г-жа Урбанъ выбрала своимъ мужемъ человѣка, далеко превосходившаго со умственными достоинствами, то относительно этого пункта жена портнаго находилась не въ лучшемъ положеніи. Однако ей выпала болѣе сносная доля. Никогда ей не приходилось слышать отъ своего мужа ны одного слова, которое заключало бы въ себѣ хотя отдаленный намокъ на недостаточность ея умственнаго образованія и развитія, а между тѣмъ г-нъ Ребейнъ былъ человѣкъ очень неглупый и свѣдущій; онъ могъ бы занять и болѣе видное мѣсто въ жизни, если бы -- какъ выражался онъ самъ -- не долженъ быль сшивать своего образованія, въ проклятой швейной мастерской, изъ множества лоскутковъ и тряпокъ. Сидячая жизнь, въ этой проклятой мастерской, посреди не совсѣмъ здороваго воздуха, слишкомъ усердная работа иглой -- когда голова горѣла подъ вліяніемъ сильныхъ, страстныхъ мыслег -- сдѣлали г-на Ребойпа хилымъ нервнымъ, раздражительнымъ или -- какъ говорили его недруги -- капризнымъ старикомъ. Его недруги утверждали также, что этотъ брюзга принадлежалъ ко многимъ обществамъ единственно на томъ основаніи, что въ лозунгѣ такихъ обществъ слышалось словцо "свобода", однако никто изъ порицателей портнаго не могъ сказать, чтобы г-нъ Ребейнъ, ради увлеченія интересами общественной жизни, пренебрегалъ своимъ собственнымъ ремесломъ.
   -- И пока я не поступаю такимъ образомъ, говорилъ г-нъ Ребейнъ съ большимъ энтузіамомъ,-- пусть скользятъ по мнѣ, сколько имъ угодно, ножницы зависти и злобы -- я не боюсь ихъ остраго лезвея.
   Безграничная снисходительность честнаго хозяина къ умственнымъ несовершенствамъ его тучной супруги, была въ немъ тѣмъ похвальнѣе, что при этомъ затрогивались отчасти самыя завѣтныя его убѣжденія. Господинъ Ребейнъ держался демократическихъ тенденцій. Госпожа Ребейнъ выросла въ домѣ своего отца -- прежде зажиточнаго, а впослѣдствіи обѣднѣвшаго придворнаго портнаго -- въ строгихъ непоколебимыхъ легитимистскихъ правилахъ; уже давно господинъ Ребейнъ принадлежалъ къ свободной общинѣ и былъ не задолго до описываемаго времени избранъ ея предстоящимъ, тогда какъ госпожа Ребейнъ каждое воскресенье ходила въ церковь и благоговѣйно слушала проповѣдника, извѣстнаго своимъ пылкимъ религіознымъ усердіемъ. Послѣднее обстоятельство, быть можетъ, было особенно непріятно для либеральнаго портнаго.
   Безъ всякаго сомнѣнія, любовь Ребейна къ правдѣ была безкорыстна и чужда всякаго эгоистическаго пристрастія. Онъ ненавидѣлъ грѣхъ, но не грѣшника, а если и не долюбливалъ особенно одного изъ своихъ заклятыхъ враговъ, то это составляло не болѣе, какъ случайное исключеніе. Однако этотъ одинъ, особенно нелюбимый Ребейномъ человѣкъ -- былъ его зять, прежній тухгеймскій пасторъ, теперь старшій консисторіальный совѣтникъ въ министерствѣ духовныхъ дѣлъ -- д-ръ Урбанъ.
   Въ минуту искренней бесѣды -- но уже послѣ продолжительнаго взаимнаго знакомства -- Ребейнъ открылъ своему жильцу настоящую причину этой ненависти. Еще будучи студентомъ богословія, д-ръ Урбанъ проживалъ у отца своей жены въ то время, когда Ребейнъ былъ закройщикомъ и первымъ подмастерьемъ придворнаго портнаго. Молодые люди вели тогда между собою короткое знакомство и даже интимную дружбу. Разница въ относительномъ положеніи ничего не значила въ глазахъ двухъ бѣдняковъ, тѣмъ болѣе, что они были земляки, и Урбинъ, самъ происходившій изъ семейства честнаго портного, просидѣлъ не одинъ годъ вмѣстѣ съ Репейномъ на одной школьной скамьѣ въ родномъ городѣ. По степени познаніи они также стояли тогда довольно близко другъ къ другу. Опираясь на прочное элементарное образованіе, Ребейнъ вышелъ умственно развитымъ человѣкомъ, продолжалъ развиваться далѣе и особенно интересовался теологическими вопросами.
   -- Очень часто, разсказывалъ онъ, мы просиживали вмѣстѣ длинные зимніе вечера въ его маленькой комнаткѣ, на чердакѣ, и воли оживленные диспуты о божественныхъ религіозныхъ вопросахъ. Иногда случалось, что среди нашихъ ученыхъ несогласій, мы спорили очень запальчиво, но всегда, оставались при этомъ добрыми пріятелями, такими, скажу вамъ, задушевными пріятелями, что я даже открылъ ему священнѣйшую тайну моего сердца -- именно мою любовь къ Іеттхенъ, старшей изъ двухъ дочерей моего хозяина. Урбанъ съ жаромъ сталъ хвалить мой выборъ, и обѣщалъ мнѣ употребить въ мою пользу все свое вліяніе на родныхъ и даже на мою возлюбленную, и какъ бы вы думали, что сдѣлалъ этотъ лицемѣръ?!
   Онъ оклеветалъ меня передъ хозяиномъ, который позорно вытолкалъ меня въ шею изъ дома; далѣе, тотъ же Урбанъ очернилъ меня въ глазахъ Іеттхенъ, и та почтила меня письмомъ, заключавшимъ въ себѣ рѣшительный отказъ. Въ заключеніе спектакля, Урбанъ самъ сдѣлала" ей предложеніе и женился на ней въ то самое время, когда отецъ ея раззорился до тла, по милости неудавшейся спекуляціи. Значитъ, хитрая лиса попалась въ тенета, но къ несчастію не одна, а вмѣстѣ съ невинной, простодушной голубкой. Развестись съ женой сейчасъ же послѣ назначенія пасторомъ было для него не совсѣмъ удобно, а мучить беззащитную женщину -- дѣло обычное и подходящее, которымъ съ тѣхъ поръ достопочтенный мужъ и занимается въ усладу своего сердца.-- Вы сами подтвердили мнѣ только то, что мнѣ давно уже было извѣстно. Что я поэтому поводу выстрадалъ -- разсказать вамъ не съумѣю; однако, скажу вамъ откровенно, это самое обстоятельство сдѣлало меня привѣтливымъ и снисходительнымъ къ моей собственной женѣ. Я обвѣнчался съ ней немножко легкомысленно -- послѣ банкротства ея отца -- болѣе изъ состраданія, чѣмъ изъ любви, а скорѣе всего подъ вліяніемъ отчаяньи. Часто это положеніе невыносимо гнететъ меня, особенно при различіи нашихъ убѣжденій, но я никогда не позволялъ въ себѣ подниматься необузданной желчи и, при каждомъ внутреннемъ раздраженіи вспоминалъ о той несчастной женщинѣ и говорилъ самъ себѣ: "удержись, Іеремія!" И послѣ того, на зло моему ненавистному врагу, я становился смиренъ, какъ ягненокъ. Въ самомъ дѣлѣ, какъ отрадно чувствовать себя честнымъ человѣкомъ, видя другія качества въ своемъ заклятомъ недругѣ! Такъ-то "продолженіи двадцати лѣтъ я старался какъ можно менѣе быть похожимъ на Урбана, и даже могу сказать, что на зло и въ укоръ ему я сдѣлался такимъ, какимъ теперь знаютъ меня люди. Ему на зло я сдѣлался сноснымъ мужемъ, порядочнымъ ремесленникомъ и членомъ всѣхъ обществъ, выбравшихъ с;.нею задачею помогать бѣднымъ и просвѣщать дураковъ. Когда онъ семь лѣтъ тому назадъ явился сюда и былъ назначенъ сначала пасторомъ при церкви св. Михаила, а впослѣдствіи консисторіальнымъ совѣтникомъ, я, въ пику ему, сдѣлался членомъ свободной общины, а теперь ея представителемъ.
   Вальтеръ засмѣялся и замѣтилъ, что господинъ Іеремія Ребейнъ остался бы такимъ же честнымъ и полезнымъ человѣкомъ, если бы на свѣтѣ и не было никакого д-ра Урбана, Ребейнъ покачалъ лысой головкой и съ живостью возразилъ, что это кажется ему рѣшительно невозможнымъ.
   -- Какъ бы-то-ни было, сказалъ Вальтеръ, но мнѣ пріятнѣе будетъ руководствоваться примѣромъ честной жизни, какова ваша, чѣмъ извлекать урокъ изъ мрачныхъ человѣческихъ поступковъ.
   Дѣйствительно, Вальтеръ былъ во многихъ отношеніяхъ обязанъ пылкому портному. Въ мастерской своего квартирнаго хозяина Вальтеръ ознакомился съ жизнію нѣмецкаго ремесленника, съ странными, полу-патріархальными, обветшалыми и полу-современными либеральными формами, въ которыхъ выражались взаимныя отношенія хозяина-мастера къ рабочимъ; въ лицѣ самого господина Ребейна, Вальтеръ узналъ человѣка, принадлежавшаго всѣми интересами своего существованія къ среднему сословію и потому сосредоточившаго въ себѣ почти всѣ добродѣтели, а быть можетъ, также и кое-какіе недостатки истаго, честнаго бюргера. До сихъ поръ политическое чутье дремало въ Вальтерѣ. Воздухъ тухгеймскаго парка и лѣсовъ не могъ не оказать особенно сильнаго, чарующаго вліянія на молодое, поэтически настроенное воображеніе юноши. Здѣсь же въ домѣ и въ обществѣ либеральнаго политическаго мыслителя портнаго, не было ни малѣйшихъ слѣдовъ романтической поэзіи. Здѣсь главную цѣль составляло пріобрѣтеніе, нерѣдко обращавшееся въ тягостное вымоганіе -- того или другого положенія частнаго лица въ общинѣ, тѣхъ или иныхъ отношеній общины къ государству. Здѣсь онъ въ первый разъ слышалъ разсужденія -- о податяхъ съ мясниковъ и мельниковъ, о прямыхъ и косвенныхъ налогахъ, о свободѣ промысловъ и о цѣховомъ стѣсненіи, объ окружныхъ и ремесленныхъ ассосіаціяхъ, о рабочихъ артеляхъ, о кредитныхъ учрежденіяхъ, о порядкѣ выборовъ, о трехъ-классной системѣ, о прямомъ избирательномъ правѣ,-- и не только онъ слышалъ разсужденія объ этихъ матеріяхъ, но даже видѣлъ, какъ всѣ эти вопросы непосредственно проникали въ. жизнь людей.
   Точное наблюденіе всѣхъ этихъ общественныхъ отношеній могло оказать только одно дѣйствіе на честное сердце и на здоровый смыслъ юноши. Вальтера сама природа создала другомъ всѣхъ угнетенныхъ, помощникомъ всѣхъ слабыхъ и безпомощныхъ, сострадательнымъ утѣшителемъ всѣхъ несчастныхъ и страждущихъ; теперь къ этимъ природнымъ побужденіямъ присоединилось свѣтлое пониманіе дѣла.
   Мейстеръ Ребейнъ и его юный другъ часто вели обо всѣхъ, этихъ вопросахъ нескончаемые разговоры, и хотя сначала Вальтеръ въ сущности могъ только поучаться, однако, при его основательномъ теоретическомъ образованіи и ясномъ, безпристрастномъ взглядѣ на вещи, скоро настало время, когда ученикъ нерѣдко просвѣщалъ своего наставника. Радостнѣй всякаго другого сознавалъ это самъ учитель, и скоро г-нъ Ребейнъ не рѣшался ни на одинъ шагъ въ своихъ общественныхъ и политическихъ дѣлахъ, не переговоривъ предварительно съ Вальтеромъ.
   Между старымъ энтузіастомъ ремесленникомъ, котораго многіе считали съумасшедшимъ, и молодымъ поэтомъ и ученымъ, находившимся въ полномъ цвѣтѣ силы и возраста, завязались какія-то странныя, близкія отношенія, основанныя, однако, на строгомъ взаимномъ уваженіи. Отношенія эти возбуждали даже ревнивое неудовольствіе г-жи Ребейнъ, которая горько сознавала и жаловалась, что свое расположеніе къ Вальтеру она можетъ выразить только усерднымъ отопленіемъ комнаты Вальтера, строгимъ соблюденіемъ въ ней чистоты и аккуратною стиркой бѣлья, принадлежавшаго ея дорогому жильцу. Г-жа Ребейнъ была глубоко убѣждена, что пока Вальтеръ будетъ жить у нихъ, она никогда не навлечетъ на себя укора въ небрежности относительно этихъ трехъ пунктовъ; но для ея любви, какъ она говорила, этого было недостаточно, а между тѣмъ другія ея любезныя услуги Вальтеръ до сихъ поръ встрѣчалъ упорнымъ отказомъ.
   За то, какъ была счастлива г-жа Ребейнъ, когда ей представился случай отдать въ распоряженіе гостя своего возлюбленнаго жильца свою уборную комнату со всѣми собранными въ ней втеченіи двадцати двухъ лѣтъ шитыми подушками и разными красивыми бездѣлушками! Какъ обрадовалась она, узнавъ, что гость пробудетъ у ея Вальтера не нѣсколько сутокъ -- какъ было предположено вначалѣ -- но даже нѣсколько недѣль, пока г-нъ докторъ не приведетъ окончательно своихъ дѣлъ въ порядокъ! Если г-нъ докторъ и не похвалилъ до сихъ поръ ни своей комнаты, изящно меблированной, ни безукоризненно прекрасныхъ портретовъ королевской фамиліи, то вѣдь онъ успѣетъ еще всѣмъ этимъ налюбоваться и тогда, безъ всякаго сомнѣнія, скажетъ хотя одно одобрительное слово. Двѣ недѣли сряду г-жа Ребейнъ убаюкивала себя этой пріятной надеждой, но такъ какъ губы Лео были упорно сомкнуты для всякихъ восторженныхъ заявленій, то хозяйка не могла долѣе обуздывать своего нетерпѣнія и обратилась къ Вальтеру съ категорическимъ вопросомъ, доволенъ ли двоюродный братъ Вальтера пріемомъ въ ея домѣ?
   -- Все прекрасно, все восхитительно, добрѣйшая госпожа Ребейнъ, отозвался Вальтеръ,-- хотя, сказать вамъ правду, онъ не промолвилъ о споемъ удовольствіи еще ни словечка.
   -- Ни словечка! Такъ -- таки ни словечка! съ горестнымъ удивленіемъ вскричала госпожа Ребейнъ.
   -- Ни объ этомъ, ни о многомъ другомъ, что мнѣ не менѣе интересно, замѣтилъ съ улыбкой Вальтеръ.
   Въ самомъ дѣлѣ, Вальтеръ имѣлъ причины досадовать на несообщительность Лео. Еще при разставаніи въ первый вечеръ Вальтеру пришло на мысль, что онъ открылъ Лоо всѣ подробности своего положенія, даже разсказалъ про житье любимыхъ людей, тогда какъ самъ Лео не почтилъ его ни однимъ откровеннымъ признаніемъ. И съ тѣхъ поръ все оставалось по прежнему. Правда, Вальтеръ узналъ постепенно и въ общихъ чертахъ о жизни Лео впродолженіи семи лѣтъ послѣ бѣгства изъ Тухгейма, однако всего этого было недостаточно даже для того, чтобы составить себѣ болѣе или менѣе удовлетворительное понятіе о внѣшнемъ существованіи Лео, уже не говоря о ходѣ его умственнаго развитія. Подобно госпожѣ Ребейнъ, Вальтеръ утѣшалъ себя тѣмъ, что со временемъ эта несообщительность исчезнетъ; при томъ же теперь Лоо былъ весь погруженъ въ свои дѣла, и въ настоящую минуту неосновательно было бы на него сердиться за то, что онъ выпустилъ изъ виду все прочее.
   Уже въ первые дни намѣреніе Лео выхлопотать себѣ мѣсто врача-ассистента въ одной изъ столичныхъ клиникъ столкнулось съ непреодолимымъ препятствіемъ: мѣсто уже было обѣщано прежнему кандидату, однако врачебное начальство искренно сожалѣло, что Лео началъ хлопотать такъ поздо, и обѣщало оказывать ему всякое покровительство при дальнѣйшихъ его попыткахъ сдѣлать себѣ завидную медицинскую карьеру. Другія власти также встрѣтили молодого ученаго съ самымъ лестнымъ радушіемъ. Его прошедшее служило ему хорошей рекомендаціей въ глазахъ университетскаго профессора, имѣвшаго рѣшительный голосъ въ его дѣлѣ,-- а свою ученость и даровитость Лео доказалъ уже многими монографіями такъ блистательно, что казалось довольно забавнымъ подвергать его еще формальному испытанію.
   -- Вы видите, любезный докторъ, вскричалъ со смѣхомъ профессоръ,-- у насъ все еще торчитъ коса на затылкѣ. Однако, не сердитесь на насъ, пожалуйста. Мои ученые товарищи думаютъ совершенно по моему, и экзаменъ, которому мы хотимъ, или лучше должны васъ подвергнуть, имѣетъ значеніе только насмѣшливаго комплимента, адресуемаго нами вышеупомянутой косѣ.
   Но какъ ни радушно былъ встрѣченъ Лео учеными людьми, старавшимися устранить съ его дороги всѣ препятствія, однако прошло много недѣль, прежде чѣмъ всѣ формальности были выполнены, и втеченіи этого времени Лео на досугѣ могъ изучить обстоятельства и людей, между которыми онъ былъ поставленъ теперь судьбою. И онъ воспользовался этимъ временемъ такъ систематически и съ такимъ блестящимъ успѣхомъ, что Вальтеръ не могъ очнуться отъ удивленія. Впродолженіи семи лѣтъ, прожитыхъ въ столицѣ, Вальтеръ не успѣлъ составить себѣ такого обширнаго круга знакомствъ и связей, какой былъ составленъ Лео втеченіи столькихъ л;е недѣль.
   -- Сказки, ради самого неба, какъ ты это дѣлаешь?! изумлялся нерѣдко Вальтеръ, узнавъ, съ какой легкостью Лео появлялся то въ томъ, то въ другомъ обществѣ и вездѣ умѣлъ овладѣть всеобщимъ вниманіемъ: -- весь свѣтъ передъ тобой стоитъ настежь, тогда какъ ты, повидимому, затворяешься отъ всего свѣта.
   -- Въ этомъ-то видимомъ противорѣчіи и заключается вся моя тайна, отвѣчалъ Лео.
   -- Объяснись, пожалуйста, понятнѣе.
   -- Это не такъ-то легко, замѣтилъ Лео,-- ни, право, не съумѣлъ бы тебѣ изложить это дѣло теоретически. Я знаю только, что на практикѣ мой методъ оказывается постоянно превосходнымъ. Быть можетъ это потому, что теорія его вѣрна. Люди вообще имѣютъ обыкновеніе искать позади своихъ ближнихъ и вещей то, чего, быть можетъ, тамъ и нѣтъ. Они думаютъ, что нравственное величіе, которымъ они не обладаютъ сами, но въ которое они втайнѣ вѣрятъ, хотя и не признаются въ томъ открыто,-- должно же гдѣ нибудь находиться. Этой вѣры разбивать въ нихъ не слѣдуетъ. А вѣра эта неминуемо разбивается въ томъ случаѣ, когда кто нибудь, подобно твоему милѣйшему хозяину -- говорю для примѣра-высказываетъ все, то лежитъ у него на сердцѣ. Попробуй высчитывать на столѣ всѣ свои деньги до послѣдняго гроша,-- люди сейчасъ узнаютъ на сколько ты богатъ и, можетъ быть, увидятъ, что ты вовсе не богатъ. Однимъ словомъ: не слѣдуетъ ни при какихъ обстоятельствахъ и ни передъ кѣмъ разоблачать всю свою подноготную.
   -- Но вѣдь довѣріе, какъ говорятъ, вызываетъ довѣріе.
   -- Это совершенно ложное правило, любезный Вальтеръ. Напротивъ, передавая людямъ всѣ свои секреты, какою ты можешь располагать гарантіей, что и эти люди въ свою очередь посвятятъ тебя во всѣ свои тайны? Пусть тебѣ все разсказываютъ, но ты-то самъ ничего не разсказывай; слушай какого нибудь словоохотливаго чудака, но какъ только разговоръ касается твоихъ личныхъ дѣлъ, показывай видъ, какъ будто о такомъ предметѣ не стоитъ тратить словъ. Тогда всѣ будутъ считать тебя скромнымъ, любезнымъ и вполнѣ порядочнымъ субъектомъ.
   -- И ты слѣдуешь этимъ правиламъ въ бесѣдѣ со всѣми, даже съ друзьями?
   -- Любезный Вальтеръ, друзья -- статья совсѣмъ особая, отвѣчалъ Лео уклончиво.
   Какъ ни непріятна была эта мораль для Вальтера, но практическая ея польза была очевидна. Онъ слышалъ, какъ усердно со всѣхъ сторонъ расточались похвалы его кузину, и Вальтеру при этомъ показалось удивительнымъ то обстоятельство, что Лео расхваливали люди съ различными характерами и съ самыми противорѣчивыми нравственными убѣжденіями. Баронъ и банкиръ фонъ-Зонненштейнъ, совершенно расходившіеся между собою во взглядахъ, тѣмъ не менѣе съ одинаковой готовностію соглашались, что д-ръ Лео Гутманъ -- самый даровитый, самый порядочный молодой человѣкъ, какого имъ приходилось встрѣчать до сихъ поръ. Тоже самое утверждали и другіе ученые и опытные жители столицы, и если женщины не простирали своего удивленія такъ далеко, то все-таки и онѣ ни оставались совершенно равнодушными къ появленію интереснаго молодаго человѣка. Многія дамы вмѣстѣ съ Амеліей признавались, правда, что онѣ никакъ не могутъ постичь новопріѣзжаго, и должны были выслушивать объясненіи фрейленъ Эммы фонъ-Зонненштейнъ, говорившей имъ, что "только дюжинныхъ людей можно видѣть насквозь", что "нельзя всѣхъ мѣрять на одинъ аршинъ" и что, однимъ словомъ, необыкновеннаго человѣка способны понять и достойно оцѣнить только необыкновенные люди.
   

ГЛАВА ПЯТАЯ.

   Зима спустилась на землю, сопровождаемая своими туманами и мятелями и въ скромной улицѣ, гдѣ жилъ Вальтеръ, сдѣлалось еще тише, еще пустыннѣе. Издали доносился стукъ дрожекъ, дѣти перестали забавляться на улицѣ въ сумерки, и продавецъ огородной зелени, прежде кричавшій во все горло, долженъ былъ ликвидировать свою торговлю или, быть можетъ, переселился съ своей корзиной въ болѣе благорастворенные климаты. За-то теперь чаще раздавались звуки шарманокъ, а какая-то виртуозка, жившая въ бель-этажѣ и помѣстившая свое фортепіано подъ самымъ письменнымъ столомъ Вальтера, еще съ большей противъ прежняго энергіей, даже съ утомительнымъ для слушателя упрямствомъ, повторяла свои безконечные этюды.
   Вальтеръ стоялъ у окна своего рабочаго кабинета и, скрестивъ на груди руки, глядѣлъ сквозь оконныя стекла. Сегодня онъ былъ свободенъ отъ учебныхъ занятій во все послѣобѣденное время и очень усердно писалъ, пока въ комнатѣ не стемнѣло. Работа шла довольно успѣшно; трудная глаза въ его романѣ, противъ всякаго ожиданія вылилась сегодня какъ бы сама изъ подъ его пера; на душѣ у него было легко и отрадно. Вальтеръ былъ доволенъ всѣмъ свѣтомъ, даже нисколько не сердился на неугомонную виртуозку, жившую въ бель-этажѣ.
   Въ эту минуту Вальтеру хотѣлось бы поговорить съ кѣмъ нибудь откровеннѣе. Еще сидя за работой, онъ раздумывалъ обо всемъ, что долженъ былъ сказать, и при этомъ онъ чувствовалъ, какъ въ головѣ его тѣснились новыя и новыя мысли, подобно снѣжнымъ хлопьямъ, начинавшимъ теперь падать на землю. Онъ затронулъ только одинъ тонъ, на который въ душѣ юноши отозвался полный звучный аккордъ. И все это звучало, волновалось, хотѣло воплотиться въ форму, въ образъ,-- и воплотилось въ легкій, милый образъ нѣжной дѣвушки съ кроткими глазками.
   Подъ вліяніемъ пылкаго одушевленія молодой человѣкъ протянулъ впередъ руки, и на лицѣ его промелькнула улыбка неисчерпаемаго блаженства. Но улыбка быстро изчезла и Вальтеръ, въ глубокомъ раздумьи, приложилъ свой лобъ къ рамѣ стекла.
   Какъ-то прочтетъ Амелія только-что написанную имъ главу? Пойметъ-ли Амелія смыслъ, заключенный въ этихъ строкахъ, именно такъ, какъ хотѣлось Вальтеру?
   Содержаніе романа Вальтеръ заимствовалъ изъ своей собственной жизни, но при выполненіи своей задачи -- въ пылу увлеченія, среди борьбы за завѣтныя свои идеи -- онъ, самъ того не зная и не желая, все ближе и ближе подходилъ къ. дѣйствительности, отъ которой вначалѣ отклонялся, такъ что напослѣдокъ дѣйствительность и вымыселъ слились въ одинъ глубоко прочувствованный мотивъ. Герой романа былъ молодой ученый, навлекшій на себя ненависть обскурантовъ за свой честный образъ мыслей и ради своихъ убѣжденій пожертвовавшій всѣмъ своимъ состояніемъ, положеніемъ въ жизни, спокойствіемъ, здоровьемъ и самой любовью. Но эта послѣдняя жертва не была принята, потому что въ рѣшительную минуту высокорожденная красавица доказала, что она цѣнитъ чувство выше общественнаго положенія и родовой спѣси, что и она способна къ честнымъ мыслямъ и честнымъ подвигамъ.
   Вальтеръ окончилъ сегодня именно ту сцену, въ которой героиня рѣшается на неровную борьбу съ безпощаднымъ обществомъ. Была-ли бы Амелія способна говорить и дѣйствовать такимъ образомъ, если бы судьба поставила со въ подобное положеніе?!..
   Еще недавно Вальтеръ говорилъ своему двоюродному брату, что онъ, Вальтеръ, никогда не думалъ о тѣхъ препятствіяхъ, которыя непреодолимо мѣшали осуществленію его пламенныхъ желаній. Его любовь къ очаровательной дѣвушкѣ началась очень рано, наполнила все его сердце, и овладѣла всѣмъ дыханіемъ жизни,-- и потому Вальтеръ зналъ только, что любовь эта никогда въ немъ не умретъ, а, въ сравненіи съ этой великой, отрадной увѣренностью, внѣшняя форма, какую приметъ въ дѣйствительности его пламеннѣйшее желаніе, была въ его глазахъ обстоятельствомъ второстепеннымъ и маловажнымъ.
   Лео съ его холодно разсчитанными планами разсѣялъ сладкія грезы своего товарища, подобно тому, какъ свѣжій утренній вѣтеръ разрываетъ топкую туманную полосу, стелющуюся надъ лугами. Когда Вальтеръ увидѣлъ, какъ ясно Лео представлялъ себѣ свои цѣли, какъ рѣшительно онъ ихъ преслѣдовалъ, какъ мужественно боролся съ препятствіями или съ какимъ умѣньемъ обходилъ ихъ, когда они были непреодолимы,-- тогда-то влюбленный юноша началъ считать себя непрактическимъ мечтателемъ, старающимся замѣнить непобѣдимую для него дѣйствительность своими собственными фантазіями и картинами робкаго воображенія. Подъ вліяніемъ этого тайнаго негодованія, Вальтеръ какъ человѣкъ, всегда стремившійся къ постоянному нравственному развитію, рѣшился глубже проникнуть въ смыслъ жизни и энергически развить свои силы. Съ новымъ жаромъ онъ принялся за окончаніе своей литературной работы и, при дальнѣйшемъ ходѣ этого занятія, сдѣлалъ положеніе своихъ героевъ, еще болѣе занимательнымъ и критическимъ, даже дошелъ до крайней степени литературнаго преувеличенія, чтобы то крайней мѣрѣ теоретически ознакомиться со всѣми послѣдствіями своего настоящаго образа мыслей. Однако, при своемъ свѣтломъ умѣ, онъ хорошо понималъ, что жизнь рѣдко приводитъ къ такимъ рѣзкимъ результатамъ, что случай и произволъ измѣняютъ, смягчаютъ положенія, благоразуміе и малодушіе ослабляютъ страсти, и въ концѣ концовъ дѣло выходитъ ни комическимъ, ни трагическимъ, недостойнымъ ни слезъ, ни смѣха,-- словомъ, принимаетъ форму той обыденной исторіи, о которой люди говорятъ: да вѣдь иначе и быть, то не могло.
   Подъ вліяніемъ внезапно подступившей хандры и досады, Вальтеръ забарабанилъ пальцами по оконнымъ стекламъ и потому не слышалъ стука шаговъ въ комнатѣ, наполненной сумеречнымъ полусвѣтомъ. Ровной, спокойной походкой гость направился впередъ и тихо опустилъ свою руку на плечо Вальтера, который быстро обернулся и увидѣлъ передъ собою радушное, серьозное, умное лицо вошедшаго.
   -- А, г-нъ докторъ, вскричалъ Вальтеръ, застигнутый врасплохъ,-- какъ это мило съ вашей стороны, что вы даете мнѣ урокъ вѣжливости!
   -- Мы, старики, должны подавать хорошій примѣръ молодымъ, сказалъ докторъ Паулусъ,-- не помѣшалъ-ли я вамъ?
   -- Какъ вы видите, нисколько, отозвался Вальтеръ, усаживая почтеннаго гостя на диванъ,-- по крайней мѣрѣ я очень радъ этой помѣхѣ. Я былъ погруженъ въ размышленія довольно грустнаго свойства по поводу одной избитой истины, гласящей, что въ поэзіи болѣе поэтическаго элемента, чѣмъ въ жизни.
   -- Ужь будто бы это неоспоримая истина? сказалъ докторъ Паулусъ,-- правда, всѣ ученые судьи это утверждали отъ Аристотеля и до новѣйшихъ эстетиковъ. Съ эстетической точки зрѣнія они совершенно правы,-- то есть по отношенію къ формѣ, внѣшнему расположенію, группировкѣ,-- но что касается сущности содержанія, то я всегда былъ того мнѣнія, что жизнь и поэзія такъ относятся между собою, какъ вода въ ведрѣ къ водяной каплѣ, повисшей съ наружной стороны ведра, причемъ я нисколько не исключаю нѣсколькихъ десятковъ великихъ поэтовъ, существовавшихъ до сихъ поръ. Если представить себѣ -- разумѣется, на сколько это возможно -- все великое человѣчество, работающее отъ полюса до полюса въ городахъ, деревняхъ, на ноляхъ, въ лѣсахъ, въ пустыняхъ и степяхъ, на морѣ, на землѣ и подъ землею,-- если сообразить, что ежедневно, ежечасно вымираетъ и нарождается цѣлое громадное поколѣніе людей, что ежедневно, ежечасно совершается цѣлый адъ преступленій, неслыханныхъ ужасовъ и позорныхъ дѣлъ, тогда какъ во всѣхъ странахъ, во всѣхъ климатахъ бьются неисчислимые милльоны честныхъ сердецъ,-- если припомнить себѣ, что существующее сегодня существовало за тысячи лѣтъ до настоящаго дня и будетъ существовать послѣ насъ тысячи, десятки тысячъ лѣтъ, что милліоны людей жили, живутъ и будутъ жить, причемъ природа никогда не производила, не производитъ, и не произведетъ двухъ совершенно сходныхъ между собою людей, наконецъ, если обратить вниманіе на неисчерпаемое, вѣчное разнообразіе судебъ, которыя постигаютъ отдѣльныхъ смертныхъ,-- то нельзя довольно надивиться смѣлости поэтовъ, погружающихъ свои руки въ эту живую, вѣчно шумящую рѣку и зачерпывающихъ изъ нея только то... ну да, именно только то, что остается между пальцами.
   -- Однако это звучитъ не особенно поощрительно для насъ, поэтовъ, или желающихъ прослыть поэтами, замѣтилъ Вальтеръ.
   -- Вы придаете не совсѣмъ вѣрное значеніе моимъ словамъ, сказалъ д-ръ Паулусъ, -- я хотѣлъ только, по отношенію къ вамъ, поэтамъ, указать на неотъемлемыя права жизни, на вѣковѣчное, неувядаемое величіе дѣйствительности. Быть можетъ, я обсуживаю вопросъ этотъ нѣсколько пристрастно и, какъ слуга науки и практическій мыслитель, слишкомъ много склоняюсь къ воззрѣнію Платона, который въ своей республикѣ отвелъ изящнымъ искуствамъ очень скромное мѣсто. Признаюсь вамъ даже, что я считаю искуство только какъ бы переходнымъ пунктомъ на пути человѣчества къ высшему развитію. Подобно тому, какъ религія, по моему, должна обратиться постепенно въ практическую мораль, въ дѣятельный, всеобъемлющій принципъ любви, искуство съ теченіемъ временъ должно выразиться, такъ сказать, въ формахъ жизненной красоты. Что я сказалъ о человѣческомъ родѣ вообще, одинаково примѣняется къ частнымъ лицамъ, отъ которыхъ я прямо перехожу къ вамъ, мой достойный другъ, такъ какъ именно васъ я имѣлъ въ виду, начиная мою лекцію. Мнѣ нѣтъ надобности говорить вамъ, потому что если вы до сихъ поръ этого не знали, то мой настоящій визитъ въ нѣкоторомъ смыслѣ можетъ послужитъ вамъ доказательствомъ, что съ первой же минуты нашей встрѣчи въ салонѣ господина фонъ-Тухгейма вы внушили мнѣ чувство самаго теплаго сердечнаго влеченія. Я нашелъ въ васъ -- что въ наше время встрѣчается очень рѣдко -- соединеніе свѣтлаго ума съ неменѣе почтенной способностью одушевляться возвышенными идеалами, и впечатлѣніе, которое я вынесъ изъ личнаго знакомства и бесѣды съ вами, было впослѣдствіи еще усилено при чтеніи вашихъ сочиненій. Особенно я уважалъ, хвалилъ и хвалю ту смѣлость, съ какою вы -- въ противоположность многимъ нашимъ салоннымъ поэтикамъ -- стремитесь къ радикальному рѣшенію вопросовъ времени, тотъ героизмъ, съ какимъ вы высказываете ваши убѣжденія, называя мертвое -- мертвымъ и оставляя похороненное могиламъ. При всемъ высокомъ мнѣніи, составленномъ мною о васъ, признаюсь вамъ, я не ожидалъ отъ васъ такой глубоко осмысленной дѣятельности. Не смотря на это или, говоря точнѣе, именно поэтому, когда я закрывалъ прочитанныя книги, меня осаждали нѣкоторыя критическія размышленія, которыя мнѣ хотѣлось бы сообщить вамъ, если вы мнѣ это позволите.
   -- Вы сдѣлаете мнѣ величайшее одолженіе, сказалъ Вальтеръ, съ жаромъ пожимая руку достойнаго посѣтителя.
   Д-ръ Паулусъ отвѣчалъ не менѣе дружескимъ рукопожатіемъ и затѣмъ продолжалъ тѣмъ же кроткимъ, заискивающимъ голосомъ.
   -- Такъ какъ я еще прежде призналъ себя рѣшительно некомпетентнымъ судьей по отношенію къ поэзіи, то васъ, конечно, немного опечалитъ то обстоятельство что я не считаю вашихъ повѣстей образцовыми созданіями искуства. Однако я долженъ изложить вамъ основанія моего нелюбезнаго и непросвѣщеннаго приговора. Взглядъ мой въ этомъ случаѣ совершенно совпадаетъ съ высказаннымъ мною прежде о значеніи поэзіи вообще. Ваши поэтическіе недостатки проистекаютъ изъ тѣхъ условій, какія дѣлаютъ васъ въ моихъ глазахъ вполнѣ достойнымъ человѣкомъ и по которымъ я признаю въ васъ настоящаго сына нашего вѣка, гражданина будущаго свободнаго государства. Вы отправляетесь -- сознательно или неумышленно все равно -- отъ того принципа, что жизнь и поэзія въ сущности тождественны и что явленія дѣйствительности надобно облагороживать созданіями искуства. Не беру на себя смѣлости самодовольно рѣшать, до какой степени это возможно, потому что для генія предѣлы, вѣдь, широко раздвинуты; но скажу вамъ откровенно, что я не вѣрю въ это тождество; по крайней мѣрѣ, на практикѣ оно не было доказано ни однимъ поэтомъ. Напротивъ, я нахожу, что поэзію, въ ея послѣдовательномъ ходѣ, можно приравнять къ той процессіи въ Палермо, о которой Гете говоритъ, что оно съ трудомъ поднимается вверхъ по извилистой и расчищенной дорогѣ посреди уличнаго сори и грязи. Процессія не глядитъ, что лежитъ направо и налѣво, въ томъ ей нѣтъ нужды, что постланнымъ для нея драгоцѣннымъ ковромъ прикрыта непривлекательная навозная куча. Такъ поступать не позволяетъ вамъ все ваше направленіе. Вы спрашиваете себя: что толку въ той поэзіи, которая того по можетъ сказать, о другомъ умалчиваетъ, тутъ идетъ ощупью, я тамъ и совсѣмъ останавливается?.. Я былъ бы послѣднимъ изъ числа тѣхъ, которые могутъ назвать такой вопросъ неумѣстнымъ; напротивъ, по этой-то самой причинѣ поэзія для меня не такъ драгоцѣнна, какъ для другихъ людей. Но въ каждой странѣ господствуютъ извѣстные законы, которымъ всякое, проживающее тамъ частное лицо должно повиноваться, и если стезя, ведущая на. вершину Парнаса, отмѣрена, слишкомъ узко, то умному человѣку, право, лучше всего спуститься въ прозаическую равнину, гдѣ онъ можетъ двигаться свободно.
   -- Такъ вы и мнѣ посовѣтуете оставить мои поэтическіе опыты? спросилъ Вальтеръ нѣсколько робко.
   -- Я еще не высказалъ вамъ всѣхъ моихъ критическихъ размышленій по поводу вашей поэтической дѣятельности, отозвался докторъ,-- если вы стѣснены внутренно условіями поэзія,-- что составляетъ для васъ существенную часть задачи,-- то въ той же мѣрѣ вы стѣснены и во внѣшней сферѣ. Вы печатаете ваши повѣсти анонимно -- разумѣется, не изъ страха людей, къ которому вы неспособны,-- а скорѣе, какъ я думаю, изъ скромности, изъ робкаго нежеланія открыто объявить себя писателемъ. При всемъ томъ я не могу одобрить этой анонимности. Имя, какъ я полагаю, не лишено своего значенія. Мы вездѣ несемъ нравственную отвѣтственность за всѣ наши поступки, а имя -- это нашъ гербъ и потому все, что мы ни дѣлаемъ, должно быть помѣчено этимъ знакомъ. Предположимъ, что вы открыто назвали себя по имени -- каковы выйдутъ послѣдствія? Или вы думаете, что это не будетъ сопровождаться для васъ большими непріятностями со стороны ханжей, обскурантовъ и вообще всѣхъ людей, играющихъ словами, какъ дѣти бабками?
   -- Нѣтъ, отвѣчалъ Вальтеръ,-- напротивъ, я глубоко убѣжденъ, что чуть только я объявлю свое имя, ко мнѣ привяжутся разные, весьма, злые звѣрьки, и -- чего добраго -- мнѣ придется лишиться мѣста.
   -- И вы рѣшились смѣло идти на встрѣчу опасности?
   -- Твердо рѣшился.
   Нѣсколько секундъ въ сумрачной комнатѣ не прерывалось молчаніе. Потомъ д-ръ Паулусъ сказалъ:
   -- Я ожидалъ этого отъ васъ. Много горькихъ часовъ придется прожить вамъ. Я, сынъ бѣдныхъ евреевъ, которому судьба послала жалкую, безотрадную молодость,-- я знаю, что такое значитъ прокладывать себѣ дорогу въ жизни собственными силами посреди тысячи препятствій. Я знаю, что такое не имѣть на свѣтѣ ничего своего, кромѣ любви къ правдѣ, вѣры въ самаго себя и твердаго упованія, что придетъ мессія -- то есть избавленіе отъ разныхъ общественныхъ золъ -- однако я постоянно повторяю: все еще впереди! Никакое земное благополучіе не имѣетъ даже отдаленнаго сходства съ тѣмъ счастьемъ человѣка, когда онъ вполнѣ согласенъ съ самимъ собою! Это -- существенное; все прочее не такъ важно. Будемъ же стремиться, мой любезный, юный другъ, изъ мрака сомнѣнія къ яркому свѣту самопознанія!
   Вальтеръ всталъ съ мѣста и нѣсколько разъ прошелся взадъ и впередъ; потомъ онъ опять усѣлся возлѣ доктора и сказалъ:
   -- Извините меня, но свѣтъ, бросаемый вами на мою жизненную дорогу, ослѣпилъ меня на одно мгновеніе. Что лежитъ позади меня я вижу теперь яснѣе, чѣмъ когда бы-то-ни было прежде. Но далѣе-то что будетъ? Куда ведетъ новый путь, который вы мнѣ указываете?
   -- Поймите меня, мой юный другъ, возразилъ д-ръ Паулусъ. Я вовсе не совѣтую вамъ бросить прочь тѣ орудія, которыми вы до сихъ поръ пользовались. Почемъ знать,-- быть можетъ, вы будете работать ими съ крайнимъ, возможнымъ для человѣка совершенствомъ; быть можетъ, вамъ, именно вамъ суждено оживить старыя формы новымъ содержаніемъ или расширить самыя формы! Продолжайте свою поэтическую карьеру! Но не упадайте духомъ, если со временемъ увидите, что вы не могли быть великимъ поэтомъ. И развѣ у васъ нѣтъ другихъ жизненныхъ путей? Вы можете быть человѣкомъ дѣла, политическимъ дѣятелемъ, проповѣдникомъ здравыхъ общественныхъ убѣжденій,-- человѣкомъ, котораго уже не удовлетворяютъ искуственные цвѣты поэзіи, но который, опоясавъ грязный кожаный передникъ, съ молотомъ и лопатою въ рукахъ, строитъ зданіе, гдѣ должны жить свободные люди съ равными себѣ, свободными... Однако мнѣ пора проститься съ вами. Мнѣ нужно видѣться въ отдаленномъ питейномъ заведеніи -- въ предмѣстья -- съ Ребейномъ и другими еретиками. Пожалуйста, сообщите мнѣ, что будетъ говориться о свободныхъ общинахъ въ слѣдующемъ засѣданіи палаты,-- у Зонненштейна послѣ того назначено собраніе членовъ партіи. Итакъ, будьте здоровы! До скораго свиданія!
   Д-ръ Паулусъ ушелъ. Газовый фонарь, горѣвшій на улицѣ, бросилъ матовый отблескъ въ темную комнату. Вальтеръ долго просидѣлъ въ глубокомъ раздумьи.
   -- Да, да, сказалъ онъ, наконецъ, громко,-- докторъ совершенно правъ. Это искуственные цвѣты, фата-моргана -- это не цѣль жизни, не высшее благо человѣка! То зданіе, о которомъ онъ говорилъ, давно уже было моимъ высшимъ идеаломъ; но я не довѣрялъ своимъ силамъ, я пугался при одной мысли переворачивать тяжелые камни. Но все равно! Будь что будетъ! Быть готовымъ и къ жизни, и къ смерти -- вотъ что главное.
   Госпожа Ребейнъ принесла зажженную лампу и только-что полученную запечатанную записочку. Въ этой записочкѣ Лео просилъ Вальтера быть къ десяти часамъ въ названномъ ресторанѣ, гдѣ онъ, Лео, намѣренъ видѣться съ своимъ кузеномъ.
   Сегодня баронъ давалъ вечеръ, но Вальтеръ не чувствовалъ въ себѣ на этотъ разъ никакой охоты веселиться въ обществѣ. Голову его наполняли тревожныя мысли; приглашеніе Лео явилось какъ нельзя кстати. Уже нѣсколько дней сряду Вальтеръ почти не видѣлся съ своимъ двоюроднымъ братомъ и теперь ему было бы крайне пріятно взглянуть на человѣка, обнаружившаго еще въ дѣтскіе годы ту мужественную энергію, къ какой Вальтеръ, взрослый мужчина, еще не признавалъ себя способнымъ.
   

ГЛАВА ШЕСТАЯ.

   Вальтеръ жилъ такимъ отшельникомъ, что до сихъ поръ ничего не зналъ, даже по наслышкѣ, о ресторанѣ, усердно посѣщаемомъ знатными молодыми сибаритами столицы. Войдя сюда въ назначенный часъ, Вальтеръ былъ нѣсколько пораженъ блестящими люстрами, драгоцѣнными коврами, мраморными каминами, картинами, развѣшанными по стѣнамъ, и всею прочею роскошной обстановкой прекрасныхъ и обширныхъ комнатъ; но при этомъ скромнаго посѣтителя не мало удивляло также и то обстоятельство, что его демократическій родственникъ назначилъ ему свиданіе именно въ этомъ пышномъ убѣжищѣ. Однако Лео, еще такъ недавно пріѣхавшій въ столицу, могъ также не знать этого заведенія,-- да вѣдь вопросъ о мѣстѣ не представлялъ существенной важности. И вотъ Вальтеръ усѣлся въ залѣ, которая показалась ему пустѣе прочихъ, за однимъ изъ множества разставленныхъ тамъ столовъ,-- приказалъ гарсону, глядѣвшему на него нахально, подать полбутылки вина и чего нибудь закусить; Вальтеръ надѣялся, что Лео не заставитъ его долго просидѣть одного въ обществѣ купающейся Діаны, висѣвшей въ рамкѣ на стѣнѣ, и четырехъ или пяти господъ, пившихъ шампанское за круглымъ столомъ на другомъ концѣ комнаты.
   Однако Лео не являлся долго, и Вальтеръ могъ на досугѣ любоваться купающейся Діаной и господами, угощавшимися шампанскимъ. Діана была посредственная копія съ древняго оригинала, да и молодые господа тоже не казались замѣчательными существами -- то были плоскія, туповатыя, раскраснѣвшія отъ вина лица, вполнѣ гармонировавшія съ разговоромъ, преимущественно вращавшимся на лошадяхъ, собакахъ, на закулисныхъ, особенно балетныхъ тайнахъ. Вальтеръ поневолѣ долженъ былъ выслушать часть этой болтовни, потому что эти господа говорили если не съ жаромъ, то все-таки довольно громко и всѣ голоса отличались какимъ-то рѣзкимъ взвизгиваньемъ, мучившимъ музыкальное ухо Вальтера.
   Проведя въ этомъ наблюдательномъ положеніи около получаса, Вальтеръ думалъ, что просидѣлъ здѣсь цѣлые сутки; онъ уже началъ досадовать на неаккуратность Лео, но въ эту самую минуту новый гость, подошедшій къ веселой группѣ молодыхъ людей, пробудилъ задремавшее вниманіе Вальтера, который сталъ наблюдать даже усерднѣе прежняго.
   Новый посѣтитель былъ стройный мужчина, средняго роста, лѣтъ тридцати отъ роду. Вальтеру показалось почему-то, будто это лицо было ему знакомо, однако онъ скоро долженъ былъ сознаться, что никогда не видѣлъ прежде этого господина, потому что Вальтеръ обладалъ превосходной физіогномической памятью, а лицо новаго гостя было такъ замѣчательно, что не могло быть забыто никѣмъ, кто хоть разъ имѣлъ случай видѣть этого молодого человѣка. Густые волоса, вьющіеся усы, выразительныя черты лица, нѣсколько смуглый цвѣтъ кожи, прекрасно очерченная форма головы -- все это сливалось въ одну гармоническую фигуру и производило впечатлѣніе хорошаго портрета работы Ванъ-Дика. Особенно Вальтеру понравились большіе, темно-голубые или каріе блестящіе глаза, поглядѣвшіе на него съ бѣглымъ любопытствомъ, когда незнакомецъ проходилъ мимо стола, за которымъ Вальтеръ поджидалъ своего запоздавшаго родственника. На вновь пришедшемъ молодомъ посѣтителѣ былъ изящный, но удобный костюмъ, совершенно согласовавшійся съ осанкой, походкой и манерами красиваго господина.
   Высокаго положенія въ обществѣ онъ не могъ занимать, потому что знатные господа, какъ замѣтилъ Вальтеръ, только кивнули головами новопришедшему, тогда какъ другихъ знакомыхъ посѣтителей они встрѣчали церемонными поклонами.
   Когда новый гость усѣлся между молодежью -- почти всѣ они были моложе его лѣтами -- разговоръ примялъ болѣе оживленный характеръ, благодаря словоохотливости новопришедшаго. Повидимому, онъ былъ неистощимъ по части забавныхъ исторій и анекдотовъ, которые онъ разсказывалъ тихимъ голосомъ и о занимательности которыхъ можно было заключить по напряженному вниманію слушателей и по оглушительному хохоту, періодически сопровождавшему слова разскащика. Послѣ каждаго анекдота онъ выпивалъ стаканъ шампанскаго и быстро оборачивался по сторонамъ, переходя къ другимъ предметамъ разговора, какъ будто прежнее, о чемъ онъ только-что говорилъ, не стоило ни малѣйшаго вниманія. Въ этихъ внезапныхъ переходахъ отъ однаго предмета къ другому, въ этомъ повышеніи и пониженіи голоса, въ этихъ утрированныхъ жестахъ и чрезмѣрной игрѣ физіономіи проглядывала разсчитанномъ на эффектъ, которая была для Вальтера тѣмъ попріятнѣе, чѣмъ привлекательнѣе ему показалась сначала прекрасная наружность этого господина. Наконецъ Вальтеръ съ негодованіемъ отвернулся, чтобы не видѣть, какъ люди, располагая прекраснѣйшими средствами, употребляютъ ихъ для отвратительнѣйшихъ цѣлей.
   Уже онъ хотѣлъ было встать, потерявъ надежду дождаться Лео, какъ вдругъ Лео быстро вошелъ въ залу и съ нѣкоторою досадой привѣтствовалъ своего кузина.
   -- Пожалуйста, вскричалъ онъ, не сердись на меня за то, что я немножко запоздалъ; съ хромыми клячами шибко не уѣдешь.
   Лео, повидимому былъ сильно взволнованъ; его черные глаза горѣли особенно рѣзкимъ блескомъ, по его обыкновенно блѣднымъ щекамъ разлился яркій румянецъ; вопреки своимъ привычкамъ онъ осушилъ залпомъ стакана два вина -- одинъ вслѣдъ за другимъ.
   -- О какихъ это ты говоришь хромыхъ клячахъ? спросилъ Вальтеръ.
   -- Да о вашей хваленой либеральной партіи, сказалъ Лео,-- которую я сегодня вечеромъ въ первый разъ видѣлъ лицомъ къ лицу. Я никогда не принадлежалъ къ числу тѣхъ людей, которые, отдѣляя человѣка отъ дѣла, поставляютъ въ этомъ свою особенную заслугу. По моему это -- вздоръ, по крайней мѣрѣ въ политической сферѣ. Самая разумная, благонамѣренная политическая доктрина обращается въ чепуху, когда ее на практикѣ прилагаютъ олухи и бараньи головы; съ другой стороны, самое скверное дѣло въ рукахъ талантливаго человѣка, постепенно дѣлается хорошимъ и процвѣтаетъ. Пока я былъ заграницей, я никакъ не могъ объяснять себѣ безхарактерной, непослѣдовательной тактики вашей либеральной партіи; я искалъ причинъ такого образа дѣйствій во множествѣ побочныхъ обстоятельствъ. Сегодня только мнѣ стало извѣстно, что этихъ полу-людей, воображающихъ себя глазами партіи, надобно считать настоящими виновниками всѣхъ возможныхъ нелѣпыхъ мѣръ. Господи, что это за люди! Безтолковые филистеры, которыхъ кругозоръ не переходитъ за кончикъ ихъ носа, пустые говоруны, старающіеся прикрыть нищету мыслей мишурою пошлыхъ фразъ, сухіе педанты, спорящіе изъ-за пустяковъ, коварные софисты, хорошо знающіе, что нужно, но скрывающіе истину изъ разныхъ неблаговидныхъ побужденій, своекорыстные лукавцы, видящіе въ оппозиціи только средство залѣзть въ почетное министерское кресло, туго начиненные золотомъ мѣшки, неспособные пожертвовать и одной полушкой, если только ихъ акціи могутъ понизить при этомъ курсъ хотя на полпроцента...
   -- Ради самого неба, вскричалъ, смѣясь Вальтеръ, прекрати свой перечень либеральныхъ грѣховъ; слушая тебя, право, можно подумать, что наша партія -- настоящій политическій содомъ, въ которомъ не найдется ни одного Лота, заслуживающаго спасеніе.
   -- По крайней мѣрѣ, я не знаю ни одного, замѣтилъ Лео.
   -- Да гдѣ же ты былъ?
   -- У Зонненштейна, въ собраніи членовъ партіи, въ которое ввелъ меня самъ хозяинъ.
   -- Слѣдовательно ты долженъ быть знакомъ съ докторомъ Паулусомъ.
   -- Я знаю его по письмамъ ужъ нѣсколько лѣтъ, а лично -- со второго дня моей бытности въ столицѣ.
   -- Ужь не причисляешь-ли ты его также къ тѣмъ людямъ, отъ которыхъ трудно ожидать полезной и энергической дѣятельности?
   -- Говоря откровенно,-- причисляю и его туда-же.
   -- Ты слишкомъ взволнованъ и потому пристрастенъ, сказалъ Вальтеръ послѣ непродолжительнаго молчанія, во время котораго Лео мрачнымъ, внимательнымъ взглядомъ окинулъ общество, сидѣвшее за другимъ столомъ,-- и подъ вліяніемъ этого волненія ты разбиваешь скрижаль закона и изрекаешь проклятіе правымъ и виновнымъ. Что наша партія не обнаруживаетъ той энергіи, которую должна была бы обнаруживать, что къ либеральной средѣ примѣшались многіе нечистые, даже совершенно чуждые элементы -- въ этомъ согласны всѣ истинные патріоты; но вѣдь у насъ еще нѣтъ подъ руками никакого другого матеріала для возведенія зданія. Скажу тебѣ, однако, что пока не сошли со сцены такіе люди, какъ докторъ Паулусъ и другіе дѣятели, о которыхъ ты отзываешься съ такимъ презрѣніемъ, я не хочу и не могу отчаиваться въ успѣхѣ нашего дѣла.
   -- Что ты такъ превозносишь сегодня своего Паулуса? спросилъ Лео.
   -- Только сегодня я имѣлъ случай постичь и достойно оцѣнить этого человѣка, сказалъ Вальтеръ и подробно передалъ Лео весь свой разговоръ съ докторомъ,
   Лео слушалъ своего товарища вовсе не съ тѣмъ вниманіемъ и участіемъ, какихъ ожидалъ Вальтеръ въ дѣлѣ, такъ сильно его интересовавшемъ. Для Лео весь вопросъ заключался не въ Вальтерѣ, а въ докторѣ Паулусѣ, и потому, когда Вальтеръ замолчалъ, Лео сказалъ ему:
   -- Да, да, пріятель, и я отдаю полную справедливость почтенному доктору. Это -- золото, а не человѣкъ! Современный діогенъ, отыскивающій всѣхъ съ фонаремъ среди бѣлаго дня, Сократъ, краснорѣчиво толкующій о добромъ, прекрасномъ и истинномъ, какой-то нравственный голландецъ, своею безукоризненной чистотой отравляющій жизнь себѣ и другимъ! Политическій фаталистъ, упрямо проигрывающій процессъ, отъ котораго зависитъ счастье и благосостояніе какъ его самого, такъ и всей его семьи.
   Общество, сидѣвшее на другомъ концѣ, встало изъ-за стола, и молодые люди, шаркая ногами, хохоча и гремя саблями, проходили мимо Лео и Вальтера, на которыхъ никто изъ удалявшихся гостей не обратилъ вниманія, кромѣ господина, поразившаго Вальтера своей прекрасной, типической физіономіей. Вальтеръ замѣтилъ, что красавецъ устремилъ съ какимъ-то удовольствіемъ на Лео свои блестящіе глаза; Лео отвѣчалъ такимъ же изумленнымъ взглядомъ.
   -- Кто это такой? спросилъ Лео, когда общество прошло далѣе.
   -- Но знаю, отвѣчалъ Вальтеръ,-- я еще первый разъ нахожусь въ этомъ заведеніи и сильно хотѣлъ бы знать, какимъ образомъ ты самъ провѣдалъ о существованіи этого ресторана.
   -- Нравится ли тебѣ это мѣсто? Мнѣ здѣсь хорошо. Я нахожу, что, право, весело провести часъ, два вечеромъ въ этихъ прекрасныхъ, высокихъ залахъ, проскучавъ цѣлый день въ нашихъ тѣсныхъ, будничныхъ квартирахъ.
   Вальтера удивилъ не столько этотъ отвѣтъ, сколько тонъ, какимъ онъ былъ высказанъ.
   -- Не пора-ли намъ ретироваться? сказалъ Вальтеръ и позвалъ слугу, не очень поспѣшившаго явиться на зовъ.
   Между тѣмъ незнакомецъ опять вошелъ въ залу, помѣстился за тѣмъ же столомъ, за которымъ онъ прежде сидѣлъ съ удалившимся обществомъ,-- и приказалъ подать себѣ полбутылки шампанскаго.
   -- Сейчасъ! откликнулся слуга.
   -- Чтожь, идемъ? спросилъ Вальтеръ, видя, что Лео рѣшительно не обнаруживаетъ готовности сопровождать его.
   -- Откровенно скажу тебѣ, что мнѣ бы хотѣлось еще немножко посидѣть здѣсь.
   -- Сколько хочешь, но ужь меня пожалуйста извини, у меня завтра много работы, и потому я долженъ встать рано.
   Двоюродные братья пожелали другъ другу спокойной ночи, но въ ихъ рукопожатіи по было уже прежней сердечной теплоты. Вальтеръ не на шутку разсердился на Лео, а мысли Лео были, повидимому, заняты другими предметами или лицами.
   

ГЛАВА СЕДЬМАЯ.

   Между тѣмъ, ресторанъ, въ которомъ прежде толпились многочисленные посѣтители, замѣтно опустѣлъ; но временамъ изъ другихъ комнатъ доносились еще взрывы хохота и чоканье стакановъ, но въ той залѣ, гдѣ находился Лео, кромѣ него сидѣлъ еще только господинъ, возбудившій прежде его вниманіе. Иногда, Лео бросалъ на молодаго человѣка любопытные взгляды изъ за газеты, которую онъ держалъ въ рукахъ. При этомъ Лео замѣчалъ, что и красивый господинъ также мало былъ погруженъ въ свое чтеніе и часто поглядывалъ на него съ тѣмъ же живымъ любопытствомъ. Наконецъ, красивый господинъ положилъ газету, осушилъ стаканъ вина, всталъ, выпрямился передъ зеркаломъ, прошелся раза два по залѣ и вдругъ, проходя мимо Лео во второй разъ, сказалъ ему:
   -- Извините меня, милостивый государь, если я преслѣдовалъ васъ своими взглядами внимательнѣе, чѣмъ насколько это можетъ быть допущено приличіемъ, но вы сами въ томъ виноваты.
   -- Какимъ образомъ? возразилъ Лео, оставляя газету и слегка наклоняя голову.
   -- Весьма просто, продолжалъ красавецъ,-- вы такъ мало похожи на другихъ людей, что невольно останавливаете на себѣ вниманіе.
   -- Такъ какъ непріятности не говорятся въ такомъ любезномъ тонѣ, то я хочу думать, что вы не были намѣрены меня обидѣть, сказалъ Лео.
   -- Обидѣть! вскричалъ его собесѣдникъ,-- какая же это для васъ обида, если вамъ говорятъ, что вы не похожи на другихъ людей? Да если бы кто нибудь прежде и считалъ подобное заявленіе для себя обидой, то слова мои не заключаютъ въ себѣ сегодня и тѣни подобнаго значенія.
   -- Почему же именно сегодня?
   -- Это вы знаете не хуже меня. Зачѣмъ вы сидите здѣсь, за полночь, въ этой залѣ, въ которой -- сколько мнѣ извѣстно -- вы находитесь въ первый разъ и которая не должна представлять для васъ ничего занимательнаго съ тѣхъ поръ, какъ вы пожелали спокойной ночи вашему товарищу съ невинными голубыми глазами? Вы сидите здѣсь потому, что хотите быть одинъ, потому что привыкли къ уединенію, а развѣ вы были бы знакомы съ подобными оригинальными привычками, если бы были похожи на другихъ людей душой и наружностью? Что и требовалось доказать -- не такъ-ли?
   -- Совершенно такъ, сказалъ Лео съ улыбкой.
   -- Позвольте же мнѣ распить мое вино вмѣстѣ съ вами!
   И молодой человѣкъ, не дожидаясь отвѣта Лео, приказалъ слугѣ подать новую бутылку, затѣмъ сѣлъ и сказалъ:
   -- Не всѣ тѣ люди свободны, которые смѣются надъ своими цѣпями. На зло Натану я внѣ себя отъ восторга, повстрѣчавшись въ этотъ поздній часъ съ порядочнымъ человѣкомъ противъ всякаго моего ожиданія, и могъ бы совершенно этимъ удовольствоваться,-- но подите же, и я не могу не слѣдовать глупѣйшему обыкновенію и представляю вамъ мою персону -- я д-ръ Фердинандъ Липпертъ, секретарь принца; -- да тысячу разъ уже я говорилъ вамъ, Jean, что я не пью этой дряни! Или вы думаете, будто я такъ пьянъ, что уже не въ состояніи отличить настоящаго клико отъ какой-то кислятины и честнаго гарсона отъ безстыднаго ротозѣя?
   Благодаря послѣднему наставленію, относившемуся къ слугѣ, Фердинандъ Липпертъ вовсе не замѣтилъ, какъ при произнесеніи имъ своего имени и званія Лео побагровѣлъ и какъ потомъ лицо его стало подергиваться странными конвульсіями.
   -- Извините, пожалуйста, сказалъ Фердинандъ,-- вѣдь выведутъ же изъ терпѣнія эти канальи -- мнѣ кажется, я не разслышалъ вашего имени.
   Лео назвалъ себя, и Фердинандъ, поглядывая на слугу, который, какъ ему казалось, слишкомъ долго торчалъ предъ нимъ, произнесъ:
   -- Это имя, если я не ошибаюсь, мнѣ приходилось уже слышать.
   -- Ничего нѣтъ мудренаго. Столбцы адресъ-календаря ежегодно наполняются множествомъ фамилій.
   -- Нѣтъ, не то, совсѣмъ не то, я слышалъ это имя при какомъ-то особенномъ случаѣ, о которомъ въ настоящую минуту рѣшительно не могу себѣ припомнить. Странно, что шампанское, такъ много способствующее развитію всѣхъ умственныхъ силъ, никакъ не можетъ помириться съ памятью. Непостижимо, непостижимо!
   Онъ склонилъ голову на руку. На бѣлой, узкой рукѣ, также, какъ и на вискахъ съ силою напряглись жилы, тогда какъ на лбу Фердинанда выступило красное облако и прежній прекрасный блескъ глазъ смѣнился мрачнымъ огнемъ. Даже менѣе проницательный человѣкъ, чѣмъ Лео, могъ легко убѣдиться, что слуга нисколько не ошибался насчетъ состоянія, въ которомъ находился ежедневный посѣтитель ресторана, и что Фердинандъ, дѣйствительно, былъ болѣе, чѣмъ навеселѣ.
   Шампанское было подано. Лео налилъ стаканъ и сказалъ:
   -- Это не такъ странно и притомъ я нахожу, что въ этомъ отношеніи природа распорядилась весьма разумно. Nunc vino pellite curas! Можно-ли было бы помечтать, изгнать на время изъ головы всѣ заботы, еслибы вино, вмѣсто того, чтобы усыплять память, еще болѣе ее освѣжало?
   -- Заботы! сказалъ Фердинандъ,-- намъ-то что до нихъ за дѣло, когда каждому изъ насъ еще не исполнилось и тридцати лѣтъ?
   -- Я не говорю про себя, но вы, при вашемъ важномъ отвѣтственномъ положеніи, вы -- человѣкъ, вращающійся въ высшей сферѣ, гдѣ надобно взвѣшивать каждое слово, разсчитывать каждый взглядъ, гармонически настроивать каждый тонъ, человѣкъ, который долженъ отстаивать ежеминутно свое трудное положеніе и единственно силою своей нравственной энергіи -- если только вамъ судьба не послала на помощь знатнаго происхожденія -- такой человѣкъ, по моему мнѣнію, дѣйствительно вынужденъ омывать свою душу въ шампанскомъ отъ многаго множества тягостныхъ заботъ...
   -- О, вы правы, клянусь вѣчными богами! вскричалъ Фердинандъ,-- въ шампанскомъ -- голая истина! Шампанское всему указываетъ настоящее мѣсто. Отъ двѣнадцати и до двухъ часовъ ночи я вижу свѣтъ, каковъ онъ на самомъ дѣлѣ. Всѣ личины падаютъ, все прочее тряпье, въ которое наряжаются люди на этомъ дурацкомъ маскарадѣ, разлетается и тогда я вижу ихъ, я гляжу сквозь нихъ, какъ будто бы они были вылиты изъ стекла. А, здравствуйте, моя красавица, вы сегодня очаровательно копировали неприступную добродѣтель, однако теперь оставьте эти глупости, я вѣдь вижу насквозь! А, мой распрелюбезнѣйшій другъ, какъ поживаешь! Да не отворачивайся же, а посмотри мнѣ прямо въ глаза и сознайся, что ты въ душѣ посылаешь меня ко всѣмъ чертямъ! Ахъ, какъ весело, какъ забавно все знать, все видѣть! И мало-ли чего не увидишь! Вотъ я вижу, что Jean угрожаетъ мнѣ сзади кулакомъ, я вижу даже въ вашихъ глазахъ блескъ -- холодный, ровный блескъ, который сквозь винные пары кажется только немножко синеватымъ, по онъ рѣшительно неподвиженъ; вы глядите на мой лобъ и въ мои глаза совершенно спокойно, методически, съ безстрастіемъ ученаго наблюдателя. Ну, развѣ-же это не забавно?
   -- Я долженъ вѣрить вамъ, потому что вы выражаетесь съ самой строгой опредѣленностью, сказалъ Лео.
   -- О, да, повѣрьте мнѣ, я говорю серьозно, продолжалъ Фердинандъ,-- и притомъ-же вы отъ этого ровно ничего не теряете въ моихъ глазахъ. Мнѣ даже необыкновенно отрадно глядѣть на глубокомысленное лицо, котораго пластическая красота и величіе обаятельно дѣйствуютъ на душу; да, это отрадно, даже если такое лицо принадлежитъ высшему, чѣмъ я, существу, даже если я долженъ при этомъ глядѣть вверхъ,-- да, вотъ какъ тотъ колѣнопреклоненный рабъ -- жнецъ, котораго я какъ-то видѣлъ въ скульптурной залѣ. Въ сжатыхъ, но все-таки очень вялыхъ чертахъ этого тупаго человѣческаго лица, въ морщинистыхъ складкахъ лба, въ нависшихъ губахъ отражалось такое глубокое земное горе. Долго стоялъ я предъ этой фигурой; на сердцѣ у меня было тяжело. Широко прорѣзанные глаза смотрѣли вверхъ съ выраженіемъ жалобы, мольбы,-- глаза эти глядѣли такъ неподвижно, такъ пристально... Наконецъ я посмотрѣлъ по направленію этого неподвижнаго взгляда и увидѣлъ голову Бахуса, украшенную густымъ плющевымъ вѣнкомъ и широкой діадемой -- на губахъ, казалось, почивали поцѣлуи всѣхъ грацій, прелестныя, нѣжныя очертанія щекъ были выше всякаго описанія, а прекрасные, большіе, влажные, задумчивые, сострадательные глаза были устремлены на колѣнопреклоненнаго раба и очень ясно говорили: бѣдный сынъ нужды и порока! Я не могу помочь твоему горю -- хотя я и богъ, и часто упиваюсь нектаромъ -- но у меня нѣтъ въ карманѣ трех-копѣечника, а безъ денегъ у васъ тамъ внизу, на землѣ, нельзя хлебнуть шампанскаго. Такъ ползи же ты прочь съ своимъ серпомъ, пока не придетъ великій косарь и не скоситъ тебя вмѣстѣ съ остальной травою! Однако, къ чему это я повелъ рѣчь объ этихъ скульптурныхъ фигурахъ? Ахъ да, одна изъ нихъ Бахусъ,-- это вы, а другая -- я. Смотрѣть вверхъ еще сносно, по крайней мѣрѣ въ этомъ находишь разнообразіе, но смотрѣть внизъ, какъ мнѣ случается здѣсь каждый вечеръ, видѣть, какъ плоскія глупыя хари дѣлаются все пошлѣе и глупѣе, наконецъ, видѣть передъ собою не людей, а рыла животныхъ -- козловъ, барановъ, лошадей, когда все это кричитъ, горланитъ, ржетъ,-- о, это встрѣчаетъ такое ужасное отвращеніе, отъ котораго, право, можно было бы умереть, еслибы, къ несчастію, подобныя сцены не были слишкомъ обыкновенны.
   -- Но почему вы не ищите себѣ лучшаго общества? спросилъ Лео.
   -- Потому что здѣсь собирается лучшее, какъ всѣ это говорятъ, лучшее общество, и это лучшее общество меня ищетъ. Эти бараньи головы не могутъ безъ меня обойтись: я -- соль въ ихъ жидкомъ, нищенскомъ супѣ. И притомъ не вездѣ-ли совершается тоже, что и chez nous. Разница только та, что другіе отуманиваютъ свой смыслъ пивомъ, а мы шампанскимъ. Что до меня, то я предпочитаю шампанское.
   И Фердинандъ осушалъ стаканъ за стаканомъ; жилы по его вискамъ. сдѣлались толсты, какъ древесная вѣтвь и все прекрасное его лицо казалось цвѣтущимъ деревомъ, качаемымъ бурею.
   Онъ заскрежеталъ зубами и съ такою силою пеетавилъ свой стаканъ на столъ, что стаканъ разбился и вино изъ него вылилось.
   -- Почему мнѣ не наслаждаться жизнію, если я этого хочу? говорилъ онъ хриплымъ шопотомъ, развѣ потому, что моей фамиліи не предшествуетъ частичка фонъ или что мой отецъ не камергеръ, а простой слуга, украшенный титуломъ кастелляна? Не я выбиралъ себѣ имя и отца; я бы обнаружилъ больше вкуса. Да и кто можетъ положительно утверждать, что я сынъ моего отца? Моя мать говоритъ все то., что говоритъ мой отецъ. Но я хочу знать, кто я. Развѣ меня не могли подмѣнить или подкинуть при моемъ рожденіи? Кто былъ тотъ господинъ въ красномъ шелковомъ халатѣ -- тотъ господинъ, къ которому меня носила разъ какъ-то мать? Мнѣ было тогда, быть можетъ, года два и, по давности времени, я, конечно, многаго не помню, однако нѣкоторыя, особенно сильныя впечатлѣнія все-таки проникли въ мягкій мозгъ и остались въ немъ навсегда, и есть между ними одно замѣчательное впечатлѣніе. Съ потолка висѣла внизъ лампа и свѣтъ ея прямо упадалъ на красный халатъ. Какая забавная штука, красный халатъ -- мой папенька! Можно написать цѣлую повѣсть въ романтическомъ вкусѣ, о томъ, какъ нѣкто цѣлую жизнь искалъ своего папашу и въ одинъ прекрасный день, самъ того не подозрѣвая, купилъ его на толкучемъ рынкѣ, принесъ домой и повѣсилъ на гвоздикѣ. И вотъ папенька начинаетъ размахивать полами, кряхтитъ и слезно упрашиваетъ насъ снять его съ вѣшалки, потому что хотя онъ и негодяй большой руки, но все-таки не относительно насъ. Глянь -- онъ-то совсѣмъ не халатъ, а добрый, знакомый намъ господинъ въ камергерскомъ халатѣ. Господинъ вертитъ глазами, семенитъ ножками и умоляетъ, чтобы мы поскорѣе отцѣпили его отъ гвоздика -- и вдругъ на полъ падаетъ куча костей. Почему же и со мной не можетъ приключиться нѣчто подобное на этомъ свѣтѣ. Со мною на этомъ свѣтѣ все можетъ приключиться, потому что я самъ -- свѣтъ; въ моемъ мозгу вращаются солнце, луна и звѣзды, я -- я.... да, да, она не должна сотворить себѣ никакого кумира, кромѣ меня. Она воображаетъ себѣ, что такъ какъ она -- моя прелестнѣйшая вакханка, то ужь можетъ шутить съ богомъ -- Бахусомъ! Но клянусь моей божественной природой, я этого не позволю. Я велю разорвать дерзкую! Я велю бросить ее нагую на растерзаніе моимъ пантерамъ,-- да, нагую, голую! При послѣднихъ словахъ Фердинандъ всталъ, но потомъ вдругъ опустился, какъ трупъ, въ свой стулъ. Лео приказалъ слугѣ подать стаканъ воды, но пока пришелъ слуга, Фердинандъ (приподнялся и, наконецъ, всталъ на ноги. Еще ворочавшимся языкомъ онъ спросилъ, поданы-ли дрожки, съ пьяной любезностью увѣрялъ Лео, что онъ, Липпертъ, въ восторгѣ отъ такого пріятнаго знакомства и, наконецъ, направился къ двери, которую Jean поспѣшилъ отворить ему необыкновенно услужливо.
   Jean возвратился улыбаясь.
   -- Что онъ всегда таковъ? спросилъ Лео.
   -- Случается и хуже, сказалъ слуга -- когда онъ остается одинъ, то ужъ бушуетъ такъ, что мы съ нимъ порядкомъ намучимся. Но онъ можетъ себѣ здѣсь позволить больше, чѣмъ богатѣйшій графъ или баронъ, потому что съ господиномъ Липпертомъ мы лишились бы половины нашихъ посѣтителей. Впрочемъ, такъ напивается онъ только тогда, когда заходитъ во второй разъ. Но въ первый разъ, находясь въ знатномъ обществѣ, онъ ведетъ себя такъ благопристойно -- что всѣ господа могли бы брать съ него примѣръ! А на деньги онъ не скупится, даже когда немножко шумитъ, все-таки честно расплачивается -- хорошій человѣкъ. Благодарю искренно-съ!
   Лео, весь не грузясь въ размышленія, шелъ домой но длиннымъ грязнымъ улицамъ. Онъ повторялъ мысленно рѣчи, прослушанные имъ сегодня въ политическомъ собраніи, онъ сравнивалъ другъ съ другомъ разные аргументы ораторовъ.
   -- Всѣ они не практическіе фантазеры, сказалъ онъ, наконецъ, самъ себѣ,-- и я докажу имъ, что ихъ разсчетъ составленъ совершенно ошибочно. Этого Липперта какъ будто нарочно подослала мнѣ судьба. Завтра онъ забудетъ все, что говорилъ сегодня, но онъ можетъ даже послѣ завтра опять напиться, и тогда я постараюсь свести разговоръ на болѣе интересные предметы, чѣмъ о какихъ онъ безсмысленно болталъ сегодня. Этотъ дуракъ хочетъ играть роль великаго человѣка, не обладая никакими для того средствами, и считаетъ себя цѣлой головой выше другихъ людей, выходя изъ питейнаго заведенія, какъ послѣдній пьянчужка. Видна птица по полету! Однако онъ мнѣ пригодится -- и очень! Я полагаю, что скоро-скоро господа либеральные философы ясно увидятъ, что они -- олухи.
   На своемъ столѣ Лео нашелъ письмо съ англійской почтовой маркою.
   -- Наконецъ-то! съ живостію произнесъ Лео, протягивая къ иисыіу руку.
   По онъ не спѣшилъ его распечатывать, а задумчиво взвѣшивалъ письмо въ рукѣ.
   -- И Патрокла уже не стало! бормоталъ онъ читая письмо, прежде онъ былъ моимъ Ахилломъ; однако и друзья становятся намъ со временемъ не по плечу, какъ платье подростающему мальчику. Вонъ тамъ сложено такое узкое платье! И Лео съ грустной улыбкой указалъ на дверь, которая вела въ комнату Вальтера.
   Выпустивъ изъ рукъ письмо, онъ сталъ ходить по комнатѣ тихими, медленными шагами. Лобъ его покрылся мрачными морщинами, а тонкія губы болѣзненно сжались.
   -- Сохрани вѣру въ самого себя! Эка мудреная штука! Развѣ всякій набитый дуракъ не вѣритъ въ себя твердо? Развѣ великосвѣтскій фатъ не считаетъ себя непоколебимо умнѣйшимъ человѣкомъ и побѣдителемъ сердецъ? Что толку вѣрить въ самого себя, когда мы не можемъ вѣрить въ нравственную силу людей, окружающихъ насъ? Къ чему способны эти благородные донъ-кихоты? Какія послѣдствія получатся изъ того, что они теперь замышляютъ въ Лондонѣ? Какая нибудь отъявленная глупость, которая еще болѣе нахлобучитъ шлемъ Мамбрина на ихъ пустыя головы
   -- Ты благороднѣе, выше ихъ всѣхъ! Ты былъ достоинъ лучшей участи. Но фанатизмъ и тебя сдѣлалъ безплоднымъ мечтателемъ. Ты ничего не забылъ, но также ничему не выучился. Ты въ своемъ фанатическомъ ослѣпленіи не видишь, что для того, кто преслѣдуетъ цѣли, нужны средства. Скоро и мы перестанемъ понимать другъ друга. Но это не моя вина. Кто не за меня, тотъ противъ меня.
   Онъ опять взялъ письмо. Въ концѣ были приписаны еще немногія строки.
   "Когда мы разставались, я забылъ сообщить тебѣ фамилію дяди Эвы, которая, сколько мнѣ извѣстно, проживаетъ у него до сихъ поръ. Теперь рекомендую тебѣ господина Липперта; онъ кастелянъ или нѣчто въ этомъ родѣ во дворцѣ принца. Сдѣлай одолженіе, полюбопытствуй, какъ поживаетъ моя сестрица: вѣдь вы между собой старые знакомые."
   -- Странное стеченіе благопріятныхъ обстоятельствъ, сказалъ Лео, -- моя дорога, повидимому, устлана коврами. Если бы я былъ суевѣренъ, то могъ бы изумиться не на шутку.
   Онъ засмѣялся, но то былъ грустный, судорожный хохотъ, скоро оборвавшійся. На ближайшей колокольнѣ пробило два часа. Лео началъ чувствовать ознобъ и усталость; виски у него болѣли.
   Онъ сосчиталъ удары своего пульса.
   -- Нѣтъ ничего удивительнаго, пробормоталъ онъ, что я не могу въ себя вѣрить въ такомъ сильномъ лихорадочномъ состояніи.
   

КНИГА ПЯТАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

   Съ передняго фасада, дворецъ принца не отличался рѣзко отъ многихъ пышныхъ домовъ, занятыхъ министрами и послами въ той же спокойной части города. Къ высокому, массивному главному корпусу дворца, возведенному во вкусѣ первыхъ лѣтъ прошлаго столѣтія, примыкали два боковыя зданія, обращенныя фронтами на улицу, а открытая сторона двора замыкалась колоннадой; между этими тяжелыми колоннами были разставлены неуклюжія статуи, вытесанныя изъ песчаника и поражавшія разнообразнымъ положеніемъ аляповато-отдѣланныхъ, словно вывихнутыхъ членовъ. По срединѣ мрачнаго двора, на колоннѣ изъ полированнаго гранита, помѣщался колоссальный вызолоченый орелъ съ широко распростертыми крыльями. Это произведеніе новаго времени представляло рѣзкій контрастъ съ прочею сѣрой внѣшней обстановкой. Вотъ все или почти все, что можно было видѣть съ наружной стороны дворца, принадлежавшаго принцу.
   При воемъ томъ зданіе это считалось одного изъ столичныхъ достопримѣчательностей и по временамъ посѣщалось какъ заѣзжими иностранцами, такъ и туземными художниками и любителими искуствъ, потому что въ этомъ дворцѣ находились коллекціи рѣдкихъ камней, и кромѣ того здѣсь же помѣщалась галлерея картинъ, принадлежавшихъ преимущественно кисти древнихъ мастеровъ и очень высоко цѣнимыхъ знатоками живописи.
   Къ двери флигеля, расположеннаго по лѣвую сторону, былъ привѣшенъ звонокъ, а на маленькой, почернѣвшей металлической досчечкѣ были вырѣзаны слова: "квартира Кастеллана".
   Нѣсколько дней послѣ прочтенія письма, Лео стоялъ предъ этой дверью, часу въ двѣнадцатомъ утра. Онъ собирался уже позвонить, но въ это самое мгновеніе дверь извнутри отворилась и изъ нея вышелъ офицеръ, въ которомъ Лео сейчасъ же узналъ генерала фонъ-Тухгейма, не смотря на то, что видѣлъ его давнымъ давно, и то впродолженіи нѣсколькихъ минутъ. При всемъ различіи выраженія, лица обоихъ братьевъ представляли поразительно близкое фамильное сходство. Генералъ сильно посѣдѣлъ съ тѣхъ поръ, какъ его видѣлъ Лео, а черные глаза его еще глубже ушли въ свои впадины. Поднявъ воротникъ плаща кверху, генералъ, не обративъ никакого вниманія на Лео, направился къ экипажу, ожидавшему его въ нѣкоторомъ отдаленіи на углу улицы. Лакей отворилъ дверцы, генералъ взошелъ по ступенькѣ и экипажъ быстро покатился.
   -- Старъ сталъ, подумалъ Лео,-- очень старъ! А какъ давно, однако, это было? Всего девять лѣтъ тому назадъ! И то былъ скверный день, въ который я увидѣлъ эту безстрастноумную, холодную физіономію. Часто съ тѣхъ поръ мнѣ снилось, будто я бѣгу черезъ лѣсъ, какъ въ ту ночь, а они гонятся за мною съ оглушительнымъ крикомъ и гвалтомъ.
   При видѣ человѣка, стоявшаго передъ дверью, генералъ не притворялъ ее, и Лео оставалось только войти. Однако онъ медлилъ. Именно то обстоятельство, что дверь давала ему свободный проходъ и была отворена генераломъ, усиливало суевѣрную нерѣшительность Лео. Онъ почти хотѣлъ уже уйти, но вдругъ ему пришла въ голову мысль, что прежнее бѣгство изъ дома его родственниковъ было его первымъ самостоятельнымъ поступкомъ, въ нѣкоторомъ смыслѣ заявленіемъ совершеннолѣтія. И что же онъ предпринималъ сдѣлать теперь, какъ не шагъ впередъ по той же дорогѣ, на которую онъ выступилъ еще въ ранней молодости?
   Въ просторной, изящной передней Лео не встрѣтилъ никого, къ кому могъ бы обратиться съ разспросами, но у двери, находившейся по правую руку, была прибита другая досчечка съ словами: "квартира Кастеллана". Въ эту дверь онъ постучался и, наконецъ, медленно отворилъ ее, когда на этотъ стукъ извнутри долго никто не отзывался.
   Въ одной изъ глубокихъ оконныхъ нишъ обширной, но низкой комнаты, сидѣла женщина за рукодѣльной работой. Эта женщина закрыла лицо руками и была погружена въ такое глубокое раздумье, что не слышала шаговъ Лео до тѣхъ поръ, пока онъ не подошелъ къ самому ея столику. Только тогда она вскочила на ноги, слегка вскрикнувъ и поспѣшно стараясь изгладить слѣды недавнихъ слезъ съ своего, когда-то безукоризненно-прекраснаго лица. Тихимъ, робкимъ голосомъ она спросила Лео, что ему угодно.
   Лео отвѣчалъ, что ему бы желательно было осмотрѣть коллекціи художественныхъ произведеній, находящихся въ замкѣ. Тогда замѣшательство дамы возрасло еще болѣе; она проговорила запинаясь, что мужъ ея въ подобныхъ случаяхъ самъ вездѣ водитъ посѣтителей, но теперь его нѣтъ дома, а она не чувствуетъ себя способной удовлетворительно справиться съ возложенной на ея мужа обязанностью. Лео сказалъ, что выберетъ для своего посѣщенія болѣе удобное время, и уже хотѣлъ было откланяться, но въ это самое мгновеніе молоденькая дѣвушка быстро вошла въ слабопритворенную дверь, которая вела изъ передней залы въ другія жилыя комнаты. Вдругъ, какъ бы испугавшись при неожиданномъ видѣ посторонняго лица, дѣвушка отскочила назадъ съ притворнымъ удивленіемъ.
   -- Ахъ извините! сказала она,-- и думала застать тетушку одну. И сдѣланъ легкій поклонъ, дѣвушка показала видъ, будто хочетъ удалиться.
   -- Это господинъ, желающій осмотрѣть замокъ, Эва, сказала дама,-- но отца нѣтъ дома, а я.....
   -- Быть можетъ, и могу предложить свои услуги, прервала Эва тетку,-- разумѣется, я съумѣю только отворять двери, и если этого достаточно...
   Лео поспѣшилъ увѣрить, что онъ этимъ совершенно доволенъ, но что ему не хотѣлось бы, ради своего желанія, лишать мадемуазель Эву -- болѣе занимательныхъ развлеченій.
   Тетка, повидимому, была недовольна и безпокоилась. Она долго перешептывалась съ Эвой, но дѣвушка, наконецъ, завладѣла ключами и повела Лео по длинному корридору, который, проходя по всей длинѣ флигеля, направлялся въ главное зданіе.
   Между тѣмъ Лео имѣлъ время очнуться отъ изумленія, которое овладѣло имъ при видѣ перемѣны, произошедшей въ Эвѣ въ теченіе послѣдняго времени. Онъ бы совершенно не узналъ ее, если бы заранѣе не былъ приготовленъ къ этому свиданію. Крестьянская дѣвушка преобразилась въ даму, которой простой, но изящный туалетъ обличалъ особенный, тонкій вкусъ. Ея разговоръ, осанка, манеры были отмѣчены печатью образованности, которая могла показаться фальшивой только немногимъ опытнымъ ушамъ и глазамъ. По мнѣнію Лео, Эва была теперь даже выше ростомъ и стройнѣе, а формы ея сдѣлались полнѣе и роскошнѣе, чѣмъ прежде. Онъ даже долженъ былъ сознаться, когда она поднялась предъ нимъ на. нѣсколько ступенекъ, что рѣдко случалось ему видѣть существо, въ которомъ такъ гармонически соединились бы сила и нѣжность.
   Въ чертахъ ея лица не было уже и слѣдовъ прежней деревенской жесткости, хотя горожанки едва ли могли похвалиться такимъ яркимъ блескомъ глазъ, такимъ свѣжимъ румянцемъ щекъ. Густые, обильные, черные волосы, которые прежде были заплетены въ двѣ непривлекательныя косы, теперь лежали очаровательными, модными локонами вокругъ хорошенькой головки, и Лео при этомъ вспомнилъ слова Фердинанда о вакханкѣ, которую тотъ хотѣлъ, раздѣвъ до нага, бросать своимъ пантерамъ.
   -- Вы выбрали не очень благопріятный допекъ, сказала Эва, поднимая сторы у оконъ первой залы, въ которую они теперь вошли.-- при подобномъ сѣромъ небѣ старыя картины, для которыхъ необходимо яркое освѣщеніе, но произведутъ сильнаго впечатлѣнія. Эти геніальныя созданія кисти были собраны дѣдомъ его высочества по боковой линіи -- принцемъ Эдуардомъ, который большею частію самъ накупилъ ихъ въ Италіи. Между ними должны быть нѣкоторыя очень цѣнныя картины пятнадцатаго столѣтія. Эту "мадонну съ младенцемъ" одни считаютъ произведеніемъ самаго Рафаэля, другіе приписываютъ ее Бернардо Лунни, ученику Леонардо-да-Винчи. Это "снятіе со креста" принадлежитъ кисти Джанантеніо Рацци, называемаго Иль-Содома,-- однако, что это мнѣ вздумалось выгружать предъ вами всю мою мудрость? вдругъ прервала себя Эва, оборачиваясь съ кокетливой улыбкой,-- вы, безъ всякаго сомнѣнія, въ этихъ вещахъ понимаете болѣе меня, и потому едва ли слышали хотя одно слово изъ всего, что я вамъ наговорила.
   -- Я не знатокъ, а только любитель, сказалъ Лео,-- я скромный невѣжда, который безъ вашей помощи сталъ бы въ безсмысленный тупикъ посреди всѣхъ этихъ древнихъ диковинокъ, а вы, какъ я вожу, очень основательно знакомы съ исторіей живописи.
   -- Да вѣдь это заучивается какъ-то само собою, проговорила съ живостью Эва,-- у меня хорошая память, легко удерживающая собственныя имена, а глаза мои, быть можетъ, немножко привыкли къ очертаніямъ и краскамъ. Прежде я часто ходила здѣсь съ посѣтителями, но теперь являюсь сюда очень рѣдко.
   -- Ваша тетушка, какъ мнѣ показалось, съ большимъ нежеланіемъ передала вамъ ключи, сказалъ Лео. Эва улыбнулась и обнаружила рядъ зубовъ.
   -- Вы очень зорко наблюдаете, милостивый государь.
   -- Я слышу очень чутко, добавилъ Лео,-- когда вы перешептывались съ вашей тетушкой, до ушей моихъ долетѣли слова: онъ ничего не узнаетъ. Былъ ли это обманъ слуха?
   -- Милостивый государь! вскричала Эва, отступая назадъ съ притворнымъ замѣшательствомъ.
   -- Полно вамъ, Эва, что за церемоніи между старыми друзьями: ужь будто вы меня не узнаете? И съ этими словами Лео взялъ руку Эвы.
   На этотъ разъ рука ея непритворно дрожала, щеки Эвы краснѣли и блѣднѣли, ея прекрасная грудь поднималась и опускалась, а глаза молодой дѣвушки пристально, неподвижно впились въ лицо Лео.
   -- Неужели вы не хотите меня узнать, Эва? спросилъ Лео опять.
   Эва тихо вскрикнула и еще разъ взглянула въ глаза, на губы Лео, который завладѣлъ и другой ея рукою. Вдругъ Эва, какъ бы подъ вліяніемъ внезапнаго изнеможенія, опустила свою голову на плечо Лео, Онъ держалъ прекрасный станъ въ своихъ объятіяхъ, ея лицо было обращено къ нему. Лео чувствовалъ на себѣ ея горячее дыханіе и, когда онъ прижалъ ее къ себѣ еще ближе, Эва накрыла, его губы своими.
   Но вдругъ она опять выпрямилась.
   -- Ахъ вы злой, гадкій человѣкъ! сказала она,-- какъ вы меня испугали! Какимъ образомъ вы сюда попали? Какъ долго вы здѣсь? Нѣтъ не то, не то! Какъ вы перемѣнились! Какъ вы выросли, выровнялись и... и похорошѣли! Гдѣ вы были? Нѣтъ, нѣтъ, не то! Ахъ какъ я рада, какъ я рада, что увидалась съ вами!
   Такъ продолжала Эва раскрашивать, разражаясь громкимъ хохотомъ. Теперь въ ней опять пробудилось что-то прежнее,-- она была въ эту минуту -- Эва минувшихъ дней, пылкая дѣвушка, повиновавшаяся только голосу и требованіямъ своей стремительной, необузданной, полудикой натуры.
   Они усѣлись на низкомъ диванѣ, стоявшемъ въ одной изъ нишъ залы. Эва все еще не могла придти въ себя отъ восторга, возбужденнаго въ ней свиданіемъ съ короткимъ знакомымъ давно минувшаго времени. О своемъ братѣ она освѣдомилась только въ ту минуту, когда Лео передалъ ей поклонъ Конрада. Ей пріятно было слышать, что братъ ея не со провождалъ Лео въ столицу.
   -- Конрадъ всегда обращался со мной какъ тиранъ, сказала она,-- а я не позволю никому обращаться со мной такимъ образомъ, или могу это позволить только тому, кого я люблю, а брата моего я никогда не любила. Онъ отравлялъ мнѣ всякую радость, когда это было въ его власти,-- и по его же милости вы также поступили со мной не благородно. Да, да, вы были очень злы, безжалостны ко мнѣ. Виновата ли я въ этомъ, что вы мнѣ тогда понравились? Мнѣ такъ отрадно было смотрѣть въ ваши черные глаза, на ваши черные волосы, на ваше худощавое смуглое лицо. Притомъ же и вы, какъ я, были одинокій, безпомощный сирота,-- и между тѣмъ все-таки стремились къ чему то высокому, точь въ точь какъ я. Ну теперь, конечно, вы уже достигли того, къ чему стремились, сдѣлали блестящую каррьеру...
   -- Еще пока не сдѣлалъ, сказалъ Лео, улыбаясь.
   -- Но безъ всякаго сомнѣнія -- сдѣлаете, съ жаромъ продолжала Эва,-- вы обладаете для того всѣми средствами; по я! А осталась тѣмъ же, чѣмъ была прежде.
   Лео никакъ не хотѣлъ согласиться съ послѣднимъ мнѣніемъ. Онъ сказалъ, что ему еще ни въ комъ не приходилось замѣчать такой рѣзкой перемѣны въ сравнительно короткое время. Лео прибавилъ, что считалъ бы такую перемѣну рѣшительно невозможною, если бы не видѣлъ ея собственными глазами.
   Эва смѣялась, и бѣлые зубы ея искрились въ полу-мракѣ ниши.
   -- Такъ по вашему я была тогда преотвратительная дѣвочка?
   -- Этого я не говорю, возразилъ Лео,-- напротивъ вы и тогда обладали парою дивныхъ глазъ. Все объясненіе нынѣ совершающагося предо мною чуда, какъ я полагаю, надобно приписать тому обстоятельству, что семнадцатилѣтній мальчикъ былъ слишкомъ глупъ и не могъ отличить брилльянта отъ кусочка стекла. Но я желалъ бы знать, какой искусный мастеръ съумѣлъ такъ хорошо отшлифовать этотъ твердый камень, котораго высокая цѣнность теперь понятна для всякаго.
   -- Какой мастеръ? Если вы серьезно хотите знать, то я отвѣчу вамъ -- ревность.
   -- Вы должны растолковать мнѣ это яснѣе, сказалъ Лео.
   -- Я была бы положительная дура, если бы удовлетворила вашему тщеславію, которымъ вы теперь уже успѣли запастись не въ мѣру.
   -- А я клянусь вамъ, отозвался со смѣхомъ Лео,-- что на этотъ счетъ вы можете совершенно успокоиться: я такъ тщеславенъ, что вы уже не можете сдѣлать меня тщеславнѣе.
   -- Прекрасно, возразила Эва, если въ самомъ дѣлѣ васъ уже болѣе испортить нельзя -- и чѣмъ пристальнѣе я въ васъ вглядываюсь, тѣмъ болѣе убѣждаюсь, что вы говорите совершенную правду -- то я должна вамъ признаться, что въ то время я васъ страстно любила. Оставьте мой руки въ покоѣ! Вы не имѣете никакихъ причинъ благодарить меня за эту откровенность и, дѣйствительно, вы ничего, ровно ничего не сдѣлали для возбужденія во мнѣ этой страсти; напротивъ, вы, какъ я уже сказала, поступили со мной крайне безсовѣстно. Вы никогда не сказали мнѣ ни одного дружескаго слова и даже жестоко оттолкнули меня отъ себя, а между тѣмъ я все-таки была готова идти за васъ въ огонь и въ воду. Еще въ тотъ зимній вечеръ -- о, я никогда, этого не забуду!-- когда скончалась моя мать, а вы съ вашими союзниками приготовлялись напасть на замокъ,-- и просидѣла долго, долго на пригоркѣ, а ледяной вѣтеръ немилосердно хлесталъ мнѣ въ лицо. Но я ждала терпѣливо -- вы думаете для Конрада? Нѣтъ я знала, что онъ пришлетъ именно васъ, котораго я такъ давно не видала и такъ страстно желала видѣть. А вы пришли и потомъ убѣжали отъ меня, какъ отъ дикаго звѣря; тогда во мнѣ самой пробудилось желаніе обратиться въ дикое животное и оправдать вашъ взглядъ на меня,-- да, л, подобно преслѣдуемому звѣрю, побѣжала въ глубокомъ снѣгу по лѣсу, вверхъ и внизъ по холмамъ, по оврагамъ, и бѣжала до тѣхъ поръ, пока въ безпамятствѣ не свалилась на руки благородной фрейленъ. Замокъ былъ спасенъ, но измѣна получила также свою награду. День и ночь я повторяла сама себѣ, что по моей милости вы находитесь въ далекомъ изгнаніи. Не знаю, правда ли это, но я думала такимъ образомъ и никогда не могла простить себѣ моего поступка. Я ненавидѣла себя, ненавидѣла всѣхъ людей, въ особенности нашу прелестную кузину -- Сильвію, о которой и до сихъ поръ не могу вспомнить безъ желчнаго непріязненнаго волненія. Она была такъ разсудительна, такъ высокомѣрна, всѣ носили ее на рукахъ и Вальтеръ говорилъ мнѣ, что прежде вы расхваливали ее въ стихахъ,-- но далѣе я уже ничего не помню, что разсказывали о ней Вальтеръ и другіе -- я знала только за что ненавидѣла Сильвію. Съ тѣхъ поръ мною овладѣло одно желаніе -- сдѣлаться такою же разсудительною и завоевать себѣ положеніе въ обществѣ. Да и чѣмъ она лучше, выше меня? Почему я не могу достичь того же, что досталось въ удѣлъ ей? И вотъ я съ радостью переселилась сюда, потому что въ домѣ барона, вблизи ненавистнаго мнѣ существа не могла и не хотѣла оставаться. Съ того времени я живу здѣсь и измѣнилась къ лучшему, какъ мы утверждаете, впрочемъ быть можетъ только, ради свѣтской любезности, а не изъ внутренняго убѣжденія. Однако, что это вы такъ призадумались! Ужь не укоряете ли вы себя въ томъ несчастій, котораго, дѣйствительно, были единственной причиной? Успокойтесь; бѣдная жертва вашей жестокости прощаетъ васъ, давно уже насъ простила и только радуется, свидясь съ старымъ знакомымъ послѣ долгихъ лѣтъ разлуки.
   Эва протянула съ привѣтливой улыбкой свою руку, которую Лео горячо пожалъ.
   -- Благодарю васъ отъ всего сердца, дорогая Эва. сказалъ онъ:-- вѣрьте мнѣ, что даже человѣкъ, совершенно одинокій въ жизни, какъ мы съ вами, можетъ мечтать о счастьи, если только имѣетъ друга, готоваго помочь ему совѣтомъ и дѣломъ. Мнѣ еще, быть можетъ, представится случай попросить у васъ того и другого, но на этотъ разъ не будемте говорить обо мнѣ, а лучше разскажите1 мнѣ побольше о васъ самихъ, объ окружающихъ васъ обстоятельствахъ; объясняйте себѣ это желаніе не пустымъ любопытствомъ, но искреннимъ съ моей стороны къ вамъ участіемъ. Еще прежде я имѣлъ нескромность освѣдомиться, кто такой не долженъ знать, что вы водите незнакомаго посѣтителя по этимъ заламъ. Теперь я серьезно повторяю мой вопросъ: не сговорены ли вы уже, Эва? И кто этотъ счастливый смертный, которому предстоитъ обладать сокровищами вашего сердца?
   Свѣжія щочки Эвы вспыхнули яркимъ пламенемъ, но въ блестящихъ глазахъ ея и вокругъ полныхъ губъ проглядывалъ рѣзвый лукавый смѣхъ.
   -- Ахъ вы, гадкіе мужчины! вскричала она,-- такъ по вашему дѣвушка, ради приличія, должна быть непремѣнно помолвлена или, покрайней мѣрѣ, влюблена, чтобы имѣть право пройтись часа два съ случайно подвернувшимся, но порядочнымъ молодымъ человѣкомъ по картинной галереѣ?
   -- Вы уклоняетесь отъ прямаго отвѣта, Эва, сказалъ Лео,-- а между тѣмъ вопросъ очень важенъ, и я, въ качествѣ друга, могу расчитывать на вашу откровенность въ подобныхъ важныхъ обстоятельствахъ. Притомъ ваша добрая тетушка, очевидно, держится болѣе осторожнаго образа мыслей, чѣмъ вы, а отсюда слѣдуетъ что вы или твердо увѣрены въ любви вашего будущаго обладателя или не ставите ее въ грошъ, или, быть можетъ, здѣсь надобно предположить то и другое вмѣстѣ.
   -- Ужь не знаете ли вы и болѣе? спросила Эва съ притворнымъ смѣхомъ,-- не извѣстно ли вамъ уже и имя влюбленнаго въ меня человѣка?
   -- И это можетъ быть -- съ вашего позволенія, сказалъ Лео, встрѣчая глаза Эвы пристальнымъ взглядомъ,-- вашъ обожатель докторъ Фердинандъ Линнертъ, секретарь его высочества принца!
   Эва покраснѣла до макушки и потомъ вдругъ сильно поблѣднѣла.
   -- Кто кто вамъ это сказалъ? проговорила она взволнованнымъ голосомъ.
   -- Никто, отвѣчалъ, смѣясь, Лео,-- ну, не сердитесь же, Эва, вѣдь это была шутка.
   -- Нѣтъ, нѣтъ, такъ не шутятъ, съ живостью возразила Эва,-- вы знаете больше, чѣмъ хотите сказать; что вы еще знаете?
   -- Ровно ничего, увѣряю васъ, отозвался Лео, и разсказалъ о своей вчерашней встрѣчѣ и бесѣдѣ съ Фердинандомъ. Лео удивлялся при этомъ, что его, ни на чемъ неоснованная догадка, оказывалась такою вѣрною.
   -- Да, сказала Эва,-- вы, дѣйствительно отгадали, Фердинандъ любитъ меня уже давно, но я никакъ не могу рѣшиться отвѣчать ему взаимностію; онъ очень красивый молодой человѣкъ, и могъ бы пріобрѣсти себѣ очень завидное положеніе въ свѣтѣ, если бы захотѣлъ, но я боюсь, что онъ этого не захочетъ. Въ немъ нѣтъ воли, а съ тѣми, положимъ, и очень милыми капризами, которые замѣчаются въ немъ, далеко не уѣдешь. И притомъ въ числѣ его капризовъ есть также очень непривлекательные -- напримѣръ, онъ до безумія ревнивъ, хотя я не подавала ему къ тому никакихъ поводовъ. Онъ преслѣдуетъ меня на каждомъ шагу. Онъ запретилъ мнѣ водить посѣтителей по замку, то есть, другими словами, онъ дѣлаетъ мнѣ изъ за этого обстоятельства каждый разъ такія отвратительныя сцены, что я, дѣйствительно, рѣшаюсь позволить себѣ это удовольствіе только въ рѣдкихъ случаяхъ, когда я увѣрена, что онъ ничего не узнаетъ. О, вы не знаете, какой это ужасный дикарь. Я убѣждена, что онъ бы меня билъ, если бы я была его женою, и мнѣ удивительно, какъ это онъ теперь не обращается со мною такимъ образомъ. Не лучше поступаетъ онъ и относительно своихъ родителей, особенно съ моимъ дядюшкой у нихъ доходитъ ежеминутно до самыхъ непріятныхъ столкновеній.
   Эва заговорилась такъ усердно, что Лео, напослѣдокъ, долженъ былъ освѣдомиться, не пора ли уже выйти изъ залы. Эва вздрогнула. До обѣда оставался одинъ часъ; и въ это самое время Фердинандъ, по выходѣ изъ кабинета принца, имѣлъ обыкновеніе безъ умолку бесѣдовать въ семействѣ. Тетушка, при своей глупости и слабости, какъ выражалась Эва, безъ всякаго сомнѣнія проболтается, и тогда-то пойдетъ потѣха. Лео вызвался сопровождать Эву; онъ былъ убѣжденъ, что Фердинандъ, въ присутствіи посторонняго лица, умѣритъ свою раздражительность. При томъ же Лео изъявилъ желаніе познакомиться съ господиномъ и госпожею Липпертъ.
   -- Почему вы прямо не назвали себя по имени? спросила Эва, когда они опять находились въ корридорѣ, который велъ изъ главнаго зданія въ квартиру Липперта.
   -- Признаюсь вамъ, сказалъ Лео,-- я хотѣлъ сначала сдѣлать рекогносцировку мѣстности; я думалъ, что всегда будетъ время предъявить права стараго знакомаго и друга.
   -- Ну, что-же вы скажете теперь моимъ родственникамъ? спросила Эва.
   -- Что я часто видѣлся съ вами еще въ дѣтствѣ, что въ чужихъ краяхъ я познакомился съ вашимъ братомъ и привезъ отъ него поклоны какъ вамъ, такъ и господину Липперту съ супругой. Я думаю, этого будетъ достаточно.
   -- Совершенно, добавила Эва,-- и мнѣ бы даже не хотѣлось, чтобы вы сказали болѣе -- изъ... изъ...
   -- Изъ побужденій, которыя старый другъ, какъ я, съумѣетъ уважить, подхватилъ Лео, пожимая руку молодой дѣвушкѣ.
   Эва, повидимому, была склонна еще живѣе выразить свою благодарность другу за обѣщанную имъ скромность, но въ это самое мгновеніе изъ квартиры Липперта, передъ которою они стояли, раздался крикливый, сердитый мужской голосъ.
   -- Не говорила-ли а вамъ? вскричала Эва, вся поблѣднѣвъ отъ досады.
   -- Такъ выдержимъ же вмѣстѣ грозу, сказалъ Лео, отворяя передъ Эвой дверь комнаты.
   

ГЛАВА ВТОРАЯ.

   Кто былъ, подобно Лео, посвященъ во всѣ тайны семейныхъ отношеній Липпертовъ, тотъ, при первомъ взглядѣ, могъ уяснить себѣ смыслъ происходившей теперь сцены.
   Посреди комнаты и спиной къ двери стоялъ Фердинандъ, громко кричавшій и неистово размахивавшій руками. Шляпа его валялась на полу въ нѣкоторомъ отдаленіи и была, очевидно, сброшена съ головы самимъ Фердинандомъ въ порывѣ гнѣва. Мать все еще сидѣла у окна, на прежнемъ мѣстѣ, даже въ прежнемъ положеніи, такъ какъ и теперь ея лицо было закрыто обѣими руками. Но для Лео интереснѣе этихъ обѣихъ, уже знакомыхъ ему фигуръ, показался длинный, сухой остовъ человѣка, преспокойно стоявшаго нѣсколько въ сторонѣ, у печки, съ заложенными за спину руками, какъ -- будто дѣло рѣшительно до него не касалось. Out, былъ одѣтъ съ долгополый сюртукъ, котораго вышитые рукава, и воротникъ давали знать, что хозяинъ сюртука числился въ штатѣ дворцовой прислуги его высочества; ноги были обуты въ штиблеты темнаго цвѣта и, подобно сюртуку и штиблетамъ, весь этотъ человѣкъ, съ его душой и убѣжденіями, казалось, также былъ плотно застегнутъ. На блѣдномъ его лицѣ нельзя было бы уловить ни малѣйшаго выраженія; лицо это, при свѣтѣ проникавшемъ изъ окошка, поразило Лео неуклюжимъ, отталкивающимъ профилемъ Короткіе, курчавые волосы на несоразмѣрно маленькой головѣ уже замѣтно посѣдѣли; голова эта была наклонена нѣсколько на бокъ, глаза были полузакрыты, какъ будто этотъ человѣкъ постоянно находился породъ дверью и боялся, не подслушалъ-ли его кто нибудь въ скважину двери.
   Только господинъ Липпертъ сразу замѣтилъ появленіе новыхъ лицъ, однако онъ нисколько не думалъ останавливать ярость своего сына, который но прежнему выходилъ изъ себя и кричалъ почти не своимъ голосомъ:
   -- Пусть самъ чорта, меня возьметъ, если я это позволю. Говорю вамъ теперь въ послѣдній разъ: я не потерплю этого и буду считать васъ причиною всѣхъ могущихъ произойти непріятностей. На кои прахъ -- съ позволенія сказать -- вы бѣгаете два раза по воскресеньямъ въ церковь и прикидываетесь святошами, когда въ своемъ собственномъ домѣ не умѣете соблюдать порядка и благопристойности...
   Вдругъ Фердинандъ остановился, увидѣвъ въ зеркалѣ фигуру Эвы и еще какого-то посторонняго человѣка. Тонкая, чуть замѣтная улыбка промелькнула по блѣдному лицу Липперта. Онъ опустилъ руки изъ за спины и повернулся къ двери. Фердинандъ поднялъ свою шляпу и старался съ наивозможнымъ для него хладнокровіемъ смотрѣть на портретъ принца. Мать выпрямила свою согнутую спину и встала на ноги.
   -- Кого имѣю честь видѣть? произнесъ Липпертъ.
   Лео отрекомендовался, и при первомъ же звукѣ его голоса Фердинандъ сдѣлалъ быстрый оборотъ и, съ выраженіемъ стыда и испуга въ лицѣ, пристально устремилъ глаза на Лео. Но гость скоро вывелъ его изъ этого замѣшательства. Лео говорилъ о радости, какую доставляетъ ему возможность возобновить такое пріятное знакомство.
   -- Думалъ-ли я, вскричалъ онъ, что изъ полученнаго мною вчера письма мнѣ суждено будетъ узнать, въ какія близкія отношенія вы и ваши почтенные родители поставлены къ фрейлейнъ Эвѣ, которая поселила во мнѣ такое отрадное воспоминаніе, уходящее въ эпоху моей ранней молодости, воспоминаніе, правда, только мимолетное. И какъ я радъ, что могу познакомиться теперь со всѣмъ семействомъ и отписать моему другу, какое счастіе и спокойствіе окружаютъ здѣсь его сестру! Не то выпало на долю этому честному человѣку,-- при этомъ Лео разсказалъ о Туски, о Швейцаріи, о жизни бѣглецовъ, этихъ горемычныхъ скитальцевъ. Вообще Лео былъ теперь очень словоохотливъ, тогда какъ господинъ Липпертъ оставался застегнутымъ, какъ всегда, и только по временамъ, его блѣдное, нѣмое лицо искривлялось холодною, нѣмою улыбкой. Госпожа Липпертъ слушала съ какою-то набожной сосредоточенностью. Эва обнаруживала радость, что все окончилось такъ благополучно, а лицо Фердинанда -- хотя онъ этого, конечно, не хотѣлъ -- ясно отражало различныя ощущенія, раждавшіяся въ его душѣ.
   Наконецъ, Лео показалось, что было уже. время откланяться. Фердинандъ выразилъ желаніе проводить гостя.
   Какъ только они вышли на улицу, Фердинандъ схватилъ Лео за руку и сказалъ;
   -- Пообѣдаемте сегодня вмѣстѣ. Мнѣ нужно многое сообщить вамъ. Что вы на это скажете?
   Лео былъ очень доволенъ этимъ предложеніемъ, и скоро новые друзья сидѣли vis-а-vis въ сосѣднемъ ресторанѣ. Фердинандъ заказалъ кушанья и свой любимый напитокъ, потомъ, когда слуга ушелъ, Фердинандѣ обратился къ Лео съ слѣдующими словами:
   -- Странно какъ-то это все произошло между мной и вами. Вчера вы произвели на меня удивительное впечатлѣніе, какого я не испытывалъ еще никогда въ моей жизни. Послѣ этого вечера вы снились мнѣ цѣлую ночь -- такіе сны, я полагаю, можетъ породить только мой мозгъ -- а сегодня я васъ вижу
   опять совершенно неожиданно, въ кругу моего семейства. Это значитъ, что вамъ предназначено судьбою играть какую нибудь важную роль въ моей жизни. Всѣ недюжинные люди суевѣрны -- вы, безъ сомнѣнія, также -- а я суевѣренъ въ крайней степени. )1 знаю или предчувствую, что вы можете сдѣлаться и для меня источникомъ большаго счастья или большаго несчастья, и что поэтому я долженъ назвать васъ своимъ другомъ. Изволите-ли видѣть, докторъ, я ни во что не вѣрю, то есть рѣшительно ни во что. Впродолженіи моей жизни я спорилъ съ разными авторитетами и убѣдился, что они -- чушь, галиматья, всѣ безъ исключенія. Обыкновенно мнѣ очень удобно почивать въ этомъ чистомъ Эфирѣ, въ которомъ нѣтъ ничего, въ которомъ, куда ни сунешься, ни на что не наткнешься. Однако, часто мы ощущаемъ въ себѣ желаніе найти твердую точку опоры. Я всегда бредилъ объ этой твердой точкѣ, и этой твердой точкой должны, повидимому, служить мнѣ вы, потому что втеченіи всего моего существованія одни вы -- могу завѣрить васъ въ этомъ искренно -- произвели на меня сильное, импонирующее впечатлѣніе. Теперь позвольте мнѣ поблагодарить васъ за эту крайне любезную находчивость, съ какою вы высвободили меня изъ моего неловкаго положенія. Предаваться сильнымъ порывамъ досады -- вообще не хорошо, хотя бы на это существовали законныя причины, какъ, къ несчастію, случилось теперь со мною. Но чтобы представить вамъ все дѣло яснѣе, я долженъ разсказать вамъ кое-какія предшествующія обстоятельства.
   -- Я единственный сынъ моихъ родителей, моя мать, еще будучи очень молоденькой дѣвушкой, оставила свою родину и поселилась въ столицѣ; теперь я припомнилъ себѣ, почему ваша фамилія, когда вы произнесли ее вчера вечеромъ, показалась мнѣ знакомою. Ваша тетушка, которую вы назвали въ разговорѣ съ моими родителями,-- фрейленъ Сара Гутманъ, бывшая нянюшка короля, до сихъ поръ проживающая во дворцѣ, вывезла мою мать изъ ея родной деревушки. Вы, конечно, знакомы съ этой тетушкой и уже навѣшали ее?
   -- Нѣтъ, отозвался Лео,-- говоря откровенно, эта фрейлейнъ Сара уже давно живетъ въ совершенномъ разладѣ со всею своей роднею. Право не знаю хорошенько, въ немъ эта дама провинилась.
   -- Я полагаю, сказалъ Фердинандъ, что объ этомъ могу сообщить вамъ кое-какія свѣденія, также точно, какъ и по части всѣхъ придворныхъ и городскихъ толковъ, ходившихъ "теченіи двадцати пяти лѣтъ. Ваша тетушка была домоправительницею и экономкой министра. Фонъ-Фалькенштейна -- дяди настоящаго оберъ-егермейстера фонъ-Фалькенштейна; въ концѣ двадцатыхъ годовъ, какъ вамъ извѣстно, у насъ настало затишье, ради скуки сограждане наши были непрочь и поразвратничать, и Фалькенштейнъ, проживавшій холостякомъ и долгое время прогостившій въ Парижѣ въ качествѣ посланника, пріобрѣлъ репутацію самаго заклятаго врага скуки -- или выражаясь менѣе лукаво -- самаго рьянаго сторонника нещепетильныхъ моральныхъ воззрѣній. Тѣ года нашей chronique scandaleuse заключаютъ много такихъ вещей, какими не побрезгали бы самые любострастные изъ французскихъ романовъ, но что дѣлаетъ этотъ кошачій карнавалъ еще пикантнѣе, еще забавнѣе, такъ это та непроницаемая завѣса, какою онъ прикрывался отъ глазъ стараго, строго цѣломудреннаго короля. Рядомъ съ Фалькенштейномъ генералъ фонъ-Тухгеймъ слылъ за одного изъ самыхъ галантныхъ любезниковъ и, по истинѣ, достойно трогательнаго умиленія то обстоятельство, что эти два господина пользовались наибольшей милостью и самымъ безграничнымъ довѣріемъ брезгливаго короля. Ну-съ, вотъ въ домъ этого-то Фалькенштййна была помѣщена вашей тетушкой моя мать -- семнадцати лѣтняя дѣвушка, а спустя годъ я родился. Недѣли за двѣ до моего рожденія моя мать вышла замужъ за моего батюшку, который между тѣмъ перешелъ изъ дома министра на службу принца, родителя его высочества, но... неправдоподобно, рѣшительно неправдоподобно отъ начала до конца -- а вы какъ думаете?
   Фердинандъ довольно усердно побесѣдовалъ съ бутылкой. Казалось, будто мысль о его сомнительномъ происхожденіи приводила его въ живѣйшее волненіе.
   Лео слушалъ съ напряженнымъ вниманіемъ. Часто, въ послѣднее время, ревностно изучая различныя партіи въ государствѣ и все болѣе и болѣе убѣждаясь въ необходимости находить для себя агентовъ. Лео мимоходомъ спрашивалъ себя мысленно, кто такая -- эта его тетушка, презираемая его родственниками, и не можетъ ли онъ добыть многія важныя свѣденія чрезъ эту женщину, которая, какъ оказывалось, до сихъ поръ пользовалась благосклонностью короля. Теперь праздно качавшаяся въ воздухѣ нить, повидимому, хотѣла прикрѣпиться къ этой точкѣ, но вотъ вдругъ является вторая нить, которая прикрѣпляется къ первой. За нѣсколько часовъ предъ тѣмъ Лео повстрѣчался съ генераломъ фонъ-Тухгеймомъ у дворцоваго входа,-- у того самого входа, который также сообщался съ помѣщеніемъ Липперта,-- съ той самой квартирой, въ которой Лео увидѣлъ заплаканную мать Фердинанда!
   -- Вы знаете генерала? спросилъ Лео.
   -- Еще бы! откликнулся Фердинандъ, поднимая вверхъ голову, которую онъ подпиралъ рукою,-- я знаю его еще съ тѣхъ поръ, какъ только поднялся на ноги. Прежде онъ жилъ влѣво отъ дворца въ отелѣ, который былъ назначенъ для него покойнымъ королемъ, и изъ котораго генералъ, получившій отъ нынѣ царствующаго короля должность гофмейстера, перешелъ въ казенное помѣщеніе, при главномъ дворцовомъ зданіи. Садъ отеля прилегалъ къ нашему парку, и не разъ въ лѣтніе вечера случалось мнѣ играть съ Жозефою фонъ-Тухгеймъ въ горѣлки и въ прятки. Она была годами двумя моложе меня, личико у ней было довольно смазливенькое, и мы очень любили другъ друга, хотя объ этомъ она теперь и знать не хочетъ и когда мы встрѣчаемся въ обществѣ, показываетъ видъ, будто я еще никогда въ ея жизни не попадался ей на глаза. Старый генералъ обращался со мной всегда очень ласково, гладилъ меня по головкѣ каждый разъ, когда я, бѣгая, встрѣчался и дарилъ мнѣ талеръ. Вообще я ему очень понравился, и генералъ убѣждала, моего отца воспитывать меня, а впослѣдствіи выхлопоталъ мнѣ мѣсто на службѣ принца. Это открытое участіе, которое онъ мнѣ постоянно оказывалъ, можетъ служить единственнымъ доводомъ, который не позволяетъ мнѣ думать, что самъ генералъ -- мой отецъ. Онъ настолько остороженъ, что съумѣлъ бы въ этомъ случаѣ играть свою роль непроницаемѣе. Очень можетъ статься, что когда онъ навѣщалъ домъ Фалькенштейна, то генералу приглянулась моя хорошенькая мамаша, однако министръ, насколько я о немъ знаю по наслышкѣ, не любилъ простирать подобныхъ шутокъ слишкомъ далеко, и ужь если мой отецъ мнѣ не отецъ, то я непремѣнно сынокъ покойнаго министра.
   Фердинандъ разразился циническимъ хохотомъ, залпомъ осушилъ свой стаканъ, который опять налилъ.
   -- Тысячу дьяволовъ! вскричалъ онъ,-- ради чего я обязанъ скрываться? Судьба моя напоминаетъ жизнь незаконнорожденнаго Глостера въ "королѣ Лирѣ." Природа знаетъ, чего хочетъ, и яблоко никогда не падаетъ далеко отъ своего дерева. Ну мы рѣшительно ни въ чемъ не могли между собою согласиться. Онъ холоденъ, какъ ледяная сосулька, а во мнѣ происходитъ такое броженіе, что я не понимаю, какъ иногда мой черепъ не разлетится въ дребезги. Не особенно сочувствую я и моей матери, но это, по крайней мѣрѣ, замученная несчастная женщина, которая, точно боязливая улитка, ко всему прикасается своими осторожными щупальцами и чуть дотронется до чего нибудь жесткаго,-- сейчасъ же прячется въ свою раковинку. Что только я вытерпѣлъ, когда былъ ребенкомъ и мальчуганомъ, подъ гнетомъ такихъ обстоятельствъ,-- разсказать не съумѣю,-- вѣчный холодъ здѣсь, вѣчныя слезы тамъ, отдыха -- нигдѣ, а тутъ въ сердцѣ пламя жадныхъ страстей, неутолимая жажда наслажденій,-- и вотъ какимъ образомъ прогулялся я по морю житейскому, да и желалъ бы посмотрѣть, кто бы не свалился кувыркомъ на моемъ мѣстѣ.
   На лобъ Фердинанда опять выступило красное облако, возвѣщавшее у него приближеніе грозы. Въ его обыкновенно прекрасныхъ глазахъ отразился блеклый, матовый блескъ и голосъ его за звучалъ грубѣе, когда юноша, послѣ нѣкотораго молчанія, посвященнаго имъ безостановочному, торопливому осушенію стакановъ, опять заговорилъ:
   -- Часто мнѣ приходилось читать -- и это можетъ быть совершенно вѣрно -- что подобныхъ мнѣ людей отъ гибели можетъ спасти только одна возвышенная любовь. Но гдѣ найдти драгоцѣнную жемчужину на томъ пути, но которому я шелъ и иду? Рѣшить задачу эту не въ силахъ ни я, ни женщины -- говорю по чистой совѣсти -- потому что относительно меня онѣ не были суровы -- добренькія овечки! И вотъ почему я не хвастаю моими побѣдами, но вотъ почему также я не нашелъ, что мнѣ было нужно. Я не зналъ ни одной женщины, которая въ какомъ нибудь отношеніи стояла бы выше меня. Можно ли любить то, что у насъ у самихъ имѣется и притомъ въ большемъ запасѣ,-- да если бы намъ и было принесено въ жертву единственное, чѣмъ мы не обладаемъ -- невинность и добродѣтель -- скажите же пожалуйста -- кой чортъ заставитъ насъ продолжать наши колѣнопреклоненія предъ этими хрупкими глиняными кумирами? Пусть ихъ себѣ этимъ забавляются дураки, для которыхъ самообольщеніе составляетъ врожденную потребность. А природа вставила въ мой лобъ глаза, и я не хочу служить тамъ, гдѣ могу повелѣвать. Вы смѣетесь, докторъ? Вы припоминаете себѣ недавнюю сцену, которой вы были свидѣтелемъ и изъ которой ваша наблюдательная прозорливость выводитъ такую груду заключеній, что я нахожусь вынужденнымъ разсказать вамъ все обстоятельно. Да, я люблю Эву, то есть не подумайте, чтобы я дѣйствительно такъ любилъ ее, какъ любятъ юные романтики -- до самозабвенія, до безуміи. Знаю, что она этого не стоитъ, но если бы я былъ божественъ, то отдалъ бы всю свою божественную славу для этой дѣвушки. Вы знаете Эву или лучше вы ея совсѣмъ не знаете, потому что знать Эву можетъ только тотъ, кого она, какъ вотъ меня, безжалостно промучила впродолженіи нѣсколькихъ лѣтъ. Я былъ еще студентомъ, когда въ домѣ моихъ родителей появилась эта опаленная солнцемъ, налитая молодой, клокочущей кровью брюнетка,-- худенькая и въ то же время плѣнявшая мягкой округлостью формъ,-- какъ цыганка-прелестница -- съ глазами, сверкавшими изъ за темныхъ, густыхъ бровей, словно зрачки у дикой кошки. Въ нашемъ пасмурномъ, замкнутомъ, скучномъ домашнемъ кругу она двигалась, какъ пойманный дикій звѣрь, тревожно... тревожно... и притомъ тихо... тихонько... ни за что не зацѣпляясь, все наблюдая и, повидимому, будучи каждую минуту на готовѣ вонзиться зубами въ руку, неосторожно просунутую въ ея клѣтку. Она была тогда до того необразована, что не умѣла ни читать, ли писать, а о томъ, что дѣлается на бѣломъ свѣтѣ составила себѣ преуморительныя воззрѣнія."Это было, однако, съ самаго начала, а послѣ Эва въ нѣсколько мѣсяцевъ съ непостижимою для меня до сихъ поръ легкостью выучилась всему тому, что впродолженіи столькихъ же лѣтъ преподается въ высшихъ женскихъ заведеніяхъ. Многимъ предметамъ, которые она еще прежде усвоила себѣ въ совершенствѣ, ей совсѣмъ не нужно было учиться, напр. искусству плѣнять собою, когда это ей нравилось, или отталкивать отъ себя, если только этого ей было угодно. Я сказалъ вамъ, что тогда я былъ еще студентъ, и -- мнѣ кажется, едва ли нужно прибавлять -- взбалмошный студентъ, и вы можете себѣ легко представить, какъ развилась моя вѣтреная студентская удаль вблизи этой волшебницы. Мы то и дѣло искали и избѣгали другъ друга, любезно шептались и громко ругались, ласкались одинъ къ другому, царапались,-- это былъ настоящій бѣсовскій шабашъ страданія и наслажденія, пока я, наконецъ, не убѣдился, что я, котораго она тысячу разъ клялась любить больше своей жизни, былъ для нея только услужливымъ зеркаломъ, передъ которымъ она изучала свои гримасы, глупымъ болваномъ, на которомъ она примѣривала свои наряды. Мнѣ стало ясно, что мой банкъ лопнулъ, что я игралъ противъ самого себя,-- а между тѣмъ, меня словно какой-то бѣсъ приковалъ къ игорному столу, меня уже прельщалъ не выигрышъ, а игорный азартъ, лихорадочное волненіе, безъ котораго я уже не могъ дышать.
   -- А она... ей любо было поддерживать во мнѣ это горячечное изступленіе. Солнце не съумѣетъ освѣщать праведныхъ и грѣшниковъ съ такою равномѣрностью, съ какою она дѣйствуетъ на каждаго своими чарующими прелестями. Я думаю, что ее знаетъ половина столичнаго населенія подъ именемъ "хорошенькой кастелянши," и нѣтъ ни одного стройнаго гвардейскаго офицера, который не показалъ бы предъ окномъ Эвы своей красивой кавалерійской посадки и который послѣ не прокартавилъ бы мнѣ, что моя кузина -- какъ честный человѣкъ!-- аппетитная штучка.
   -- Часто я уже себя спрашивалъ: чѣмъ все это кончится, что затѣяла Эва? Всему вѣдь есть же конецъ, самыя соблазнительныя прелести увидаютъ,-- а вѣдь Эвѣ двадцать пять лѣтъ! Вотъ видите ли, по мнѣ развилось подозрѣніе, грызущее меня какъ жгучій ядъ, котораго не можетъ залить все шампанское на земномъ шарѣ. Не глядите съ такимъ испытующимъ выраженіемъ на мой лобъ -- я еще совершенно трезвъ. Знаю, знаю, что я еще долженъ объяснить вамъ недавнюю сцену. Мы -- человѣкъ не глупый, человѣкъ другого калибра, чѣмъ тѣ безмозглые господишки, которыхъ мнѣ приходится забавлять. Тѣмъ я не могу довѣриться, но мнѣ крайне нужно кому нибудь довѣриться. Отвѣчайте же мнѣ вотъ на этакій вопросецъ: зачѣмъ этотъ человѣкъ -- мой папаша -- вызвалъ къ себѣ эту дѣвушку, зачѣмъ такъ заботливо ее воспитываетъ, зачѣмъ даетъ ей такое изысканное образованіе? Зачѣмъ онъ потворствуетъ малѣйшей ея прихоти? Зачѣмъ?! О, умоляю васъ, отвѣчайте мнѣ на это единственное мое "зачѣмъ?" Изъ человѣколюбія? Изъ родственнаго расположенія? Ха, ха, ха! Мой батюшка неповиненъ въ этихъ грѣхахъ, Ну, что-жь, не отгадаете? Хорошо, я за васъ отвѣчу. Прелестная, умненькая и ловкая дѣвушка -- чистый клада, для того, кто хочетъ сдѣлать завидную карьеру при дворѣ. Чрезъ такую дѣвушку можно достигнуть того, что недостижимо ни за какія блага въ свѣтѣ. Ну-съ, а что если такой человѣкъ -- то есть мой папенька -- захотѣлъ скрыть подобный аппетитный, доходный кладъ, въ этой дѣвушкѣ? Что если мой папенька,-- какъ человѣкъ разсудительный,-- рѣшился выдавать свои деньги только за самыя высокіе проценты и милыя, умныя денежки какъ нельзя успѣшнѣе начали работать для умной цѣли своего владѣльца? А? Что же тутъ несбыточнаго? Развѣ нѣтъ уже въ нашихъ знатныхъ хоромахъ заднихъ лѣстницъ, но которымъ можно дойдти до неизобразимо уютнаго, отраднаго диванчика въ будуарѣ ближайшей виллы, или до качающейся кушетки въ тѣнистой галлереѣ очаровательнаго домика, расположеннаго на берегу озера. Развѣ никогда не попадала дѣвушка незнатнаго происхожденія въ графини по милости своей хорошенькой мордочки? на всѣ эти вопросы есть одинъ отвѣтъ -- утвердительный, и въ большихъ домахъ настроено много заднихъ лѣстницъ. Послѣ этого будете ли вы считать меня ревнивцемъ, если мнѣ непріятно, что Эва водитъ по замку постороннихъ людей, которые умѣютъ исчезать, когда это нужно, напримѣръ, когда она подходитъ къ извѣстной двери?
   Лео пытался нѣсколько успокоить взволнованнаго молодого человѣка, представляя ему, что все это -- одно подозрѣніе,-- по убѣжденія Лео были напрасны.
   -- Ужъ, пожалуйста, не толкуйте! вскричалъ Фердинандъ,-- доказательство добыть трудновато, когда имѣешь дѣло съ такой коварной змѣей, но поводовъ къ подозрѣнію у меня накопилось больше, чѣмъ сколько нужно.
   Онъ придвинулся къ Лео ближе и заговорилъ шопотомъ:
   -- Вотъ ужь пять лѣтъ, какъ а состою въ личной службѣ принца и безъ всякаго преувеличенія могу сказать, что никто не знаетъ его лучше меня. Онъ ко мнѣ расположенъ, какъ только можетъ быть расположено такое высокое лицо къ нашему брату, служащему человѣку,-- онъ мнѣ много довѣряетъ. Корреспонденція, при видѣ которой очень умные дипломаты выпучили бы глаза, проходитъ чрезъ мои руки, а также и другая корреспонденція, болѣе опасная для спокойствія частныхъ лицъ, имѣющихъ хорошенькихъ дочекъ и женъ, чѣмъ для государственной тишины. Принцъ -- человѣкъ страстный, котораго страсти дѣлаются тѣмъ необузданнѣе, чѣмъ осторожнѣе онъ долженъ угождать имъ. Съ такими людьми, какъ я, разумѣется, не зачѣмъ черезъ чуръ скрытничать, можно быть словоохотливѣе.
   -- Скажите-ка мнѣ, Липпертъ, кто эта хорошенькая дѣвушка, которую я часто видѣлъ возлѣ окна у кастелляна?-- Моя кузина, ваше высочество.
   -- Ахъ, это ваша кузина! Чортъ возьми, какія у васъ хорошенькія кузины. Премиленькая дѣвушка. Пожалуйста, напомните мнѣ о ней! Красота, въ особенности находящаяся вблизи насъ, имѣетъ право на наше вниманіе. Подобныя вещи разсказывалъ онъ постоянно впродолженіи двухъ лѣтъ, но я не принималъ этого слишкомъ близко къ сердцу; онъ былъ занятъ и многими другими интригами. Теперь онъ пересталъ говорить объ Эвѣ, но я знаю, что онъ ее не забылъ, потому что еще недавно я нашелъ на его столѣ листъ бумаги, на которомъ было начато письмо, потомъ слѣдовали разные росчерки и, наконецъ, тутъ же приплелись слова: обворожительная Ува.
   -- Не ошиблись ли вы? спросилъ Лео,-- ошибиться не трудно, если...
   -- Если имѣется копія? перебилъ Фердинандъ,-- вотъ она вамъ- на лицо.
   Онъ вынулъ изъ своего маленькаго портфеля листъ бумаги, который развернулъ передъ Лео. Глаза Лео съ жаднымъ любопытствомъ пробѣжали по загадочнымъ строчкамъ. Фердинандъ, болѣе чѣмъ полупьяный, склонилъ голову на руку и совершенно не замѣтилъ, что Лео держалъ письмо передъ своими глазами довольно долго.
   -- Ну, что же, сказалъ напослѣдокъ Фердинандъ,-- можете ли вы еще сомнѣваться?
   -- Нѣтъ, отвѣчалъ Лео,-- но кому адресовано это письмо?
   -- Князю М.! Кому же другому?! пролепеталъ Фердинандъ, онъ приказалъ сдѣлать мнѣ копію, а остальное я написалъ подъ его диктовку.
   -- А самый оригиналъ?
   -- Оригиналъ изчезъ, запечатанъ, сожженъ,-- я-то почемъ знаю? Но она увидитъ, собственными глазами увидитъ, что я не былъ слѣпъ, что я хорошо звалъ, какую глупую комедію она со мной разыгрывала.
   -- Это можетъ стоить вамъ мѣста, сказалъ Лео,-- не лучше ли мы сдѣлаемъ, если сожжемъ это письмо.
   Онъ поднесъ листъ къ пламени свѣчи, которую прежде слуга поставилъ на столъ вмѣстѣ съ кофе.
   -- Нѣтъ, это невозможно! вскричалъ Фердинандъ, поспѣшно отводя назадъ руку Лео.
   -- Такъ отдайте письмо мнѣ, сказалъ Лео,-- у меня оно будетъ въ большей безопасности.
   Онъ сложилъ листъ и всунулъ его въ свой карманъ.
   Фердинандъ хотѣлъ что-то возразить, но вдругъ схватился рукою за сердце и тихо вскрикнулъ, какъ бы отъ боли.
   -- Что это часто съ вами случается?
   -- Да, иногда бываетъ.
   -- Гмъ... приливъ крови къ сердцу; вотъ по этому рецепту вамъ дадутъ порошекъ, который вы принимайте въ водѣ. А теперь поспѣшимъ выйти. Здѣшній воздухъ -- отрави для васъ при вашемъ состояніи здоровья.
   

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

   -- А почему, господинъ докторъ, вы не изволили быть вчера вечеромъ въ собраніи ремесленниковъ?-- спросилъ господинъ Ребейнъ, стоявшій предъ своимъ закройщичьимъ столомъ, Вальтера, который, отправляясь утромъ одного изъ слѣдующихъ дней въ свое учебное заведеніе, заглянулъ въ мастерскую портнаго.
   -- Надобно было справиться съ послѣдними корректурными листами, отозвался Вальтеръ, садясь на столъ возлѣ Ребейна.
   -- Никакихъ оправданій, никакихъ резоновъ не принимается! вскричалъ Ребейнъ, усердно отмѣривая и разрѣзывая,-- сначала божья служба -- двадцать семь и три четверти, а потомъ мірскія дѣла -- прорѣзать рукава, Левтольдъ, петли сдѣлать поближе, а то вѣдь господинъ не влѣзетъ въ сюртукъ! да, докторъ, надо дѣлать одно и не забывать другого. Я бы помогъ вамъ при корректурѣ, а вы бы за это вотъ теперь пособили мнѣ разжевать эту мудреную рѣчь, которую я никакъ не умѣю взять въ толкъ, никакимъ образомъ не могу разгадать ее своей головою.
   -- Какую рѣчь?
   -- Гмъ... Какую рѣчь?! повторилъ портной, опуская ножницы,-- да вы съ луны свалились, Вальтеръ, что ли? Неужто вы ничего не слышали о рѣчи, которую вашъ двоюродный братъ произнесъ третьяго дня въ собраніи ремесленной общины и о которой сегодня утромъ сообщаютъ всѣ газеты. Ну ужь я вамъ скажу, дружокъ Вальтеръ, рѣчь такъ рѣчь! Два часа сряду вашъ братецъ не умолкалъ, любо было слушать,-- но самая-то суть дѣла, миленькій мой Вальтеръ, то есть содержаніе не при мнѣ писано,-- тутъ-то я, миленькій Вальтеръ, становлюсь въ тупикъ; это какая-то цвѣтистая болтовня,-- онъ учитъ тому, во что самъ не вѣритъ,-- настоящая погремушка -- чшшш... Ты, Клапротъ, посадилъ тутъ не лучшій шовъ... ты вѣрно слѣпилъ его на счетъ вспоможеній изъ государственнаго казначейства -- смотри, братъ, шей лучше ни нашъ частный счетъ и подъ своей отвѣтственностію!
   Вальтеръ пожелалъ узнать, о чемъ собственно говорилъ Лео въ своей рѣчи, но Ребейнъ отозвался, что такъ скоро всего нельзя разсказать.
   -- Заходите ко мнѣ, сказалъ онъ, когда мы пошабашимъ, или я приду къ вамъ и мы потолкуемъ на досугѣ. А теперь я могу только замѣтить, что тотъ, кто не захочетъ практически ознакомиться съ дѣломъ, никогда не пойметъ потребностей ремесленной жизни. Развѣ онъ, проживая у насъ уже три мѣсяца, хотя разъ заглянулъ до сихъ поръ въ мою швальню. Шапку долой передъ геніемъ, всяческій почетъ книгамъ! Но геній и книги -- это голова и рука,-- игла и ножницы -- " а матерія-то, миленькій Вальтеръ, матерія, которую нужно выкроить,-- это практическая жизнь! Вальтеръ долженъ былъ идти въ училище, но теперь ему не такъ-то легко было преподавать уроки съ его обычнымъ педагогическимъ умѣньемъ. Судьба его новаго романа, который былъ уже совершенно готовъ въ печати и чрезъ нѣсколько дней долженъ былъ выйти въ свѣтъ, выйти съ полнымъ именемъ автора, красовавшимся на заглавномъ листѣ,-- эта судьба наполняла всѣ мысли Вальтера, которому теперь трескучія фразы добродѣтельнаго Цицерона, громившаго изверга Катилину, представлялись довольно прѣсными. Потомъ педагогу опять приходила на мысль рѣчь Лео, которой Вальтеръ самъ не прослушалъ и о которой мимоходомъ прочелъ отзывъ въ одной либеральной газетѣ,-- отзывъ, совершенно согласовавшійся съ мнѣніемъ Ребейна. Высокопарящій талантъ, удивительная всеобъемлющая ученость, но рѣшительное непониманіе условій практической жизни: стремленіе къ экспериментамъ надъ соціальными доктринами, которыхъ непримѣнимость была уже извѣдана очень часто.
   Подобные отзывы о его двоюродномъ братѣ Вальтеру приходилось слышать уже не въ первый разъ, но что всего хуже, Вальтеръ волею или неволею долженъ былъ съ ними согласиться. Онъ не допускалъ ни малѣйшаго сомнѣнія на счетъ безукоризненной добросовѣстности Лео, но различіе ихъ взглядовъ по отношенію къ средствамъ, путемъ которыхъ можно или должно было достигать цѣлей, съ каждымъ днемъ высказывалось рѣзче. Для Вальтера это было очень прискорбно, потому что онъ любилъ Лео и искренно желалъ хотя немножко быть любимъ человѣкомъ, котораго онъ ставилъ такъ высоко и съ которымъ онъ былъ связанъ узами родства и цѣлымъ рядомъ отрадныхъ воспоминаній дѣтства. Но осуществленіе этого желанія съ каждымъ днемъ близкой совмѣстной жизни родственниковъ отсрочивалось все далѣе и далѣе. Лео, повидимому, не нуждался въ дружбѣ, въ пріязненной близости, въ теплой довѣрчивости, въ любви: сблизиться съ нимъ рѣшительно было невозможно.
   Госпожа Ребейнъ испытала это на себѣ. Ее мучила холодная вѣжливость Лео, съ какою онъ постоянно съ ней обращался. Разумѣется, госпожа Ребейнъ заслуживала больше вниманія: если она, въ угоду Вальтеру, удалилась изъ своей уборной комнаты -- изъ этого рая шитыхъ подушекъ,-- и помѣстилась вдали отъ своей возлюбленной портретной галлереи, то все-таки это была жертва, а, по мнѣнію жены портнаго, надобно было совсѣмъ не имѣть человѣческаго сердца, чтобы на жертву не отозваться ни однимъ теплымъ задушевнымъ словомъ. Но Лео не отзывался и даже -- что казалось еще ужаснѣе -- повидимому, нисколько не замѣчалъ тѣхъ упущеній, въ какихъ иногда можетъ провиниться самая рачительная хозяйка. Такъ случилось, что въ одинъ вечеръ она не подала ему свѣчей, въ другой -- не затопила печки,-- и Лео въ первый разъ легъ спать въ потемкахъ, а во второй -- какъ послѣ сообщалъ Вальтеръ -- проработалъ до полуночи въ холодной комнатѣ. Этотъ человѣкъ, наконецъ, сталъ внушать ужасъ госпожѣ Ребейнъ и она даже начала размышлять, что Лео, можетъ быть, совсѣмъ не человѣкъ, а скорѣе одинъ изъ тѣхъ повѣренныхъ нечистаго духа, о которыхъ такъ много толковалъ ея любимый проповѣдникъ.
   Но худшее было еще впереди. Въ одинъ прекрасный день Вальтеръ поразилъ ее извѣстіемъ, что Лео отъ нихъ уходитъ, добровольно, спокойно, злодѣйски уходитъ изъ ея рая шитыхъ подушекъ. Да, именно, если это было не шутка, то это было преступленіе! По сосѣдству она уже знала пять ремесленныхъ семействъ, неимѣвшихъ никакого врача, и во всемъ городѣ не было другой такой улицы, въ которой бы такъ неистово свирѣпствовала жаба, какъ въ той улицѣ, гдѣ проживала госпожа Ребейнъ. Гдѣ же это молодой докторъ задумалъ найти себѣ болѣе выгодную практику? Вальтеръ и самъ господинъ Ребейнъ -- хотя и не съ точки зрѣніи раздосадованной хозяйки, тѣмъ не менѣе были оба того мнѣнія, что въ ихъ части города Лео имѣлъ наилучшіе шансы; но несмотря ни на отсовѣтыванія Вальтера, кн на разсудительныя представленія господина Ребейнъ, ни на молчаливое негодованіе госпожи Ребейнъ, Лео остался твердъ въ своемъ намѣреніи и еще до наступленія ранняго зимняго вечера, рай шитыхъ подушекъ былъ оставленъ своимъ неблагодарнымъ жильцомъ.
   

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

   Пользуясь первымъ досужимъ временемъ, Вальтеръ отыскалъ новую квартиру Лео и не мало изумился, увидѣвъ новую докторскую вывѣску надъ парадной дверью одного изъ великолѣпнѣйшихъ домовъ въ лучшей улицѣ аристократической части города. Покачавъ головой, онъ взошелъ по лѣстницѣ, устланной ковромъ, въ бель-этажъ и позвонилъ. Вмѣсто Лео, котораго ожидалъ Вальтеръ, дверь отворилъ молодой слуга въ простой, но красивой ливреѣ, а Вальтеру хотѣлось не на шутку расхохотаться, когда юный слуга серьозно сообщилъ, что назначенное господиномъ докторомъ пріемное время уже прошло, но что если господину посѣтителю угодно недолго обождать въ передней, то онъ, слуга, подастъ господину доктору визитную карточку пришедшаго. У Вальтера не было при себѣ визитной карточки. Это нѣсколько смутило юнаго лакея, который съ необыкновенно пасмурнымъ лицомъ сказалъ, что онъ посмотритъ, дома ли господинъ докторъ.
   Передняя представляла довольно обширную квадратную комнату, убранную во вкусѣ Помпеи: Летающія фигуры по темно-краснымъ стѣнамъ и арабески, окружавшіе и связывавшіе отдѣльныя изображенія, пріятно поражали изяществомъ работы. Между двумя окнами помѣщался въ нишѣ прекрасный бюстъ Эскулапа. По срединѣ красовался изящной отдѣлки столъ съ мраморной плитою, на которой стоялъ графинъ съ водою и стаканы; вокругъ по сіѣнамъ были разставлены легкія стулья и скамьи, вполнѣ гармонировавшіе со вкусомъ прочей обстановки. У стѣны противъ окна поднималась вверхъ, въ видѣ стройной колонны красивая печь, оканчивавшаяся сверху шаромъ, на которомъ стояла статуя крылатой побѣды.
   Какъ только Вальтеръ окончилъ ревизію всѣхъ этихъ роскошныхъ диковинокъ, вернувшійся юный слуга отворилъ дверь смежной комнаты и доложилъ, что господинъ докторъ сейчасъ изволитъ явиться.
   Убранство этой смежной комнаты представляло разительный контрастъ съ классической простотою передней: удобные, роскошные стулья и диваны разнообразнѣйшихъ формъ, по стѣнамъ драгоцѣнные ковры; дорогія бездѣлушки на мраморномъ карнизѣ камина, плотныя стопы у оконъ одного цвѣта съ портьерами, ниспадавшими въ складкахъ надъ дверьми,-- вотъ что увидѣлъ Вальтеръ въ этой комнатѣ. Онъ не зналъ, какъ объяснить себѣ всю эту роскошь и уже сталъ думать, не попалъ ли онъ ошибкою къ другому, незнакомому хозяину.
   Изъ этого сомнѣнія Вальтеръ былъ выведенъ самимъ Лео, который, приподнявъ ковровую дверь, вышелъ изъ своей спальной и протянулъ руку своему родственнику.
   -- Добро пожаловать, Вальтеръ! Спасибо, братъ, тебѣ за то, что ты такъ скоро вспомнилъ о бѣглецѣ. Садись, пожалуйста!
   -- Хорошо, хорошо, сказалъ Вальтеръ, дай-ка мнѣ сначала придти въ себя отъ изумленія.
   -- Отъ изумленія? Это что значитъ? спросилъ Лео.
   -- Помилосердуй! вскричалъ Вольтеръ: ты, конечно, на столько геніаленъ, то я ни чему не долженъ былъ бы удивляться, все долженъ былъ бы находить въ порядкѣ вещей. И однако я слышу въ себѣ голосъ честнаго недоумѣнья, я удивляюсь, какъ только можетъ удивляться человѣкъ, и спрашиваю самымъ наивнѣйшимъ образомъ: какими непостижимыми судьбами ты, Лео, попалъ въ этотъ роскошный чертогъ?
   -- Ахъ, да, сказалъ Лео, при той поспѣшности, съ какой уладилось это дѣло, я, видишь ли, не могъ сообщить тебѣ кое-какихъ частностей. Какими судьбами я попалъ сюда? Наипростѣйшимъ человѣческимъ способомъ. Мой предмѣстникъ или лучше мой хозяинъ служитъ при французскомъ посольствѣ и называется маркизомъ де-Садъ. Я помогъ ему отправиться въ Египетъ, такъ какъ въ медицинскомъ ареопагѣ, рѣшавшемъ дѣло маркиза и мнѣ было предоставлено мѣсто и голосъ. Признательный французъ отдалъ въ мое распоряженіе свою квартиру. Боюсь только, что онъ умретъ, не увидѣвъ пирамидъ.
   -- Говоря откровенно, Лео, у меня словно камень свалился съ сердца, сказалъ Вальтеръ, а то я уже боялся, что ты, какъ выразился бы добрякъ Ребейнъ, попалъ въ это изысканное помѣщеніе на свой честный счетъ и подъ своей отвѣтственностью.
   -- Ну, конечно, замѣтилъ Лео, я живу здѣсь не совсѣмъ даромъ, однако плата, которую я насильно навязалъ щедрому маркизу, нисколько не соотвѣтствуетъ цѣнности квартиры, которая вполнѣ годна для моей цѣли -- въ кратчайшемъ времени сдѣлаться однимъ изъ извѣстнѣйшихъ медиковъ.
   -- И ты положительно думаешь, что лучше достигнешь своей цѣли такимъ образомъ?
   -- Я въ этомъ убѣжденъ, отвѣчалъ Лео:-- многіе въ высшей степени неосновательно полагаются, что, затративъ крошечный капиталъ, можно получить крупные барыши. Кто начинаетъ свою карьеру въ подпольѣ, тотъ можетъ положительно разсчитывать окончить ее тамъ же или въ какой нибудь другой норкѣ. Затрата должна соотвѣтствовать ожидаемому барышу. Съ тѣхъ поръ, какъ стоитъ свѣтъ, изъ ничего нельзя было и сдѣлать ничего. На то, что я привезъ съ собою, вмѣстѣ съ очень приличнымъ литературнымъ гононаріемъ, собраннымъ мною въ непродолжительное время, мнѣ можно прожить полгода. Если я втеченіи этого времени не успѣю двинуться такъ далеко, какъ твердо расчитываю,-- ну, тогда все еще будетъ время заползти въ норку,
   Эта аргументація мало понравилась Вальтеру. При подобныхъ предпріятіяхъ, разсуждалъ онъ, можно легко ошибиться въ разсчетѣ. Что если французъ въ самомъ дѣлѣ умретъ, или преждевременно возвратится и Лео долженъ будетъ опять очистить квартиру? Или если демократическія воззрѣнія Лео, получивъ скоро огласку, преградятъ для него, такъ сказать, въ самомъ началѣ доступъ къ аристократической и во всякомъ случаѣ болѣе или менѣе реакціонерной публикѣ этой богатой части города?
   Лео выслушалъ эти и подобныя имъ замѣчанія съ видимой досадой.
   -- Ну, прекрасно, вскричалъ онъ, ты, можетъ, совершенно нравъ, но я все-таки не намѣренъ ради этихъ соображеній блуждать во мракѣ кромѣшномъ. Нѣтъ правила безъ исключеній: такъ допустимъ же и здѣсь исключеніе. Если бы я, который такъ долго, съ тѣхъ поръ, какъ сталъ на ноги, всегда вѣрилъ въ божественное могущество случая, теперь началъ бы осторожно размѣривать каждый шагъ, боязливо разсчитывать каждый грошъ, то впалъ бы въ противорѣчіе съ самимъ собою, то есть дѣйствовалъ бы крайне лживо, непослѣдовательно и, разумѣется, также могъ бы проиграть свою игру съ перваго же выхода.
   -- Можетъ статься, замѣтилъ Вальтеръ съ дружескимъ, серьезнымъ участіемъ, но самый стойкій, самый согласный съ собой характеръ, можетъ находиться въ затрудненіи,-- напримѣръ, въ денежномъ,-- и если эта бѣда приключится съ тобою, то я прошу тебя только объ одномъ: не обращайся за поддержкой ни къ кому, кромѣ меня! Я самъ на случай возможной въ моей жизни катастрофы кое-что сберегъ, а чего нѣтъ у меня, то я всегда могу достать у добрыхъ друзей безъ всякой огласки твоего имени. Если мнѣ суждено, Лео, быть изгнаннымъ изъ твоего сердца, то, по крайней мѣрѣ, обѣщай исполнить эту единственную мою просьбу! Ты долженъ сдѣлать это ради родственной крови, протекающей въ нашихъ жилахъ, ради воспоминаній изъ времени нашего дѣтства.
   Лео не успѣлъ отвѣчать на эти слова, потому что на юнымъ слугою, доложившимъ о новомъ посѣтителѣ, въ комнату вошелъ Фердинандъ, поклонившійся Лео -- къ немалому изумленію Вальтера -- съ развязностью стараго знакомаго, а затѣмъ и Вальтеру съ утонченной вѣжливостью въ пріемахъ и словахъ. Онъ не забылъ лица Вальтера и всегда, сожалѣлъ, что уже тогда не могъ лично познакомиться съ нимъ въ ресторанѣ. Онъ изъявлялъ надежду, что Вальтеръ предоставитъ ему случай вознаградить утраченное время.
   -- Въ нашъ вѣкъ, сказалъ онъ, мы такъ торопимся жить, что не желаемъ ничего откладывать до слѣдующаго утра. Ахъ, эта пышная обстановка напоминаетъ тому, кто знакомъ съ нею, о неудержимомъ теченіи временъ, о непостоянствѣ всѣхъ земныхъ радостей. Я очень доволенъ, докторъ, что не я, а вы здѣсь обитаете. Мнѣ бы постоянно чудился здѣсь сладкій дѣвичій смѣхъ, таинственный шорохъ женскаго платья, соблазнительный звонъ золота, перекатывающагося блестящими грудами съ одного конца стола на другой. Мнѣ бы неотвязчиво мерещилось, будто воздухъ этотъ, словно волшебными облаками, наполняется упоительнѣйшими ароматами и изъ этихъ волшебныхъ облаковъ выглядываютъ милыя, божественныя женщины съ блестящими глазками и юные мужчины, изъ которыхъ не одинъ украшенъ той странной игрой мускуловъ надъ бровями, какую Гоффманъ замѣтилъ въ своемъ Донъ-Жуанѣ,-- но увы!-- напослѣдокъ, предо мною предсталъ бы самъ m-r le marquis -- этотъ корабль, уцѣлѣвшій послѣ столькихъ революціонныхъ бурь, этотъ неподдѣльный брилліянтъ аристократіи съ его гранями, которыя могли быть такъ тонко отшлифованы только въ сенъ-жерменскомъ предместьи, но завѣтнымъ правиламъ искусства, переданнымъ добрымъ старымъ временемъ. Pauvre homme! Виноватъ ли онъ, что messieurs les marquis -- его предки, посреди празднествъ Тріанона и оргій Палерояля, такъ мало думали о своемъ потомствѣ, отчего на послѣдняго въ родѣ упалъ только одинъ слабый лучъ прадѣдовскаго блеска! Однако онъ раззорилъ себя съ самой очаровательной безпечностью, которая составляетъ его неотъемлемое достояніе и которая будетъ украшать его до тѣхъ поръ, пока послѣдній вздохъ не вылетитъ изъ его юной усталой груди.
   Въ то время, когда Фердинандъ болталъ такимъ образомъ, Вальтеръ надѣвалъ перчатки; онъ пришелъ вовсе не за тѣмъ, чтобы щеголять остроумными фразами или выслушивать ихъ, и притомъ въ тирадѣ Фердинанда мѣстами звучалъ фальшивый, скрипучій тонъ, назойливо раздражавшій ухо Вальтера, который не шутя разсердился на своего кузина, предпочитавшаго знакомство съ такимъ болтуномъ обществу любящаго родственника. Съ несвойственной ему холодной осанкой Вальтеръ всталъ и откланялся.
   -- Я, кажется, выгналъ вашего кузина, сказалъ Фердинандъ, какъ только Вальтеръ скрылся за дверью,-- странно, какъ быстро близкія натуры взаимно притягиваются, а противоположныя отскакиваютъ одна отъ другой. Мнѣ кажется, что я и вашъ родичъ никогда не можемъ быть пріятелями.
   -- Мнѣ также это кажется, холодно отозвался Лео.
   -- Но посѣщеніе мое, продолжалъ Фердинандъ, собственно касалось другого предмета: мнѣ было бы пріятно имѣть отъ васъ новое доказательство вашей дружбы и вашего ко мнѣ довѣрія, и доказательство это вы мнѣ дадите, если позволите мнѣ спросить васъ, не смѣю ли я теперь, когда вы, быть можетъ, должны сдѣлать значительныя издержки, служить вамъ моими денежными средствами. Нашъ братъ всегда ну издается въ деньгахъ, а вы, при кашей недавней бытности здѣсь, легко можете ошибиться при выборѣ источниковъ. Пожалуйста, не стѣсняйтесь, въ послѣднее время мнѣ везло необыкновенное счастье и я, право, не знаю, куда мнѣ сбыть весь этотъ мусоръ презрѣннаго металла. Угодно вамъ?
   -- Очень вамъ благодаренъ, отвѣчалъ Лео,-- вы съумѣете опять облегчиться, а я пока довольно хорошо обеспеченъ.
   -- Мнѣ крайне жаль, замѣтилъ Фердинандъ,-- потому что, говоря чистосердечно, мнѣ хотѣлось сдѣлать вамъ пріятное, и хотя немножко заплатить вамъ лежащій на мнѣ долгъ благодарности.
   -- Благодарности? За что же вы мнѣ благодарны?
   -- За все, за все! съ жаромъ вскричалъ Фердинандъ, за отрадные часы, проведенные мною съ вами, за лучшее мнѣніе, которое вы внушили обо мнѣ Эвѣ. Кому же, какъ не вамъ я долженъ быть благодаренъ за то, что Эва поступаетъ теперь со мной ласковѣе и любезнѣе, чѣмъ было прежде! Съ тѣхъ поръ, какъ вы были у насъ раза два вечеромъ и прочитали ей ваши умныя наставленія, дѣвушка точно переродилась. Она ужь болѣе не надуваетъ своихъ губокъ, не кокетничаетъ, и еще вчерась она протянула мнѣ съ очаровательнѣйшей улыбкой руку и при этомъ сказала: "будемъ жить мирно, Фердинандъ, я думаю, что это будетъ ему пріятнѣе". А потомъ она подарила меня такимъ взглядомъ, отъ котораго всѣ жилки мои радостно затрепетали. О, другъ мой, теперь-то я знаю, какъ плѣнительно хороша эта дѣвушка! Она очаровательна въ ея безумной надменности, въ ея ребяческомъ упрямствѣ, но съ умной, сосредоточенной мыслію въ теплыхъ глазахъ, на роскошныхъ губахъ,-- о, это совершенство! Кто хотя разъ видѣлъ эту дивную грудь, вздымающуюся и опускающуюся съ такою глубиною чувства, какъ мнѣ довелось видѣть вчера, когда дѣвушка плѣняла меня своимъ шопотомъ въ сумрачной комнатѣ,-- тотъ погибъ навѣки. Помогите мнѣ овладѣть этой женщиной, и я впродолженіи всей моей жизни буду вашимъ покорнымъ рабомъ. Мнѣ назначено въ семь часовъ свиданіе, отъ котораго я бы совершенно отказался, если бы не разсчитывалъ сразу покончить со всѣми этими пошлыми liaisons. Не встрѣтимся ли мы сегодня позднимъ вечеромъ въ ресторанѣ?
   -- Едва ли, потому что вечеромъ меня ждутъ въ другомъ мѣстѣ.
   -- Экой какой вы! Всѣ берутъ васъ на расхватъ... Ну, такъ до скораго свиданія!
   Когда Фердинандъ подошелъ уже къ двери, Лео вдругъ закричалъ:
   -- А propos, докторъ, письмо все еще у меня.
   -- Какое письмо?
   -- Да то, прежнее.
   -- Ахъ, да! Пусть у васъ и остается. Мнѣ рѣшительно оно не нужно, покрайней мѣрі. теперь, когда мнѣ удалось помириться съ Эвой. Adieu, adieu!
   Фердинандъ поспѣшно вышелъ.
   Лео ушелъ въ свою спальню, чтобы переодѣться.
   Уволивъ на нынѣшній день отъ службы лакея, онъ самъ отправился къ банкиру Зонненштейну, который просилъ зайти къ нему вечеромъ для откровенной бесѣды.
   

ГЛАВА ПЯТАЯ.

   Путь Лео былъ недалекъ, такъ какъ домъ Зонненштейна стоялъ въ той же улицѣ и былъ,-- покрайней мѣрѣ, но мнѣнію владѣльца,-- ея лучшимъ украшеніемъ и гордостью. Другіе, однако, не совсѣмъ съ этимъ соглашались и въ особенности порицали чрезмѣрное обиліе орнаментовъ, которые сверхъ того принадлежали разнымъ стилямъ и къ различнымъ періодамъ архитектурной исторіи. Какъ бы то ни было, но массивное зданіе производило значительное впечатлѣніе, особенно теперь -- въ угрюмыхъ сумеркахъ наступающаго вечера, когда недавно выпавшій снѣгъ оттѣнялъ отъ главной сѣрой массы каждый карнизъ и архитектурное украшеніе, а яркій свѣтъ зажженыхъ газовыхъ фонарей отражался на блестящихъ оконныхъ стеклахъ.
   Въ то самое время, какъ Лео взялся за звонокъ швейцара, къ оградѣ быстро подъѣхалъ щегольской экипажъ, изъ котораго вышла Эмма. Она повстрѣчалась съ Лео у самой двери.
   -- Ахъ, какъ это мило! вскричала молоденькая дама,-- какая пріятная встрѣча! Я, право, одарена духомъ предвѣденія. Вообразите, среди очаровательнѣйшаго tête-à-tête съ моей интимной подругой меня все что-то тревожило. Я предчувствовала, что увижу васъ въ нашемъ домѣ. А вѣдь мнѣ такъ нужно, такъ настоятельно нужно съ вами переговорить.
   Лео почтительно поклонился, но не могъ скрыть, что предполагалъ объясняться не съ дочерью, а съ отцомъ, который поджидалъ его.
   -- Скучные, злые мужчины! вскричала Эмма,-- ужь конечно вы опять пуститесь въ ваши политическія соображенія, но послѣ я непремѣнно жду васъ. Въ восемь часовъ я должна быть въ концертѣ и если вы пробудите у насъ до тѣхъ поръ, то я могу представить вамъ особу, которую вы увидите не безъ удовольствія. Эмма убѣжала, а Лео послѣдовалъ за ожидавшимъ его слугою въ кабинетъ банкира.
   Господинъ фонъ-Зонненштейнъ принялъ сегодня Лео съ особенной торжественностью. Онъ приказалъ подать рейнвейну, зажечь свѣчи на каминѣ, собственноручно придвинулъ тяжелыя кресла поближе къ очагу, освѣдомился, какъ поживаетъ Лео на новой квартирѣ и послѣ этого предисловія приступилъ къ главному предмету разговора.
   -- Съ подобнымъ вамъ умнымъ человѣкомъ, сказалъ онъ, отхлебывая вина,-- лучшая политика -- прямая откровенность, и потому, любезный докторъ, я говорю вамъ безъ всякихъ обиняковъ, что я... что вы можете оказать мнѣ важную услугу и что я хочу просить васъ объ этой услугѣ.
   Лео выразилъ свою полнѣйшую готовность и надежду, что онъ въ состояніи сдѣлать то, чего ожидалъ отъ него банкиръ.
   -- Да, вы-то въ состояніи, отозвался банкиръ,-- вы или никто, какъ говорится въ одной комедіи,-- нравится ли вамъ вино? Я пью его только въ избранномъ обществѣ,-- гмъ... да, вы или никто, потому что одинъ вы, находясь такъ близко къ обѣимъ партіямъ, можете не поддаваться вліянію той или другой стороны и въ тоже время обладаете достаточнымъ практическимъ пониманіемъ, чтобы произнести компетентное мнѣніе. Мы, конечно, догадываетесь, что дѣло идетъ о разладѣ, который вотъ уже четыре года существуетъ между мною и моимъ зятемъ.
   -- Да, я подозрѣвалъ нѣчто подобное, замѣтилъ Лео съ легкой улыбкой: -- еще очень недавно баронъ дѣлалъ мнѣ кое-какіе,-- разумѣется, очень отдаленные,-- намеки на какія-то происшествія.
   -- Что же онъ намъ говорилъ? вскричалъ банкиръ,-- но впрочемъ зачѣмъ я спрашиваю объ этомъ, продолжалъ онъ, пожимая плечами,-- чтобы онъ ни сказалъ вамъ, вы правды во всякомъ случаѣ не узнали, правду вы можете услышитъ отъ одного меня, дѣлового человѣка, который тысячу разъ уже раскаивался въ томъ, что имѣлъ глупость вступить въ товарищество съ знатнымъ бариномъ.
   Господинъ фонъ-Зонненштейнъ проговорилъ слова эти насмѣшливымъ тономъ и вообще Лео не случалось еще видѣть банкира въ такомъ взволнованномъ состояніи.
   -- Изволите-ли видѣть, сказалъ Зонненштойнъ, дѣло это приметъ наипростѣйшую форму въ глазахъ всякаго, мало-мальски мыслящаго человѣка. Я не вижу необходимости подробно излагать вамъ причины, побудившія меня семь лѣтъ тому назадъ, завести фабрики на земляхъ моего зятя. Разумѣется, я хотѣлъ заработать деньги, а онѣ, сердечныя, лежали тамъ на открытой, такъ сказать, дорогѣ: низкая задѣльная плата, дешевые источники производства, воды -- пей не хочу, поблизости каменный уголь, проѣзжіе пути сообщеній и вѣрныя надежды на желѣзныя дороги. Мнѣ сейчасъ же пришли въ голову желѣзные молотки и машинныя фабрики; дѣла можно было повести восхитительнѣйшимъ образомъ. Вотъ мы и соединились на основаніи слѣдующихъ условій: -- и выложилъ изъ своего кармана весь нужный для полнаго хода предпріятія капиталъ и кромѣ того четыреста тысячъ талеровъ, но съ той оговоркою, что половину этой суммы я плачу за своего зятя, разумѣется, пользуясь нравомъ взимать узаконенные проценты. У зятя же моего наличныхъ денегъ тогда не было, и достать на сторонѣ нужный капиталъ подъ залогъ недвижимости или на условіяхъ какого другаго кредита было для барона слишкомъ нелегко. Для обеспеченія себя я выговорилъ условіе, что фабричныя заведенія должны, какъ залогъ, прежде всего отвѣчать за этотъ капиталъ. Земля умѣренно оцѣненная, должна была обеспечивать предпріятіе и считаться въ немъ долею барона. Вѣдь, я, кажется, говорю понятно?
   -- Совершенно ясно; отозвался Лео:-- при такомъ соглашеніи вы уже заранѣе имѣли барона въ своихъ рукахъ.
   Банкиръ бросилъ на гостя испытующій взглядъ изъ за своихъ темныхъ, густыхъ бровей, но, увидя неподвижное лицо Лео, онъ сказалъ съ улыбкой.
   -- Ну, да, съ другимъ, опрометчивымъ спекуляторомъ, онъ могъ бы поступить и хуже -- со мною вышло нѣсколько иначе. Я сдѣлалъ предложеніе, потому что какимъ нибудь другимъ путемъ не разсчитывалъ заинтересовать зятюшку въ этомъ дѣлѣ, но при всей моей сердечной вѣрѣ въ доходность предпріятія я не хотѣлъ, однако, все-таки возможный рискъ взвалить на одну свою шею.
   -- Разумѣется, замѣтилъ Лео,-- если вы и внесли весь нужный капиталъ, то въ случаѣ бѣды баронъ, какъ компаньонъ съ половиннымъ капиталомъ, все-таки могъ удовлетворить васъ своимъ имуществомъ, а въ этомъ случаѣ аукціонная продажа фабрикъ оказывалась ненужною. При неблагопріятныхъ обстоятельствахъ, если бы баронъ не могъ выплатить вамъ своего долга, у васъ все-таки оставался залогъ, обеспечивавшій за вами исключительное право на все предпріятіе. Говорю это для того только, чтобы высказать вамъ, съ какимъ почтительнымъ вниманіемъ я васъ слушалъ: я совершенно au fait вашего разсказа.
   -- Прекрасно, сказалъ банкиръ, у васъ чудная голова для дѣловыхъ соображеній. Ну-съ, предпріятіе пошло въ ходъ. Опытные рабочіе, которыхъ мы пріобрѣли на необременительныхъ условіяхъ, стали поучать туземцевъ -- мы выручили приличный барышъ. Чудное, гармоническое согласіе царствовало между мною и моимъ компаньономъ, который между тѣмъ, какъ вамъ извѣстно, переселился въ городъ и -- между нами -- зажилъ на барскую, ужь черезъ чуръ барскую ногу.
   Онъ былъ чрезвычайно доволенъ своей частью выручки и очень часто благодарилъ меня за ту упрямую настойчивость, съ какою и убѣдилъ его принять участіе въ предпріятіи. Но уже въ концѣ втораго года дѣла приняли другой оборотъ. Я всегда боялся, что конкурренціи не замедлитъ жадно броситься на проложенную мною дорогу и уже въ самомъ началѣ принялъ мѣры на случай такой непріятности. Но вышло еще гораздо хуже, чѣмъ я опасался: фабрики выростали какъ грибы вокругъ лѣса и отчасти еще при болѣе благопріятныхъ условіяхъ; нашему участку въ то самое время пришлось особенно плохо. Мы ужь и такъ потерпѣли значительные убытки, а тутъ еще къ довершенію бѣды на насъ обрушились лѣсные пожары близь Танненштедта и другихъ деревень; то были безъ сомнѣнія, поджоги, хотя слѣдствіе ничего не открыло. По милости этихъ пожаровъ, мы до того обѣднѣли водою, что должны были рѣшиться копать артезіанскій колодезь. А вы знаете, какъ это убыточно! Короче, о барышахъ не было больше и помину, а требовались новыя суммы для покрытія непомѣрныхъ издержекъ. Баронъ, который согласно договору долженъ былъ внести половину...
   -- Не платилъ, разумѣется, подхватилъ Лео.
   -- Конечно не платилъ, съ жаромъ повторилъ банкиръ,-- онъ просилъ, чтобы я взялъ на себя его часть на тѣхъ же условіяхъ, на какихъ мною была взнесена его доля первоначальнаго капитала. Этого я не могъ и не хотѣлъ сдѣлать. Моя, банкирская контора была поставлена въ затруднительное положеніе. Я требовалъ отъ моего зятя не только проценты съ затраченнаго капитала, по и настойчиво убѣждалъ его доставить новые денежные взносы...
   -- Которыхъ баронъ не доставилъ, замѣтилъ Лео.
   -- Которыхъ баронъ не доставилъ, продолжалъ банкиръ,-- не смотря на то, что я просилъ, когда имѣлъ право требовать, и наконецъ даже угрожалъ аукціономъ...
   -- Котораго вы бы, само собою разумѣется, не допустили, сказалъ Лео.
   -- Сохрани Богъ, отозвался банкиръ,-- я хотѣлъ его только немножко напугать, но и угрозы оказались такими же безуспѣшными, какъ просьбы. Можете-ли вы себѣ представить эдакую безсовѣстность?!
   -- Только при одномъ предположеніи, замѣтилъ Лео.
   -- Именно?
   -- Баронъ вамъ не довѣряетъ.
   -- Развѣ онъ это говорилъ?
   -- Я уже прежде сообщалъ, что баронъ объяснялся мнѣ въ самыхъ общихъ намекахъ, спокойно отозвался Лео, тогда какъ черные глаза банкира почти боязливо взглянули на молодаго человѣка,-- или, быть можетъ, у него дѣйствительно нѣтъ денегъ.
   -- Не вѣрю! вскричалъ банкиръ.
   -- Слѣдовательно, остается одно первое предположеніе; но вы не разсказали мнѣ все до конца. Мы говорили о тощихъ годахъ, за которыми, если не ошибаюсь, послѣдовали утѣшительно тучные и понынѣ продолжающіеся.
   -- Это такъ, сказалъ банкиръ,-- я, разумѣется, удержалъ таки фабрику на ходу; я всосался въ конкурренцію, отчасти задушилъ ее; цѣны подросли, тогда какъ задѣльная плата, спустилась почти до своего первоначальнаго уровня. Дѣло пошло хорошо, идетъ хорошо, но...
   -- Извините, что я васъ прерываю, сказалъ Лео,-- знаетъ объ этомъ баронъ?
   -- Ну да, это несомнѣнно, то есть...
   -- То есть, со временъ постигшей васъ неудачи онъ ужь болѣе не получаетъ никакого разсчета?
   -- Помилосердуйте, вскричалъ господинъ фонъ-Зонненштейнъ,-- вѣдь это вещь понятная! Какой тутъ разсчетъ имѣть съ партнеромъ, который мертвѣе самого мертвеца?!
   -- Въ такомъ случаѣ прежнее мое предположеніе надо признать основательнымъ, сказалъ Лео: -- баронъ никакъ не можетъ себѣ объяснить, какимъ образомъ предпріятіе, уже въ первые годы принесшее такіе обильные плоды, не могло, при наступившихъ благопріятныхъ обстоятельствахъ, давно уже оправиться отъ постигшихъ его въ третьемъ и четвертомъ годѣ временныхъ несчастій, которыхъ важность баронъ конечно уменьшаетъ, а теперь это же самое предпріятіе доставляетъ наиболѣе крупные барыши. Итакъ, подъ вліяніемъ этой угрюмой подозрительности, баронъ вамъ не вѣритъ; онъ полагаетъ, что вы его хотите эксплуатировать, сдѣлаться единственнымъ владѣльцемъ фабрикъ; онъ, статься можетъ, воображаетъ, что вы еще вначалѣ предположили себѣ эту цѣль, такъ какъ прежде онъ, безъ всякаго сомнѣнія, внесеніе вами его части въ общую сумму подъ залогъ фабричныхъ заведеній считалъ одной формальностью и только впослѣдствіи постепенно убѣдился въ серьезномъ значеніи этого факта.
   -- Но вѣдь я поступилъ еще очень умѣренно, чтобы обезпечить себя, мою контору, вскричалъ банкиръ.
   -- Я нисколько не противорѣчу, замѣтилъ Лео, -- я хочу сказать только, что недовѣріе барона было порождено и, безъ всякаго сомнѣнія, постоянно поддерживалось однимъ и тѣмъ же источникомъ,-- именно, онъ слишкомъ поздно -- на его мѣстѣ, конечно, другой увидѣлъ бы это въ самомъ началѣ -- убѣдился, что все предпріятіе находилось въ вашемъ распоряженіи. Положеніе дѣлъ представляется ему довольно смутно, потому что онъ не платитъ, а не платитъ онъ, потому что не знаетъ ничего опредѣленнаго. Если я не ошибаюсь, это -- circulus viciosus, въ которомъ уже четыре года движется баронъ и изъ котораго онъ никакъ не можетъ выйдти.
   -- По онъ долженъ выйдти! вскричалъ запальчиво банкиръ,-- онъ долженъ выйдти или совершенно устранить себя отъ предпріятія. Вы должны съ нимъ сладить.
   -- Устранить его отъ предпріятія? спросилъ Лео, улыбаясь.
   -- Нѣтъ, предварительно выгнать изъ головы его безсмысленныя, смущающія его фантазіи. Повторяю, теперь вы моя послѣдняя надежда. Отъ моей дочери я узналъ, что баронъ питаетъ къ вамъ большое уваженіе, сильно претендуетъ на рѣдкость вашихъ посѣщеній, высоко цѣнитъ ваши дарованія, паши познанія и въ особенности ваши основательныя соображенія въ области народнаго хозяйства.
   -- Ну, что касается послѣдняго обстоятельства, то я едвали могу разсчитывать на ваше сочувствіе, замѣтилъ Лео,-- вы знаете, что наши воззрѣнія по этой части въ очень многихъ отношеніяхъ значительно расходятся.
   -- А, ба! сказалъ банкиръ,-- все это теоретическія словоизверженія; на практикѣ предметы принимаютъ совершенно иной видъ, и тутъ намъ представляется именно чисто практическій сличай, не допускающій никакихъ парадоксальныхъ, отвлеченныхъ умствованій.
   Въ глубинѣ души Лео былъ вовсе не прочь принять на себя трудное, возлагаемое на него порученіе. Онъ не сомнѣвался, что и въ этомъ случаѣ, какъ во многихъ другихъ, ему подобныхъ случаяхъ, дѣло дойдетъ до привередливыхъ нападокъ и ожесточенныхъ возгласовъ съ обѣихъ сторонъ; безъ сомнѣнія, его вліяніе должно было возрасти тамъ и здѣсь; вѣсть о почетномъ посредничествѣ, препорученномъ ему при обстоятельствахъ такой важности, должна была возвысить или утвердить положеніе Лео не только въ средѣ партіи, но и въ публикѣ вообще, всегда жадно узнающей о такого рода происшествіяхъ. Притомъ -- и это самое важное -- онъ имѣлъ теперь право требовать отъ банкира услуги за услугу. Интересное письмо только въ рукахъ Зонненштейна пріобрѣтало настоящее значеніе, настоящій вѣсъ.
   Въ то время, какъ онъ размышлялъ объ этомъ, банкиръ множествомъ доводовъ старался разсѣять всѣ его недоумѣнія. Господинъ фонъ-Зоненштейнъ говорилъ, что въ случаѣ особенной надобности можно свѣриться и съ книгами, что онъ вообще готовъ доставить желаемыя свѣденія, но что баронъ грубо заблуждается, если полагаетъ, что издержки, принятыя за него фирмою, уже всѣ покрыты. Потомъ банкиръ опять заговорилъ о томъ, что только одинъ Лео можетъ быть подходящимъ посредникомъ. Альфродъ, какъ блестящій кавалеръ (банкиръ сказала. это съ особеннымъ удовольствіемъ) мало смыслитъ въ дѣлахъ, а Генри, вполнѣ признающій правоту дяди, не совсѣмъ ладитъ съ своимъ родителемъ; самъ же онъ, Зонненштейнъ, нѣсколько раза, пытался прежде урезонить барона, но все осталось втунѣ.
   -- Ужь какое тутъ промышленное товарищество можно имѣть съ человѣкомъ, который не умѣетъ отдѣлять плѣность отъ дѣла, который, ничего не слыша объ убыткахъ, толкуетъ мнѣ о своихъ достославныхъ предкахъ, который, не выплачивая денегъ, кричитъ о своемъ незапятнанномъ имени? Что мнѣ проку въ его имени. Зачѣмъ перекрестился мой дѣдъ, если я все-таки долженъ оставаться жидомъ, сосущимъ кровь знатнаго господина? Зачѣмъ король пожаловалъ дворянствомъ моего отца, если слово мое значитъ не то, что слово другого дворянина? Наконецъ ради чего выдавать за меня свою ясновельможную дщерь, если родство продолжается только до тѣхъ поръ, пока я терпѣливо сношу всѣ унизительныя мерзости, которыми меня угощаютъ за мои же услужливыя денежки?
   Черные глаза банкира сверкали изъ за густыхъ сѣрыхъ бровей, его стройный, тонкій станъ дрожалъ. Въ первый разъ, впродолженіи этой бесѣды, долго сдерживаемое страстное раздраженіе человѣка высказалось наружу, но потомъ изчезло съ быстротою молніи.
   -- Совершенно не таково ваше положеніе, продолжалъ онъ съ принужденною улыбкой,-- вы -- человѣкъ науки, а въ этой области всякій пользуется тѣмъ авторитетомъ, какого онъ достоинъ. Кромѣ того вы снабжены нервами завидной крѣпости, и взгляды, брошенные на васъ свысока, по приведутъ васъ въ замѣшательство. Вы должны пособить мнѣ, потому что я не могу затѣять открытую ссору съ моимъ зятемъ. Эти знатные дворянскіе роды держатся другъ за друга, словно колючія головки репейника, и если баронъ захочетъ теперь высунуться немножко и на политическую арену -- горе мнѣ, затрогивающему до окрылія его одежды. Знатность, знатность, почтеннѣйшій другъ мой! Вы не знаете, что это такое!
   -- Ну, можетъ быть что нибудь и знаю, замѣтилъ Лео,-- если глядишь въ оба, то случается иногда поднять съ дороги преинтересныя находки. Вотъ, напримѣръ, это письмо, принадлежащее перу одного чрезвычайно знатнаго барина, я считаю необыкновенно поучительнымъ документомъ.
   Онъ развернулъ передъ банкиромъ письмо, которое взялъ у Фердинанда.
   Фонъ-Зонненштейнъ бросилъ одинъ бѣглый взглядъ на бумагу, и вдругъ вскричалъ съ неописаннымъ изумленіемъ:
   -- Какимъ образомъ оно у васъ?!
   -- Такъ вамъ знакомъ почеркъ? проговорилъ Лео.
   -- Еще бы! съ жаромъ подхватилъ банкиръ,-- не разъ доводилось видѣть,-- у стараго генерала фонъ-Шнабельсдорфа, котораго денежными дѣлами я завѣдываю и котораго посѣщаю довольно часто,-- есть съ полъ-дюжины собственноручныхъ писемъ отъ него. Но скажите ради самаго неба...
   -- Читайте! сказалъ Лео.
   Банкиръ надѣлъ на глаза лорнетъ и принялся читать, но сейчасъ же остановился и почти съ ужасомъ вскричалъ:
   -- Да вѣдь это, очевидно, къ князю...
   -- Читайте! повторилъ Лео.
   Медленно прочиталъ банкиръ письмо до конца. Изумленіе и ужасъ почти лишили его присутствія духа, и когда Зонненштейнъ, спустя нѣсколько минутъ, опустилъ письмо на столъ, то въ чертахъ лица банкира отразилось безнадежное отчаянье.
   -- Непостижимо! произнесъ хозяинъ.
   -- Не сказали бы вы этою, замѣтилъ Лео,-- если бы только вы и ваши друзья захотѣли слушать другихъ,-- вѣдь я давно васъ предупреждалъ.
   -- Самое задушевное расположеніе къ заклятому врагу всякой европейской свободы, къ старому, коварному интригану, самое нелицемѣрное осмѣяніе всѣхъ конституцій, циническая насмѣшка надъ стремленіями либеральныхъ партій -- просто непостижимо! Но ради самаго Господа, докторъ, откуда вы могли достать это письмо?
   Фонъ-Зонненштейнь положилъ свою дрожащую руку на плечо Лео.
   -- Жаль только, что это только черновой листъ письма, сказалъ Лео уклончиво,-- но что листъ этотъ предназначался, дѣйствительно для письма, показываетъ почеркъ первой страницы. Впрочемъ, мнѣ положительно извѣстно, что письмо отправлено по адресу. Ужь за это я вамъ ручаюсь. Этого съ васъ, полагаю, достаточно.
   -- И вамъ угодно, чтобы я показалъ это письмо другимъ, то есть моимъ политическимъ единомышленникамъ.
   -- Я приберегъ его преимущественно для этой цѣли, а если вы желаете, чтобы я, насколько меня для этого хватитъ, постарался уладить ваше дѣло съ барономъ, то я ставлю единственнымъ условіемъ, чтобы вы въ кругу вашей партіи употребили все ваше вліяніе для доставленія письму того вѣса, какой оно, дѣйствительно, имѣетъ.
   -- Ну мы посмотримъ, что можно будетъ сдѣлать, сказалъ банкиръ, протягивая Лео руку.
   -- Теперь позвольте мнѣ откланяться. Я обѣщалъ еще прежде засвидѣтельствовать мое почтеніе вашей дочери.
   -- И прекрасно, и безподобно, любезный другъ, вскричалъ банкиръ, провожая Лео чрезъ переднюю до самаго выхода съ такою вѣжливостью въ словахъ и жестахъ, которая граничила почти съ подобострастіемъ. Наконецъ, крикнувъ слугу, банкиръ приказалъ ему проводить господина доктора къ благородной фрейленъ.
   Лео нашелъ Эмму не въ уединеніи. Противъ нея, у камина, въ безпечной позѣ сидѣлъ Генри. Онъ, повидимому, не ожидалъ прихода Лео, и этотъ приходъ былъ, какъ казалось, не особенно пріятнымъ сюрпризомъ для Генри, котораго оживленное лицо вдругъ приняло мрачное выраженіе. Въ первое мгновеніе Лео также лишился своей невозмутимо-увѣренной осанки, встрѣтивъ невзначай -- и уже во второй разъ -- своего школьнаго товарища въ салонѣ Эммы.
   

ГЛАВА ПЯТАЯ.

   Молодые люди поздоровались очень церемонно и, послѣ этого нѣмаго вступленія, стали вдругъ оба очень разговорчивы и сообщительны. Эмма пришла въ восторгъ отъ этого оживленнаго разговора. Она смѣялась анекдотамъ Генри, находила, что Лео слишкомъ золъ, что сарказмы его слишкомъ язвительны, и стала допытываться, почему молодые люди не посѣщаютъ ее чаще. "А какъ бы это было очаровательно!" вскричала она; "вы превратили бы эту скромную комнату въ храмъ мудрости и остроумія; но вмѣсто того вы убѣгаете въ ваши отвратительные клубы или теряете время у дядюшки барона.; до меня же, бѣдной, забытой дѣвушки, никому и дѣла нѣтъ. Впрочемъ, я знаю, что мнѣ дѣлать: пойду rt, монастырь, монахиней сдѣлаюсь. Да что же дѣлать мнѣ, мыслящему существу, чуждому житейской прозы, въ этомъ холодномъ, бездушномъ свѣтѣ?"
   И Эмма поставила свои ножки на рѣшетку камина и откинула головку на мягкую подушку кресла.
   Разговоръ былъ прерванъ Альфредомъ ф. Зонненштейнъ, который, войдя въ комнату съ шляпою и хлыстомъ въ рукѣ, вскричалъ еще издали: "Да что же это такое, Генри! Я а:далъ, ждалъ! Ужь даннымъ -- давно нора!"
   -- О, варвары! что у васъ тамъ опять? спросила Эмма.
   -- У насъ сегодня репетиція, послѣдняя передъ генеральною, сказалъ Альфредъ.
   -- Да уйдешь ли ты извергъ! вскричала Эмма, обращаясь къ Генри.-- Надо вамъ сказать, г. докторъ, что въ день рожденія наслѣднаго принца они хотѣли устроить карусель съ костюмами. Генри распорядитель -- я такъ рада, что буду имѣть честь съ нимъ фехтовать -- а вотъ онъ не хочетъ идти на репетицію! Попъ, вонъ, чудовище!
   И, преслѣдуя Генри ударами своего вѣера, Эмма выгнала его изъ комнаты, потомъ вернулась къ Лео, къ камину, бросилась въ кресло и такъ расхохоталась, что едва могла удержаться.
   -- Нѣтъ, это было слишкомъ хорошо, слишкомъ хорошо, быстро заговорила она; неужели вы не замѣтили, какую мину онъ сдѣлалъ, когда Альфредъ вошелъ въ комнату и онъ увидалъ, что ему придется уйти? Орестъ чуть не отрекся отъ своего Пилада!
   -- Въ самомъ дѣлѣ ему, какъ будто не хотѣлось уходить, сказалъ Лео; почему же вы такъ удивляетесь? Пора же вамъ было привыкнуть къ тому, что съ вами разстаются не хотя.
   За эту любезность Эмма бросила Лео взглядъ, полный благодарности и вдругъ послѣ смѣха впала въ серьезно сантиментальный тонъ.
   -- Ахъ, сказала она, нѣтъ на свѣтѣ истинной дружбы! Ну какая ему польза отъ того, что онъ мѣшаетъ мнѣ быть съ вами наединѣ? И почему вамъ самому пріятнѣе -- не отпирайтесь, я это замѣтила,-- чтобы онъ уходилъ, чѣмъ чтобы онъ оставался съ нами? Неужели намъ нельзя быть всѣмъ вмѣстѣ въ мирѣ и добромъ согласіи, особенно теперь, когда мы стали сосѣдями? О, докторъ, ваша квартира должно быть настоящій маленькій музеемъ. Помпея и Версаль! Мнѣ необходимо взглянуть на эту святыню, и если этого никакъ иначе нельзя будетъ устроить, и захвораю отъ тоски и приду къ вамъ въ пріемный день. Тогда вамъ нельзя будетъ отказать мнѣ. Вообще вы должны сдѣлаться моимъ врачемъ! моимъ душевнымъ врачомъ! Гдѣ нашему старому тайному совѣтнику понять мою сложную натуру. Онъ и не подозрѣваетъ неуловимаго соотношенія, существующаго между моею физическою и психическою жизнью. Поэтому-то онъ и рѣшается говорить мнѣ въ глаза, что у меня все обстоитъ благополучно. Да имъ и горя мало -- протянется ли мое скромное существованье двумя, тремя годами дольше; но мой братъ, мой бѣдный братъ!
   Эмма прижала платокъ къ глазамъ и мрачно проговорила изъ за платка.
   -- Какъ вы думаете, долго онъ проживетъ?
   Лео сказалъ, что безъ подробнаго предварительнаго изслѣдованія онъ не въ состояніи отвѣчать на, подобный вопросъ; Альфредъ, правда, кажется ему нѣсколько истощеннымъ, но это, быть можетъ, происходитъ отъ разсѣянной жизни, которую онъ ведетъ въ обществѣ своихъ сверстниковъ.
   -- О, эти мущины, эти мущины! вздыхая промолвила Эмма; это ужасно, это навѣрное ужасно, хотя мы, стыдливыя женщины, и понятія не имѣемъ о томъ, что вы продѣлываете. Я думаю, вы по цѣлымъ ночамъ играете въ карты, пьете слишкомъ много шампанскаго. Неужели это еще не все? Отвѣчайте мнѣ докторъ! Или нѣтъ, лучше не отвѣчайте! Я больше ничего и знать не хочу, если это не все.
   Болтовня Эммы наскучила Лео и онъ откланялся ей.
   

ШЕСТАЯ ГЛАВА.

   Г. Фонъ-Зонненштейнъ до нѣкоторой степени ошибся въ разсчетѣ, понадѣявшись, что его молодой другъ окажется покорнымъ, услужливымъ комиссіонеромъ и исполнитъ немедленно возложенное на него порученіе. Въ неоднократныхъ дѣловыхъ бесѣдахъ Лео постоянно утверждалъ, что въ такихъ обстоятельствахъ надо дѣйствовать съ величайшею осторожностью; что тикъ какъ банкиръ хочетъ избѣжать открытой вражды, то ему придется допустить медленныя, но вѣрныя дѣйствія дипломатіи; кромѣ того -- и это главное -- ему необходимо самому выиграть въ глазахъ барона, чтобы онъ не оттолкнулъ его рѣзкимъ и обиднымъ образомъ. Банкиру почти нечего было возражать на это; но онъ замѣчалъ, что, въ заключеніе всѣхъ подобныхъ разговоровъ, молодой человѣкъ непремѣнно заводилъ рѣчь о политическомъ положеніи, о дѣйствіяхъ либеральной партіи, а главное о томъ важномъ, тайномъ доку ментѣ, который былъ ему довѣренъ и все еще находился въ его рукахъ. Показалъ ли г. фонъ-Зонненштейнъ политическимъ друзьямъ письмо принца? кому онъ его сообщилъ? какое впечатлѣніе произвело оно на нихъ? Г. Фонъ-Зонненштейнъ былъ человѣкъ умный и притомъ дѣловой; онъ превосходно зналъ, что всякій товаръ имѣетъ свою цѣну, и потому намѣреніе Лео не могло долго оставаться тайною дли него. Въ сущности онъ и не сердился на своего повѣреннаго за то, что онъ требовалъ платы, хотя и отрицательной.-- Напротивъ того. Это возвышало Лео въ его глазахъ. Ему только не нравилась монета, которою ему приходилось разплачиваться. Онъ самъ сильно ладилъ проектированный союзъ между принцемъ и либеральною партіей; онъ ожидалъ отъ этого союза значительныхъ выгодъ для своего дѣла, къ которому высшее дворянство страны примкнуло различнымъ образомъ значительными денежными взносами; въ глубинѣ души онъ самъ былъ аристократъ, сильно носился съ своимъ вчерашнимъ дворянствомъ и уже давно гордился тѣмъ положеніемъ, которое его Альфредъ занималъ между членами jeunesse dorée и которое вводило его въ такіе значительные расходы. Къ этому присоединялись его тѣсныя отношенія съ Генри, въ которомъ онъ давнымъ-давно привыкъ уважать будущаго главу семейства, естественнаго покровителя своего Альфреда; и -- чего не бываетъ -- будущаго мужа своей дочери; онъ дорожилъ этими отношеніями не столькимъ уважительнымъ причинамъ, а вовсе не потому, что, благодаря этому молодому человѣку, онъ поддерживалъ непрерывныя, тѣсныя, выгодныя, хотя и тщательно скрываемыя сношенія съ блестящею молодежью, толпившеюся вокругъ принца. Все это сильно смущало его въ дѣлѣ о таинственномъ письмѣ, смущало до тою, что наконецъ, послѣ всевозможныхъ отговорокъ, онъ попытался прямо убѣдить Лео отступиться отъ такого опаснаго предпріятіи. Лео выслушалъ его съ величайшимъ спокойствіемъ и возразилъ, что сообщеніемъ письма онъ разсчитывалъ принести существенную пользу и партіи, и банкиру, который открыто принадлежитъ къ ней; что партія отклонилась въ сторону и что ее нужно снова поставить на прямой путь,-- письмо же вѣрнѣйшее средство къ достиженію этой цѣли. Лео утверждалъ, что г. Фонъ-Зонненштейнъ не можетъ взять на себя отвѣтственность въ томъ, что подобное сродство было у него въ рукахъ и онъ не употребилъ его въ дѣло. Если же его смущаютъ соображенія относительно нравственности этого сродства,-- г. Фонъ-Зонненштейнъ приводилъ даже и этотъ аргументъ,-- то пусть онъ Посовѣтуется съ такими безукоризненно нравственными людьми, каковъ д-ръ Паулусъ. Если же онъ ни за что не хочетъ принять на себя дѣло, то онъ, Лео, готовъ каждую минуту взять письмо назадъ и затѣмъ поступитъ съ нимъ по его усмотрѣнію. Но тогда то, что г. фонъ-Зонненштейнъ не рѣшался сообщить теперь, какъ такъ, даже самымъ близкимъ людямъ, легко могло-бы превратиться въ общественный фактъ.
   Банкиръ былъ въ страшномъ затрудненіи, онъ по говорилъ ни да, ни нѣтъ, держалъ Лео въ нерѣшительномъ положеніи,-- и Лео повидимому терпѣливо сносилъ это; но въ самомъ счастливомъ случаѣ, въ результатѣ должно было оказаться, что то время, которое Зонненштейнъ выигрывалъ въ дѣлѣ письма, пропадало въ дѣлѣ съ его тестемъ. Между тѣмъ онъ старался приняться за упрямца съ другой стороны. Онъ осыпалъ его всевозможными доказательствами дружескаго расположенія, просилъ свою дочь помочь ему въ этомъ отношеніи -- и Эмма принялась за дѣло съ величайшею готовностью,-- убѣдительно просилъ Альфреда поддерживать знакомство съ Лео и отъ души старался расположить Генри въ пользу его бывшаго школьнаго товарища. Кромѣ того онъ постоянно старался рекомендовать Лео, какъ врача, и вскорѣ онъ могъ похвалиться тѣмъ, что его усилія не остались безуспѣшными. Лео положительно вошелъ въ моду; должность молодаго привратника перестала быть синекурою, и щегольская карета, въ которой молодой врачъ дѣлалъ свои визиты, скоро сдѣлалась обыкновеннымъ явленіемъ въ роскошныхъ улицахъ богатаго квартала. Но хотя Лео охотно принималъ эти значительныя услуги Зонненштейна, онъ все-таки оставался непреклоннымъ относительно письма. Хотя въ послѣднее время Лео сталъ часто посѣщать барона и имѣлъ съ нимъ длинныя бесѣды,-- что банкиръ узналъ отъ Эммы, которая внезапно воспылала особенно нѣжною дружбой къ своей кузинѣ Амеліи -- онъ ко переставалъ утверждать, что еще не время приступить къ серьезнымъ переговорамъ съ барономъ Лео очевидно хотѣлъ показать, что онъ можетъ быть полезнымъ, когда захочетъ, то есть, когда будетъ исполнено то, чего онъ желалъ отъ всей души. Банкиръ понялъ, что придется уступить другу; разъ, утромъ, онъ написалъ ему записку, въ которой приглашалъ его на дняхъ на ужинъ- и прибавлялъ въ Post-scriptum, что Лео встрѣтитъ у него д-ра Паулуса и двухъ трехъ почтенныхъ членовъ партіи, имѣющихъ получить отъ него за это время важное извѣщеніе. Лео отвѣчалъ съ тѣмъ же посланнымъ, что съ благодарностью принимаетъ любезное приглашеніе, тѣмъ болѣе, что надѣется до назначеннаго дня подвинуться впередъ въ извѣстномъ дѣлѣ. "Вотъ такъ и вышло, какъ я думалъ, пробормоталъ банкиръ, прочитавши отвѣтъ. Это умный, чертовски-умный человѣкъ, и я не желалъ бы имѣть въ немъ врага".
   И это желаніе было желаніе очень серьезное. Опытный дѣлецъ помѣрялъ силы съ человѣкомъ науки и при этомъ оказалось, что онъ имѣетъ въ немъ если не учителя, то, но меньшей мѣрѣ, равносильнаго противника. къ тому откровенному уваженію, которое внушали ему блестящія способности и въ особенности стальная энергія характера Лео, стало постепенно примѣшиваться неопредѣленное чувство страха и опасенія.
   

СЕДЬМАЯ ГЛАВА.

   Тяжело и скучно пронеслись зимніе мѣсяцы надъ домомъ барона. Въ первые годы пребыванія барона въ городѣ, т. е. до нынѣшней зимы, съ его домѣ, кромѣ jours-fixes, давалось еще множество вечеровъ съ особыми приглашеніями и нѣсколько баловъ; въ его гостепріимномъ домѣ было вообще много жизни и движенія, много веселости и пестроты; теперь же, хотя всѣ окна бель-этажа и освѣщались разъ въ недѣлю, хотя въ высокихъ комнатахъ и толпилось, смѣясь и болтая, блестящее общество,-- за то остальные вечера проходили тѣмъ неоживленнѣе и на долю многочисленной прислуги, занимавшей просторную кухню подвальнаго этажа, выпадало много свободныхъ часовъ.
   -- На барина что-то нашло, говорилъ на кухнѣ старый камердинеръ христіанъ, обращаясь къ остальнымъ слугамъ,-- онъ не такой, какъ былъ прежде. Онъ бывало занимался своимъ гардеробомъ, заботился о томъ, чтобъ все у него было новомодное и хорошее; а теперь, подай я ему хоть сюртукъ 1830 года, который былъ заказанъ, когда я къ нему поступилъ,-- онъ даже и не замѣтитъ, право.
   -- А по мнѣ пусть бы себѣ носилъ хоть самое старое платье, лишь бы аппетитъ-то у него былъ старый, подала свое мнѣніе кухарка, которая поступила въ домъ барона только годомъ позднѣе каммердинера и потому предсѣдательствовала наравнѣ съ нимъ въ подвальныхъ собраніяхъ; но въ томъ то и бѣда, что пришло старое времечко. Бывало каждое божье утро, какъ пробьетъ десять, подаешь плотный завтракъ -- бифштексъ, или пулярку, или что другое,-- а теперь сваришь въ смятку два яйца, да и изъ нихъ то каждый разъ одно сносятъ на кухню нетронутымъ. Я всегда говорила барышнѣ:-- кушать, кушать надо барину, а то добра не будетъ.
   -- Да и на конюшню онъ пересталъ заглядывать, сказалъ кучеръ, привезенный въ городъ изъ Тухгейма;-- онъ былъ значительно моложе обоихъ ветерановъ и на этомъ основаніи его соображеніямъ придавалось второстепенное значеніе; не понимаю, зачѣмъ мы все еще держимъ двухъ верховыхъ лошадей -- вѣдь онъ совсѣмъ пересталъ ѣздить.
   -- Совсѣмъ это не ваше дѣло, свысока замѣтилъ старый Христіанъ.
   -- Да вѣдь это я только такъ сказалъ, извинялся кучеръ.
   -- Все это у меня изъ головы не выходитъ, опять заговорила кухарка,-- ну, да пусть будетъ, что будетъ,-- а я пошлю завтра барину сочный бифштексъ.
   -- Не дѣлайте этого, Сусанна, сказалъ старикъ,-- это было бы явное неповиновеніе, которое вовсе не пристало вамъ, порядочной женщинѣ. Къ тому же такое зло настолько глубоко, что его не вылечить никакими бифштексами. На этотъ счетъ можно было бы сказать многое, но на это нашъ братъ не имѣетъ права, особенно при молодыхъ, неопытныхъ людяхъ, у которыхъ языкъ часто выдастъ мысль.
   -- Что это значитъ? спросилъ Павелъ, слуга, поступившій на мѣсто только съ начала зимы и не безъ основанія принявшій послѣднее замѣчаніе на свой счетъ.-- Баринъ, можетъ быть, проживаетъ больше, чѣмъ получаетъ и входитъ въ долги, какъ...
   Смѣльчакъ не могъ продолжать, потому что кухарка всплеснула руками и воскликнула: Съ нами крестная сила! Судомойка и горничная заохали, кучеръ сконфузился и закашлялся, а старый Христьянъ всталъ и произнесъ торжественнымъ голосомъ:
   -- Молодой человѣкъ, вы спятили съ ума!
   -- И не думалъ, продолжалъ съ невозмутимымъ спокойствіемъ дерзкій юноша,-- я узнаю птицу по полету, мнѣ приходилось служить не въ одномъ домѣ, гдѣ жили и пошире, чѣмъ здѣсь; что ни вечоръ, то гости и шампанское и лучшія сигары; барышни на балахъ въ жемчугахъ да въ брильянтахъ, а на улицу выйдутъ въ шелковыхъ платьяхъ со шлейфами чуть не въ два аршина, такъ что то и дѣло наступаютъ на нихъ прохожіе, а въ одно прекрасное утро -- только вы насъ и видѣли!-- вся компанія отправляется къ чорту, а потомъ аукціонъ, опись имущества, и все пошло прахомъ!
   За рѣчью смѣльчака послѣдовалъ крупный разговоръ между мужчинами, который чуть не перешелъ въ драку, и наконецъ былъ съ трудомъ прекращенъ плачущими женщинами. Но согласіе уже было нарушено въ подземельи и оно не возстановлялось ни въ этотъ, ни въ слѣдующіе вечера. Способность понимать другъ друга была утрачена.
   Къ несчастью, почти тоже самое говорили о господахъ и на верху такіе проданные друзья, какъ Вальтеръ и миссъ Джойсъ; по крайней мѣрѣ, они болѣзненно чувствовали отсутствіе той задушевности и непринужденности, которыя прежде придавали особенную прелесть отношеніямъ отдѣльныхъ членовъ семейства между собою. Но какъ бы то ни было, даже человѣкъ менѣе проницательный, чѣмъ старый, честный каммердинеръ, могъ подмѣтить, что на барина что-то нашло.
   То живое участіе, которое жадный до наслажденій мужчина принималъ бывало въ удовольствіяхъ столицы и особенно въ собраніяхъ, происходившихъ въ его домѣ, уменьшалось годъ отъ году и почти окончательно изчезло въ послѣднюю зиму; онъ сталъ все чаще и чаще запираться въ свой кабинетъ и углубился въ книги и газеты; наконецъ онъ сталъ часто проводить въ такомъ уединеніи цѣлые дни. Со времени своего пребыванія въ городѣ, онъ ни съ кѣмъ не былъ въ тѣсныхъ, дружескихъ отношеніяхъ; теперь же онъ приказывалъ отказывать даже тѣмъ немногимъ знакомымъ, которыхъ принималъ въ былое время за просто, въ своихъ непарадныхъ комнатахъ -- даже своему брату, генералу. Прошло уже много лѣтъ съ тѣхъ поръ, какъ зять его, банкиръ, не переступалъ за порогъ его комнаты и единственный человѣкъ, который имѣлъ къ нему постоянный доступъ, былъ его повѣренный адвокатъ, непріятной наружности, но ловкій и весьма словоохотливый, и притомъ отличавшійся практичностью, незаслуживавшею повсемѣстнаго одобренія. Наконецъ въ послѣднее время баронъ вошелъ въ болѣе тѣсныя сношенія съ Лео. Шарлотта подозрѣвала, что онъ также совѣтовался съ молодымъ человѣкомъ о состояніи своего здоровья, потому что онъ часто отзывался съ уваженіемъ о его медицинскихъ познаніяхъ.
   У барона еще въ молодости было правило, что съ докторами слѣдуетъ имѣть дѣло только въ крайнихъ случаяхъ, или, какъ онъ выражался, когда уже знаешь навѣрное, что нечего больше портить -- все же остальное слѣдуетъ предоставлять природѣ. Ему было легко слѣдовать этому правилу. Съ нѣжнымъ, но крѣпкимъ организмомъ, закаленнымъ охотою и разными другими упражненіями, онъ выносилъ всякое ненастье и съ тѣхъ поръ какъ онъ, еще будучи почти мальчикомъ, страдалъ во времена французовъ отъ полученныхъ ранъ, онъ ни одного дня не пролежалъ въ постели, даже отъ пустой болѣзни. Такъ оно и было, пока онъ жилъ въ деревнѣ; но въ состояніи его здоровья произошла поразительная перемѣна почти въ ту самую минуту, когда, онъ переселился въ городъ. Недостатокъ свѣжаго воздуха и движенія не могли благотворно подѣйствовать на такой организмъ, какъ его. Онъ началъ хворать, хотя и слышать объ этомъ не хотѣлъ, и тѣмъ упорнѣе отгонялъ отъ себя всякую мысль объ этомъ, чѣмъ очевиднѣе было его нездоровье, чѣмъ больше подъ вліяніемъ этого нездоровья измѣнялись его веселый нравъ, его уживчивость, его душевное спокойствіе, которое было неизмѣннымъ его спутникомъ въ теченіе всей жизни.
   Это могли подмѣтить, конечно, только тѣ, кто имѣлъ случаи очень пристально наблюдать за нимъ; для постороннихъ онъ, во всемъ своемъ обращеніи, остался все тѣмъ же. Когда онъ появлялся въ своей гостиной его еще по прежнему окружало какое-то очарованіе любезности и привлекательности,-- но это былъ только розовый отблескъ закатившагося солнца. Кто любилъ его, тому чуялось, что эта свѣтлая жизнь близится къ концу.
   Никто не чувствовалъ этого сильнѣе и болѣзненнѣе Шарлотты. Въ тотъ день, когда она навсегда покончила со свѣтомъ, она еще молодая, отдала этому горячо любимому брату лею полноту своего богатаго, любящаго сердца. Въ теченіи многихъ, многихъ лѣтъ онъ былъ ея опорою и въ тоже время предметомъ ея постоянныхъ заботъ, ея укоромъ и въ тоже время ея идеаломъ; онъ съ своей стороны вполнѣ отвѣчалъ на эту любовь, на это довѣріе, часто съ волненіемъ сознавалъ, что только Шарлотта помогла ему перенести тяжелую и раннюю потерю обожаемой жены, что Шарлотта даже замѣнила ему жену въ лучшемъ, въ благороднѣйшемъ смыслѣ.
   -- И вотъ что вышло теперь! часто говорила Шарлотта, заливаясь горячими слезами.-- Онъ уже не зоветъ меня, какъ прежде, когда ему предстоитъ рѣшеніе труднаго вопроса, когда ему надо сдѣлать какой нибудь важный, богатый послѣдствіями шагъ; съ этой минуты между нами, братски дѣлившими въ теченіе долгой жизни горе и радость, заходитъ рѣчь о моемъ и твоемъ! Сначала Шарлотта никакъ не могла приноровиться къ такимъ отношеніямъ, да и теперь она только повидимому помирилась съ ними, т. е. перестала преслѣдовать любимаго брата просьбами, доводами, слезами; но затаенная рана все-таки продолжала болѣть и, въ своемъ душевномъ томленіи, Шарлотта постоянно носилась съ множествомъ вопросовъ и соображеній, которые всѣ вертѣлись около одного: "Что съ моимъ братомъ"?
   А между тѣмъ было мною такихъ обстоятельствъ, которыя могли нарушить спокойствіе живаго, пылкаго, но не достаточно сильнаго, невыносливаго характера. Съ самой молодости баронъ мечталъ о видномъ политическомъ положеніи, стремился къ нему, но ни разу въ жизни не сдѣлалъ перваго серьезнаго шага къ достиженію желаемаго; даже когда, много лѣтъ тому назадъ, благодаря особенному стеченію обстоятельствъ, ему чуть не навязывали министерскій портфель, онъ не взялъ его и былъ радъ въ душѣ, что Шарлотта посовѣтовала ему не прививать. Она знала его лучше, чѣмъ онъ самъ. Она знала, что въ немъ происходитъ непрерывная борьба между старымъ и новымъ, между романтизмомъ и раціонализмомъ, сословными предразсудками и космополитизмомъ, гордостью и смиреніемъ, и что, въ общественной жизни, это внутреннее раздвоеніе никогда не позволитъ ему играть значительную роль, для чего, по ея мнѣнію, требуется непремѣнно нѣкоторая доза упорной односторонности. И послѣдующія событія дѣйствительно во всемъ оправдали ея мнѣніе. Онъ, напримѣръ, постоянно мечталъ объ эмансипаціи сельскихъ и городскихъ рабочихъ,-- а малѣйшаго заявленія недовольства со стороны его крестьянъ было достаточно, чтобы навсегда отравить ему удовольствіе деревенской жизни, потому что онъ считалъ себя добрѣйшимъ изъ помѣщиковъ и думалъ на этомъ основаніи, что его люди цѣнятъ и уважаютъ его; ему было больно такъ горько разочароваться въ этомъ отношеніи. Кромѣ того онъ утверждалъ, что революція -- это событіе, котораго онъ давно ожидалъ я которое должно имѣть самыя важныя, самыя благодѣтельныя послѣдствія -- а между тѣмъ онъ выронилъ изъ рукъ знамя лишь только брызнули на него первыя капли грязи, взвороченной быстрымъ движеніемъ.
   Шарлотта не могла не сознавать, что такія печальныя испытанія въ значительной степени омрачили веселый духъ ея брата; но даже прибавляя къ этимъ обстоятельствамъ его печальныя отношенія съ Генри и его физическое нездоровье, она все-таки находила, что всего этого мало, чтобы объяснить глубокое недовольство, странную тревогу, которыя такъ страшно томили его въ послѣднее время.
   Шарлотта думала и думала. Подумала она и объ отношеніяхъ съ Зонненштейномъ, но сначала вскользь и безъ большой тревоги. Она знала, что между родственниками есть непріятности,-- но между тѣмъ объ этомъ дѣлѣ, сначала возбуждавшемъ такіе усердные толки, едва упоминали въ послѣдніе годы; кромѣ того денежныя дѣла могли встревожить ея брата только на короткое время. Казалось невозможнымъ, чтобы онъ всегда такъ легко, даже слишкомъ легко относившійся къ подобнымъ дѣламъ, вдругъ сталъ бы принимать ихъ такъ серьезно.
   А все-таки въ концѣ концовъ, Шарлоттѣ осталось только одно,-- принять за возможное то, что казалось невозможнымъ. Ей показалось страннымъ, что адвокатъ, къ которому она съ перваго раза почувствовала инстинктивное предубѣжденіе за его непріятную наружность, сталъ посѣщать ея брата все чаще и чаще и имѣлъ съ нимъ продолжительныя совѣщанія, содержаніе которыхъ оставалось для нея тайною. Нѣкоторыя обстоятельства дали значительную пищу ея подозрѣніямъ. Разъ, во время отсутствія ея брата, былъ предъявленъ вексель на весьма значительную сумму, и когда, возвратясь домой, онъ узналъ объ этомъ, онъ обнаружилъ такое смущеніе, которое могло имѣть только зловѣщее значеніе. Въ другой разъ она услыхала въ его комнатѣ громкій споръ и тотчасъ послѣ этого вышелъ какой-то господинъ, удалившійся въ сильномъ гнѣвѣ и съ неприличными восклицаніями. И хотя его блѣдность и мрачность его взгляда слишкомъ ясно обличали его внутреннее волненіе, онъ все-таки обошелъ молчаніемъ и этотъ случай, когда вышелъ вечеромъ на нѣсколько минутъ въ общую комнату.
   Шарлотта была поражена. Некому ей было сообщить свои опасенія, свои заботы, свою тревогу. Но сту разъ на день она была готова идти къ брату и просить его на колѣняхъ высказать ей все, но каждый разъ она робѣла передъ этимъ шагомъ, который наложилъ бы печать на существовавшее.между ними отчужденіе. Потомъ ей приходило въ голову обратиться снова къ тому другу, который быль для нея такою вѣрной) поддержкою во всѣхъ трудныхъ случаяхъ ея жизни; но и отъ этого си удерживали тяжелыя мысли. Чѣмъ усерднѣе братъ таился отъ нея, тѣмъ ей казалось менѣе достойнымъ платить ему тѣмъ же; кромѣ того ее поразило, что, когда въ послѣднее время рѣчь заходила о лѣсничемъ, братъ ея постоянно обнаруживалъ странное безпокойство,-- будто его тяготило воспоминаніе о другѣ его молодости, о честномъ товарищѣ его лучшихъ лѣтъ, о повѣренномъ столькихъ тайнъ, объ управляющемъ его имѣній.
   Шарлотта не умѣла найтись, не знала, что дѣлать. Она попробовала убѣдить себя, что горевать не объ чемъ, попробовала обвинить сѣрое, зимнее небо въ своемъ мрачномъ настроеніи,-- но это ей не удавалось. Она слишкомъ хорошо понимала, что надъ ея головою собирались иныя тучи,-- которыя съ каждымъ днемъ все ниже и ниже спускались надъ нею.
   А между тѣмъ тѣнь новой скорби уже скользнула черезъ порогъ ея одинокой комнаты. Шарлотта подмѣтила любовь Вальтера и Амеліи въ первомъ, нѣжномъ ея бутонѣ, она наблюдала за нею глазами мыслящаго садовника, который видитъ, что взлелѣянное и возрощенное имъ растеніе близится къ исполненію своего прекраснаго назначенія. О, съ какимъ нѣжнымъ участіемъ она переживала въ солнечные тухгеймскіе дни за одно съ этими чистыми молодыми существами ту очаровательную мечту, которая наполняла ихъ сердца на зарѣ пробуждающагося сознанія; о, какъ горячо, какъ искренно она желала, чтобы яркое солнце наступающаго дня не разсѣяло душистыхъ, прелестныхъ мечтаній. Ей довелось испытать, какъ солнце бываетъ жестоко! Но нѣтъ, на этотъ разъ два молодыя сердца не будутъ разбиты, не будутъ они, въ теченіе цѣлой, долгой жизни страдать отъ неизлѣчимой раны! Развѣ не довольно потерять одну молодость со всѣми ея весенними упоеніями? Эта вторая молодость, съ которою она отождествилась своею безконечною любовью, эта вторая молодость, съ которою она жила за одно, на которую не падало ни малѣйшей тѣни эгоистичныхъ ощущеній,-- эта молодость должна была достаться ой вся, безраздѣльно -- такова была ея задушевная мечта, ея надежда, ея страстная мольба, ея горячая, многолѣтняя молитва. И казалось, что ея молитва не остается неуслышанною! Казалось, что добрыя феи хранятъ ея садикъ и съ любовью поятъ ея милые цвѣтки отмою чистою небесною росой! Какой взглядъ могъ быть чище взгляда ласковыхъ глазъ веселаго, шаловливаго ребенка? Чей лобъ ярче озарялся отблескомъ внутренней чистоты, какъ не лобъ этого мальчика? И такъ-то они росли, и каждый наступающій день приносилъ только то, что обѣщалъ предыдущій, съ каждымъ все пышнѣе и пышнѣе разцвѣтало чарующее обаяніе прелестной дѣвушки, все свободнѣе и горделивѣе поднималась голова юноши, постепенно превращавшагося въ мужчину. Теперь, яркое солнце, загорающееся на горизонтѣ, пусть твоя милость будетъ равна твоему могуществу! Не высасывай слишкомъ жадно утреннюю росу изъ чашечекъ этихъ цвѣтковъ, съ любовью раскрывшихся въ стыдливомъ томленіи; -- пусть они сіяютъ и благоухаютъ въ полдень во всемъ своемъ блескѣ, пусть порадуютъ усталаго путника, который вдохнетъ ограду и утѣшеніе изъ ихъ распустившихся чашечекъ!
   И все шло такъ, какъ она надѣялась; солнце жизни не коснулось губительно ея любимцевъ. Она съ восторгомъ видѣла, что двое людей, посвящающихъ себя другъ другу съ чистою любовью, всегда снова являются первою человѣческою четою, и что тотъ рай, который въ мифѣ считается навсегда поконченнымъ вмѣстѣ съ лучезарнымъ весеннимъ днемъ только-что созданной земли, можетъ ежеминутно снова открыться среди суеты и шума большихъ городовъ. Не смотря на пестрое разнообразіе общественной жизни, Амелія осталась тѣмъ же мыслящимъ, веселымъ ребенкомъ, какимъ была въ Тухгеймѣ. Веселыя бесѣды съ смѣлыми товарищами, полезныя сношенія съ серьезными, достойными людьми, усидчивый грудъ, горькія разочарованія, скромные успѣхи,-- все это коснулось Вальтера, всему этому онъ охотно отдался, а его голубые глаза еще блестѣли все также смѣло и ясно, какъ въ тѣ давно прошедшіе дни, когда Шарлотта гладила волнистые волосы и горячій лобъ мальчика. Нѣтъ, за нихъ обоихъ она могла поручиться, какъ за себя. Они не нарушатъ святотатственно свой покой; не они будутъ причиною зла.
   Но зачѣмъ же и быть злу?
   Этотъ вопросъ часто приходилъ Шарлоттѣ на умъ и ей хотѣлось улыбнуться, по воспоминаніе о собственной судьбѣ каждый разъ прогоняло довѣрчивую улыбку. Понимаетъ-ли свѣтъ ту любовь, которая дѣлаетъ всѣхъ равными, которая смотритъ только на достоинства, на пріятныя качества,-- а въ глазахъ свѣта Амелія -- дочь знатнаго человѣка, имѣющаго рядъ знаменитыхъ предковъ, а Вальтеръ только сынъ лѣсничаго, юноша низкаго происхожденія. Но будь это только въ глазахъ свѣта -- какъ бы легко Шарлотта утѣшилась; но развѣ отецъ Амеліи смотрѣлъ на дѣло иначе? Развѣ отецъ Амеліи съ удовольствіемъ отдалъ бы свою единственную дочь за сына своего слуги?
   На этотъ вопросъ у Шарлотты былъ одинъ только отвѣтъ -- Нѣтъ. Она была убѣждена, что ея брату никогда и въ умъ не приходило, что ему когда-нибудь придется рѣшать такого рода вопросъ. Она вспоминала многія, случайно вырвавшіяся у него слова, въ которыхъ слишкомъ ясно сказывалось, что, не смотря на все свое уваженіе къ уму и характеру молодаго человѣка, не смотря на все свое явное расположеніе къ нему, онъ все-таки не переставалъ видѣть въ Вальтерѣ воспитанника, сына лѣсничаго, обязаннаго ему, одному ему, своимъ высшимъ положеніемъ на общественной лѣстницѣ. Шарлотта знала -- (и часто украдкой улыбалась этому), какъ онъ отъ всей души наслаждался сознаніемъ собственнаго великодушія и могущества именно тогда, когда, какъ ему казалось, онъ свободно поддавался хорошимъ внушеніямъ своего сердца, склонности къ добрымъ дѣламъ, къ щедрости. Она часто замѣчала, что его доброта къ питомцу, къ подчиненному всегда проявлялась въ сильной степени, и убывала по мѣрѣ того, какъ покровительствуемый шелъ въ гору,-- пріобрѣталъ значеніе, силу, положеніе въ свѣтѣ. Чтобы доставлять другимъ счастье, ему было необходимо чувствовать себя счастливымъ; не потому, чтобъ собственное несчастье озлобляло его,-- оно дѣлало его робкимъ, даже пристыженнымъ, и тогда онъ старался скрыть эту робость, этотъ стыдъ отъ другихъ, быть можетъ, и отъ самого себя, выставляя на показъ свою гордость. И Шарлотта говорила себѣ, что если счастливый и пожертвовалъ бы, можетъ быть, своими предразсудками во имя любви къ своему ребенку, то отъ несчастнаго нечего было и ожидать такой жертвы.
   Въ одинъ изъ послѣднихъ вечеровъ Вальтеръ пришелъ раньше обыкновеннаго и принесъ свой романъ, вышедшій въ свѣтъ съ его именемъ и съ короткимъ предисловіемъ, въ которомъ онъ признавалъ себя авторомъ повѣстей. Съ этимъ сочиненіемъ онъ поступилъ таинственнѣе, чѣмъ съ прежними, разсказалъ планъ только въ общихъ чертахъ, и когда дамы съ любопытствомъ распрашивали о подробностяхъ, онъ отвѣчалъ имъ, что онѣ все узнаютъ изъ самой книги. Теперь она лежала передъ ними, въ щегольскомъ переплетѣ, и Амелія стояла у стола и сжимала прекрасно переплетенный экземпляръ въ своихъ дрожащихъ рукахъ, будто хотѣла защитить произведеніе своего милаго, чтобы его въ свѣтѣ встрѣтили съ любовью и благосклонностью. Шарлотта стояла съ другой стороны у стола; взглядъ ея кроткихъ, все еще прекрасныхъ глазъ слѣдилъ съ глубокою нѣжностью за обоими молодыми людьми. Она попросила Вальтера сдержать свое давнишнее обѣщаніе и прочесть романъ.
   Вальтеръ покраснѣлъ; онъ вдругъ вспомнилъ, что ему нужно поправить большую кипу латинскихъ упражненій, и кромѣ того не лучше ли будетъ выбрать вечеръ, когда Сильвія тоже будетъ слушать -- сегодня же она пошла въ гости къ Эммѣ фонъ-Зонненштейнъ. Но ему тотчасъ же пришлось посмѣяться надъ своимъ лицемѣріемъ и добродушно сознаться, что въ душѣ онъ надѣялся, даже почти зналъ, что Сильвіи сегодня не будетъ.
   -- Я знаю, сказалъ онъ,-- что Сильвія не одобрила бы извѣстныя мѣста, на которыя я, между прочимъ, особенно надѣюсь,-- а сегодня мнѣ хочется слышать однѣ только похвалы.
   -- А въ насъ вы такъ увѣрены? спросила Амелія съ лукавою улыбкой.
   -- Полноте, полноте, дѣти, не теряйте но-пусту золотое время, сказала Шарлотта, взявши Вальтера за руку и указывая. ему на стулъ возлѣ лампы; она сама сѣла возлѣ него, а Амелія помѣстилась поодаль, въ тѣни.
   Вальтеръ началъ читать,-- сперва нѣсколько робко, потому что мысли его были заняты не книгой, а слушательницами; но вскорѣ въ немъ заговорило чувство автора, сжившагося съ своимъ произведеніемъ, онъ сталъ читать болѣе звучнымъ, богатымъ, модулированнымъ голосомъ и, хотя онъ и не забывалъ своихъ дорогихъ собесѣдницъ, но онѣ носились какъ блаженные духи у входа въ міръ его мечтаній. Только теперь, когда на широкихъ крыльяхъ воспроизводящей фантазіи, онъ легко и свободно парилъ надъ этимъ міромъ,-- только теперь ему казалось, что онъ весь принадлежитъ ему,-- а между тѣмъ онъ едва, узнавалъ многія частности, потому что теперь видѣлъ ихъ въ общей связи. И только теперь онъ могъ вполнѣ наслаждаться тѣмъ, что удалось, между тѣмъ какъ менѣе удачное или даже плохое вызывало у него только насмѣшливую улыбку, потому что теперь ему было ясно, почему вышло плохо, почему даже не могло выйти хорошо.
   Такъ онъ читалъ нѣсколько часовъ, не останавливаясь.
   Обѣ женщины слушали съ одинаковымъ вниманіемъ, съ одинаковымъ глубокимъ участіемъ, только чувства у нихъ были не одни и тѣ же. Шарлотта сидѣла, прислонившись къ спинкѣ стула, скрестивши руки на груди и не сводила глазъ съ автора. Отъ ея тонкаго, развитаго художественнаго чутья не скрылось, какъ много ея молодой другъ ушелъ впередъ въ этомъ произведеніи, насколько онъ смѣлѣе владѣлъ теперь своимъ матеріаломъ, насколько сю образы стали пластичнѣе, насколько самый языкъ его выигралъ со стороны полноты и ясности. Она убѣдилась, что это произведеніе побѣдитъ равнодушіе и вражду свѣта, что съ этой минуты его имя будетъ стоять на ряду съ именами національныхъ писателей. Не смотря на это она все-таки не могла искренно радоваться и глаза ея становились все грустнѣе и грустнѣе, чѣмъ дальше подвигалось чтеніе Вальтера. Вѣдь въ этой книгѣ передъ нею рисовалась судьба Вальтера, вѣдь ей приходилось бороться за свободу съ самимъ Вальтеромъ, съ нимъ самимъ ей приходилось переживать всѣ эти страданія, которыя,-- какъ она слишкомъ хорошо знала,-- были далеко не выдуманы и ежеминутно могли превратиться въ грустную дѣйствительность. А съумѣетъ-ли Вальтеръ также устоять противъ невзгодъ, какъ устоялъ его герой? А если и съумѣетъ, то все-таки развѣ прелестный цвѣтникъ, о которомъ она мечтала, не будетъ разрушенъ, развѣ мощное, прекрасное дерево не лишится навсегда своихъ цвѣтовъ, развѣ ея дорогой, нѣжный цвѣтокъ, который она такъ заботливо лелѣяла, не будетъ сломленъ навсегда?
   Она грустно посмотрѣла на Амелію, и невеселая улыбка промелькнула по ея тонкимъ чертамъ, когда она увидѣла счастливое выраженіе этого юношескаго лица.
   Амелія и не подозрѣвала тѣхъ тягостныхъ заботъ, тѣхъ мрачныхъ предчувствіи, которыя наполняли душу ея тетки. Какъ ей было отрадно слушать слова милаго! У нея была только одна мысль, и эта мысль заставляла ее торжествовать: это написалъ онъ, онъ могъ создать и продумать это! Вотъ на сколько онъ выше тебя,-- я онъ все-таки любитъ тебя! Тебѣ, тебѣ принадлежатъ всѣ сокровища этого благороднаго духа, тебѣ принадлежитъ всецѣло это великое сердце! Ты вдохновляешь его, ты заставляешь дрожать его голосъ! Эти глаза горятъ любовью къ тебѣ! Ты та муза, которая цѣловала этотъ лобъ въ тихія, трудовыя ночи, когда онъ писалъ все это -- и этимъ сдѣлала тебя его любовь?
   Она не шевелилась, она едва дышала, будто поддаваясь очаровательному обаянію и опасаясь нарушить его малѣйшимъ звукомъ, взглядомъ на право или на лѣво.
   Она не замѣтила,-- да и никто изъ трехъ не замѣтилъ,-- что уже съ полчаса кто-то прошелъ по мягкому ковру сосѣдней комнаты, а, подойдя къ отворенной двери, сталъ скрестивши руки у притолки и внимательно слушалъ. Только теперь, когда Вальтеръ кончилъ первую часть, въ концѣ которой событія запутались въ неразрѣшимую завязку, и тихо закрылъ книгу,-- только теперь молчаливая фигура выдвинулась изъ тѣни и подошла къ столу. Это былъ баронъ.
   При его внезапномъ появленіи Вальтеръ и Амелія поднялись въ нѣкоторомъ смущеніи. Шарлотта осталась неподвижна. Ей было довольно взглянуть на своего брата, чтобы убѣдиться, что настала минута, которой она такъ давно боялась.
   -- Извините меня, сказалъ баронъ, слегка кивнувши головой всѣмъ тремъ,-- проходя по сосѣдней комнатѣ, я услыхалъ, что Вальтеръ читаетъ и не могъ отказать себѣ въ удовольствіи послушать немного, потому что мнѣ тотчасъ пришло на умъ, что дѣло идетъ о новой книгѣ нашего друга. На сколько я могу судить, милый Вальтеръ, вы создали вещь, замѣчательную въ художественномъ отношеніи, вещь пламенную, сильную, живую; и если свѣтъ вамъ будетъ благодаренъ, то мы, стоящіе во всѣхъ отношеніяхъ гораздо ближе къ вамъ, имѣемъ гораздо больше основанія радоваться вашему успѣху.
   Баронъ произнесъ эти слова не тѣмъ веселымъ тономъ, которымъ онъ обыкновенію говорилъ въ обществѣ; онъ говорилъ съ какою-то обдуманною размѣренностью человѣка, желающаго сказать что-то рѣшительное и потому строго слѣдящаго за тѣмъ, чтобы не сказать чего нибудь лишняго и не оставить чего ни будь не договореннымъ.
   -- Я съ своей стороны отъ души радуюсь этому успѣху, продолжалъ онъ,-- и моя радость была бы лишена всякой примѣси, еслибъ у меня не являлось одно сомнѣніе, которое вы позволите вамъ высказать, милый Вальтеръ. Вы, Вальтеръ,-- человѣкъ серьезный, какъ и вашъ отецъ и, кажется, всѣ Гутманы вообще. Вы и жизнь принимаете серьезно и искуство тоже, вы вносите свой идеализмъ въ жизнь и наполняете образы, созданные вашею фантазіей, кровью дѣйствительности. Это упрочиваетъ за вами успѣхъ писателя, но именно благодаря этому вы подвергаетесь опасности, несуществующей для натуръ болѣе поверхностныхъ,-- опасности смѣшивать, даже перепутывать искуство съ дѣйствительностью. Согласитесь, что изъ такого смѣшенія не выйдетъ ничего потнаго,-- извините мое рѣзкое выраженіе -- выйдетъ только чепуха. Впрочемъ, я ни минуты не сомнѣваюсь, милый Вальтеръ, что вы на столько разсудительны, что съумѣете уклониться отъ угрожающей вамъ опасности; да и романъ вашъ, если я не ошибаюсь, служитъ доказательствомъ этого. Насколько я могу судить потому, что слышалъ, вы пытаетесь изобразить судьбу человѣка, который постоянно смѣшиваетъ границы поэтической и реальной жизни. Занимая скромное, но почтенное положеніе въ свѣтѣ, вашъ герой низкаго происхожденія любитъ женщину, которая родилась и вращается въ высшихъ сферахъ общества. Ему и въ голову не приходитъ спрашивать себя: придется ли ему бороться съ препятствіями, отстранять преграды, коснуться даже самыхъ основаній, ни которыхъ построено все общественное зданіе. Своею наивной вѣтренностью онъ ставитъ себя въ невыносимое положеніе, отравляетъ жизнь той женщины, которую будтобы любитъ, словомъ все приводитъ въ смятеніе. Этимъ заканчивается вашъ первый томъ. Я желаю, милый Вальтеръ, чтобы во второмъ томѣ вы заставили своего героя опомниться, чтобы вы довели его до сознанія той страшной ошибки, которую дѣлаетъ человѣкъ, принимающій свои личныя стремленія и желанія за законъ общества; я желалъ бы этого для васъ, милый Вальтеръ, а также для себя, даже для насъ -- и надѣюсь, что вы такъ и сдѣлаете. Вашъ герой до нѣкоторой степени похожъ на васъ, милый Вальтеръ. Мнѣ было бы очень жаль, еслибъ вы исказили это сходство, еслибъ вы заставили своого героя упрямо отстаивать такое положеніе, въ которомъ я ни за что не хотѣлъ бы видѣть васъ въ дѣйствительности.
   Баронъ сохранилъ до конца свой сдержанный тонъ, но нѣкоторое дрожаніе и усиленіе голоса обнаруживало, какихъ усилій ему стоило это спокойствіе. Казалось, онъ не былъ въ состояніи сдерживаться дольше, потому что, договоривши послѣднія слова, онъ быстро повернулся и вышелъ изъ комнаты, никому не покланявшись. Шарлота встала, она хотѣла что-то сказать, но не находила словъ, голосъ измѣнилъ ей. Она обратилась къ Вальтеру молча, съ умоляющимъ жестомъ и поспѣшила за барономъ, который запиралъ наружную дверь сосѣдней комнаты.
   Вальтеръ и Амелія остались одни. Амелія была очень блѣдна я дрожала всѣмъ тѣломъ. Она хорошенько не знала, что случилось, она едва слышала слова отца; по его тонъ, страшная, мертвенная блѣдность, покрывавшая лицо Вальтера, и смѣнившаяся вдругъ яркою краской, жестъ тетки, когда она пошла за отцомъ,-- все это наполнило ея душу предчувствіемъ страшнаго несчастья, которое вдругъ обрушилось на нее, на Вальтера, на нихъ всѣхъ. Она не сводила глазъ съ Вальтера, который медленно заходилъ взадъ и впередъ по комнатѣ и наконецъ, подойдя къ ней и подавая ей руку, проговорилъ голосомъ, съ трудомъ вырвавшимся изъ его измученной груди: "Прощайте, Амелія!"
   Вальтеръ хотѣлъ ее покинуть, покинуть ее въ этой тревогѣ, въ этомъ томленіи! Мысли путались въ ея головѣ.-- Вы хотите идти, Вальтеръ, опросила она едва слышно.
   -- Могу ли л, смѣю ли я оставаться? отвѣчалъ Вальтеръ. Развѣ вы не слыхали? Амелія, милая, дорогая Амелія!
   Амелія не коснулась протянутой руки Вальтера. Она закрыла лицо обѣими руками, потомъ рванулась къ нему и упала къ нему на грудь. Вальтеръ держалъ въ своихъ объятіяхъ милую дѣвушку, гладилъ дрожащими руками ея мягкіе волосы, шепталъ ея имя самымъ нѣжнымъ, самымъ любовнымъ голосомъ. "А ты все-таки моя, все-таки, ты моя!"
   Амелія откинула голову, она посмотрѣла на милаго и улыбнулась ему сквозь слезы, губы ихъ слились въ первомъ поцѣлуѣ любви и счастья.
   Шелестъ платья заставилъ ихъ встрепенуться. Передъ ними стояла Шарлотта. Она была все еще очень блѣдна, но улыбка играла на ея тонкихъ губахъ и свѣтилась въ ея влажныхъ глазахъ.
   -- Дѣти, милыя, дорогія мои дѣти, сказала она кротко. Амелія рыдала прильнувши къ ея груди, Вальтеръ цѣловалъ ея руки.
   Шарлотта нѣжно освободилась изъ объятіи Амеліи и заставила сѣсть дрожавшую дѣвушку. Когда Амелія снова подняла глаза, Вальтеръ выходилъ изъ комнаты и все глядѣлъ на нее до послѣдней минуты.
   -- Вальтеръ, тоскливо вскричала дѣвушка и бросилась впередъ, но тетка нѣжно остановила ее.
   -- Онъ уходитъ, ему надо уйти, милое, дорогое мое дитя,-- только не навсегда.
   -- Нѣтъ, нѣтъ, не навсегда, не навсегда! вскричала Амелія, и, прижавшись къ любящему сердцу, залилась горькими, горячими слезами.
   

ГЛАВА ВОСЬМАЯ.

   Не минутный капризъ побудилъ Сильвію вдругъ принять приглашеніе Эммы.-- приглашеніе, на которое и она и Амелія отвѣчали утромъ отказомъ -- и отправиться къ ней послѣ обѣда. Въ этотъ же день, когда она выходила изъ своей комнаты въ гостиную, ей встрѣтился Лео, уходившій отъ барона. Онъ сказалъ ей, что долженъ повидаться вечеромъ у фонъ-Зонненштейна съ нѣкоторыми политиками и что Эмма просила ихъ, но окончаніи переговоровъ, придти нить чай въ гостиную. "Такъ мы тамъ увидимся," отвѣчала Сильвія, и быстро прошла мимо него въ корридоръ.
   Сильвія застала Эмму одну. Эмма вышла къ ней на встрѣчу, шелестя своимъ прекраснымъ бѣлымъ платьемъ; ея густые, черные волосы были фантастически убраны и завиты и богатыя украшенія ярко блестѣли при свѣтѣ канделябръ. Она обняла Сильвію; какъ это было мило съ ея стороны, что она все-таки пришла; одна изъ шести приглашенныхъ дамъ, которыя всѣ прислали отказъ въ теченіи дня. "Люди уже не чувствуютъ потребности въ истинной дружбѣ," воскликнула она полузакрывши глаза и бросивъ украдкой взглядъ въ уголъ комнаты; "только такіе серьезные люди, какъ мы съ вами, еще болѣзненно, чувствуютъ свое уединеніе среди этой житейской суеты."
   Въ теченіе того получаса, который Эмма была принуждена провести одна въ своихъ роскошныхъ комнатахъ, жалѣя о томъ, что некому будетъ полюбоваться ея новымъ платьемъ, она стала очень сантиментальна, а съ Сильвіей, но ея мнѣнію, нельзя было говорить о разныхъ будничныхъ происшествіяхъ. Потому она отъ души старалась вести разговоръ о такихъ предметахъ, въ которыхъ ничего не смыслила, этотъ разговоръ казался ей весьма значительнымъ, хотя Сильвія считала его пустымъ и даже просто глупымъ. Но Сильвія рѣшилась не выходить сегодня изъ себя отъ пошлостей Эммы, и Эмма была въ восторгѣ видя, что ей почти ни въ чемъ не противорѣчатъ; она всегда думала, что во всемъ найдетъ сочувствіе со стороны Сильвіи, но вѣдь среди общественной суеты нельзя узнать хорошенько ни себя, ни своихъ ближнихъ; одиночество, особенно самое привлекательное одиночество -- одиночество вдвоемъ,-- вотъ та атмосфера, въ которой могутъ распуститься нѣжные цвѣты -- любовь и дружба.
   -- По удивляйтесь, милая, заговорила Эмма, что и сегодня совсѣмъ не такая, какъ всегда. Я не такая кажусь; мнѣ часто приходится ребячиться и напускать на себя излишнюю игривость только для того, чтобы не открывать свою взволнованную душу передъ взорами непосвященной толпы. Къ тому же я охотно сознаюсь вамъ, что за послѣднее время короткость съ вашимъ замѣчательнымъ братомъ открыла мнѣ многія тайны жизни, мимо которыхъ я прежде проходила, не обращая на нихъ вниманія.
   Имя Лео было произнесено въ первый разъ въ продолженіи этого страннаго разговора. Сильвія быстро вскинула свои большіе глаза, которые снова опустились, блеснувъ мрачнымъ взглядомъ; но Эмма не замѣтила этого и продолжала не прерываясь:
   -- Я не знаю, милая, въ какихъ вы отношеніяхъ съ вашимъ братомъ; вѣроятно, между нами нѣтъ никакихъ отношеній, потому что я не помню, чтобы вы когда нибудь упоминали о немъ, а онъ объ васъ; но впрочемъ таковъ ужь свѣтъ: что близко -- того не цѣнятъ; мы только умѣемъ узнавать и цѣнить то, что намъ чужое. А что это за человѣкъ! Какъ онъ не похожъ ничѣмъ на другихъ нашихъ молодыхъ людей. Признаюсь, онъ для меня феноменъ, который, проходя по темному небу, заставляетъ тускнѣть всѣ прочія звѣзды!
   Эмма напала на тему, которая давала ей неистощимый сюжетъ для разговора; восхваляя, по своему обыкновенію преувеличенно, блестящія качества Лео, она очень явственно давала чувствовать, что приписываетъ себѣ въ значительной степени то, что Лео принимали съ уваженіемъ въ обществѣ и въ кругу ея отца въ особенности; она давала понять, что обратила вниманіе общества на такое замѣчательное явленіе и, съ своей стороны, подала примѣръ того, что нельзя мѣрить необыкновенное на общій, дюжинный аршинъ.
   -- Какое дѣло до условныхъ формъ, восклицала она,-- разъ какъ сердце поняло сердце, разъ какъ умъ постигъ умъ? Я осторожна въ выборѣ друзей и надо долго добиваться моей откровенности прежде, чѣмъ я дамъ ее; но въ этомъ случаѣ такая сдержанность была бы ребячествомъ. И такимъ образомъ въ самое короткое время между мною и имъ завязались отношеніи, которыя бы и назвала братскими, если бы свѣтъ былъ менѣе склоненъ чернить блестящее и лучезарное и топтать въ грязь возвышенное.-- Что съ вами, милочка?
   Сильвія вдругъ встала и, сдѣлавши нѣсколько быстрыхъ шаговъ, остановилась, отвернувши лицо отъ Эммы. Эмма поспѣшила за ней и ей пришлось повторить свой вопросъ, на который Сильвія наконецъ отвѣчала глухимъ голосомъ, что ей слишкомъ жарко въ комнатѣ, что отъ духоты кровь бросилась ей въ голову, но что это конечно скоро пройдетъ. Эмма любезно достала всевозможныя стклянки съ спиртами и стала спрыскивать ими Сильвію; она говорила при этомъ, что сама страдаетъ такими же припадками и что ей пріятно видѣть, что ея пріятельница -- потому что только съ сегодняшняго вечера она можетъ считать Сильвію пріятельницею -- даже по своему сложенію, даже по сокровенной жизни нервовъ до такой степени похожа на нее. Сильвія просила не безпокоиться о ней больше, потому что все уже прошло. Пока Эмма все еще разбирала свои сткляночки, лакей доложилъ о приходѣ мужчинъ.
   Они вошли, смѣясь и болтая, и раскланялись съ дамами. Банкиръ представилъ Сильвіи обоихъ мужчинъ, которыхъ она еще не знала,-- одного высшаго сановника и землевладѣльца,-- членовъ палаты, пользовавшихся большимъ уваженіемъ либеральной партіи; д-ръ Паулусъ, какъ ему извѣстно, е я старинный знакомый, Лео -- еще болѣе старинный, хотя онъ и самый младшій изъ членовъ общества -- такъ какъ дамы, разумѣется, составляютъ исключеніе здѣсь, какъ и вездѣ.
   Фонъ-Зонненштейнъ былъ особенно шутливъ, а благодаря этому и всѣ другіе были очень сообщительны и веселы; но проницательный взглядъ могъ бы замѣтить подъ этою сообщительною и веселою внѣшностью нѣкоторую возбужденность, даже нѣкоторую озлобленность. Изъ шумной конференціи, которая, по всей вѣроятности, происходила не за долго передъ тѣмъ, одинъ только д-ръ Паулусъ вынесъ и на этотъ разъ свое душевное равнодушіе, рѣдко оставлявшее его. Онъ подсѣлъ къ Сильвіи, съ которою онъ всегда охотно разговаривалъ, и спросилъ ее о ея братѣ, читала ли она его новое сочиненіе, уже напечатанное, какъ онъ слышалъ. "Я ожидаю этой книги съ особеннымъ нетерпѣніемъ и, продолжалъ онъ, получивши отъ Сильвіи отрицательный отвѣтъ.-- "Если я не ошибалось, она будетъ имѣть рѣшительное вліяніе на послѣдующую судьбу Вальтера; я думаю это не потому только, что онъ на этотъ разъ открыто бросаетъ перчатку партіи обскурантовъ, которая не колеблясь подниметъ ее по своему, а потому что теперь, когда Вальтеръ принужденъ прекрасно обработать великую тему, теперь выяснится, точно ли онъ вдохновенный поэтъ или нѣтъ. Для меня онъ будетъ не хуже, если онъ окажется не такимъ, потому что на всякомъ поприщѣ онъ окажется хорошимъ человѣкомъ; поэтому я уже давно старался приготовить его къ мысли, что, быть можетъ, ему придется приложить свои силы къ другой отрасли дѣятельности."
   Сильвія слушала разсѣянно. Докторъ замѣтилъ это и, слѣдя за направленіемъ ея взгляда, сказалъ:
   -- Вы имѣете большое вліяніе на вашего двоюроднаго брата, мадмуазель Сильвія?
   -- Нѣтъ -- а что? спросила Сильвія, быстро обращая глаза на доктора.
   -- Потому что, продолжалъ докторъ, я очень желалъ бы знать хорошаго, умнаго человѣка, который имѣлъ бы нѣкоторое, вѣрнѣе очень сильное вліяніе на Лео. Я знаю, что отъ Вальтера онъ все больше и больше удалялся, а Вальтеръ именно былъ бы пригоденъ для этой цѣли, еслибы для этой цѣли нуженъ быль именно мужчина. Быть можетъ, на это способна только женщина, и мнѣ сейчасъ пришло только въ голову, что этою женщиною могли бы быть вы.
   -- Но въ чемъ дѣло, господинъ докторъ? спросила Сильвія,-- и ея голосъ и выраженіе лица обнаружили ея глубокое внутреннее волненіе.
   -- Дѣло въ томъ, чтобы спасти крупную силу отъ крупнаго заблужденія, быть можетъ, отъ гибели. Мысль, что можно плыть противъ теченія времени, что можно направить, запрудить, отвести назадъ этотъ бурный потокъ, согласитесь, что такая мысль есть самое жалкое, самое гибельное заблужденіе, въ которое только можетъ впасть политикъ. Я не говорю, что вашъ двоюродный братъ уже стоитъ на этой точкѣ потому, что дойди онъ уже до этого, ему никто не могъ бы помочь,-- я только нахожу, что онъ идетъ по такому направленію, которое доводитъ до этой точки. Онъ думаетъ пока -- и, конечно, это уже довольно дурно,-- что человѣкъ одинъ, самъ по себѣ, можетъ быть цѣлою партіей, или, говоря другими словами, что одинъ человѣкъ въ состояніи соединить въ себѣ всю сумму силъ, убѣжденій, познаній, которыя обыкновенно встрѣчаются у значительнаго числа хорошихъ вождей партіи, и то только съ трудомъ, въ несовершенномъ видѣ, такъ что они должны пополнять другъ друга. Понятно само собою, насколько подобная мечта можетъ сдѣлаться гибельною. Никто не знаетъ себѣ цѣны. Если подчасъ намъ и кажется въ чаду безмѣрнаго, абсолютнаго самообольщенія, что мы въ состоянія передвинуть горы, то эта самонадѣянность разбивается о незыблемую силу событій; и человѣкъ, не безъ основанія отчаивающійся въ своихъ силахъ, мечется тогда на право и на лѣво и хватается за все, что можетъ хоть до нѣкоторой степени пособить его безсилію.
   Докторъ пріостановился, замѣтивъ безпокойное, быть можетъ, нетерпѣливое движеніе Сильвіи, и сказалъ: "Не знаю, слушали ли вы меня?"
   -- Да, все-таки, отвѣчала Сильвія,-- я слушала васъ; я думаю только, что великихъ людей нельзя мѣрять на дюжинный аршинъ.
   -- Великихъ людей, великихъ людей, засмѣялся д-ръ Паулусъ.-- Да кто великъ-то? Тотъ изъ насъ великъ, кто додумался до идеи солидарности человѣческихъ интересовъ, кто преслѣдуетъ эту идею во всѣхъ ея видоизмѣненіяхъ, до послѣднихъ ея предѣловъ, тотъ, чья дѣятельность вся превращается вслѣдствіе этого въ осуществленіе этой идеи. Эта великость, стало быть, вовсе не та, къ которой, если я не ошибаюсь, стремится вашъ двоюродный братъ.
   -- Извините, господинъ докторъ,-- но вы, какъ я знаю, уже давно стоите съ нимъ въ тѣсныхъ отношеніяхъ,-- такъ почему же вы не высказываете всего этого сами?
   -- Неужели вы думаете, что я обратился бы съ такою просьбой къ третьему лицу, еслибъ я, съ своей стороны, но перепробовалъ нее, что въ моей власти, и еслибъ все не оказалось напраснымъ?-- возразилъ докторъ съ кроткимъ упрекомъ.
   Сильвія быстро встала: "Я сдѣлаю все, что могу," и пошла къ остальному обществу, которое сидѣло у камина.
   Докторъ Паулусъ медленно пошелъ вслѣдъ за нею.
   Разговоръ сталъ общимъ; говорили о театрѣ, о новыхъ книгахъ, о трудности, съ которою даже хорошія сочиненія пробиваютъ себѣ дорогу въ Германіи, говорили о причинахъ этого явленія и о томъ, что оно особенно поражаетъ въ странѣ, прославляемой за свое высокое образованіе. Говорили подробно, съ толкомъ, знаніемъ дѣла о выгодахъ и невыгодахъ, происходящихъ для нѣмца отъ того, что у него нѣсколько столицъ, а не одна, и о томъ, какъ дѣйствуетъ эта децентрализація на его политическое развитіе. Общее мнѣніе было таково, что какъ въ предыдущія эпохи политическое раздробленіе не способствовало успѣхамъ нѣмецкой литературы,-- въ настоящее время это правда только въ очень ограниченномъ смыслѣ. Лео и этого не хотѣлъ допустить.
   -- Я не люблю того различія, сказалъ онъ, -- которое Гете дѣлаетъ между талантомъ и характеромъ. Если характеръ можетъ сложиться только въ водоворотѣ жизни, то это же самое относится и къ таланту. Талантъ, развившійся въ тиши, навѣрное окажется тепличнымъ растеніемъ, котораго цвѣты скоро поблекнутъ на суровомъ воздухѣ дѣйствительности. Да и существуетъ ли талантъ безъ характера? Я утверждаю, что нѣтъ. Человѣкъ безъ характера не можетъ не только правильно поступать, но и правильно думать. Его безхарактерность станетъ у него ноперегъ дороги въ его тончайшихъ умозаключеніяхъ и повернетъ на ложную дорогу его, до тѣхъ поръ правильный, ходъ мыслей?
   -- Я тѣмъ болѣе убѣжденъ въ этомъ, сказалъ докторъ Паулусъ,-- что этотъ опытъ, который всякому легко почерпнуть изъ вседневной жизни и который подтверждается слишкомъ часто въ нашей прекрасной литературѣ, въ то же время блистательно оправдывается высшею философіей. Единое и все мысль и пространство, идеальное и реальное бытіе -- это не болѣе, какъ различные способы пониманія недѣлимой, неизмѣнной субстанціи.
   Говоря это, докторъ обращался къ Лео съ выраженіемъ, въ которомъ слышалось искреннее, сердечное желаніе найти путь ко взаимному соглашенію, но Лео, повидимому, ничего не замѣчалъ или не хотѣлъ замѣчать и продолжалъ тѣмъ же тономъ рѣзкой холодности, которая и до сихъ поръ сказывалась въ его словахъ.
   -- За границею насъ называютъ народомъ мыслителей; я нахожу, что намъ слѣдовало бы подумать прежде, чѣмъ принимать такой двусмысленный комплиментъ. Если мысль и дѣйствія дѣйствительно тождественны, въ высшемъ своемъ значеніи, какъ сейчасъ утверждали, то мы или вовсе не думаемъ, или же наши мысли мрачныя, сбивчивыя бредни черезъ мѣру возбуждаемого и истощеннаго мозга. Потому что вѣдь мы дошли до того, что прямо-таки отрицаемъ то тождество, которое присуще всѣмъ трезвымъ народамъ, даже всѣмъ трезвымъ личностямъ, и которое они приводятъ въ дѣйствіе безъ долгихъ размышленій, вѣдь мы дошли до того, что у насъ ежедневно на всѣ лады ставится вопросъ: зачѣмъ намъ протягивать руку за плодами? созрѣютъ когда-нибудь -- сами упадутъ къ намъ на колѣни. И въ отвѣтъ на такія аксіомы, въ которыхъ сказывается ни болѣе, ни менѣе, какъ наше полнѣйшее, позорнѣйшее банкротство относительно всякой энергіи, всякой иниціативы, въ отвѣтъ на такіе аргументы, которые явно и нагло противорѣчатъ и ученіямъ философіи, и примѣрамъ исторіи, и даже простому человѣческому здравому смыслу,-- изъ рядовъ избранниковъ націи, хранителей ея умственнаго и матеріальнаго капитала раздаются клики: Да и Аминь! И эти восклицанія будутъ раздаваться до тѣхъ поръ, пока геній народа снова не пробудитъ человѣка, который взглянулъ бы нѣсколько иначе на отношенія между правомъ и силою и создалъ бы изъ этого скопища пустоголовыхъ мечтателей народъ активныхъ людей.
   Пока Лео говорилъ, Сильвія невольно слѣдила, за выраженіемъ лицъ слушателей и отъ нея не могло скрыться, что между словами Лео и тѣмъ, что было говорено на совѣщаніи, должна была существовать тѣсная связь. Слушатели съ замѣшательствомъ переглядывались и даже на лицо доктора Паулуса налегла какая-то тѣнь. Сильвія быстро сообразила все, нашлась и сказала:
   -- Изъ области литературы ты перевелъ разговоръ въ область политики, то есть въ такую область, куда мы, дамы, не можемъ слѣдовать за вами, господа. Не лучше ли вернуться къ нашей прежней темѣ, тѣмъ болѣе, что она еще далеко не исчерпана.
   Докторъ Паулусъ тотчасъ вставилъ шутку, но доброе согласіе не возстановлялось, хотя Эмма, которой стало не по себѣ во время серьезнаго разговора, пустила въ ходъ всѣ свои общественные таланты. Одинъ изъ гостей вспомнилъ, что его ждутъ сегодня вечеромъ еще на совѣщаніе, другой,-- что ему надо окончить отчетъ комиссіи къ завтрашнему засѣданію. Сильвія нашла, что уже очень поздно, и захотѣла отправиться домой, хотя карета, которую баронъ долженъ былъ прислать за нею, еще не пріѣзжала: она предпочла пройтись пѣшкомъ. Лео предложилъ проводить ее и она согласилась. Эмма обнаружила удивленіе, увидѣвъ, что ея общество такъ внезапно разсыпалось. При прощаніи она, обняла Сильвію и назвала Лео злымъ, потому что она была убѣждена, что, благодаря своему разговорному таланту, онъ могъ бы, еслибъ захотѣлъ, удержать общество. Лео какъ будто не слыхалъ комплимента, по крайней мѣрѣ, онъ ничего не отвѣчалъ. Сильвія нахмурилась. Вслѣдъ за тѣмъ они вышли изъ дома банкира.
   

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

   Стояла тихая, звѣздная зимняя ночь; тамъ, гдѣ еще лежалъ снѣгъ, выпавшій нѣсколько дней назадъ, онъ крѣпко осѣлся; пѣшеходы бодро проходили по тротуарамъ. Впрочемъ этотъ кварталъ былъ не изъ многолюдныхъ. Только изрѣдка быстро проѣзжалъ экипажъ, запряженный двумя горячими лошадьми и освѣщалъ своими фонарями громадные дома по обѣ стороны улицы.
   Лео подалъ Сильвіи руку, когда они вышли илъ дома банкира; она приняла ее, хотя обыкновенно предпочитала ходить одна. Непривычное положеніе, зависимость отъ другого, съ движеніями котораго она должна была сообразовать свои -- все это стѣсняло ее, тѣмъ болѣе, что Лео не говорилъ ни слова. Она сама не знала о чемъ ей заговорить, да и заговорить ли?
   А между тѣмъ она ужъ давнымъ давно выжидала случая поговорить cъ своимъ двоюроднымъ братомъ наединѣ и отъ души желала этого случая, она даже приняла приглашеніе Эммы съ тою смутной надеждой, что на этотъ разъ представится такой случай; ей надо было обо многомъ распросить его, обо многомъ сообщить ему -- а теперь языкъ ея былъ словно связанъ и сердце ея сильно билось подъ впечатлѣніемъ того усилія, которое она дѣлала, чтобы сбросить съ себя тяготѣвшій надъ нею гнетъ. Наконецъ она рѣшилась произнести: "Почему ты въ послѣднее время такъ рѣдко бывалъ у насъ?"
   -- Я былъ очень занятъ, отвѣчалъ Лео.
   -- Да вѣдь ты же успѣвалъ бывать у барона?
   -- Я бывалъ и у него только по дѣлу, возразилъ Лео и потомъ снова задумался.
   Это, вѣроятно, были невеселыя мысли. Идя рядомъ съ нимъ, Сильвія слышала его быстрое, злобное дыханіе; она робко заглянула ему въ глаза и увидала, что его лицо было очень мрачно и взоръ его пристально устремленъ на землю. Раза два онъ бормоталъ сквозь стиснутые зубы какія-то непонятныя слова.
   Почему онъ не говорилъ съ нею? Почему онъ ей не сообщалъ того, что такъ сильно волновало ея душу? Развѣ она не стоитъ его довѣрія? Развѣ она не въ состояніи понять его мысли, его планы? Развѣ она неспособна отнестись съ участіемъ къ его разочарованіямъ, къ его страданіямъ? Да впрочемъ развѣ онъ знаетъ ее? Развѣ онъ знаетъ, что она не забыла ни одного изъ тѣхъ словъ, которыя онъ говорилъ ей въ тотъ первый вечеръ, что эти слова были для нея только откровеніемъ, откровеніемъ жизни, къ которой она рвалась уже много лѣтъ, о которой она мечтала, жизни въ полномъ и всеобъемлющемъ значеніи этого слова,-- такой жизни, которая,-- ведетъ ли она человѣка къ счастью или къ несчастью -- все-таки высоко поднимаетъ его своими могучими волнами надъ болотистыми низменностями, томящими свободныя, великія души? Развѣ онъ зналъ, что она съ напряженнымъ вниманіемъ слѣдила за каждымъ новымъ шагомъ на его поприщѣ, что она съ торжествомъ встрѣчала каждый его успѣхъ, что она вѣрила въ него, въ его несокрушимыя силы, въ величіе его ума, безукоризненность его намѣреній, что она вѣрила въ него, быть можетъ, гораздо сильнѣе, чѣмъ онъ самъ въ себя, и что, разумѣется, вѣра ея была въ тысячу разъ искреннѣе вѣры тѣхъ людей, подобныхъ Эммѣ Зонненштейнъ, которая хвастала тѣмъ, что способствовала его успѣхамъ, что связана съ нимъ братскими отношеніями? Неужели это правда? Неужели онъ, умный, знающій людей человѣкъ, можетъ быть настолько слѣпъ?-- Неужели Эмма въ самомъ дѣлѣ твой другъ, Лео?
   -- Кто тебѣ это сказалъ? спросилъ Лео.
   -- Она сама.
   Лео горько усмѣхнулся.
   Ужь лучше было бы довѣрить свою тайну болтливому тростнику; но зачѣмъ ты меня спрашиваешь объ этомъ?
   -- Чтобы предостеречь тебя въ крайнемъ случаѣ. Я думаю, что ты великодушенъ, какъ и всякой сильный человѣка., и что поэтому ты склоненъ ставить ничтожныхъ людей, которые навязываются къ тебѣ, выше, чѣмъ они заслуживаютъ. Я очень рада, что ты не удостоилъ ее своего довѣрія. Но если этого нѣтъ, зачѣмъ же ты такъ часто бываешь съ нею, съ ея отцомъ, со всѣми этими людьми, которые повидимому далеко не дружески расположены къ тебѣ?
   -- Они мнѣ нужны, или, лучше сказать, я думалъ, что они могутъ быть мнѣ нужны, Да, Сильвія, ты нрава, вѣрить этимъ людямъ -- безуміе; послѣдняя искра священнаго огня уже давно погасла въ нихъ. Развѣ зола можетъ горѣть? Ахъ, все время, пока я здѣсь, я только и дѣлалъ, что возился въ золѣ и я чувствую на языкѣ ея вкусъ -- ея горькій вкусъ.
   -- А съ какими великими надеждами ты пріѣхалъ сюда, какъ ты вѣрилъ въ нашъ народъ, о которомъ ты говорилъ мнѣ въ первый вечеръ, что онъ одинъ призванъ къ свободѣ, потому что онъ одинъ изъ всѣхъ народовъ умѣетъ мыслить!
   -- Относительно народа это вѣрно; но тѣ люди, которымъ и только-что говорилъ,-- они не умѣютъ мыслить.-- Сокровища нашего образованія, скрытыя въ произведеніяхъ нашихъ великихъ поэтовъ и мыслителей, слишкомъ зрѣлы, слишкомъ полновѣсны, и такія руки не осилятъ поднять ихъ. Они не смогли размѣнять эти сокровища на настоящую монету, они размѣняли ихъ на фальшивую монету и такимъ образомъ отняли у бѣднаго, обманутаго народа его богатое наслѣдство. Есть ли въ этихъ жалкихъ эпигонахъ хоть слѣдъ того величія, той высоты, которыми отличались наши умственные предки? Есть ли въ нихъ хоть частица всеобъемлющаго космополитизма Гете, идеальнаго пафоса Шиллера, задорнаго мужества Лессинга, протестантскаго упорства Канта? Я одинъ изъ послѣднихъ рѣшился бы упрекнуть ихъ въ томъ, что они не поэты и не философы! Наше время не требуетъ поэтовъ и философовъ! Но оно требуетъ политиковъ, государственныхъ людей, которые въ этой области были бы тѣмъ же, чѣмъ были тѣ въ чисто-умственныхъ сферахъ, и, правду сказать, отъ этихъ людей мы еще должны ожидать первой идеи, которая узаконила бы въ томъ великомъ смыслъ ихъ политическую и государственную миссію, Нѣтъ, еслибъ мы послѣдовали за ними -- всѣ пріобрѣтенія нашею образованія погибли бы самымъ постыднымъ образомъ, мы стали бы ниже всѣхъ образованныхъ народовъ.
   Говоря это, Лео пошелъ быстрѣе; опираясь на его руку, Сильвія дрожала отъ внутренняго волненія, глаза ея были полны слезами блаженства и грусти. Стало быть, идеалъ ея мечтаній существуетъ въ жизни. Есть же человѣкъ, котораго не связываетъ пошлость, у котораго на умѣ самые широкіе планы, и который также занятъ ими, какъ другіе бываютъ заняты будничными интересами,-- и этотъ человѣкъ такъ близокъ ей, она можетъ видѣть, слышать его, можетъ любоваться имъ, жить съ нимъ одною умственною жизнью. "Но сможетъ ли онъ довести до конца то, что онъ началъ? Не сломитъ ли его непосильная тяжесть? "
   -- Лео,-- они говорятъ -- ты замышляешь невозможное, неисполнимое; они говорятъ -- ты возстаешь противъ духа времени и принужденъ по этому прибѣгать къ дурнымъ средствамъ.
   -- Они говоритъ это?
   Лео шелъ нѣсколько времени молча; потомъ онъ началъ тихимъ голосомъ.
   -- Я не спрашиваю, Сильвія, кто тебѣ говорилъ это; я знаю, какъ эти пустомели думаютъ обо мнѣ, но я бы не желалъ, чтобы ты невѣрно понимала мои стремленія; а какъ же ты можешь вѣрно понимать ихъ, когда ты такъ мало знаешь меня, когда тебѣ такъ чужды вопросы, о которыхъ идетъ рѣчь!
   -- Быть можетъ, они мнѣ не такъ чужды, какъ ты думаешь, съ жаромъ перебила его Сильвія,-- я... она запнулась и продолжала съ нѣкоторымъ смущеніемъ -- я читала твои статьи, которыя ты давалъ барону, и кромѣ того мнѣ удалось прочесть нѣсколько книгъ по тѣмъ же вопросамъ. Кромѣ того въ эту зиму я усердно слѣдила за газетами.
   -- Въ самомъ дѣлѣ, замѣтилъ Лео, кто подумалъ бы, что изъ романтической дѣвушки можетъ развиться политикъ? Но, разумѣется, серьезный умъ долженъ обратиться рано или поздно къ высшимъ вопросамъ, которые могутъ представиться человѣку; -- а кто разъ заглянулъ въ загадочное лицо сфинкса, того приковываетъ какое-то обаяніе, онъ долженъ идти далѣе по опасному пути, долженъ подниматься выше и выше, какъ бы вороны и галки ни каркали вокругъ него, какъ бы грозно ни раскрывалась пропасть подъ его ногами.
   Они остановились и посмотрѣли на старое великолѣпное зданіе. Изъ подъ огромныхъ подъѣздовъ свѣтились огни, освѣщавшіе просторные дворы; въ верхнихъ этажахъ гамъ и сямъ виднѣлось нѣсколько освѣщенныхъ оконъ; остальная часть громаднаго зданія стояла мрачная.
   Знаешь, Сильвія, мы уже разъ встрѣтились, онъ и я. Встрѣча была не любезная, и, если я не ошибаюсь, въ этомъ ты была невиновата. Эта дѣтская сцена была довольно странна, да довольно странно и то, что тамъ на верху, быть можетъ, въ тѣхъ освѣщенныхъ окнахъ, живетъ наша родственница, которой мы не знаемъ, которая была съ самаго дѣтства его заботливою наставницею и, какъ я слышалъ, до сихъ поръ пользуется его особеннымъ вниманіемъ и милостивымъ расположеніемъ. Ты никогда не видала ее, эту нашу тетку, Сильвія?
   -- Нѣтъ, никогда.
   -- Что еслибъ мы взошли на верхъ по широкимъ лѣстницамъ и приказали бы доложить о себѣ почтенной дамѣ? Она вѣрно поразсказала бы вамъ много удивительнаго. Какъ ты думаешь, Сильвія?
   Сильвія вздрогнула.
   Они быстрѣе пошли дальше и скоро пришли въ ту улицу, гдѣ былъ домъ барона. Когда они подошли къ двери и Лео дернулъ звонокъ -- женская фигура, слѣдовавшая за ними на нѣкоторомъ разстояніи отъ самого дома банкира, проскользнула близко мимо нихъ. Лицо ея было закрыто темнымъ вуалемъ, но она съ своей стороны легко могла разглядѣть лица Лео и Сильвіи, потому что на нихъ упалъ свѣтъ фонаря.
   -- Видѣлъ ты черную, закутанную фигуру? спросила Сильвія.
   -- Нѣтъ, отвѣчалъ Лео.
   Швейцаръ отворилъ дверь. Они подали другъ другу руки.
   -- Какая у тебя горячая рука, точно ты въ лихорадкѣ, замѣтилъ Лео.
   -- Сегодня вечеромъ я слышала, много такого, что глубоко взволновало мое сердце.
   -- Отъ этого надо тебѣ отучиться, если мы, какъ я надѣюсь и желаю, теперь все чаще и чаще будемъ бесѣдовать о подобныхъ предметахъ. Истинныя отрасти головныя, а не сердечныя страсти.
   Онъ пожалъ ей руку; Сильвія быстро поднялась по ступенькамъ, которыя вели наверхъ отъ входной двери. Потомъ она обернулась и кивнула ему еще разъ. Свѣтъ фонаря прямо упалъ на ея блѣдное лицо. Она привѣтливо улыбнулась и поклонилась. Лео подумалъ о просвѣтленной возлюбленной, которая явилась въ тюрьмѣ заключенному Эгмонту и звала его за собою изъ земныхъ оковъ въ небесное раздолье.
   

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.

   Когда Лоо, выйдя изъ передней, очутился посреди ночной темноты, прелестная, отрадная картина все еще представлялась его воображенію. Но скоро она изгладилась, при воспоминаніи о сценахъ въ домѣ Зонненштейна. Дружескія его отношенія къ либеральной партіи оканчивались и, быть можетъ, уже совершенно окончились. Хотя и въ этотъ разъ, какъ всегда, д-ръ Паулусъ рѣшительно объявилъ себя противъ уступокъ, которыя предполагалось сдѣлать партіи принца, при всемъ томъ докторъ, не раздѣлявшій того убѣжденія, что цѣль оправдываетъ средства, также не хотѣлъ ничего и слышать о дальнѣйшемъ распространеніи письма.
   Погрузись въ такія мысли, Лео и не замѣтилъ, что завернутая фигура, прежде прошедшая мимо него, опять за нимъ слѣдовала, и на поворотѣ ближайшей улицы Лео услышалъ сзади себя шорохъ женскаго платья. Онъ обернулся. Женщина также остановилась и откинула вуаль. То была Эва.
   -- Извините, господинъ докторъ, сказала она дрожащимъ отъ усталости или отъ волненіи голосомъ.-- Я была у васъ, чтобы попросить васъ пожаловать къ моей тетушкѣ, которая внезапно захворала и довольно серьезно. Мнѣ сказали, что вы были у Зонненштейна. Я отправилась туда, но пришла въ то самое мгновеніе, когда вы выходили изъ дверей въ сопровожденіи какой-то дамы. Я не смѣла васъ безпокоить и потому рѣшилась слѣдовать за вами.
   Проѣзжалъ ночной извощикъ. Лео крикнулъ его, принудилъ Эву усѣсться и самъ помѣстился рядомъ съ нею. Дотронувшись до руки Эвы, онъ почувствовалъ, что рука эта была очень холодна и невольно вспомнилъ о той теплой ручкѣ, которую пожималъ еще такъ недавно. Онъ спросилъ Эву, что сталось съ ея тетушкой. Ужь не приключилась ли съ ней головная боль, которою она, какъ извѣстно было Лео, страдала довольно часто? Эва отвѣчала, что должно быть такъ, но что на этотъ разъ болѣзнь приняла довольно серьезный характеръ. Сама Dr а отъ страха не знала, что и дѣлать.
   -- Вы сами, по видимому, больны, милая Эва, сказалъ Лео,-- ваша рука холодна и пульсъ бьется лихорадочно. Эва ничего не отвѣчала, но позволила Лео завладѣть своею рукою, и молодому доктору почудилось, будто онъ почувствовалъ легкое рукопожатіе. Вскорѣ затѣмъ они доѣхали до дворца. Эва сама отворила дверь и повела Лео чрезъ комнату, въ которой горѣла лампа, въ спальню, гдѣ на постели стонала и плакала больная.
   Лео скоро убѣдился, что положеніе госпожи Липпертъ было далеко не похоже на прежніе болѣзненные припадки. Онъ прописалъ успокоительное питье, которое Эва хотѣла сама принести изъ ближайшей аптеки. Лео въ ожиданіи усѣлся на кровати.
   Въ просторной комнатѣ былъ разлитъ грустный полумракъ, и отдаленные предметы изчезали въ совершенной темнотѣ. Гдѣ-то, посреди глубокой тишины, тоскливо стучали столовые часы; по временамъ раздавалось слезливое оханье больной. Потомъ она начала въ безсвязныхъ словахъ бредить о свѣжихъ лугахъ, по которымъ между ивами и ольхами изливались серебряные ручейки, о тѣнистыхъ лѣсахъ, которыхъ древесныя вершины были обвѣваемы свѣжими вѣтерками. Но вдругъ больная отчаянно зарыдала, и все громче, громче. Она ни въ чемъ не была виновата; вѣдь ребенокъ былъ мертвъ; за что же съ ней такъ безжалостно обращались? Зачѣмъ ее оставили умирать одну -- одну?... За что она ни въ комъ не видѣла къ себѣ состраданіи?
   Лео прикладывалъ приготовленные имъ холодные компресы къ головѣ страдалицы. Ей, по видимому, отъ этого стало легче. Она всхлипывала все тише и тише. Вѣдь пожалѣлъ же ее какой-то ангелъ. Да, именно какой-то ангелъ, потому что люди жалѣть не умѣютъ.
   О чемъ говорила эта женщина? О какомъ умершемъ ребенкѣ она вспоминала, говоря, что за него должна была расплатиться счастьемъ цѣлой своей жизни? Фердинандъ не былъ сынъ господина Липперта. Самому Лео, познакомившемуся съ людьми и обстоятельствами въ домѣ Липпертовъ, теперь это представлялось совершенно вѣроятнымъ. Да, еслибы Фердинандъ и былъ сыномъ покойнаго министра,-- вѣдь самъ-то Фердинандъ былъ еще живъ. Не имѣла ли эта несчастная женщина и другихъ дѣтей? Но отъ кого? Въ этомъ семействѣ присутствовала какая-то тайна, проглядывавшая въ тоскливой тишинѣ комнатъ, въ коварной улыбкѣ Липперта, въ боязливомъ выраженіи глазъ несчастной женщины. Призракъ какого-то мрачнаго воспоминанія, казалось, парившій среди бѣлаго дня въ обширныхъ, низкихъ комнатахъ, теперь среди молчаливой, угрюмой ночи, по видимому, сторожилъ у изголовья больной, которая вдругъ опять залилась слезлми и начала кричать, чтобы у нея не отнимали ребенка,-- ея единственное дитя, которое она не хочетъ убивать, но лелѣять, холить, и ни на кого не взвалитъ этой обузы.
   Эва возвратилась съ лекарствомъ, Лео шепнулъ объ этомъ больной. Та успокоилась и склонила голову на бокъ, какъ бы желая соснуть. Лео просидѣлъ еще нѣсколько времени на постели, потомъ всталъ и послѣдовалъ за Эвой въ другую комнату, гдѣ сказалъ дѣвушкѣ, что теперь сдѣлать больше ничего нельзя, но что припадокъ уже уменьшается, ночь пройдетъ спокойно, а на завтра онъ опять навѣдается.
   Они стояли у стола другъ противъ друга. Эва пристально глядѣла въ лицо Лео, и казалось не слышала его словъ, потому что отвѣчала совершенно безсвязно. Лео подошелъ ближе къ дѣвушкѣ и, взявъ ее за руку, сказалъ:
   -- Вы, милая Эва, также ложитесь отдыхать, чтобы мнѣ не пришлось завтра лечить здѣсь двухъ паціентокъ.
   Эва удержала его руку въ своей и проговорила:
   -- Останьтесь на нѣсколько минутъ, еще не такъ поздно, а здѣсь -- убійственная тоска.
   Лео опять положилъ на мѣсто шляпу и усѣлся возлѣ Эвы за столъ, на которомъ лежала ея рукодѣльная работа. Эва шила очень усердно и очень много, съ тѣхъ поръ, какъ Лео замѣтилъ ей, что онъ не особенно жалуетъ женщинъ постоянно вооруженныхъ книгами, изъ которыхъ онѣ умѣютъ черпать не богъ-вѣсть какую премудрость.
   -- Вы видите, сказала она, указывая на работу,-- я нсполиліо виши желаніе, но вы должны научить меня умѣнію побывать при шитьѣ мое положеніе, по крайней мѣрѣ насколько это возможно для меня за чтеніемъ.
   -- Развѣ вамъ нужно такъ забываться? спросилъ разсѣянно Лео.
   -- И вы это спрашиваете? отозвалась Эва съ тономъ упрека,-- именно вы?
   -- Я хотѣлъ собственно спросить: развѣ это для васъ такъ трудно?-- Но, ради Бога, Эва, что съ нами? продолжалъ Лео, когда Эва начала плакать, прижимая къ своимъ глазамъ платокъ,-- что сталось съ вами? У васъ разстроены нервы, и вы бы хорошо сдѣлали, если бы легли; въ постель, любезная Эва.
   -- Оставьте меня! вскричала дѣвушка, отстраняя его руки,-- у насъ, также какъ и у другихъ, ледяное сердце! У васъ стало духа спрашивать, нужно ли мнѣ забыться, трудно ли для меня забыться! А вѣдь я вѣрила въ вашу дружбу...
   Лео старался успокоить взволнованную дѣвушку, и это напослѣдокъ ему удалось. Тихія слезы красавицы, которой роскошные волосы онъ приглаживалъ осторожной рукою, мертвая, казалось, подслушивавшая молчаливость комнаты, поздній ночной часъ -- все это по могло не произвести нѣкотораго дѣйствія даже на сердце Лео. Онъ говорилъ нѣжнѣе, мягче, чѣмъ обыкновенно. Эва осушила слезы и сказала:
   -- Я конечно должна вѣрить, что вы ко мнѣ расположены,-- я не знаю, что сталось бы со мной безъ этой вѣры. Но какъ мало вы знаете, что меня гнететъ, что, я должна выстрадать. Вы сами находите, что въ послѣднее время силы моей тетушки замѣтно ослабѣли,-- и если она умретъ, что-то меня постигнетъ? Она -- единственная женщина, къ которой я, по крайней мѣрѣ, питаю довѣріе, если только не люблю ее въ строгомъ смыслѣ слова.
   Къ дядѣ я не имѣю и не могу имѣть ни малѣйшаго довѣрія. Я и вамъ даже не могу всего разсказывать,-- а дядя мой -- нехорошій человѣкъ; онъ только передъ людьми прикидывается такимъ святошей, а когда мы одни дома, онъ совершенно не тотъ. Каждый вечеръ онъ уходитъ въ трактиръ и часто впродолженіи цѣлой ночи не является домой, а когда и возвратится, то творить ужасныя вещи и оскорбляетъ мою тетушку. О, дядюшка мой -- гадкій человѣкъ! Такъ въ комъ же я должна искать къ себѣ участія? Въ моемъ братѣ? Гдѣ онъ мой бритъ? Я бы желала даже спросить, кто такой мой братъ? Я знаю объ этомъ теперь также мало, какъ и прежде, когда мы съ вами встрѣтились въ первый разъ,-- помните ли вы еще Лео,-- въ маленькой комнаткѣ въ Танненштедтѣ? Не забыли еще? Развѣ не тоже происходитъ предъ нашими глазами и теперь, что въ ту ночь? Моя "больная мать лежала въ постели, какъ теперь тетка, а мы сидѣли другъ возлѣ друга за столомъ,-- чтсь въ точь, какъ въ эту самую минуту. Ахъ, Лео, и вы были такъ хороши, съ вашими темными глазами, безпорядочно разбросанными черными кудрями и блѣднымъ лицомъ! Такой интересной наружности я еще до того вечера нигдѣ не встрѣчала и, кажется, откровенно созналась вамъ въ этомъ, потому что тогда я была своенравная дикарка и не умѣла скрывать своихъ ощущеній, чему научилась уже впослѣдствіи. А вы и тогда уже были такъ холодны и умны, какъ теперь,-- не такъ ли, Лео?
   Очаровательная улыбка засвѣтилась на роскошныхъ губахъ Эвы; она наклонилась ближе къ Лео и глубоко заглянула въ его глаза своими сѣрыми, влажными, блестящими глазками.
   -- Вы ошибаетесь, милая Эва, отозвался Лео,-- я былъ тогда горячій, страстный мальчикъ, и ваши черты долго меня преслѣдовали. Не моя вина въ томъ, что безпощадная судьба такъ рано и такъ жестоко разсѣяла свѣжій цвѣтъ моей молодости. Не моя вина, что я сдѣлался съ лѣтами такимъ холоднымъ и умнымъ, а такимъ долженъ сдѣлаться всякій, вступающій въ борьбу съ людскимъ свѣтомъ. Но не будемте говорить обо мнѣ, Эва. Дѣло идетъ о вашей судьбѣ, которая -- вы извините меня за это замѣчаніе,-- какъ мнѣ кажется, рано или поздно будетъ навсегда соединена съ земнымъ жребіемъ Фердинанда.
   При этихъ словахъ Эва отскочила назадъ.
   -- И вы это думали, вы, вы? пробормотала она,-- о, какъ же вы плохо, какъ недостаточно вы меня знаете!
   Она склонила голову на руку. Лео не могъ видѣть выраженія ея лица, но онъ слѣдилъ, какъ высоко поднималась грудь дѣвушки и вспомнилъ о томъ восторгѣ, съ какимъ Фердинандъ говорилъ о красотѣ Эвы, при подобныхъ обстоятельствахъ.
   -- Я не хотѣлъ васъ обидѣть, сказалъ Лео кротко.
   Эва оставалась въ прежнемъ положеніи; только рука ея, придерживавшая голову, также начала дрожать. Лео повторилъ свои послѣднія слова и старался завладѣть другой рукою, лежавшею на груди Эвы. Дѣвушка поспѣшно отдернула эту руку.
   -- Вы не хотѣли меня обидѣть, шопотомъ проговорила Эва,-- и однако обидѣли. Но я не могу на васъ сердиться: вы вѣдь меня не знаете. Но вы должны меня узнать; я погибла, если не позволю вамъ заглянуть въ сокровеннѣйшую глубину моего сердца. Послушайте: Фердинандъ никогда не будетъ моимъ мужемъ. Если я выйду замужъ за человѣка, который за свободу, приносимую мною ему въ жертву, не можетъ дать мнѣ богатства и блестящаго общественнаго положенія, то значитъ, я должна была безгранично любить этого человѣка. Я не люблю Фердинанда. При всей его красотѣ, онъ не опасенъ для моего сердца. Если бы я могла дать себя поймать въ такія нити, то давно бы уже въ нихъ попалась. Многіе сѣти для меня разставлены и такія, Лео, сѣти, отъ которыхъ дѣвушки въ моемъ положеніи и при моей страстной натурѣ, быть можетъ, не спаслись бы. Я страстная женщина, Лео, и и люблю блескъ и общественную высоту. Мысль подняться высоко надъ другими существами моего пола, забыть горечь моего дѣтства и молодости въ безбрежномъ морѣ избытка -- эта мысль, Лео, заключаетъ для меня все могущество неотступнаго соблазна. И меня уже обольщаютъ, Лео, не шуточно обольщаютъ, и я непремѣнно попадусь въ эту ловушку, если вы меня не спасете.
   При послѣднихъ словахъ Эва спустилась со стула къ ногамъ Лео. Ея голова склонилась на колѣни молодаго человѣка. Лео пытался ея поднять.
   -- Нѣтъ, нѣтъ, прошептала она,-- оставьте меня такъ, оставьте меня такъ!.. Вотъ мѣсто, мнѣ принадлежащее...
   Лео находился въ довольно оригинальномъ настроеніи духа. Онъ наблюдалъ Эв" такъ внимательно, и такъ много наслышался о ней отъ Фердинанда, что не мигъ не признать ее способною къ искреннему выраженію чувства. Но теперь онъ, привыкнувъ руководиться по своему обыкновенію въ каждой бесѣдѣ правильной логической нитью, подмѣтилъ всѣ уловки, пущенныя въ ходъ Эвою, чтобы придти къ такому заключенію. Подозрѣніе, что Эва -- съ незначительной или значительной примѣсью чувства все равно -- старалась объ осуществленіи заранѣе разсчитаннаго по отношенію къ Лео плана, мысль, что она принудила его стать въ это неловкое положеніе и тѣмъ лишила его въ нѣкоторомъ смыслѣ свободы рѣшенія,-- эти соображенія возмутили гордую, самобытную натуру молодаго человѣка и ту извѣданную внутреннюю силу, которая побуждала его неумолимо удалить отъ себя все, что назойливо къ нему привязывалось и заграждало его дорогу.
   -- Встаньте Эва, сказалъ онъ,-- я думалъ, что мы съ вами можемъ объясниться, вмѣсто того, чтобы, какъ теперь, запутываться въ омутѣ неразрѣшимыхъ загадокъ.
   Эва поднялась и быстро отступила на нѣсколько шаговъ назадъ. Выраженіе ея лица совершенно измѣнилось. Черты лица ея судорожно сжались; губы ея раздражительно подергивались, а глаза свѣтились враждебно-холоднымъ блескомъ.
   -- А, такъ вотъ оно что! громко вскричала она,-- такъ вы, значатъ, любите эту надменную дуру, эту накрахмаленную куклу -- дочку лѣсничаго! Съ чѣмъ васъ и поздравляю! Отъ всего сердца поздравляю!
   Эва разразилась отрывистымъ, жесткимъ хохотомъ, котораго Лео не слышалъ отъ нея со времени своего прежняго знакомства съ ней въ ранней молодости.
   Раздался стонъ больной.
   -- Пожалѣйте, по крайней мѣрѣ, вашу тетушку, сказалъ Лео сурово, но потомъ прибавилъ нѣсколько ласковѣе:
   -- Вы слишкомъ взволнованы, Эва. Ночные призраки васъ смущаютъ. Завтра мы оба будемъ спокойнѣе. Прощайте, Эва!
   Эва все еще глядѣла на него, не сводя глазъ. Ея дрожащія губы что-то бормотали, но Лео не могъ разобрать ни одного слова. Затѣмъ она отвергалась и поспѣшно отправилась въ смежную комнату, гдѣ лежала больная. Лео слышалъ, какъ Эва запирала дверь на задвижку.
   Еще одну минуту простоялъ онъ, глядя на стеклянную дверь въ которой изчезла Эва. Ему показалось, какъ будто портьера у двери зашевелилась, но онъ могъ и ошибиться. Эва положила въ свою рабочую корзинку его перчатки, которыми играла въ началѣ разговора. Когда Лео вынималъ изъ корзинки эти перчатки, ему попался подъ руки медальонъ, котораго роскошные брильянты заискрились моремъ огней при свѣтѣ лампы. Лео подавилъ пружинку. Медальонъ открылся, и Лео увидѣлъ миніатюрный портретъ принца.
   -- А вѣдь я чуть было ей но повѣрилъ, разсуждалъ Лео самъ съ собой, выходя на улицу и бросая послѣдній взглядъ на дворецъ, котораго неуклюжая масса, словно мрачная тайна дремала въ темнотѣ ночи.
   

КНИГА ШЕСТАЯ.

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

   Спусти нѣсколько недѣль -- зима уже удалялась и весна еще не совсѣмъ привѣтливо поглядывала на землю изъ за ползущихъ по небу облаковъ -- госпожа Ребейнъ сидѣла вечеромъ въ ея уютной комнаткѣ, расположенной между мастерскою и уборною. Былъ часъ девятый -- часъ, въ который господинъ Ребейнъ, если не былъ чѣмъ нибудь задержанъ, возвращался изъ своей скромной пивной или изъ различныхъ засѣданій домой, чтобы напиться чайку съ своей супругой. Минуты ожиданія госпожа Ребейнъ имѣла обыкновеніе посвящать чтенію, сидя за чайнымъ столомъ, изобиловавшимъ разными хозяйственными сластями. Это было ея единственное, вполнѣ досужее время, утверждала она.
   Дѣйствительно ли читала его супруга, или только воображала себѣ, что читаетъ -- этого никакъ не могъ взять въ толкъ почтенный хозяинъ. Ему не было извѣстно ни одно обстоятельство, которое сколько нибудь обнаруживало бы вліяніе чтенія на мыслительное отправленіе его половины и между тѣмъ Ребейнъ, входя, каждый разъ могъ любоваться своей женой, дремавшей въ креслѣ надъ книгой.
   -- Мнѣ сдается, говорила она въ свое оправданіе, что если книга должна мнѣ понравиться, то для этого мнѣ нужно разика два вздремнуть надъ нею.
   Но сегодня хозяйка не спала. Она читала и читала очень усердно. Круглые добродушные глаза ея внимательно глядѣли сквозь большіе, вправленные въ роговой ободокъ очки въ книгу, которую она держала въ нѣкоторомъ отдаленіи возлѣ лампы, безостановочно пошевеливая толстыми губами. Ребейнъ удивился, даже перепугался, заставъ жену въ такомъ усердномъ умственномъ занятіи. Разумѣется, книга, которая могла измѣнить умственный обиходъ всей долголѣтней жизни, была особенное, исключительное произведеніе. Госпожа Ребейнъ была особенно заинтересована этой книгой, заинтересована болѣе всѣхъ другихъ людей, если вѣрить ея словамъ. Она видѣла, какъ книга эта возникала страница за страницей; каждое утро по уходѣ Вальтера въ училище, госпожа Ребейнъ накладывала на разбросанные на столѣ листы какіе нибудь тяжелые предметы, чтобы Вальтеръ, возвратясь домой, засталъ свои бумаги въ томъ видѣ, въ какомъ ихъ оставилъ. Не разъ видѣла она Вальтера за его литературной работой, когда приносила ему вечеромъ чай. Часто просыпаясь ночью, госпожа Ребейнъ слышала посреди мертвой тишины тихіе шаги и знала, что работа опять не позволяла Вальтеру отдыхать спокойно. Постепенно добрая старушка пришла къ тому убѣжденію, что изъ этихъ листовъ должна составиться, такъ сказать, книга книгъ, такая же большая, какъ самая объемистая библія или какъ толстые лексиконы, которые, къ немалому горю хозяйки, постоянно валялись по стульямъ и потому госпожа Ребейнъ была не мало разочарована, когда Вальтеръ подалъ ей два не очень жирные, красиво переплетенные томики.
   Но все-таки то была книга, давно ожидаемая книга! На второмъ заглавномъ листѣ крупныя буквы выводили имя Вальтера я если бы въ душѣ доброй женщины терялось хотя малѣйшее сомнѣніе, то стоило только взглянуть на первый листокъ, гдѣ Вальтеръ написалъ собственноручно: "авторъ, въ знакъ благодарнаго расположенія, посвящаетъ этотъ экземпляръ многоуважаемой госпожѣ Ребейнъ". Прочитавъ эти слова, добрая женщина залилась слезами восторга; и каждый разъ, когда они по вечерамъ открывала книгу, глаза ея на нѣсколько минутъ останавливались съ нѣжнымъ выраженіемъ надъ двумя-тремя довольно обыкновенными строчками.
   Чтеніе подвигалось не очень быстро. Госпожа Ребейнъ вообще не имѣла обыкновенія торопиться и по отношенію къ этой милой книгѣ поспѣшность была бы даже преступленіемъ. При томъ же книга была очень мудрено написана, многое надобно было прочитывать по нѣскольку разъ, а тутъ опять нечаянно забудешь, какъ это героиня поссорилась съ своей матерью, такъ ужь лучше было рѣшиться опять начать чтеніе съ двадцатой главы. Но вѣдь это было нисколько не скучно. Времени у госпожи Ребейнъ было достаточно и теперь она была совершенно свободна отъ хлопотъ по хозяйству.
   И такъ въ этотъ вечеръ она сидѣла и все читала, безъ устали читала. Очки спускались ниже и ниже по маленькому вздернутому носу, толстыя губы пошевеливались все усерднѣе, клокочущая вода переливалась чрезъ край самовара, хозяйка ничего не замѣчала и не слышала, что кто-то копошился за дверью въ полусумрачной передней и, наконецъ, взялся за ручку двери, которая вела въ комнату. Госпожа Ребейнъ ничего не слышала, пока передъ нею вошедшая женщина не произнесла нѣсколькихъ звуковъ, въ которыхъ хроническій кашель смѣшивался съ полуподавленнымъ плачемъ и изъ которыхъ едва-едва можно было разобрать имя: "Лизхенъ!"
   Госпожа Ребейнъ вскочила въ испугѣ, взглянула пугливо изъ за своихъ массивныхъ очковъ на докучливую гостью и затѣмъ съ изумленіемъ вскрикнула. Съ этимъ крикомъ, въ которомъ прозвучало что-то похожее на имя "Іеттхенъ!", госпожа Ребейнъ быстро заключила посѣтительницу въ свои объятія.
   Не скоро госпожа Ребейнъ могла очнуться отъ сильнаго волненія, въ которое ее привело внезапное появленіе сестры; кое-какъ оправившись, хозяйка съ смущеніемъ проговорила:
   -- Скажи, Іеттхенъ, ради самаго Господа, какимъ ты образомъ здѣсь? Ужь не умеръ ли твой мужъ?
   Госпозка Урбанъ покачала толовою и улыбнулась. Мысль, что ея мужъ, казавшійся во всѣхъ отношеніяхъ геркулесомъ сравнительно съ нею, могъ умереть прежде нея, показалась ей слишкомъ оригинальною. Но улыбку на блѣдномъ, измученномъ лицѣ гостьи можно было бы сравнить съ бѣглымъ солнечнымъ лучемъ, нечаянно появляющимся въ плаксивый осенній день. Робкіе, заплаканные глаза опять налились слезами. Госпожа Урбанъ пожала руки сестры, который все еще держала въ своихъ, и сказала:
   -- Ты вѣрно потому меня объ этомъ спросила, что я впродолженіи многихъ лѣтъ не осмѣлилась ни разу извѣстить тебя, Лизхенъ; но если бы ты знала...
   -- Ахъ, я все знаю, моя бѣдная, бѣдная Іеттхенъ, съ жаромъ сказала госпожа Ребейнъ,-- но садись же, Іеттхенъ, ты вся дрожишь, твои руки холодны, какъ ледъ, платокъ весь измоченъ, бѣдняжечка! Развѣ дождь идетъ? А онъ даже и зонтика не позволяетъ тебѣ взять, варваръ!..
   -- Ахъ, не брани его, говорила всхлипывая госпожа Урбанъ,-- у него и безъ того голова сильно озабочена, время ли ему подумать обо мнѣ. Мнѣ не запрещаютъ брать зонтикъ, когда я ухожу со двора; но сегодня вечеромъ я выбѣжала изъ дому съ такимъ страхомъ и поспѣшностью; не понимаю, какъ еще голова держится на моихъ плечахъ.
   И бѣдная женщина схватилась руками за виски и озиралась кругомъ съ такимъ изступленіемъ, что госпожѣ Ребейнъ пришла страшная мысль, что ея сестра, благодаря оскорбительному обращенію мужа, лишилась разсудка.
   -- Ахъ, если бы хоть Ребейнъ пришелъ поскорѣе! вздохнула хозяйка изъ глубины сердца.
   Честный портной, словно угадывая, какъ было необходимо его присутствіе, отворилъ въ эту самую минуту дверь и, при видѣ двухъ плачущихъ женщинъ, остановился на порогѣ, какъ громомъ пораженный. Госпожа тайная совѣтница Урбанъ -- возлюбленная его сердца въ эпоху ранней молодости, жена человѣка, разбившаго счастье его жизни,-- здѣсь, въ его комнатѣ -- портной съ своей стороны нашелъ только одно объясненіе такому необычайному явленію.
   -- Онъ умеръ, что ли? сказалъ хозяинъ, поспѣшно подходя къ своей женѣ.
   -- Я сама объ этомъ спрашивала, отозвалась госпожа Ребейнъ,-- но она говоритъ -- нѣтъ, я сама ума не приложу, что такое приключилось.
   -- Ну, такъ дай же ей чашку чаю, да и мнѣ также, рѣшительно сказалъ Ребейнъ, бросая съ взволнованнымъ видомъ свою шляпу на комодъ,-- душевная стойкость, говоритъ д-ръ Паулусъ,-- мужество -- вотъ что главное. Остальное пойдетъ сносно.
   Малорослый человѣчекъ бѣгалъ неровными шагами взадъ и впередъ по комнатѣ, безпрестанно повторяя себѣ, что въ этомъ странномъ положеніи онъ долженъ былъ сохранять спокойствіе. Наконецъ онъ подошелъ къ госпожѣ Урбанъ, схватилъ ея дрожащія руки и проговорилъ:
   -- Добро пожаловать, любезная госпожа... любезная Іеттхенъ, и если вы можете говорить, то объясните мнѣ, что васъ сюда привело, и будьте увѣрены, что я готовъ употребить всѣ мои усилія, чтобы помочь вамъ.
   Потомъ онъ подвинулъ ногой стулъ, взялъ госпожу Урбанъ за обѣ руки, глядя на нее спокойными, сострадательными глазами, какъ добрый врачъ на тяжкаго больнаго, продолжалъ:
   -- Да, на сколько это отъ меня зависитъ. Говорите, какъ если бы... какъ если бы послѣднихъ двадцать пять лѣтъ еще не было. Правда, я немножко измѣнился, вы также перемѣнились, Іеттхенъ,-- но душа моя осталась прежнею!
   Госпожа Урбанъ улыбнулась -- и на этотъ разъ почти счастливою улыбкою. Съ тѣхъ поръ, какъ Вальтеръ переселился изъ ея дома, она давно уже не слыхала такого добродушнаго голоса. Теперь она также припомнила себѣ, зачѣмъ сюда явилась.
   -- Его нѣтъ дома? спросила она.
   -- Кого.
   -- Вальтера.
   -- Нѣтъ, отвѣчалъ Ребейнъ,-- сегодня онъ придетъ домой поздно. А что, вамъ хотѣлось бы его видѣть!
   -- Ахъ, да, очень, очень бы хотѣлось его видѣть. Мнѣ нужно передать ему очень важныя извѣстія. А между тѣмъ, я не смѣю долго оставаться внѣ дома.
   -- Такъ передайте мнѣ, что вы знаете, съ жаромъ вскричалъ Ребейнъ,-- я другъ Вальтера, и онъ все узнаетъ отъ меня. Ну ободритесь же! Смѣлость города беретъ!
   И господа Урбанъ пріободрилась и повела свой разсказъ.
   Въ нынѣшній вечоръ -- часа дна тому назадъ, она сидѣла посреди темноты въ комнатѣ, которая была смежною съ кабинетомъ ея мужа. Вотъ приходитъ ея мужъ домой въ сопровожденіи одного господина, въ которомъ госпожа Урбанъ узнала начальника Вальтера -- директора гимназіи Морица, жившаго на пріятельской ногѣ съ докторомъ Урбаномъ. Дверь комнаты была полуотворена; пришедшіе, думая, что въ темной комнатѣ никого не было, продолжали разговоръ, по видимому, завязавшійся еще на улицѣ. Госпожа Урбанъ охотно удалилась бы, но на это она не могла отважиться, и такъ какъ въ разговорѣ часто повторялось имя Вальтера, то она чувствовала, какъ будто какая-то тайная сила приковала ее къ мѣсту. Госпожа Урбанъ не шевелилась и чуть дышала. При всемъ томъ она слышала или понимала не все, что говорилось въ сосѣдней комнатѣ, но и услышаннаго было достаточно для того, чтобы наполнить сердце госпожи Урбанъ смертельнымъ страхомъ. Она слышала, какъ директоръ сказалъ: "этотъ господинъ давно уже сдѣлался мнѣ противнымъ, и теперь, къ моему немалому удовольствію, всѣ узнали, что это за гусь." Затѣмъ директоръ, какъ показалось госпожѣ Урбанъ, сталъ читать отрывки изъ какой-то книги и при этомъ собесѣдники восклицали: ясно, что онъ богоотступникъ,-- и прибавляли другія ужасныя обвиненія. Наконецъ директоръ сказалъ: и такъ, я могу совершенно спокойно начать съ нимъ расправу и быть увѣреннымъ въ вашей поддержкѣ? Конечно, конечно, отвѣчалъ мужъ госпожи Урбанъ: "я знаю этого молодца больше васъ и питаю къ нему непобѣдимое отвращеніе. Я съ радостью употреблю всѣ мои усилія, чтобы свернуть ему шею." Это были послѣднія слова, слышанныя госпожою Урбанъ, которая чуть не умерла отъ ужаса и тревоги. Собесѣдники вышли изъ комнаты, а она -- сама не зная, что дѣлаетъ -- поспѣшила въ попыхахъ предупредить своего милаго Вальтера объ угрожающей ему опасности.
   -- Боже мой, Боже мой, всхлипывала она,-- я рѣшительно не знаю, что такое онъ сдѣлалъ, но во всякомъ случаѣ, онъ вовсе не такъ виноватъ, какъ они его выставляютъ. Прежде онъ обращался со мною такъ ласково, и я всегда молила Господа принять его подъ свое небесное заступничество. Я никогда не повѣрю, чтобы Богъ совершенно его оставилъ и попустилъ его сдѣлать какое нибудь ужасное преступленіе.
   Госпожа Урбанъ сложила руки и полными слезъ глазами взглядывала то на сестру, то на зятя. Госпожа Ребейнъ сидѣла въ своемъ креслѣ неподвижно, погрузись въ нѣмое отчаянье. Она вспомнила, что многое въ книгѣ было ею непонято и стала соображать, что, быть можетъ, именно въ этихъ мудреныхъ строкахъ были заключены тѣ преступныя мнѣнія, о которыхъ говорили ученые собесѣдники. При томъ же романъ, если разсудить хорошенько, самъ по себѣ безбожная книга. А между тѣмъ она радовалась, когда Вальтеръ писалъ свою книгу! Котъ ужъ и замѣшана въ богопротивномъ дѣлѣ!
   Ея бѣдный мозгъ никакъ не могъ сладить съ этими ужасами; она залилась слезами и вскричала:
   -- Ахъ, Ребейнъ, помоги намъ, чтобы они и насъ туда не запутали, какъ тебя во время процесса коммунистовъ.
   Ребейнъ хотѣлъ отвѣчать съ сердцемъ, но удержался и сказалъ:
   -- Мы также много смыслите, какъ... ну да все равно. Эти дѣла не вамъ понимать. Вальтеръ съумѣетъ самъ за себя постоять и дать отвѣтъ въ томъ, что онъ дѣлаетъ; Вальтеръ ни отъ кого не прячется, и если мсрз.... ну, да ладно -- если они захотятъ свернуть ему шею, то увидятъ, съ кѣмъ имѣютъ дѣло. Да, да, адское чудовище, то-то былъ бы для тебя лакомый кусочекъ! Однако, ты напрасно точишь зубы...
   Обѣ женщины съ удивленіемъ взглянули на взволнованнаго хозяина; Ребейнъ потиралъ лобъ. Дѣло это заинтересовало его сильнѣе, чѣмъ сколько онъ желалъ или смѣлъ дать, замѣтить. Онъ немедленно хотѣлъ опять уйдти, чтобы отыскать Вольтера, но прежде надобно было проводить домой госпожу Урбанъ, которая уже встала и плотнѣе завернулась въ свой платокъ. Госпожа Урбавъ не хотѣла, чтобы зять ее провожалъ, но Ребейнъ настоялъ на своемъ. Они вышли вмѣстѣ изъ дому, и при этомъ въ груди честной хозяюшки невольно заговорило какое-то смутное чувство ревности.
   На этотъ счетъ госпожа Ребейнъ могла бы быть совершенно спокойна.
   Правда, ея супругъ находился въ какомъ-то странномъ смущеніи, молчаливо идя возлѣ своей робкой, пасмурной спутницы. У него была хорошая память, и онъ принялся соображать, что вотъ ужь минуло ровно двадцать шесть лѣтъ съ тѣхъ поръ, какъ онъ -- также весеннимъ вечеромъ -- провожалъ Іеттхенъ отъ одной изъ ея подругъ и дорогой сдѣлалъ любовное признаніе. Они шли по тѣмъ же самымъ улицамъ; у этого моста, въ тѣни конной статуи, влюбленные прильнули другъ къ другу первымъ поцѣлуемъ, и -- какъ сегодня -- тогда также свѣтила луна изъ-за легкихъ облаковъ и ея лучи скользили по темной поверхности рѣки. Ребейнъ все еще помнилъ это очень хорошо; онъ могъ припомнить себѣ слова, произнесенныя имъ или ею. Онъ не забылъ той отрады, которая тогда наполняла его душу, того горя, которое овладѣло имъ, когда Іеттхенъ ему измѣнила и прислала ему письменный отказъ продиктованный коварнымъ другомъ. Но теперь ему казалось, что все это приключилось не съ нимъ, а съ кѣмъ-то другимъ; и дѣйствительно то былъ другой -- страстный молодой человѣкъ, видѣвшій земной рай въ парѣ любимыхъ глазокъ. Боже мой, Боже мой! Какъ глаза эти измѣнились: Гдѣ дѣвалась эта стройная, очаровательно блѣдненькая, хорошенькая дѣвушка! Къ этимъ перемѣнамъ Ребейнъ былъ уже приготовленъ своей женой, которая раза два видѣла свою сестру въ церкви издали, но онъ никогда не думалъ, чтобы перемѣны эти были такъ рѣзки. Нѣтъ, госпожа Ребейнъ могла оставаться совершенно спокойною! Не любовь наполняла сердце ея мужа, а состраданіе -- состраданіе къ бѣдной слабой женщинѣ, доставшейся, словно голубка ястребу, въ жертву грубому, безпощадному эгоизму,-- состраданіе не только къ этой женщинѣ, но къ слабому полу вообще, котораго нѣжныя плечи должны были, какъ полагалъ Ребейнъ, выносить болѣе тяжкое бремя изъ всей ноши человѣческихъ бѣдствій.
   Ласково простился онъ съ госпожой Урбанъ въ нѣкоторомъ разстояніи отъ ея дома и затѣмъ поспѣшными шагами пошелъ по почти опустѣвшимъ улицамъ, направляясь къ квартирѣ д-ра Паулуса, гдѣ Ребейнъ разсчитывалъ застать Вальтера.
   -- Да, да, бормоталъ портной дорогою,-- вотъ настоящія рабыни новаго времени, особенно въ низшихъ классахъ. Но все таки зло существуетъ вездѣ, гдѣ поселилась ледяная безчувственность,-- оно существуетъ, хотя и прикрыто блестящими формами. Кто болѣе женщинъ долженъ былъ бы сочувствовать распространенію свѣта, науки, животворныхъ законовъ любви и свободы? А между тѣмъ, онѣ-то, женщины, всѣхъ охотнѣе склоняютъ выю подъ ярмо тираніи и собираются подъ знамена обскурантизма. И все-таки какія благородныя ощущенія скрываются въ этихъ замученныхъ, оскорбленныхъ душахъ! Это несчастное существо изъ участія къ молодому человѣку, о которомъ ей неизвѣстно, вспоминаетъ ли онъ когда нибудь о ней,-- который, по ея понятіямъ, быть можетъ, совершенно виновенъ во взводимыхъ на него преступленіяхъ,-- это жалкое существо отваживается его предостерегать, рискуетъ подвергнуться неумолимому мщенію своего мужа, который никогда не простилъ бы ей этого злодѣйскаго поступка, если бы что нибудь о немъ провѣдалъ. Странная смѣсь благоразумія и ограниченности, мужества и робкаго слабоумія, энергіи и безсилія!-- Вотъ она, Лизхенъ, добрая, но томная женщина! она готова обвинить Вальтера, но въ случаѣ надобности рѣшилась бы пойти за него въ огонь и воду. Однако дѣло Вальтера -- не шутка. Онъ предложилъ имъ бой, они приняли вызовъ,-- пойдетъ потѣха. Ура!
   Проходившій мимо ночной стражъ посовѣтовалъ восторженному человѣчку быть спокойнѣе, если ему не хочется попасть подъ караулъ. Знаемъ, тебя пріятель, подтвердилъ сторожъ. Сердце Ребейна вспыхнуло. Онъ имѣлъ обыкновеніе встрѣчать сопротивленіемъ всякое насиліе, въ какой бы формѣ и при какихъ бы обстоятельствахъ оно ни проявлялось. Но сегодня вечеромъ онъ допустилъ исключеніе изъ этого общаго правила. Ребейнъ спѣшилъ переговорить съ Вальтеромъ, и уже представлялъ себѣ мысленно, какъ Вальтеръ огненными словами отстаивалъ себя передъ высшимъ учебнымъ начальствомъ и защищалъ святую свободу просвѣщенія и поэзіи. Ужь конечно теперь дѣло пойдетъ совсѣмъ иначе, чѣмъ въ то время, когда портной Ребейнъ долженъ былъ отвѣчать на слѣдствіи въ присутствіи полицейскихъ властей...
   

ГЛАВА ВТОРАЯ.

   Въ тотъ же вечеръ и въ тотъ же часъ фрейлейнъ Эмма и ея кузина Жозефа фонъ-Тухгеймъ сидѣли у камина въ салонѣ банкира. Эмма тономъ декламаціи читала брошюру, вышедшую нѣсколько дней тому назадъ и возбудившую въ политическихъ кружкахъ столицы большое вниманіе.
   -- Великолѣпно, очаровательно, не правда ли? вскричала Эмма, положивъ брошюру на мраморную плиту стоявшаго передъ нею маленькаго столика.
   -- Ты знаешь, милая Эмма, что я вѣдь не много смыслю въ этихъ вещахъ, небрежно отвѣчала Жозефа.
   -- Допустимъ, что ты ровно ничего не смыслишь, что я впрочемъ не думаю,-- съ жаромъ сказала Эмма,-- но уже одна прелесть слога должна была бы тебя привести въ восхищеніе. И притомъ эта непреоборимая сила убѣжденія -- enfin, я нахожу, что это божественно, дивно хорошо. Профессоръ Шнейдеръ у насъ обѣдавшій сегодня, сказалъ, что никто еще не владѣлъ такъ искусно бичомъ ироніи,-- никто, со времени Letters of Junius или Julius -- право не знаю, какъ правильнѣе,-- это видишь ли былъ знаменитый англійскій юмористъ, а когда онъ жилъ, кто ею знаетъ. Такъ слышишь ли, никто!
   -- Въ самомъ дѣлѣ! проговорила Жозефа, поднимая вверхъ хорошенькія брови.
   -- Бичъ ироніи! А вѣдь, какъ хочешь, и это хорошо сказано! продолжала Эмма,-- но это всегда такъ случается! Искра соединяется съ искрой; какъ часто я повторяла это сама себѣ, находясь въ обществѣ умнаго мужчины! Какъ часто мнѣ казалось, какъ будто я должна была громко вскричать: Anch'io son pittore! Ахъ умъ, умъ! Конечно между умомъ всегда есть разница. По кто осмѣлился бы съ нимъ мѣряться!
   -- Съ кѣмъ? спросила Жозефа, съ трудомъ удерживая тихую зѣвоту.
   Эмма, принялась играть вѣеромъ и улыбнулась.
   -- Ну да вѣдь это всѣмъ извѣстная тайна, сказала она,-- или какъ профессоръ Шнейдеръ довольно остроумно выразился: онъ отъ всего можетъ отречься, только не отъ самою себя. 1!ѣдь авторъ брюшюры -- онъ, то есть я хочу сказать -- д-ръ Гутманъ. Эмма старалась придать этимъ словамъ совершенно равнодушный тонъ, но въ глазахъ ея проглядывало любопытство, какъ-то кузина, приметъ это извѣстіе. Дѣйствительно прекрасное, холодное лицо Жозефы нѣсколько оживилось.
   -- Это тотъ самый, сказала она,-- который написалъ романъ, пріобрѣвшій на первыхъ порахъ повсемѣстную огласку.
   -- Совсѣмъ нѣтъ, вскричала Эмма, это его двоюродный братъ, молодой, незначительный человѣкъ, котораго я иногда встрѣчала у нашего дядюшки и который -- между нами -- ухаживаетъ за нашей умненькой кузиной нѣсколько оригинальнымъ образомъ. Впрочемъ, нѣсколько дней тому назадъ Генри говорилъ мнѣ, что романъ -- ни то, ни се, также незначителенъ, какъ и его авторъ. Но этотъ д-ръ Гутманъ -- но вѣдь ты его уже видѣла у меня -- помнишь ли, нѣсколько недѣль тому назадъ, а можетъ быть и еще прежде?-- Это вѣчное общественное разстояніе, не шутя, можетъ хоть кого сбить съ толку,-- это преинтересный брюнетъ, котораго я тебѣ здѣсь... ахъ, вотъ, вотъ, теперь я хорошо припоминаю... еще послѣ того мы отправились на вечеръ къ Баху. Даты вѣрно его не забыла!
   Жозефа конечно не забыла встрѣчи съ Лео, но въ этомъ воспоминаніи для нея не было ничего отраднаго. Поэтому она отвѣчала, что къ величайшему ея сожалѣнію, она очень плохо помнитъ о разныхъ встрѣчахъ, особенно о такихъ, которыя ее нисколько не интересуютъ.
   Эмма всплеснула пухленькими ручками, на которыхъ засверкали золотые браслеты. Ужь если Лео не интересенъ, то кто же, кто такой интереснѣе? Жозефа прервала восторженную дѣвушку, замѣтивъ рѣшительнымъ тономъ:
   -- Успокойся, милое дитя мое! Ты доказываешь своими собственными словами, что господинъ докторъ заинтересовалъ тебя собою и, какъ кажется, не на шутку. Но вѣдь о вкусахъ не спорятъ. Признаюсь тебѣ все-таки, что я считала тебя болѣе взыскательною въ этомъ отношеніи.
   Эмма прислонилась жъ мягкой спинкѣ своего кресла и глядѣла на потолокъ полу-изнеможенными, полу-смущенными глазками.
   -- Впрочемъ, продолжала Жозефа,-- ты сама, вѣдь должна хорошо знать, что дѣлаешь. Богатство твоего отца -- обстоятельство очень пригодное, и притомъ ты не такъ связана, какъ мы, несчастныя.
   Лицо Эммы приняло такое выраженіе, какъ будто бы она глубоко сознавала, что не можетъ никакъ поправить дѣла и рѣшилась допустить несчастіе на себя обрушиться. Жозефа была во всемъ идеаломъ Эммы, но по части сердечныхъ зазнобушекъ дочь генерала фонъ Тухгейма была существо, въ высшей степени прозаическое.
   -- Святая свобода, начала Эмма, но не окончила своей фразы, потому что въ это самое мгновеніе въ комнату вошелъ ея братъ Альфредъ, сопровождаемый кузеномъ Генри.
   Эти господа возвратились съ обѣда, послѣ котораго дессертъ, приправленный виномъ и игрою въ кости продлился на довольно значительное время. Красныя пятна на щекахъ Альфреда были сегодня крупнѣе, чѣмъ обыкновенно, а въ глазахъ его замѣчалась зловѣщая стеклянная неподвижность. Въ расположеніи молодаго человѣка также не было никакихъ признаковъ веселости. Дѣйствительно, онъ выпилъ гораздо болѣе, чѣмъ сколько могъ вынести его организмъ и проигралъ такъ много, что эта неудача была чувствительна даже для него, получавшаго отъ тщеславнаго папеньки довольно большія годовыя суммы, Генри, напротивъ, находился въ самомъ веселомъ ударѣ. Уже нѣсколько лѣтъ сряду онъ пилъ очень осторожно и сегодня въ игрѣ ему везло особенное счастіе. Слабый отблескъ свѣжей молодости замѣчался на его, все еще красивомъ лицѣ, и голосъ его звучалъ ясно и весело, когда онъ подошелъ къ дамамъ, сидѣвшимъ у камина, протянулъ имъ руку и опустился въ одно изъ креселъ. Въ нѣкоторомъ разстояніи на кушеткѣ растянулся Альфредъ, угрюмо поглядывая на кончики своихъ лакированныхъ сапоговъ, которые были для него далеко не такъ удобны, какъ бы желалъ человѣкъ съ сильно разстроенными нервами.
   -- Вы опять возвращаетесь съ одного изъ вашихъ невоздержныхъ пировъ, вскричала Эмма,-- желала бы я знать, что такое заманиваетъ туда васъ, вѣтрениковъ, просиживающихъ за столами отъ четырехъ и до девяти часовъ.
   -- Ah, mon Dieu! вскричалъ Генри со смѣхомъ,-- мы разсуждаемъ о тщетѣ и непостоянствѣ всего земного и при этомъ выпиваемъ чару вина. Не такъ ли, Альфредъ?
   Альфредъ простоналъ.
   -- Ахъ вы, мужчины, мужчины! сказала Эмма,-- вы, цари природы, вы, все себѣ позволяющіе! Вы все захватываете себѣ, на все предъявляете притязанія, всюду возвышаете голосъ и въ насъ видите только игрушекъ своихъ прихотей. Преклоняться, пресмыкаться, вамъ постоянно льстить -- вотъ наша милая жизненная задача. Горе намъ, если мы подумаемъ или даже...
   -- Осмѣлитесь заниматься политикой! прервалъ Генри, взявъ съ мраморнаго столика брошюру, которую Эмма прежде читала своей кузинѣ.-- Каково! Наши умненькія головки умѣютъ интересоваться и вотъ этимъ! И въ добавокъ самой свѣженькой новостью. Вѣдь неправда ли, это тебя очень заинтересовало?
   -- Очень! сказала Эмма, но въ головѣ ея уже не звучала прежняя откровенность.
   -- Вещь понятная! Намъ эксцентричности нравятся. А вѣдь какъ, хочешь довольно эксцентрично освѣтить своего папеньку, своихъ постоянныхъ застольныхъ пріятелей бенгальскимъ огнемъ... Вѣдь это должно быть прелесть! Напримѣръ...
   -- Ахъ пожалуйста, Генри, пощади меня, сказала Жозефа, съ меня довольно и одного раза, да притомъ Эмма читаетъ великолѣпно.
   -- А если бы она знала, кто этотъ забавникъ, пускающій всѣ эти ракеты трескучаго остроумія, сказалъ Генри, перелистывая брошюру и ехидно улыбаясь.
   -- О, вскричала Жозефа, можешь ли ты думать, что о такомъ важномъ обстоятельствѣ уже не наведены справки! Какъ говоритъ профессоръ Шнейдеръ? Онъ можетъ отречься отъ всего, только не отъ самого себя. Такъ, что ли, Эмма?
   Генри наморщилъ лобъ и съ нѣкоторой досадой выпустилъ изъ рукъ брошюру. Жозефа, по водимому, радовалась смущенію Эммы, которая взглядомъ какъ бы просила помощи у Альфреда, но братецъ, совершенно равнодушный ко всему, что происходило вокругъ него, безстрастно глядѣлъ на свои лакированные сапоги.
   -- Профессоръ Шнейдеръ, сказалъ Генри,-- также принадлежитъ къ числу болтуновъ, имѣющихъ претензію на остроуміе и готовыхъ для краснаго словца отказаться отъ безсмертія, въ которое они впрочемъ не вѣрятъ. Въ обществѣ этихъ безтолковыхъ людей -- настоящихъ каучуковыхъ чучелъ -- ты, Эмма, испортишь и вкусъ, и характеръ.
   -- Мнѣ кажется, что и я, какъ ты, имѣю право сама выбирать для себя общество, запальчиво возразила Эмма,-- не думаю также, чтобы знакомство съ графомъ Ребенштейномъ, котораго по уму всѣ считаютъ бараномъ, имѣло на твой характеръ особенно благотворное вліяніе.
   -- Ну это дѣло другое.
   -- Можетъ быть.
   -- Вамъ, друзья мои, конечно хотѣлось бы переговорить безъ помѣхи, сказала Жозефа, вставая съ мѣста и бросая взглядъ, выражавшій злую радость, на Эмму, которая не старалась ее удерживать. Жозефа вышла изъ комнаты и подарила улыбкой Генри, который отворилъ ей дверь.
   -- Ты могла бы и умолчать о Ребенштейнѣ, который притомъ приходится немножко съ родни Жозефѣ, сказалъ Генри, возвращаясь къ камину на свое мѣсто.
   -- А тебѣ не слѣдовало бы такъ говорить о Шнейдерѣ.
   -- Разница между нами только та, что я правъ, а ты сказала неправду. Я знаю, чего хочу, и потому-то знакомство съ Ребенштейномъ, который все же не заслуживаетъ своей худой славы, вредить мнѣ не можетъ. А ты...
   -- О, я также знаю, чего хочу, прорвала его Эмма, и также хорошо, какъ и ты.
   -- Творецъ небесный! вскричалъ Генри,-- вотъ это я въ первый разъ слышу! Ты знаешь, чего хочешь?
   Съ которыхъ поръ, позволь тебя спросить? Нѣтъ, милая Эмма, шутки въ сторону! Намъ пора объясниться на счетъ одного обстоятельства. Покровительствуя этому человѣку, котораго я считаю самымъ дюжиннымъ искателемъ приключеній, ты дѣлаешь себя не только смѣшною, но даже можешь навлечь на себя довольно серьезныя непріятности, отъ которыхъ я хотѣлъ бы предостеречь тебя, какъ твой добрый другъ.
   -- Онъ не искатель приключеній, всхлипывала Эмма, закрывъ лицо носовымъ платкомъ.
   -- Нѣтъ, я сказалъ совершенную истину, съ жаромъ замѣтила. Генри,-- пожалуйста ужь ты не учи меня узнавать людей! Онъ съ ногъ до головы авантюристъ и больше ничего. Это -- политическій коноводъ, остающійся подъ споимъ знаменемъ только до тѣхъ поръ, пока въ виду для него имѣется хорошая пожива; притомъ это человѣкъ, привыкшій нагло пользоваться обстоятельствами. Мнѣ извѣстно изъ вѣрнаго источника, что онъ живетъ въ кредитъ, доставляемый ему знакомствомъ съ богатыми домами. Блестящее помѣщеніе, которымъ онъ такъ тщеславится, принадлежитъ маркизу де-Садъ, который былъ такъ глупъ, что, на время своего отсутствія, уступилъ ему свою квартиру,-- и такъ, во всемъ, рѣшительно во всемъ. У меня съ нимъ свои особые счеты. Онъ -- я это положительно знаю -- сбиваетъ съ толку моего папашу и подстрекаетъ его къ ребяческой непріязни противъ твоего отца, противъ меня, противъ всѣхъ насъ. Ты, конечно, въ этомъ нисколько не виновата, ужь за это долженъ благодарить сама, себя твой папаша.
   -- А думалъ, что въ вашей болтовнѣ вы пощадите хоть моего отца, сказалъ Альфредъ, лежавшій въ углу дивана.
   Генри хотѣлъ что-то горячо возразить, но удержался, вспомнивъ, что обыкновенно апатичный Альфредъ съ жаромъ вмѣшивался во все, что относилось къ его отцу. Но Генри не прекратилъ своихъ нападокъ на Лео, который, вѣчно заграждая ему дорогу, когда жизнь сводила ихъ вмѣстѣ, поселилъ въ немъ безграничную къ себѣ ненависть. Теперь Генри, полагая, что настало время свободно высказаться на счетъ Лео, далъ полную свободу своимъ злобнымъ порывамъ. Сначала Эмма напрасно пыталась остановить грозные возгласы Генри, но потомъ ограничилась тѣмъ, что заплакала на взрыдъ, закрываясь носовымъ платкомъ.
   -- Нечего сказать, пріятный послѣобѣденный отдыхъ, сказалъ Альфредъ, поднявшійся, зѣвая, съ своего дивана,-- вы оба страшно надоѣли мнѣ, ты своими слезами, а ты Генри своимъ оглушительнымъ кривомъ. И притомъ, Генри, сознайся, что Лео потому тебѣ такъ ненавистенъ, что онъ тебя импонируетъ. Не надо, братъ, такъ откровенно разоблачать свою ревность.
   -- Я ревнивъ! Что ты за чушь городишь!
   -- Да, да, подтверждала Эмма, онъ ревнивъ и вотъ въ чемъ все дѣло,-- онъ уже съ самаго начала ревновалъ къ Лео. Но какое же право я дала ревновать себя? Какое право онъ имѣетъ надо мной верховодничать?
   -- Имѣю честь быть твоимъ кузеномъ.
   -- Фу ты чортъ возьми! съ досадою вскричалъ Альфредъ,-- да что же я послѣ этого долженъ дѣлать, я, которой довожусь ей братомъ? Нѣтъ, душа моя Генри, что скверно, то скверно. Ты просто на просто тиранишь Эмму. Альфредъ сегодня такъ много проигралъ Генри, что менѣе чувствовалъ себя въ зависимости отъ его вліянія. Когда и Альфредъ началъ на него нападать, Генри страшно разозлился. Послѣ нѣсколькихъ непріязненныхъ словъ, онъ взялъ шляпу и направился къ двери. Здѣсь онъ наткнулся на банкира.
   Что такъ скоро убѣгаешь, mon cher?
   -- Пусть тебѣ разскажутъ вотъ они, а мнѣ вовсе не хочется выходить изъ себя. Спокойной ночи!
   Банкиръ посмотрѣлъ съ удивленіемъ на молодого человѣка, потомъ взглянулъ вопросительно на Альфреда, который всталъ съ дивана и пожималъ плечами. Эмма все еще рыдала, закрывъ глаза носовымъ платкомъ.
   -- Да я право хорошенько и самъ не знаю, сказалъ шопотомъ Альфредъ,-- они повздорили между собой: главнымъ предметомъ бесѣды былъ докторъ Гутманъ.
   Банкиръ началъ озираться своими зоркими глазами, сверкавшими изъ-за насупившихся бровей. На маленькомъ столикѣ онъ увидѣлъ брошюру и могъ представить себѣ начало и весь ходъ ссоры также хорошо, какъ будто самъ былъ ея свидѣтелемъ.
   -- А ты, какъ поживаешь, голубчикъ?-- сказалъ онъ обращаясь къ Альфреду,-- у тебя что-то кислая физіономія.
   -- Мы были у Ребенштейна, отозвался молодой человѣкъ съ нѣкоторымъ замѣшательствомъ.
   -- Была маленькая битва? А!
   -- Гмъ, да.
   -- Проигралъ!
   -- Гмъ, да.
   -- Много?
   -- Гмъ, да.
   -- Ну, однако?
   -- Тысячу съ чѣмъ-то талеровъ.
   Брови банкира опять сдвинулись.
   -- Въ послѣднее время тебѣ очень не везло. Ну, нуже дружокъ, продолжалъ онъ,-- я говорю тебѣ не въ укоръ. Счастье нельзя заставить служить, особенно тебѣ это трудненько. Это дѣло обычное. Прикажи выдать себѣ завтра утромъ деньги, а теперь ложись спать, другъ мой. Ты въ самомъ дѣлѣ не совсѣмъ здоровъ, а у меня еще...
   Банкиръ началъ искать глазами Эмму. Альфредъ всталъ, протянулъ отцу свою горячую руку и затѣмъ вышелъ изъ комнаты.
   Опершись рукой о подбородокъ, банкиръ прошелся нѣсколько разъ взадъ и впередъ, потомъ подошелъ къ Эммѣ и сказалъ:
   -- Эммочка!
   Вмѣсто отвѣта Эмма еще горестнѣе зарыдала.
   Отецъ придвинулъ себѣ стулъ.
   -- Полно тебѣ плакать, Эмма, дитя мое,-- слезы ни къ чему не ведутъ, а кому же мнѣ съ толкомъ разсказать то, что лежитъ у меня на сердцѣ, какъ не моей умненькой дочери?
   Эмма отерла глаза и поглядѣла на отца съ благодарной улыбкой.
   -- Я выслалъ отсюда Альфреда, продолжалъ банкиръ,-- онъ еще очень молодъ и не имѣетъ ни малѣйшей охоты толковать о дѣлахъ. Да это ему и не нужно. Лишь бы онъ съ честью представлялъ нашъ домъ -- съ него и этого достаточно. Деньги, которыя онъ проигрываетъ, употребляются съ пользою, повѣрь мнѣ. Но чѣмъ безпечнѣе онъ живетъ, тѣмъ болѣе мы съ тобой должны глядѣть въ оба, Ну, скажи же мнѣ, Эммочка, мое дитя, въ какихъ отношеніяхъ ты находишься съ Лео?
   Эмма опять хотѣла приняться за слезы, но отецъ не допустилъ ее до такой уловки, замѣтивъ многозначительно: -- это дѣловой вопросъ, Эммочка, по крайней мѣрѣ на столько, на сколько и сердечный.
   Эмма была дочь своего отца и понимала истину его словъ превосходно. Она положила, платокъ возлѣ себя сбоку и отвѣчала:
   -- Ахъ, Боже мой, папа, въ какихъ отношеніяхъ! Вѣдь ты все знаешь!
   -- Я знаю, что я отрекомендовалъ его тебѣ, что просилъ тебя приласкать его и что ты, дѣйствительно, обращалась съ нимъ довольно ласково. Но теперь я хотѣлъ бы еще знать, интересенъ ли онъ въ твоихъ глазахъ и не дала ли ты ему какъ нибудь уже замѣтить, что онъ тебѣ не противенъ.
   Такъ какъ Эмма медлила отвѣтить, то банкиръ продолжалъ:
   -- Ну, ну, я не стану тебя болѣе мучить вопросами, которые сами за себя даютъ отвѣты. Веселыя шуточки, любезные каламбуры, блестки остроумія, обоюдныя сладкія замѣчанія -- быть можетъ, украдкою и рукопожатіе -- знаемъ мы эти штуки. Это, разумѣется, никого и ни къ чему не обязываетъ, можно сразу положить конецъ всѣмъ этимъ любезностямъ -- и вотъ именно на это я и хотѣлъ обратитъ твое вниманіе. Въ подобныхъ вещахъ молоденькія дѣвушки обыкновенно поступаютъ безъ должной разсудительности. Этимъ я вовсе не хочу сказать тебѣ, чтобы ты прервала съ нимъ всѣ сношенія. Вопросъ мой скорѣе принимаетъ такого рода форму: читала ли ты брошюру, которую я тебѣ далъ вчера? Да? Ну, вотъ видишь ли, написавши ее, докторъ совершенно разошелся съ нашей партіей. Я на него за это нисколько не сержусь и даже нахожу, что это очень понятно. Но для человѣка въ моемъ положеніи умѣренный либерализмъ, быть можетъ, самая удобная политическая доктрина. Докторъ -- дѣло другое. Онъ можетъ пускаться и въ крайности. Вопросъ о рабочихъ опять выходитъ на первый планъ. Я не сомнѣваюсь, что докторъ захочетъ взяться за этотъ вопросъ, хотя бы даже только для того, чтобы этимъ путемъ достигнуть самаго высокаго общественнаго положенія. Можетъ быть въ настоящую минуту онъ болѣе ни о чемъ не думаетъ, какъ объ аттакѣ на насъ и въ частности на меня. Ты молода, хороша собой, имѣешь преострую головку, привлекательныя манеры -- нечего тебѣ краснѣть, Эммочка,-- но и это по помогло, бы тебѣ если бы твой отецъ не былъ богатый человѣкъ.
   Банкиръ сталъ ходить по комнатѣ, потомъ опять остановился передъ своей дочерью и сказалъ:
   -- Однако ни въ какомъ случаѣ не слѣдуетъ обращаться съ нимъ слишкомъ рѣзко и приводить его въ сильное раздраженіе, какъ хочетъ д-ръ Паулусъ. Въ особенности я не долженъ такъ поступать до тѣхъ поръ, пока во мнѣ сохранится надежда, что въ исторіи съ барономъ онъ окончательно не приметъ мою сторону. И поэтому-то я хотѣлъ тебя просить, Эммочка, дитя мое,-- будь осторожна въ твоемъ поведеніи относительно доктора, такъ осторожна, какъ будто бы ты наливала вино въ тоненькую соломенку, не желая его пролить. Будь къ нему привѣтлива, но брось весь этотъ любовный вздоръ, какъ только настанетъ минута разорвать всѣ сношенія съ этимъ человѣкомъ. Завтра утромъ напиши ему одну изъ твоихъ умненькихъ записочекъ и пригласи его къ обѣду. Намъ нужно бытъ entre nous, понимаешь ли ты? Пожалуйста, обдѣлай это какъ можно получше, Эммочка, котеночекъ мой. Брошюру я, конечно, уже могу взять съ собою. Это удивительный человѣкъ. Ну, спи же спокойно, милое дитя!
   Банкиръ поцѣловалъ свою дочь въ лобъ. Въ двери онъ опять остановился.
   -- Ахъ, да, я еще хотѣлъ тебѣ кое-что сказать, Эммочка! Не будь такъ сурова къ Генри. Конечно, онъ не легко отъ тебя откажется, все же не хорошо быть къ нему такою взыскательною. Онъ уже и потому для меня довольно противенъ, что я долженъ щадить его батюшку. Что прикажешь дѣлать! Не все творится по нашему желанію.
   Банкиръ вздохнулъ, послалъ своей дочери поцѣлуй рукою и вышелъ. Эмма не долго просидѣла у камина. Уединеніе ей было не по сердцу, къ особенности когда въ головѣ ея тѣснились разнообразныя мысли, какъ было сегодня вечеромъ. Въ такихъ случаяхъ, какъ она знала по собственному опыту, у нея былъ одинъ, всегда услужливый утѣшитель -- сонь. Про томъ же сегодня самый долгъ дочерней любви какъ бы требовалъ лечь спать въ одиннадцать часовъ, попреки обыкновенію. Это вполнѣ согласовалось съ ролью разсудительной дѣвушки,-- ролью, которую назначилъ ей папаша. Эмма позвонила горничную.
   

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

   На письменномъ столѣ Лео горѣла лампа. Этотъ красивый столъ, сдѣланный изъ массивнаго, дубоваго дерева и украшенный богатою рѣзьбою, былъ заваленъ книгами, брошюрами, газетами, письмами и разнаго рода бумагами. На маленькомъ столѣ возлѣ рабочаго кресла были въ порядкѣ подобраны всѣ бумаги, поступившія въ теченіи дня. Слуга зналъ, что самая строгая аккуратность и порядокъ были ненарушимымъ закономъ его господина и также должны были быть его собственнымъ закономъ. Заслышавъ стукъ подъѣзжающаго экипажа, слуга вытеръ еще свѣтлѣе лампу, бросилъ зоркій взгляда, вокругъ себя и затѣмъ уже поспѣшилъ на встрѣчу своему господину, чтобы въ передней снять съ него излишнее платье. Войдя въ комнату, Лео прошелся по ней нѣсколько разъ взадъ и впередъ. Съ одиннадцати часовъ утра и до сихъ поръ онъ былъ въ непрерывномъ движеніи, и только на самое непродолжительное время оставался въ одномъ отелѣ, гдѣ пообѣдалъ на скорую руку. То былъ отдыхъ, который разрѣшилъ себѣ Лео, съ самыхъ раннихъ лѣтъ не привыкшій отдыхать,-- для этого у Лео никогда не хватало времени, а теперь менѣе, чѣмъ когда бы то ни было прежде.
   Лео сѣлъ за письменный столъ и сначала перебралъ письма, поступавшія во время его отсутствія.
   Прежде всего онъ прочиталъ три письма -- отъ коммерціи совѣтника Винклера, книгопродавца издатели Трейбеля и банкира Нейдгардта,-- которыя почти, въ однихъ и тѣхъ же выраженіяхъ, извѣщали его, что они привыкли видѣть въ своемъ домашнемъ врачѣ также друга дома, и очень опечалены, что въ немъ общество можетъ даже подозрѣвать автора брошюры: "что они сдѣлали и что должны были бы сдѣлать".
   -- И такъ далѣе, и такъ далѣе, пробормоталъ Лео,-- я всегда ожидалъ, что они отъ меня отрекутся. Пусть будетъ такъ! Это лучшее доказательство, что мой бичъ чувствителенъ, по я буду карать васъ и скорпіонами! А это что такое? "Если вы авторъ брошюры, какъ вездѣ носятся слухи, то почему же вы не назовете себя открыто? Вы не то, что я -- голосъ изъ народа, имѣющій право оставаться безъимяинымъ. Или вы страшитесь вашихъ враговъ въ то самое мгновеніе, когда выставляете ихъ на позоръ предъ нашими глазами? Неосновательное опасеніе! Неизвѣстный".
   Лео опустилъ голову на руку.
   -- Какъ здѣсь горячо! Костеръ наваленъ высокою горою. Одна маленькая искорка,-- и онъ вспыхнетъ яркимъ заревомъ. Съ Туски и подобныхъ ему этого было бы совершенно достаточно. Только тотъ, кто разсчитываетъ на свои силы, чтобы создать свѣтъ, мелютъ отваживаться его разрушать. Какъ мало могутъ сдѣлать различныя разрушительныя силы, работающія посреди хаотическаго шума, во взаимномъ разладѣ, при враждебномъ столкновеніи одна съ другою,-- это я знаю по собственному опыту. Мнѣ очень жаль васъ, господинъ неизвѣстный. Я не могу вамъ помочь такъ, какъ вы этого желаете.
   Это что за раздушенная записочка?
   "Мой несговорчивый другъ! зачѣмъ вы, подобно разгнѣванному сыну Нолея, скрываетесь въ вашемъ шатрѣ? Зачѣмъ не являетесь, по крайней мѣрѣ, ко мнѣ?
   Кто вашъ Патроклъ? Завидую ему. Или вамъ совершенно не нужно общество сочувствующей души, въ особенности теперь, когда о васъ такъ много говорятъ хорошаго и дурного. Конечно, мы съ папашей вѣримъ только первому. Ахъ, если бы вы знали, какъ отецъ мой къ вамъ расположенъ!
   Докажите же, что вы не совсѣмъ пренебрегаете нашей дружбой къ вамъ и отобѣдайте завтра вмѣстѣ съ нами въ обыкновенное время. Мы будемъ совершенно entre nous.

Искренно расположенная къ вамъ Эмма З.

   Лео улыбнулся.
   -- Вишь какъ прикидываются! Натурально, для нихъ это самая удобная роль, пока они не могутъ меня свалить съ ногъ. А она позволяетъ себя употреблять, какъ приманку! Стыдитесь, фрейлейнъ Эмма! Дама съ такими претензіями на умъ и проницательность, и быть такой грубо безтолковой дѣвчонкой! Фи!
   Онъ бросилъ презрительно отъ себя прочь розовую бумажку и взялъ другое письмо, которое положилъ прежде внизу всѣхъ бумагъ, какъ бы думая, что оно могло подождать своей очереди.
   "Я читала твою брошюру. Она, какъ я ожидала, написана смѣло и рѣзко.
   "Сегодня около полудня мнѣ пришлось играть роль въ довольно странномъ происшествіи. Я возвращалась отъ... и часть дороги должна была пройти чрезъ паркъ. Передо мною шла какая-то пожилая дама, которую велъ подъ руку слуга; по широкой дорогѣ, направлявшейся возлѣ тропинки, тихо ѣхала карета. Такъ какъ я шла, разумѣется, скорѣе дамы, то чрезъ нѣсколько минутъ нагнала ее, и когда взглянула на ея лицо, то право не знаю почему -- вдругъ живо припомнила себѣ твою наружность, но я старалась, хотя и съ трудомъ, скрыть свое изумленіе, которое было замѣчено и дамою, и идти далѣе.
   "Не успѣла я сдѣлать и десяти шаговъ, какъ по другой дорогѣ, пересѣкающей широкую подъ прямымъ угломъ, прискакалъ всадникъ. Не знаю, что такое случилось, Но вдругъ позади себя я услышала крикъ. Обернувшись, я увидѣла, что старая дама лежала на землѣ, слуга опустился передъ своей госпожой на колѣни, тогда какъ всадникъ готовился сойти съ подымавшейся на дыбы лошади. Я поспѣшила туда. Къ счастію, пожилая дама осталась цѣлою и невредимою. Лошадь задѣла, ее грудью за плечи и повалила съ ногъ. Всадникъ -- замѣчательно красивый молодой человѣкъ -- разсыпался въ самыхъ усердныхъ, безсвязныхъ извиненіяхъ, но видя, что здѣсь не приключилось никакого серьезнаго несчастія,-- не дожидалъ долго, бросился на своего коня и предоставилъ мнѣ и слугѣ пособить еще полубезчувственной дамѣ сѣсть въ ея экипажъ. Я помѣстилась вмѣстѣ съ нею, потому что не могла оставить ее въ такомъ состояніи и приказала кучеру какъ можно скорѣе ѣхать домой. Мы пріѣхали въ городъ. Стукъ колесъ по мостовой заставилъ даму очнуться. Она поблагодарила меня въ очень любезныхъ словахъ и при этомъ глядѣла на меня съ такимъ же удивленіемъ, съ какимъ я прежде взглянула на нее въ паркѣ.
   "Разговорившись съ ней, я не обращала вниманія, куда мы ѣдемъ. Выглянувъ изъ окошка, я увидѣла, что мы находились у замка. Экипажъ въѣхалъ во дворъ и остановился у одной двери боковаго флигеля. Сердце у меня сжалось отъ ужаса. Я знала, кто такова была дама, хотя она и не назвала себя, но тѣмъ болѣе изумилась она сама, когда я въ сильномъ замѣшательствѣ произнесла свое имя. Затѣмъ я бросилась вонъ изъ кареты, но до сихъ поръ не могу себѣ припомнить, какимъ образомъ я вышла изъ двора замка.
   "Теперь я сама стыжусь своей ребяческой робости. Грустно сказать, но человѣкъ рѣдко бываетъ способенъ отдѣлаться отъ предразсудковъ и предубѣжденій. Суевѣрный страхъ, который намъ, дѣтямъ, съизмала внушали къ этой "тетушкѣ въ замкѣ" и только тѣмъ, что говорили о ней рѣдко и каждый разъ въ особенно элегическомъ тонѣ,-- этотъ страхъ еще до сихъ поръ живетъ въ моей душѣ -- а вѣдь я называю себя свободномыслящимъ существомъ! Но развѣ я старалась когда нибудь заглянуть въ жизнь, постичь характеръ этой безспорно-замѣчательной женщины? И я осуждаю ее, не выслушавъ, я пугаюсь ее, какъ глупый ребенокъ пугается какого нибудь сказочнаго страшилища. Если это не предразсудокъ, то что же слѣдуетъ называть предразсудкомъ?
   "Помнишь ли ты, Лео, какъ мы разъ вечеромъ проходили мимо замка -- въ нѣсколькихъ окнахъ верхняго этажа горѣлъ тусклый свѣтъ и ты шутя спрашивалъ, но сдѣлать ли намъ визитъ "тетушкѣ въ замкѣ". Ты назовешь меня, пожалуй, романтической мечтательницей,-- но что если старый замокъ съ его вельможными обитателями также будетъ играть роль въ твоихъ смѣлыхъ политическихъ планахъ? Я стояла у порога двери, которая ведетъ въ тѣсный лабиринтъ и не переступила чрезъ этотъ порогъ, Я упустила случай, который, быть можетъ, никогда не представится. Тезей и Аріадна!! Нѣтъ, если еще существуютъ герои, то героини давно уже перевелись! Смѣйся надо мной! Я вполнѣ это заслужила такъ или иначе"...
   Это письмо было безъ подписи.
   Лео выпустилъ его изъ рукъ; потомъ онъ всталъ и, скрестивъ на груди руки, медленными шагами сталъ ходить по комнатѣ.
   -- У ней голова и энергія мужчины, пробормоталъ онъ.
   Потомъ онъ болѣе и не думалъ о Сильвіи. Онъ переступилъ
   чрезъ порогъ, передъ которымъ она остановилась. По длиннымъ корридорамъ и обширнымъ заламъ онъ вошелъ въ пышный чертогъ и остановился передъ человѣкомъ съ поникшей головой; Лео плѣнилъ эту голову силою своего ума, могуществомъ своего слова, онъ -- властелинъ властелина!
   -- Его называютъ слабохарактернымъ человѣкомъ, можетъ быть, это и правда; однако онъ не разъ уже доказалъ, что можетъ одушевиться идеей. Именно такой человѣкъ мнѣ и нуженъ. Глупецъ не понялъ бы меня, самостоятельный человѣкъ въ обыкновенномъ смыслѣ слова захотѣлъ бы выставлять мнѣ свое упрямство твердостью характера. Нѣтъ, вотъ человѣкъ, который, какъ глина въ рукахъ артиста, мягокъ, гибокъ, податливъ и... непроченъ. Но что же изъ того? Вѣдь это будетъ продолжаться не вѣчно. Въ нѣсколько мѣсяцевъ многое, очень многое можно сдѣлать. Однако, вѣдь это только сонъ, а пристало ли мнѣ возиться съ сновидѣніями.
   Онъ опять подошелъ къ письменному столу и опустилъ письмо ко многимъ другимъ, писаннымъ тѣмъ же почеркомъ, къ ящикъ, который Лео заперъ. Потомъ онъ опять сѣлъ. Чтеніе писемъ было окончено. Но это что такое? Онъ вынулъ изъ пакета брошюру, которая заключала въ себѣ не болѣе листа и, повидимому, только-что вышла изъ типографіи. Бумага была еще влажна. Лео взглянулъ на заглавіе: "чѣмъ бы онъ могъ быть и что изъ него вышло".
   Лицо Лео искривилось бѣглой конвульсіей. Это былъ отвѣтъ на брошюрку Лео,-- отвѣтъ, который, оставляя въ сторонѣ предметъ, былъ, очевидно, направленъ противъ самой личности Лео. Кто могъ отважиться на это нападеніе? Такъ вотъ оружіе, которымъ борется эта партія,-- эти герои принциповъ, эти добродѣтельные краснобаи!
   Онъ началъ читать, и при этомъ лицо его становилось мрачнѣе и мрачнѣе. Онъ ошибся. То было нападеніе, направленное не противъ его личности, по крайней мѣрѣ, не противъ дѣйствительнаго Лео, а только противъ идеальнаго Лео, противъ человѣка, который обладаетъ такими дарованіями, держится такихъ воззрѣній, какъ настоящій Лео, и такъ пишетъ, какъ писалъ Лео. Въ авторѣ брошюры: "что они сдѣлали и что должны были бы сдѣлать" -- говорилось въ этомъ отвѣтѣ -- мы видимъ безспорно блестящаго представителя цѣлаго класса человѣческихъ существъ -- тѣхъ энергическихъ людей которые, наскучивъ негодностью матеріала, изъ коего они должны были бы возводить зданіе, и медленностью работы, поступаютъ такъ, какъ тѣ баснословные средневѣковые строители, которые, для ускоренія дѣла, хотѣли поручать дьяволу постройку ихъ замковъ и храмовъ. Но дьяволъ не можетъ сладить съ этимъ порученіемъ, все побѣждается только человѣческимъ терпѣливымъ трудомъ. Возведенныя ночью громады обваливаются на слѣдующее утро. Что сдѣлано тысячью рабочихъ рукъ при медленномъ упорномъ трудѣ, то считаетъ свое существованіе вѣками. Мы охотно соглашаемся съ авторомъ, что фундаментъ, на которомъ мы строимъ, очень узокъ, мы должны ввести въ нашъ планъ всѣ слои народа, но пусть авторъ приметъ въ соображеніе, что чѣмъ шире фундаментъ, тѣмъ медленнѣе работа. Если онъ сообразитъ это -- сообразить это онъ совершенно способенъ -- тогда онъ не будетъ такимъ, какимъ онъ сдѣлался теперь -- агитаторомъ, который еще болѣе увеличиваетъ неурядицу, тогда онъ будетъ однимъ изъ тѣхъ зодчихъ, которымъ Богъ позволилъ созерцать въ духѣ все величіе завершеннаго дѣла и которые все-таки не гнушаются учить рабочихъ, какъ надобно разламывать камни".
   -- Вотъ онъ весь на лицо, какъ живетъ и мыслитъ, вскричалъ Лео съ громкимъ смѣхомъ,-- Паулусъ Камнеломъ, вотъ самая приличная для него кличка! Такъ я и озаглавлю мою слѣдующую брошюру. Неизвѣстный совершенно правъ. Мнѣ нельзя болѣе оставаться въ тѣни. Притомъ это былъ мой первый непріязненный выстрѣлъ. Я хотѣлъ только нарушить ихъ лѣнивый покой.
   Онъ принялся за вечернія газеты.
   -- Совѣщанія ландтага.-- ну, это старый хламъ.
   Онъ опять взялъ газету. Привычнымъ взглядомъ онъ пробѣжалъ длинные столбцы. Вдругъ глаза его остановились на нѣсколькихъ строчкахъ:
   "Только-что мы узнали, что сегодня пополудни были конфискованы у издателя остальные экземпляры вновь вышедшаго романа, принятаго публикой съ большимъ сочувствіемъ, и что уже производился допросъ автору романа -- молодому и всѣми уважаемому учителю въ здѣшней гимназіи.
   "Очень многіе взгляды, выраженные въ книгѣ, найдены неблагонамѣренными и даже автору, какъ говорятъ, грозитъ процессъ за все направленіе книги, враждебное религіознымъ вѣрованіямъ и общественному порядку.
   Лео уже во второй разъ перечитывалъ эти строки, когда вошелъ слуга съ докладомъ, что какой-то господинъ, заходившій сюда уже два раза сегодня, желаетъ говорить съ господиномъ докторомъ.
   -- Мнѣ непремѣнно нужно съ тобой переговорить, Лео, сказалъ Вальтеръ, входя въ дверь и отстраняя слугу,-- мнѣ это необходимо; ты, конечно, можешь удѣлить мнѣ четверть часа времени.
   Вальтеръ произнесъ эти слова взволнованнымъ голосомъ и въ лицѣ его также отражалась сильная внутренняя тревога.
   -- Я уже прочиталъ объ этомъ кое-что въ это самое мгновеніе, сказалъ Лео, перенося лампу съ своего рабочаго бюро на столь передъ диваномъ.
   -- Быть не можетъ! вскричалъ Вальтеръ.
   -- Да вонъ посмотри въ вечернемъ нумерѣ.
   -- Ты о чемъ говоришь?
   -- Ну, разумѣется, о твоемъ столкновеніи съ нашими постановленіями о печати.
   -- Ахъ, да, сказалъ Вальтеръ, и, право, объ этомъ совсѣмъ и не думалъ. Меня привело къ тебѣ -- сегодня я былъ у тебя уже два раза -- собственно письмо, которое я получилъ утромъ сегодня отъ отца -- вѣдь насъ никто не слышитъ?-- и которое содержитъ въ себѣ кое-что, внушающее мнѣ самое мучительное безпокойство. Но поводу этого-то письма я и хотѣлъ получить отъ тебя кое-какія свѣденія. Дѣло касается барона. Отецъ пишетъ слѣдующее: "но что еще болѣе меня тревожитъ" -- онъ говорилъ о тетушкѣ Мальхенъ, которая въ послѣднее время начала часто хворать -- "такъ это нѣкоторые признаки, заставляющіе меня опасаться, что дѣла моего добраго господина по имѣніямъ идутъ не такъ, какъ имъ слѣдовало бы идти. Онъ не только совершенно издерживаетъ всѣ тѣ довольно значительныя суммы которыя я могу высылать ему изъ доходовъ,-- такъ что на управленіе землями остается только самое необходимое, а часто нѣтъ даже и того,-- но онъ требуетъ все болѣе и болѣе, выходитъ изъ терпѣнія, когда я нахожусь вынужденнымъ сообщать ему, что я сдѣлалъ все, что могъ, что моя касса пуста. Вчера онъ приказалъ мнѣ въ нѣсколькихъ строчкахъ, выраженныхъ довольно сухо, продать на срубъ буковую рощу на Финкенбергѣ, нашу гордость,-- то есть капиталъ, который чрезъ тридцать лѣтъ на худой конецъ обратился бы въ пятьдесятъ тысячъ талеровъ, сбыть сегодня за пятнадцать тысячъ. Но это еще не все. Я узналъ, что онъ въ прежнему и безъ того высокому залогу на Фельдгеймъ согласился еще и на новый, также довольно значительный,-- и въ то же время баронъ краткимъ дѣловымъ слогомъ сообщаетъ мнѣ, что онъ духовнымъ завѣщаніемъ отказываетъ домъ лѣсничаго, съ принадлежащимъ къ нему садомъ, лугами и усадьбами мнѣ, вамъ и вашимъ дѣтямъ на вѣчныя времена! Ну что я долженъ заключить изъ всего этого. Я еще не говорилъ объ этомъ ни съ кѣмъ, но страхъ мучитъ меня, я долженъ кому нибудь открыться, но кому же, кромѣ тебя? Тебѣ всего легче меня увѣдомить и, быть можетъ, успокоить. Вѣдь ты чисто бываешь у ного въ домѣ. Не замѣтилъ ли ты тамъ чего нибудь необычайнаго? Можетъ быть, ты развѣдаешь что нибудь отъ Лео. Онъ, какъ ты самъ мнѣ пишешь, часто бываетъ у барона и пользуется его особеннымъ довѣріемъ. Пожалуйста, объяснись съ Лео, какъ самъ найдешь за лучшее!"
   Вальтеръ сложилъ письмо; при этомъ рука его дрожала. Онъ взглянулъ на Лео, и такъ какъ Лео не произносилъ ни слова, то Вальтеръ продолжалъ:
   -- Ты видишь, Лео, что отецъ думаетъ, будто между мной и... и ими все осталось по старому. Онъ на знаетъ, что я уже нѣсколько недѣль сряду не бывалъ тамъ. Кромѣ нѣсколькихъ строчекъ я не имѣю отъ фрейлейнъ Шарлотты никакихъ извѣстіи. Амелія мнѣ не пишетъ, потому что я этого не желаю, а. Сильвія, кажется, совсѣмъ меня забыла. Тебя же я нижу теперь рѣдко. Я не моту написать отцу ничего успокоительнаго, я точно стою передъ какою-то роковою загадкою. Быть можетъ, ты знаешь больше и, судя потому, что я наслышался о твоемъ дружескомъ знакомствѣ съ барономъ, ты даже долженъ знать больше. Дѣйствительно ли его дѣла находятся въ такомъ шаткомъ положеніи?
   Вальтеръ пристально взглянулъ въ лицо Лео, который поправлялъ лампу.
   -- Ты спрашиваешь меня о томъ, на что я не моту дать тебѣ обстоятельнаго отвѣта, отозвался онъ,-- баронъ совѣтовался со мною по дѣлу Зонненштейна, но и этимъ уже очень много сказано. Мы говорили постоянно объ этомъ дѣлѣ и теоретически обсуждали нѣкоторые экономическіе и политическіе вопросы, имѣющіе сюда отношеніе. О его личныхъ обстоятельствахъ я при этомъ ровно ничего не развѣдалъ, да и признаться мало ими интересовался. Ты, конечно, повѣришь мнѣ, что во всемъ этомъ дѣлѣ я руководствовался чисто-политическими соображеніями.
   -- Ахъ, Лео, Лео, какъ можешь ты говорить объ этомъ дѣлѣ съ такимъ равнодушіемъ, вскричалъ Вальтеръ въ горестномъ раздраженіи,-- я этого никакъ не умѣю постичь. Развѣ человѣкъ, которому мы такъ много обязаны...
   -- Которому ты. такъ много обязанъ, поправилъ Лоо.
   -- Все равно! Этотъ человѣкъ долженъ быть для тебя священнымъ, если ты еще сколько нибудь способенъ чувствовать по человѣчески.
   -- Мы, кажется, перестали понимать другъ друга, холодно замѣтилъ Лоо.
   -- Извини меня, возразилъ Вальтеръ, и въ сильномъ волненіи вскочилъ со стула.-- Мысль, что барона на старости лѣтъ -- потому что вѣдь онъ уже старикъ -- можетъ постигнуть такое несчастіе, какъ потеря всего имущества -- эта мысль терзаетъ меня. Я согласенъ, что ты не можешь чувствовать этого такъ живо, ты, который съ раннихъ лѣтъ считалъ Тухгеймовъ и даже насъ, Лео, совершенно посторонними людьми; но мы не до такой же степени далеки отъ тебя, чтобы ты въ томъ, что насъ всѣхъ такъ печалитъ и тревожитъ, видѣлъ только цифру, необходимую для твоихъ вычисленій. Прошу тебя, забудь, что я сказалъ тебѣ и если можешь доставь мнѣ какія нибудь обстоятельныя свѣденія о положеніи барона.
   -- Я могу только сказать, отозвался Лео,-- что я не совсѣмъ раздѣляю опасенія твоего отца. На что баронъ издерживаетъ значительныя суммы, мнѣ, разумѣется, неизвѣстно, но я полагаю, что онъ приготовляется къ тому случаю, когда долженъ будетъ выплатить довольно крупные капиталы банкиру, который угрожаетъ ему процессомъ. Если онъ можетъ переломить себя и миролюбиво объясниться съ банкиромъ, то положеніе барона еще не такъ безнадежно, такъ какъ фабрики даютъ отличный доходъ,-- въ противномъ случаѣ...
   -- Не можешь ли ты употребить свое вліяніе, чтобы склонить барона къ миролюбивой сдѣлкѣ.
   -- Ты слишкомъ преувеличиваешь мое вліяніе на барона, сказалъ Лео уклончиво.
   Вальтеръ всталъ; лицо его омрачилось глубокой грустью. Итакъ, они дѣйствительно перестали понимать другъ друга. Его взглядъ упалъ на брошюру, которая была ему хорошо извѣстна. Относительно ея содержанія и формы онъ обстоятельно условился съ д-ромъ На улусомъ и даже могъ сказать, что самъ ее написалъ. Паулусъ, подобно Вальтеру, ожидалъ, что брошюра произведетъ на Лео выгодное впечатлѣніе. Лео также увидитъ, что мы глядимъ съ нимъ съ одной и той же точки зрѣнія! часто восклицалъ Паулусъ, и только Ребе имъ былъ проницательнѣе. На столѣ лежала брошюра. Лео прочиталъ ее, но нисколько не проникся желаніемъ соглашенія, то есть тѣмъ чувствомъ, подъ вліяніемъ котораго была написана эта брошюра. Въ этомъ убѣждали черты его лица, его слова, его рука, которую онъ при разставаніи подалъ Вальтеру.
   Лео говорилъ о дѣлѣ, лично касавшемся Вальтера, о томъ впечатлѣніи, какое можетъ произвести осужденіе или оправданіе автора; онъ завѣрялъ въ шуточномъ тонѣ, что за романомъ успѣхъ во всякомъ случаѣ упроченъ и что книга дождется не только второго, но даже и третьяго изданія.
   Вальтеръ слушалъ все это разсѣянно и въ настоящую минуту не могъ думать о себѣ. Онъ чувствовалъ, что теперь въ послѣдній разъ онъ стоялъ передъ другомъ своего дѣтства, котораго всегда, до этой самой минуты любилъ, какъ брата,-- онъ сознавалъ, что когда выйдетъ изъ комнаты, ихъ будетъ раздѣлять пропасть, чрезъ которую уже нельзя будетъ подать другъ другу руку примиренія.
   -- Лео, вскричалъ онъ,-- попытайся сблизиться съ нами! Не отваживайся идти далѣе одинъ тою пустынною дорогою, которую ты выбралъ. Ты опять будешь нуждаться въ людяхъ, чтобы имѣть силы дѣйствовать, а мы стоимъ къ тебѣ очень близко, ближе чѣмъ ты думаешь. Повѣрь мнѣ, такіе люди, какъ Паулусъ -- ни могъ бы назвать тебѣ еще много честныхъ именъ -- также хорошо, какъ ты, сознаютъ всю горькую неудовлетворительность нашихъ общественныхъ отношеній, какъ ты понимаютъ необходимость радикальной реформы. Присоедини и свою силу къ ихъ усиліямъ, примкни къ ихъ рядамъ! Что могутъ сдѣлать честные люди, если они не держатся одинъ за другого?
   Лео сдѣлалъ отрицательное движеніе.
   -- Объ этомъ предметѣ, сказалъ онъ, мы разглагольствовали уже довольно часто, но ты и твои пріятели не могли убѣдить меня, не могли даже вотъ этой брошюрой. Вѣдь она принадлежитъ вашему перу? Нѣтъ, милый Вальтеръ, каждый изъ насъ долженъ идти своей собственной дорогой, какъ нимъ предопредѣлили небесныя свѣтла. Мы также не можемъ помѣняться нашими ролями, какъ отцы и матери, призвавшіе насъ къ жизни. Если бы я, подобно тебѣ, выросъ въ сферѣ гармоническаго порядка, при стройномъ сочетаніи жизненныхъ обстоятельствъ, то, быть можетъ, я чувствовалъ бы болѣе потребности идти съ другими рука объ руку, опираться на другихъ, стать въ ряды, выражаясь по твоему. А. можетъ быть... можетъ быть, и нѣтъ. По такъ какъ съ молокомъ матери я не всосалъ кроткихъ воззрѣній, такъ какъ отецъ училъ меня мудрости кулаками и такъ какъ я потомъ, пройдя школу лицемѣра и фанатика, былъ вытолканъ на широкій, суровый свѣтъ, еще почти ребенкомъ, то теперь я хочу остаться такимъ человѣкомъ, какимъ меня сдѣлали обстоятельства и природа -- одинокимъ человѣкомъ, который проводитъ по своему въ жизнь свою собственную великую и сознанную идею или въ случаѣ неудачи, паденія, прощается съ жизнію подъ градомъ насмѣшекъ и ругани, на которую такъ щедро человѣчество дли глупцовъ и искателей приключеній.
   Черные глаза Лео засвѣтились какимъ-то холоднымъ огнемъ, когда онъ, при произнесеніи послѣднихъ словъ, вставъ съ мѣста и выпрямивъ свою стройную фигуру, протянулъ впередъ правую руку, какъ будто указывая въ мрачное будущее. Энергическая личность Лео опять наполнила душу Вальтера тѣмъ почти мистическимъ обаяніемъ, подъ вліяніемъ котораго онъ находился въ прежніе годы. Могъ ли онъ, могъ ли Паулусъ надѣяться обуздать эту демонскую натуру? Можно ли грозной тучѣ сказать: или сюда!
   Вальтеръ, не пророни ни слова, пожалъ руку Лео и вышелъ изъ комнаты. Когда дверь за нимъ затворилась, Лео сдѣлалъ два шага впередъ, какъ будто желая позвать его назадъ. Но, еще не доходя до двери, Лео остановился.
   -- Впрочемъ, къ чему это? пробормотала, онъ,-- вѣдь рано или поздно намъ надобно было разойтись. Такъ ужь лучше пусть будетъ это сегодня, нежели завтра.
   Онъ провела, рукою по лбу, словно на немъ находились привѣтливыя картины, которыя начали возникать въ душѣ Лео,-- картины изъ времени дѣтства, изъ времени его жизни съ Вальтеромъ, въ тѣнистыхъ ложбинахъ тухгеймскихъ лѣсовъ, въ маленькой верхней комнатѣ дома лѣсничаго, гдѣ окошко было обвито виноградными листьями; изъ этого окна Вальтеръ и Лео такъ часто заглядывались вмѣстѣ на сверкающія въ вышинѣ звѣзды. Такъ значитъ Лео не всегда былъ одинокимъ и, быть можетъ, ему не зачѣмъ было оставаться одинокимъ. Развѣ Вальтеръ въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ не развился такъ полно, какъ Лео никогда не могъ ожидать. Могъ ли онъ, долженъ ли въ интересахъ дѣла удалять отъ себя подобнаго союзника? Но увы, увы! Онъ зналъ ихъ, этихъ идеологовъ, которые привыкли сражаться въ чистѣйшемъ эфирѣ мыслей и которыхъ удары попадаютъ поэтому въ воздухъ, онъ зналъ этихъ сантиментальныхъ теоретиковъ, которые хотятъ достичь великой цѣли и ради мелочныхъ, частныхъ соображеній совращаются съ своей дороги. Не глупо ли со стороны Вальтера хлопотать о баронѣ, когда самъ онъ, Вальтеръ, долженъ былъ бы позаботиться серьезно о сохраненіи своей собственной шкуры! Они хотятъ быть общественными дѣятелями и частными лицами, безпощаднымъ орудіемъ идеи и сердобольными воздыхателями,-- они хотятъ быть всѣмъ, и оттого, понятно, обратились въ ничто. ко сдѣлалъ порывистое движеніе, не въ это самое время кто-то сильно потянулъ звонокъ въ передней. Лео услышалъ. что слуга его говорилъ -- какъ показалось Лео -- съ какою то плачущею женщиною.
   -- Кто тамъ? крикнулъ Лео входящему лакею.
   Слуга доложилъ, что приходила дѣвушка отъ госпожи кастелянши Липпертъ и просила, чтобы господинъ докторъ какъ можно поскорѣе пришелъ къ нимъ. Госпожа кастелянши умираетъ. Служанка говорила и еще что-то, чего, однако докторскій лакей за ея слезами и стонами никакъ не могъ разобрать. Служанка скоро выбѣжала на улицу. Лео заперъ письма и важныя бумаги въ ящикъ и приказалъ слугѣ не гасить лампы, такъ какъ онъ намѣренъ скоро возвратиться.
   

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

   Со времени той ночи, въ которую Лео разстался съ Эвою такимъ страннымъ образомъ, онъ былъ въ квартирѣ кастеляна не болѣе двухъ разъ и только для того, чтобы навѣстить больную госпожу Липпертъ. Съ Эвою Лео послѣ того не говорилъ и видѣлъ ее всего одинъ разъ, да и то мелькомъ, такъ какъ она при его входѣ поспѣшно удалялась изъ комнаты больной второю дверью. Онъ нисколько не старался съ нею сблизиться и зналъ, что она никогда не проститъ ему его холоднаго невниманія къ ея прелестямъ. Притомъ же Лео, развѣдавъ чрезъ нее и Фердинанда Липперта о принцѣ почти все, что ему нужно было знать, теперь нисколько не интересовался Эвою. Да и Фердинандъ лишился въ его глазахъ всей своей важности. Фердинандъ сослужилъ свою службу и теперь могъ сопровождать своего принца въ его разъѣздахъ. Лео вспоминалъ о молодомъ чтителѣ Бахуса только въ томъ случаѣ, когда при политическихъ соображеніяхъ доктора въ немъ возникало желаніе опубликовать письмо, которое онъ все еще имѣлъ въ своихъ рукахъ. Самъ Лео удивлялся, какимъ образомъ его могла такъ долго останавливать мысль скомпрометировать навѣрняка Липперта этимъ письмомъ. Но письмо это было козырь, который надобно было выкинуть въ настоящій моментъ, чтобы выигратъ упрочить за собою. Оно должно было служить окончательнымъ смертельнымъ ударомъ, когда жертва уже повалена на землю. Такъ далеко дѣло съ либеральной партіей у Лео еще не заходило.
   Эти мысли наполняли голову Лео, когда онъ торопливыми шагами направлялся къ замку принца по длиннымъ улицамъ, въ которыхъ шумѣлъ весенній дождь. Лео размышлялъ также о тайнѣ, которая, подобно мрачной тучѣ, висѣла надъ семействомъ Липпертовъ, и которая никогда не откроется, если кастелянша уже отошла въ вѣчность.
   По не все ли равно, чей сынъ былъ Фердинандъ,-- того или другого безпутнаго человѣка; во всякомъ случаѣ онъ вышелъ весь въ батюшку
   Дойдя до дворца, Лео нашелъ дверь квартиры Липпертовъ отворенною. Не смотря на массивныя стѣны зданія и плотно притворенныя двери внутреннихъ комнатъ, Лео услышалъ раздраженный голосъ Фердинанда. При этомъ Лео долженъ былъ вспомнить о томъ днѣ, въ который былъ въ первый разъ введенъ Эвою въ это семейство. Лео приготовлялся и сегодня увидѣть сцену подобную той, какой ему пришлось быть свидѣтелемъ прежде.
   Лео отворилъ дверь одной изъ внутреннихъ комнатъ. Одного взгляда было достаточно для того, чтобы убѣдиться, что здѣсь происходило что-то необычайное. Въ комнатѣ, гдѣ прежде заботливо соблюдалась чистота, все было въ безпорядкѣ. Женское платье, бѣлье и многія другія вещи были разбросаны по полу, какъ будто здѣсь свирѣпствовалъ какой нибудь человѣкъ, одержимый бѣшенствомъ. И дѣйствительно, Фердинандъ, стоявшій передъ своимъ отцомъ съ поднятымъ кулакомъ и произносившій при этомъ безсвязныя слова, былъ совершенно похожъ на бѣшенаго. Господинъ Липпертъ стоялъ у печки съ заложенными за спину руками, слегка наклоненной головой, покрытою короткими, безпорядочно взъерошенными сѣдыми волосами, и съ прищуренными по обыкновенію глазами. Только самый проницательный взглядъ могъ бы подмѣтить, что подъ этой маской ледяной холодности съ трудомъ скрывались внутреннее безпокойство, и что господинъ Липпертъ недовѣрчиво косился на входящаго изъ-за своихъ опущенныхъ щетинистыхъ рѣсницъ.
   Даже видъ Лео не могъ смягчить раздраженія Фердинанда.
   -- Ее нѣтъ, закричалъ Фердинандъ на встрѣчу Лео,-- еще со вчерашняго вечера ее нѣтъ, и онъ -- при этомъ Фердинандъ дрожащею отъ волненія рукою указалъ на господина, стоявшаго у ночки -- онъ помогъ ей бѣжать. Но онъ сильно будетъ раскаиваться, всѣ они будутъ раскаиваться. Я докажу имъ, что я не позволю играть съ собою, какъ съ мальчишкой.
   Господинъ Липпертъ, къ которому все это относилось, улыбнулся.
   -- Это продолжается ужь съ полчаса, сказалъ онъ обращаясь къ Лео.
   Лео замѣтилъ, что онъ пришелъ вовсе не для того, чтобы вмѣшиваться въ ссору между отцомъ и сыномъ; не останавливаясь, Лео вошелъ въ смежную комнату. Добродушная служанка, только-что возвратившаяся домой, подошла къ нему на цыпочкахъ.
   -- Я думаю, она спитъ, сказала дѣвушка,-- бѣдная моя госпожа! Ахъ какъ она невыносимо стонала! Я уложила ее въ постель и изо всѣхъ ногъ побѣжала за вами. Тѣ господа, что въ сосѣдней комнатѣ, нисколько не заботятся о больной. Они даже не знаютъ, что я выходила изъ дома.
   -- Что же здѣсь случилось?
   -- Развѣ вы еще не знаете: фрейленъ отъ насъ ушла... еще со вчерашняго вечера; они говорятъ, что...
   Лео подошелъ къ постели. Свѣтъ лампы, которую дѣвушка держала въ рукѣ, упалъ на лицо, покрытое смертной блѣдностью. Пусть они спорятъ и шумятъ тамъ, въ сосѣдней комнатѣ,-- этого сна они уже не могутъ потревожить,-- пусть отравляютъ другъ другу жизнь, эти матовые глаза не могутъ проронить уже ни одной слезинки.
   Дѣвушка громко взвизгнула, выпустила изъ рукъ лампу и съ воемъ выбѣжала изъ комнаты. Лео сталъ ощупью пробираться въ темнотѣ.
   Спорившіе господа услышали пронзительный визгъ. Когда Лео вышелъ, лицо Фердинанда выражало сильное внутреннее потрясеніе.
   -- Что тамъ такое? спросилъ онъ.
   -- Ваша матушка скончалась, отвѣчалъ Лео.
   Фердинандъ отшатнулся назадъ и вперилъ въ него неподвижный, безсмысленный взглядъ. Лео взялъ со стола лампу и опять вошелъ въ спальню. За нимъ послѣдовалъ только господинъ Липпертъ.
   Не трудно было догадаться, какъ и почему тонкая нить этой несчастной жизни оборвалась такъ скоро. Мои;но было даже удивляться, какъ это бѣдное, оскорбленное сердце могло такъ долго переносить столько горя и страданій. Лео, однако, еще принялся внимательно осматривать тѣло, тогда какъ господинъ Липпертъ, усѣвшись въ нѣкоторомъ разстояніи на стулѣ, закрылъ лицо платкомъ.
   -- Но дѣйствительно ли она... она умерла? пробормоталъ онъ.
   -- Да, отвѣчалъ Лео,-- и если вы -- что я считаю очень вѣроятнымъ -- радуетесь этой кончинѣ, то радуйтесь также не менѣе и тому, что тайная исторія болѣзни вашей жены не можетъ быть изложена передъ судомъ присяжныхъ,-- въ противномъ случаѣ вамъ бы пришлось очень плохо... Пожалуйста, безъ этихъ отчаянныхъ кривляній, милостивый государь! Напечатайте въ газетахъ: вчера вечеромъ скончалась отъ удара моя возлюбленная супруга,-- но не тратьте напраснаго труда убѣждать меня въ вашей невинности. Я положительно утверждаю, что эта смерть лежитъ на вашей совѣсти, и хотя вы негодяй большой руки, однако я надѣюсь, что настанетъ время въ вашей жизни, когда эта мертвая женщина надѣлаетъ вамъ больше хлопотъ, чѣмъ сколько надѣлала живая.
   Когда Лео произносилъ эти слова такъ спокойно, какъ будто дѣло заключалось въ обыкновенномъ медицинскомъ распоряженіи, господинъ Липпертъ отнялъ платокъ отъ блѣднаго, искривленнаго страхомъ и яростью лица; онъ хотѣлъ что-то возразить, но Лео отвернулся отъ него, и сдѣлавъ въ кухнѣ нѣсколько порученій рыдавшей дѣвушкѣ, вышелъ изъ квартиры Липпертовъ. Фердинандъ куда-то скрылся.
   Отойдя нѣсколько шаговъ отъ дворца, Лео замѣтилъ, что кто-то спѣшилъ за нимъ сзади. То былъ Фердинандъ. Луна, выглядывавшая изъ-за бѣгущихъ облаковъ, освѣщала его красивое лицо, которое однако теперь было искривлено кислой гримасой.
   -- Такъ это въ самомъ дѣлѣ правда? спросилъ онъ.
   -- Да, отозвался Лео.
   -- Но ради самого неба возможно-ли это? Мнѣ кажется нѣсколько минутъ тому назадъ она еще была въ комнатѣ; я не замѣтилъ, какъ она вышла. Право, я тутъ ничего не понимаю.
   Лео молчалъ. Фердинандъ, шедшій съ нимъ рядомъ, положилъ свою руку на его плечо.
   -- Ради самого Господа, докторъ, говорите, скажите, что вы не считаете меня ея убійцею! Виноватъ-ли я тутъ въ чемъ нибудь?! Я былъ дѣйствительно сильно раздраженъ, но не противъ нея. Ей также было видно не въ моготу долѣе молчать. Ахъ я несчастный, жалкій человѣкъ!
   Фердинандъ закрылъ лицо руками и началъ плакать.
   Лео не чувствовалъ никакого состраданія къ горемычному молодому человѣку.
   -- Оставьте, пожалуйста, эти глупости, сказалъ онъ сурово,-- ваши рыданія ни къ чему не ведутъ. Вы мнѣ очень часто говорили, что вы не питали ни малѣйшей любви къ вашей матери, что вы не чувствовали къ ней ничего, ровно ничего и даже нерѣдко сомнѣвались дѣйствительно ли она вамъ мать? Что же вы теперь-то такъ сокрушаетесь?
   -- Да, вскричалъ Фердинандъ,-- я не хочу лгать передъ вами и сознаюсь, что я никогда не любилъ моей матери. И если бы вы тысячу разъ назвали меня негодяемъ,-- не я все-таки въ этомъ виноватъ.
   -- Это ваше дѣло, сказалъ Лео сухо,-- здѣсь кажется раздѣляются наши дороги?
   -- Вы хотите меня оставить, съ ужасомъ вскричалъ Фердинандъ,-- меня оставить въ подобномъ положеніи? Ради всего святаго, не дѣлайте этого, если не хотите, чтобы я бросился въ рѣку здѣсь же, съ этого моста!
   -- Я очень занятъ, замѣтилъ Лео,-- и притомъ не знаю, чѣмъ могу помочь вамъ.
   -- Не оставляйте меня только, умолялъ Фердинандъ,-- голова моя кружится, я не знаю, что дѣлаю. Я былъ бы въ состояніи убить васъ, убить принца. Спасите самихъ себя отъ меня! Дайте мнѣ выпить; я долженъ пить, пить, я задохнусь, если не выпью.
   Лео взглянулъ на свои часы, призадумался на одну минуту и сказалъ, что онъ можетъ идти съ Фердинандомъ. Ресторанъ, въ которомъ они познакомились нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ, находился не вдалекѣ. Они вошли въ ярко освѣщенныя залы.
   Впродолженіи послѣднихъ недѣль въ заведенія была произведена перестройка.
   Къ одной изъ наиболѣе обширныхъ залъ примыкали маленькіе кабинеты, отдѣленные очень тонкими стѣнами и завѣшенные спереди зелеными шелковыми портьерами. Молодые люди усѣлись въ одномъ изъ такихъ кабинетовъ. Фердинандъ жадно пилъ поданное вино; Лео опустилъ голову на руку. Онъ вспомнилъ, какъ онъ, нѣсколько лѣтъ тому назадъ, бывшій мрачнымъ, страстнымъ мальчикомъ, встрѣтился въ лѣсной мѣстности, въ затхлой, крестьянской хижинѣ съ Эвою -- молодою, пылкою, дикою дѣвушкою; онъ припомнилъ себѣ, что въ продолженіи многихъ недѣль онъ бредилъ только объ этомъ странномъ существѣ, и что Эва съ своей стороны не могла долго его забыть, чему доказательствомъ служила сцена въ картинной галлереѣ принца. А теперь?
   Лео взглянулъ на Фердинанда, который, какъ казалось, постарѣлъ десятью годами. Прежніе блестящіе глаза, глубоко засѣли во впадинахъ, извилистыя линіи окружали ротъ, лобъ былъ изрытъ угрюмыми морщинами.
   -- Да, да, сказалъ Фердинандъ съ пасмурной улыбкой, моя физіономія не очень весела, но вѣдь и на сердцѣ-то у меня не особенно легко. Итакъ, моя мать приказала долго жить. Конечно, я скверно дѣлаю, что пью, но честью васъ увѣряю, докторъ, что и вы поступали бы точно также, что и всякій сталъ бы пить на моемъ мѣстѣ. Для нея, конечно, хорошо что она умерла, но я въ томъ невиноватъ, клянусь вамъ невиноватъ. Они оба совершили это преступленіе,-- она, продажная женщина, а онъ указалъ ей стезю разврата! И другой долженъ держать ее въ своихъ объятіяхъ, другой можетъ упиваться этими прелестями! Адъ и небо! Какъ я долженъ перенести это? Нѣтъ, я хочу за себя отомстить ему, ей, всѣмъ женщинамъ,-- всѣмъ, всѣмъ! Всѣ они негодяйки! Однако, докторъ, есть у меня одно утѣшеніе: не пройдетъ а двухъ недѣль, а, можетъ быть, и двухъ дней, какъ онъ опять ее отъ себя прогонитъ. Я знаю его лучше, чѣмъ кто нибудь другой. Или вы въ самомъ дѣлѣ думаете, докторъ, что связь эта можетъ быть прочною, вы какъ думаете?
   -- Я не могу догадаться даже, о комъ вы говорите, сказалъ Лео,-- до сихъ поръ я слышалъ отъ васъ только безпорядочный лихорадочный бредъ.
   Фердинандъ провелъ по лбу рукою.
   Да, да, отозвался онъ, вы, кажется, еще ничего не знаете. Это премиленькая хорошенькая исторійка. Впродолженіи двухъ недѣль и сопровождалъ принца въ его поѣздкахъ. Во все это время онъ былъ ко мнѣ необыкновенно благосклоненъ, увѣряй меня, что было бы несправедливо долѣе удерживать меня въ его службѣ и такимъ образомъ не позволить моимъ дарованіямъ вполнѣ развиться въ другой, высшей сферѣ. Государство, говорилъ онъ, нуждается въ дѣльныхъ головахъ теперь болѣе, чѣмъ когда бы то ни было прежде,-- и спрашивалъ, не хочу ли я переговорить съ министромъ юстиціи или не предпочитаю ли избрать дипломатическую карьеру?-- А я, глупецъ, принялъ это лицемѣріе за дѣйствительное участіе; я нисколько не подозрѣвалъ, что онъ просто хотѣлъ удалить меня отъ себя,-- и я не принялъ даже платы за мой позоръ! Вѣдь экая я баранья голова!
   Третьяго дня вернулись мы назадъ. Еще въ тотъ же вечеръ принцъ уѣхалъ въ свой лѣтній замокъ и притомъ безъ меня, что меня очень поразило, такъ какъ я зналъ, что дѣла было много и онъ не могъ обойтись безъ меня. Предчувствіе грозившей мнѣ впереди бѣды стало меня мучить. Я не могъ оставаться дома и отправился освѣдомиться объ Эвѣ. Покойная матушка сказала мнѣ, что Эва куда-то вышла. Мать сказала неправду, разумѣется боясь его, но все-таки сказала неправду. Еще и теперь я помню, что губы матери дрожали и что она была блѣднѣе стѣны. Если бы я зналъ, что мать должна была умереть такъ скоро...
   Фердинандъ глубоко вздохнулъ и залпомъ осушилъ полный стаканъ вина.
   -- Ну? произнесъ Лео.
   -- Мое подозрѣніе, что съ Эвой происходитъ что-то особенное, не давало мнѣ покоя, продолжалъ Фердинандъ, вытирая платкомъ холодный потъ, выступившій на лбу,-- спустя часъ я опять отправился въ квартиру отца и на этотъ разъ прямо въ кухню. Служанка очень добродушна и глупа; поэтому я скоро все развѣдалъ. Эва еще вчера вечеромъ уѣхала въ лѣтній замокъ принца навѣстить дочку тамошняго кастеляна,-- слышите ли -- эту рыжую, горбатую дѣвушку, которую Эва никогда не могла видѣть безъ отвращенія и надъ которой издѣвалась безпощаднѣйшимъ образомъ! При этомъ извѣстіи у меня ёкнуло сердце. Я зналъ все, что случилось, какъ будто самъ участвовалъ въ этой грязной сдѣлкѣ. Я поспѣшилъ на станцію желѣзной дороги. Инспекторъ мнѣ короткій пріятель. Сначала онъ не хотѣлъ ничего говорить, но наконецъ сообщилъ мнѣ, что съ тѣмъ же поѣздомъ, съ которымъ вчера вечеромъ отправился принцъ, уѣхала также какая-то дама, одѣтая въ черное платье и закрытая плотнымъ вуалемъ. Эту даму сопровождалъ господинъ въ партикулярномъ платьѣ, котораго онъ часто видѣлъ вмѣстѣ со мною. Это возбудило вниманіе инспектора, который не выпускалъ даму изъ виду. Когда поѣздъ началъ отходить, дама откинула вуаль и тогда инспекторъ хорошо узналъ въ ней Эву. Этого съ меня было достаточно, все вокругъ меня завертѣлось и я забылъ броситься въ вагонъ только что отходившаго поѣзда. Однако, можно было поскакать туда на лошади. Я пришелъ домой, осѣдлалъ коня и пустился во всю лошадиную мочь по кратчайшей дорогѣ черезъ паркъ. Въ это время я, должно быть, совершенно ошалѣлъ. Помню, что вездѣ люди глядѣли на меня, вытаращивъ глаза, и что я сшибъ съ ногъ какую-то старушку, шедшую въ сопровожденіи премиленькой дѣвушки. Моя лошадь упала, когда я подъѣзжалъ къ замку, я оставилъ ее на мѣстѣ и ужъ не знаю, что съ ней сталось. Я отправился въ замокъ и опросилъ объ Эвѣ. Она уѣхала вмѣстѣ съ горбатой дочкою кастеляна въ одно изъ имѣніи принца, чтобы повидаться съ дочерью управляющаго -- родственницею непривлекательной дѣвушки. Ну-съ, а принцъ? Онъ былъ въ своемъ охотничьемъ замкѣ, да, докторъ, въ своемъ охотничьемъ замкѣ, вблизи того имѣнія, куда отправилась Эва извѣстить свою подругу! Ловко обдѣлано дѣльце, докторъ, а? Дорогая, любезная дичь такъ покорно спѣшитъ попасться въ силки 1 Благородная, настоящая королевская охота! ха, ха, ха!
   И Фердинандъ, заскрежетавъ зубами, ударилъ себя кулакомъ въ лобъ.
   -- По зачѣмъ же я ее люблю?! о, за это я готовъ былъ бы задушить себя моими собственными руками. Развѣ я не обладалъ женщинами, которыя были въ тысячу разъ прелестнѣе? Развѣ та дамочка, которую я повстрѣчалъ сегодня въ паркѣ, не была очаровательнѣе Эвы? О я глупецъ, баранъ, безмозглая голова!
   Лео глубоко задумался. Итакъ, Эва достигла цѣли, о которой мечтала. Отъ крестьянской дѣвушки въ Танненштедтѣ до любовницы принца переходъ -- не шуточное дѣло. Съумѣетъ ли о на поддержать себя въ этомъ шаткомъ положеніи? Будетъ ли въ силахъ завладѣть вліяніемъ на принца, или онъ отошлетъ ее опять отъ себя, когда она ему прискучитъ? Было ли это рѣшено окончательно уже въ то время, когда она нѣсколько недѣль тому назадъ съ нимъ любезничала или она захотѣла быть наложницей, не выпеся презрѣнія любимаго человѣка?
   Фердинандъ разсказывалъ далѣе, какъ онъ, возвратясь по желѣзной дорогѣ назадъ, отправился во дворецъ, чтобы допросить этого господина... своего отца. Но потомъ, говорилъ Фердинандъ, онъ уже не зналъ, что случилось и пришелъ въ сознаніе только тогда, когда Лео явился съ извѣстіемъ о смерти матери. Даже теперь, по словамъ Фердинанда, онъ не зналъ, что дѣлается съ его головою и что говоритъ, чью руку держитъ и дѣйствительно ли мать его умерла, или Лео сказалъ это только для того, чтобы обратить его къ другимъ мыслямъ.
   Глаза молодаго человѣка дико блуждали; его лобъ пылалъ, жилы на вискахъ ударяли въ голову, словно молотомъ. Было очень ясно, что онъ не сознавалъ, что говоритъ и дѣлаетъ. Потомъ онъ посмотрѣлъ мутными глазами впередъ и, наконецъ, изнеможенно склонилъ голову къ стѣнѣ, отдѣлявшей кабинетъ отъ смежной комнаты.
   Тамъ еще прежде шумѣло довольно веселое общество, изъ среды котораго раздавались картавые голоса, по временамъ рѣзкій хохотъ, чоканіе стакановъ и иногда побрякиванье сабель. Сначала нельзя было ничего разслышать изъ шумной бесѣды, но когда Фердинандъ замолчалъ, Лео могъ хорошо слышать, какъ одинъ голосъ говорилъ:
   -- Ужь повѣрьте мнѣ, господа, что я обстоятельно знаю это дѣло. Эта дѣвушка дѣйствительно вышла изъ крестьянскаго семейства, проживавшаго въ моемъ родномъ краю. Mon Dieu! Я зналъ ее, когда ей не было еще семнадцати лѣтъ! Нечего смѣяться, господа! Это было въ имѣніи моего батюшки. Кромѣ нѣсколькихъ поцѣлуевъ, которыми, сказать правду, я завладѣлъ почти съ бои, не могу похвалиться никакимъ успѣхомъ. Потомъ безъ дальнѣйшихъ приключеній она. переселилась къ старику. Какое могущественное вліяніе имѣла на нее эта школа -- я могъ видѣть это при моихъ случайныхъ посѣщеніяхъ, на которыя мнѣ дало право мое старинное знакомство съ прелестной кастеляншей. Съ извѣстнымъ вамъ шутомъ дѣло никогда не доходило ни до чего серьезнаго,-- это я узналъ отъ нея самой, да притомъ шутъ не преминулъ бы похвастать предъ нами своими побѣдами, если бы ихъ одерживалъ. Гораздо опаснѣе былъ другой человѣкъ,-- къ которому въ послѣднее время нашъ шутъ питаетъ глубокое благоговѣніе и съ которымъ мнѣ придется свести довольно серьезный счетъ. но все это не помѣшало бы мнѣ продолжать осаду и, безъ сомнѣнія, достичь цѣли,-- вашъ смѣхъ не очень лестенъ для меня, любезный Генколь!-- еслибы я не долженъ былъ добровольно отказаться отъ моихъ притязаній въ пользу сильнѣйшаго лица.. Когда львы отправляются на охоту, благоразумные шакалы имъ не мѣшаютъ,-- обратите на это вниманіе, корнетъ фонъ-деръ-Гассебургъ!
   -- Ну, чтожь прелестная кастелянша?
   -- О, ей живется такъ ужь весело, привольно!.. и... и...
   -- А за усердіе спасиба съ насъ довольно.
   Раздался оглушительный взрывъ хохота. Прежній голосъ между тѣмъ закричалъ:
   -- Que-voulez-vous! Это -- чисто дружеская услуга, если ужь говорить объ услугѣ. Но больше и не меньше того, что въ случаѣ необходимо каждый изъ васъ сдѣлалъ бы для меня или я для каждаго.
   -- Съ первымъ я согласенъ, послѣднее отвергаю. И опять неистовый хохотъ.
   Лео, невольно слѣдя за разговоромъ, такъ сильно его интересовавшимъ, не замѣтилъ, что Фердинандъ очнулся отъ своей ошеломленія, по крайней мѣрѣ, на столько, что могъ понимать то, о чемъ говорилось въ смежной комнатѣ. Поэтому Лео не мало удивился, когда Фердинандъ вдругъ вскочилъ съ мѣста и какъ безумный выбѣжалъ изъ кабинета. Вскорѣ затѣмъ Лео слышалъ, какъ въ смежной комнатѣ кто-то отдергивалъ портьеру и Фердинандъ произнесъ хриплымъ голосомъ нѣсколько словъ, которыхъ не могъ разобрать Лео не смотря на то, что посреди общества, недавно такъ неистово шумѣвшаго, воцарилось вдругъ глубокое молчаніе. Лео немедленно всталъ и еще подоспѣлъ во время, чтобы принять на свои руки свалившагося съ ногъ Фердинанда, который отъ внезапно подступившаго къ нему припадка бѣшенства лишился послѣднихъ силъ. Слуга поспѣшилъ на помощь,-- но ни одинъ изъ господъ, сидѣвшихъ за столомъ, обремененнымъ бутылками, не тронулся съ мѣста.
   -- Вы бы лучше сдѣлали, если бы помогли мнѣ, сказалъ Лео, устремляя глаза на Генри, который измѣрялъ его наглымъ взглядомъ.
   -- Клянусь честью, онъ нравъ! Ахъ, бѣдный шутъ вскричалъ Альфредъ,-- ну берите же его, Генкель! И добродушный молодой человѣкъ помогъ Лео и слугѣ поставить на ноги Фердинанда, еще лежавшаго безъ чувствъ.
   -- Вишь ты, сострадательный самаритянинъ! вскричалъ Генри съ неестественнымъ смѣхомъ.
   -- Разумѣется, господинъ фонъ-Тухгеймъ, васъ никогда нельзя найти тамъ, гдѣ нужно дѣйствовать за одно съ другими.
   При этихъ словахъ, которыя Лео произнесъ своимъ обычнымъ мѣрно-холоднымъ тономъ, Генри страшно поблѣднѣлъ. Онъ видѣлъ, что всѣ глаза были на него устремлены, и притомъ... нельзя ли было какъ нибудь выгнать Лео изъ дома Зонненштейна, заведя съ своимъ врагомъ скандалъ въ публичномъ мѣстѣ?.. И вотъ Генри нагналъ Лео, который уже уходилъ съ очнувшимся Фердинандомъ, и сказалъ ему громкимъ грознымъ голосомъ:
   -- Я требую объясненія вашихъ словъ, милостивый государь,-- и сейчасъ же!
   -- Вы, кажется, между, вашими ранними геройскими подвигами забыли исторію девятнадцатаго декабря, сказалъ Лео также громко,-- если вамъ желательно, то при случаѣ я обстоятельно разскажу ее вамъ и вашимъ друзьямъ. А теперь, какъ вы сами видите, это не возможно. Пожалуйста, съ дороги!
   Передъ взглядомъ Лео Генри попятился назадъ. Какъ въ дѣтствѣ, такъ и теперь въ болѣе зрѣломъ возрастѣ, Генри видѣлъ въ немъ своего врага. Прежде чѣмъ Генри могъ собраться съ мыслями на столько, чтобы рѣшиться, что ему сказать или дѣлать, Лео уже вышелъ изъ залы въ сопровожденіи Фердинанда.
   На свѣжемъ воздухѣ къ Фердинанду скоро возвратились силы. Онъ хотѣлъ вернуться въ ресторанъ, онъ хотѣлъ вызвать этого всадника, этого барона фонъ-Тухгейма на поединокъ или нѣтъ! лучше раскроить ему черепъ. При этомъ случаѣ Лео узналъ въ первый разъ, что Генри пользовался особенной благосклонностію принца и на его petits soupers былъ постояннымъ гостемъ. Знакомство между ними завязалось еще въ то время, когда оба они -- принцъ и Генри -- воспитывались въ одномъ прирейнскомъ университетѣ. Нѣтъ никакого сомнѣнія, что Генри игралъ роль посредника и что Эва была имъ привезена принцу. Лео далъ волю раздраженному молодому человѣку вполнѣ высказаться, не прерывая то, и напослѣдокъ замѣтилъ:
   -- Ваше негодованіе совершенно основательно; я удивляюсь только, что вы всегда говорите о мести, которую хотите направить противъ людей подручныхъ; почему не обратиться прямо къ главному виновнику?
   -- Да что же и могу сдѣлать? вскричалъ Фердинандъ.
   -- Помните ли вы еще о письмѣ, переданномъ вами мнѣ, нѣсколько недѣль тому назадъ, о письмѣ принца, которое навело васъ съ самаго начала на настоящій слѣдъ?
   -- Конечно помню, по что же изъ того?
   -- Письмо имѣетъ для васъ только частный интересъ, но оно заключаетъ въ себѣ также чрезвычайно важный общественный интерессъ, т. е. могло бы заключать, если бы оно было опубликовано. Это осязательное доказательство мрачныхъ воззрѣній принца и въ тоже время глупости и коварства нашихъ такъ называемыхъ либераловъ, которые воображаютъ себѣ, будьте могутъ найти поддержку въ принцѣ Принцу и либераламъ не поздоровиться отъ напечатанія этого письма.
   -- Гдѣ письмо? Дайте мнѣ письмо! Я самъ снесу его въ типографію. Давайте же, давайте поскорѣе! И Фердинандъ схватилъ Лео за руку и за плечо.
   -- Не горячитесь, пожалуйста. Письмо у меня дома подъ надежнымъ запоромъ. Если я завтра его напечатаю, то послѣ завтра вы лишитесь мѣста. Быть можетъ -- впрочемъ, я итого не думаю,-- при подобныхъ обстоятельствахъ, когда вы должны будете доказывать, что это письмо -- подложный документъ, вамъ можетъ приключиться и что нибудь худшее.
   -- Да если бы вы рвали мнѣ тѣло раскаленными клещами,-- мнѣ все равно,-- я хочу мстить, я требую мести, неумолимой мести! Мстить во что бы то ни стало! Неужели вы думаете, что не могу человѣку, похитившему Эву... о, я съума сойду!..
   -- Прекрасно, сказалъ Лео, если вы такъ думаете, то наши дѣла еще могутъ уладиться. Вотъ ваша квартира, ложитесь въ постель и приложите себѣ къ головѣ холодной воды. Я увижусь съ вами завтра. Спокойной ночи!
   

КНИГА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

   Каждый вечеръ до поздней ночи -- часто даже цѣлую ночь до самаго утра -- чрезъ занавѣски окна виднѣлось на рабочемъ столѣ Лео тусклое пламя лампы.
   Вторая брошюра, которой заглавный листъ былъ помѣченъ его именемъ и въ которой Лео называлъ себя авторомъ предшествовавшей брошюры, произвела живѣйшее впечатлѣніе на умы даже въ тѣхъ кружкахъ, которые до сихъ поръ чрезвычайно мало интересовали политикой. Чтители изящнаго жадно наслаждались красотами этого слога и сравнивали брошюру съ вынутымъ на голо кинжаломъ; простолюдинъ съ изумленіемъ читалъ, къ какимъ высокимъ и до сихъ скрытымъ отъ него цѣлямъ онъ былъ предназначенъ; сторонники правительства радовались той холодной безпощадности, съ какою авторъ разоблачилъ всѣ слабыя стороны либеральной партіи. Это тоже самое, утверждали они, какъ если бы боковая стѣна дома вдругъ была проломлена и обнаружила во всей наготѣ передъ прохожими всѣ тайныя подробности домашней жизни. И въ тоже время въ заграничныхъ газетахъ появилось письмо принца, выставлявшее воплощеннымъ реакціонеромъ и положительно деспотической натурой человѣка, на котораго либеральная партія возлагала всѣ свои лучшія надежды.
   Лео хорошо разсчиталъ потрясающее дѣйствіе, которое должно было произвести это письмо. Либеральная партія приняла видъ, какъ будьте выстрѣлъ попалъ въ воздухъ, и этимъ самымъ показала, какъ чувствителенъ для нея былъ этотъ ударъ. Проницательные приверженцы принца должны были сознаться, что пройдетъ мною лѣтъ, прежде чѣмъ изгладится дурное впечатлѣніе, возбужденное этимъ невольнымъ самообличеніемъ. Но даже и сторонники высшей правительственной власти, которымъ особенно было радостно непріятное положеніе ихъ могущественнаго соперника,-- даже они были поражены той смѣлостью, которая не знаетъ никакихъ границъ.
   -- Ну, что не правъ ли я былъ?-- вскричалъ господинъ Ребейнъ, держа въ рукѣ передъ своимъ закройщичьимъ столомъ новую брошюру Лео: "Камнетесы и зодчіе" и поспѣшая въ припрыжку къ входящимъ пріятелямъ,-- я вѣдь всегда говорилъ, что изъ него ничего не выйдетъ путнаго. Ему нѣтъ дѣла, что станется съ другими, лишь бы ему удовлетворить своей мести, лишь бы поласкать свое нестыдное честолюбіе. Да это -- іуда-предатель, отщепенецъ!..
   Вальтеръ покачалъ головою и сказалъ:
   -- Не будемъ судить слишкомъ строго! Если онъ и отщепенецъ, то не изъ мелкихъ побужденій, онъ сдѣлался такимъ подобно тому, какъ лучезарнѣйшій ангелъ сдѣлался демономъ. Все это было порождено неутолимой, мучительной жаждою дѣятельности, которая не находила для себя достаточно простора.
   -- Эхъ, что вы толкуете! возразилъ маленькій человѣкъ: -- жажда дѣятельности... Болтается себѣ туда и сюда, словно маятникъ. Каждый порядочный человѣкъ всегда можетъ найти постоянное мѣсто, чтобы подсобить другимъ поднять тяжесть. Чортъ возьми совсѣмъ! Уа;ь я не говорю про себя -- хотя желалъ бы я посмотрѣть, кто такой радикальнѣе меня,-- но вѣдь вотъ вы сами здѣсь, а вотъ нашъ докторъ. Развѣ вы не въ томъ же положеніи? А приходитъ ли вамъ въ голову корчить изъ себя великаго могола и изламывать въ щепки свою колымагу потому только, что она на одно мгновеніе остановилась?
   -- Но зачѣмъ такъ горячиться, почтенные друзья,-- сказалъ д-ръ Паулусъ,-- неужели мы доставимъ ему торжество и нашимъ взаимнымъ несогласіемъ? А думаю, что вы оба не совсѣмъ правы: Вальтеръ -- потому, что по его мнѣнію Лео въ своихъ стремленіяхъ совершенно чистъ отъ всякаго предосудительнаго честолюбія, а вы, Ребейнъ, неправы, если думаете, будьто эта агитація можетъ нанести неизгладимый вредъ доброму дѣлу. Идея не находится въ такой безусловной зависимости отъ стремленій и воззрѣній одного человѣка. Какъ бы ни былъ силенъ человѣкъ, все-таки онъ проводитъ, а не творитъ идею, и потому онъ можетъ на короткое, очень короткое время только затемнить и идею, но не остановить, не разрушить ее. Въ области всемірно-историческихъ явленій до сихъ поръ еще не лишилось силы древнее изрѣченіе "если это дѣло отъ Бога, то оно неразрушимо, если же не отъ Бога, то погибнетъ". Я позволяю себѣ даже утверждать, что дѣятельность Лео скорѣе можетъ принести пользу доброму дѣлу. Что либеральная партія нуждается въ коренной реформѣ -- въ этомъ всѣ мы давно уже согласны. Гроза, вызванная Лео, будетъ способствовать только тому, чтобы плевелы поскорѣе отдѣлились отъ пшеницы.
   -- А вопросъ о рабочихъ? спросилъ Ребейнъ,-- вопросъ, который за послѣдними происшествіями въ Тухгеймѣ сдѣлался такимъ тревожнымъ?
   -- И рабочій вопросъ,-- возразилъ д-ръ Паулусъ,.-- можетъ оказаться очень полезнымъ, если передъ всѣми глазами обнаружится несостоятельность соціалистическихъ доктринъ Лео. Тѣмъ лучше. Воззрѣнія выяснятся, свѣтъ разольется повсюду ярче. Съ своей стороны я ничего другого такъ сильно не желаю.
   -- Ну, а Лео? спросилъ Вальтеръ.
   -- Лео? повторилъ Паулусъ и его честное одушевленное лицо приняло выраженіе глубокой грусти,-- я боюсь, что самъ Лео подтвердитъ правильность моихъ заключеній своимъ моральнымъ, а можетъ быть, и физическимъ паденіемъ: онъ будетъ держаться впродолженіи нѣкотораго времени, быть можетъ, даже будетъ играть блестящую роль, но потомъ волны, явившіяся на зовъ волшебника, поднимутся вверхъ и хлынутъ чрезъ его голову. Послѣдняя его рѣчь, произнесенная въ его обществѣ рабочихъ, убѣждаетъ меня въ этомъ самымъ несомнѣннымъ образомъ. Однако, друзья мои, теперь мы должны заняться другимъ предметомъ. Я пригласилъ придти сюда нашего адвоката. Но я полагаю, что не мѣшаетъ намъ самимъ потолковать предварительно, такъ какъ здѣсь надо обратить вниманіе на очень многія обстоятельства.
   Друзья открыли между собою совѣщаніе по дѣлу Вальтера, которое приняло уже оборотъ, внушавшій самую серьозную осмотрительность.
   Съ неменьшимъ интересомъ, чѣмъ между пріятелями въ задней комнатѣ мастерской Ребейна, дѣятельность и намѣренія Лео обсуждались въ салонѣ Зонненштейна между различными членами семейства.
   Генри всегда смотрѣлъ непріязненными глазами на хорошій пріемъ, оказываемый Лео въ домѣ банкира, и нисколько не скрывалъ передъ своими родственниками того отвращенія, какое онъ питалъ къ своему прежнему школьному товарищу. Но въ послѣднее время это отвращеніе перешло въ ненависть, которая, чтобы вполнѣ высказаться, не находила для себя достаточно оскорбительныхъ выраженій. Генри увѣрялъ, что если этому ненавистному человѣку по всей формѣ не будетъ отказано отъ дома, то онъ самъ, Генри, никогда не переступитъ черезъ его порогъ, и когда Эмма, заливаясь слезами, но все-таки довольно запальчиво объявила, что онъ -- самъ себѣ господинъ и могъ дѣлать, что хотѣлъ, тогда Генри положительно вышелъ изъ себя.
   -- Да вѣдь это рѣшительно пошло,-- вскричалъ онъ,-- это непостижимо! Неужели у васъ, капиталистовъ, нѣтъ ни капли стыда! Человѣкъ, начавшій свою жизненную карьеру, какъ всѣмъ извѣстно, преступленіемъ, человѣкъ, который и впослѣдствіи не переставалъ питать довольно опасные замыслы,-- этотъ господинъ является сюда, чтобы и здѣсь сумазбродствовать, какъ онъ сумазбродствовалъ вездѣ. А вы, вмѣсто тою чтобы избѣжать его, какъ проказу, вы принимаете его съ распростертыми объясненіями; дядя угощаетъ его своими лучшими винами, Эмма каждую чашку чаю приготовляетъ ему собственноручно. Вы гладите его по головкѣ, превозносите до небесъ, навлекаете на себя порицанія другихъ людей,-- ну, да это однимъ словомъ отвратительнѣйшій скандалъ. Потомъ господинъ этотъ изъ благодарности измѣняетъ такъ называемой вашей партіи, публично издѣвается надъ твоимъ отцомъ,-- а вы-то что дѣлаете? Ни приглашаете его къ себѣ въ то время, какъ отъ него отшатнулись самые короткіе его знакомые. И изъ благодарности за то, что я выставляю вамъ на видъ всѣ несообразности вашего поведенія, вы указываете мнѣ на дверь.
   -- Зачѣмъ же ты не уходишь, если тебѣ непріятно у насъ оставаться?-- спросила Эмма изъ за платка, которымъ было закрыто ея лицо.
   Однако, Генри, я рѣшительно тебя не постигаю, сказалъ господинъ фонъ Зоненнштейнъ,-- я думаю, что поступаю въ этомъ случаѣ совершенно понятно и логично. Я приласкалъ этого молодаго человѣка, полагая, что онъ можетъ мнѣ пригодиться въ дѣлѣ съ твоимъ отцомъ. Если окажется -- чего я теперь таки начинаю побаиваться -- что онъ не можетъ и не хочетъ мнѣ помочь, то и я отъ него отшатнусь: пусть себѣ гибнетъ! Voila toût.
   -- О, вы, варвары, бездушные варвары! всхлипывала Эмма.
   -- Да развѣ я не говорилъ тебѣ еще прежде, вскричалъ Генри, обращаясь къ своему дядѣ,-- что онъ просто водитъ тебя за носъ, что ты сталъ его игрушкою, что онъ изъ тебя извлекаетъ выгоды въ то время, когда ты воображаешь себѣ, будьто его заставляешь себѣ служить? Однако, дядя, скажу тебѣ прямо, что это наконецъ мнѣ надоѣло. Или ты будешь теперь дѣйствовать рѣшительно противъ моего отца и просто на просто предложить ему ультиматумъ, или я поведу свою самостоятельную аттаку. Я вовсе по хочу глядѣть спокойно, какъ мой папаша пропускаетъ сквозь свои пальцы мое состояніе. Покрайней мѣрѣ я, во что бы то ни стало, намѣренъ вывести его на чистую воду.
   -- Творецъ небѣсный, сказалъ банкиръ, неужели ты думаешь, что и менѣе тебя интересуюсь знать, на что я наконецъ долженъ разсчитывать? Но послушай, вѣдь ты знаешь наша отношенія. Изъ этого выйдетъ страшный скандаль, а твой отецъ -- представитель благороднаго рода.
   -- Рано или поздно я буду представителемъ этого рода и притомъ я полагаю, что человѣкъ, поступающей не такъ, какъ ему велитъ долгъ, не можетъ быть представителемъ рода.
   -- О душа моя, Генри, это съ твоей стороны непохвально, сказалъ Альфредъ, входя въ комнату. До того онъ сидѣлъ на балконѣ, такъ какъ на дворѣ, особенно около полуденнаго времени, стояла великолѣпная погода.
   -- Ты тоже туда! вскричалъ Генри, встрѣчая своего кузена полу-сердитымъ, полу-презрительнымъ взглядомъ.
   -- Я тебѣ не сказалъ ничего обиднаго, замѣтилъ Альфредъ,-- мнѣ только очень больно слышать, что ты такъ дурно отзываешься о своемъ папашѣ.
   -- Пожалуйста, mon cher, не хлопочи ты о вещахъ, въ которыхъ ровно ничего не смыслишь.
   -- Тутъ нечего смыслить, сказалъ Альфредъ, отецъ всегда останется отцомъ, и я повторяю, что не хорошо такъ говорить объ отцѣ.
   Альфредъ закурилъ папиросу, возвратился на балконъ и, помѣстившись верхомъ на стулѣ, принялся лорнировать проѣзжавшихъ въ экипажахъ.
   -- Такъ вы не хотите, рѣшительно не хотите? вскричалъ Генри, окончательно взбѣшенный замѣчаніемъ Альфреда.
   -- Нѣтъ, нѣтъ! Я не хочу деспотическаго обращенія со мною! съ негодованіемъ проговорила Эмма и заливаясь слезами.
   -- Да образумьтесь же вы оба! наставительно замѣтилъ банкиръ.
   -- Прощайте!
   И Генри выбѣжалъ изъ комнаты, сердито захлопывая за собою дверь.
   -- Онъ не придетъ больше? вскричала Эмма, поспѣшно отнимая платокъ отъ своего лица.
   -- Не бойся, придетъ! утѣшалъ ее отецъ:-- подлецы опять являются, когда имъ нужны деньги. Однако онъ правъ. Надо порѣшить какъ нибудь дѣло съ Лео, да и съ старикомъ долженъ я когда нибудь покончить.
   -- Эмма поди-ка поскорѣе! закричалъ Альфредъ съ балкона,-- принцесса, супруга принца Филиппа-Франца ѣдетъ въ открытомъ экипажѣ и въ очаровательнѣйшемъ весеннемъ костюмѣ!
   -- Гдѣ, гдѣ? И Эмма поспѣшила на балконъ.
   Генри оставилъ домъ своего дяди въ страшной досадѣ.
   -- Я покончу это дѣло, бормоталъ онъ сквозь зубы, бросаясь въ дрожки,-- неужели же я обречемъ вѣчно ѣздить въ жалкихъ извощичьихъ экипажахъ въ то время, какъ мой батюшка, угождая своимъ ребяческимъ капризамъ, проматываетъ состояніе -- не свое, а рядовое? Я -- представитель рода, я, я! Я докажу это ему, всѣмъ имъ! Эти подлыя жидовскія души будутъ дрожать передо мною; безтолковая Эмма будетъ на колѣняхъ благодарить меня за то, что я спасъ ее отъ этого человѣка. Чего добраго, онъ затѣялъ на ней жениться! Вишь, какой забавникъ! Это, пожалуй, было бы очень по сердцу этому хвастунишкѣ! Но ради чего тутъ приплелся ни къ селу ни къ городу Альфредъ -- слабоумный идіотъ! А пріятно было бы негодяю завладѣть милліономъ! То-то бы взглянулъ на меня свысока! Тысячу чертей! Нѣтъ, братъ, и тебя повалю; я наступлю тебѣ на горло,--я хочу этого! Пріѣхавши домой, Генри изготовили письмо своему пріятелю -- маркизу де-Садъ, который, какъ ему было извѣстно, уже выѣхалъ изъ Египта и временно проживалъ въ Ниццѣ. Генри счелъ своимъ долгомъ извѣстить маркиза, что онъ, Генри, нисколько не ошибался въ своихъ опасеніяхъ и что докторъ Гутманъ, отъ знакомства съ которымъ Генри всегда предостерегалъ своего пріятеля, дѣйствительно оказался самымъ неблагонамѣреннымъ человѣкомъ. Этотъ человѣкъ, писалъ Генри далѣе, питаетъ самые дикіе демократическіе замыслы и даже положительно подозрѣвается въ государственной измѣнѣ, которая началась покражею имъ депешъ изъ кабинета одного очень сановитаго лица. Все общество избѣгаетъ этого человѣка, который каждую минуту можетъ быть засаженъ въ исправительной домъ. Генри убѣждалъ маркиза не держать болѣе не минуты подобнаго человѣка на своей квартирѣ и даже выражалъ опасеніе, не можетъ ли маркизъ при его оффиціальномъ положеніи компрометировать свое правительство благосклонностью къ такому безпокойному субъекту. Генри просилъ дли себя полномочія противодѣйствовать, какъ сойдетъ за лучшее, той дерзости, съ какою этотъ опасный искатель приключеній употреблялъ во зло довѣріе добродушнаго маркиза. Такое противодѣйствіе Генри считалъ необходимымъ даже въ томъ случаѣ, если бы маркизъ и не возвратился къ мѣсту своего прежняго назначенія.
   -- Вотъ это будетъ маленькое начало, бормоталъ Генри на дорогѣ къ принцу, опуская письмо въ почтовый ящикъ.
   Принцъ только что возвратился изъ своей поѣздки въ охотничій замокъ. Дѣло съ письмомъ -- дѣло, которое онъ хотѣлъ нѣкоторое время игнорировать, напослѣдокъ принудило его возвратиться въ столицу. Генри немедленно былъ допущенъ къ аудіенціи, но нашелъ своего высокаго покровителя въ самомъ немилостивомъ расположеніи духа. Генри могъ хорошо знать своего повелителя, могъ знать, на что способенъ этотъ человѣкъ.
   -- И вѣдь никакъ нельзя захватить этого господина въ нація руки или отдать его подъ судъ; напротивъ до поры до времени не надобно нарушать его спокойствіе, а не то вѣдь эти проклятыя газеты загорланятъ хоромъ: Ага! Такъ, значитъ, письмо то было не подложное! И за все это я долженъ благодарить васъ, любезный Тухгеймъ, васъ!... Ну признаюсь, и ожидалъ лучшаго отъ вашей хваленой преданности.
   Генри вовсе не былъ расположенъ выслушивать спокойно упреки и вдобавокъ совершенно незаслуженные. Поэтому онъ отвѣчалъ съ нѣкоторой досадой, что дѣйствительно, какъ онъ позволилъ себѣ утверждать, его высочество не имѣлъ болѣе преданнаго слуги, по что ему, Генри, невозможно было предвидѣть всѣхъ послѣдствій интриги, въ которую его высочество соизволилъ посвятить его слишкомъ поздно. Однако онъ старался по мѣрѣ своихъ силъ вознаградить потерянное время и теперь можетъ положительно завѣрить, что въ этомъ непріятномъ дѣлѣ съ письмомъ Фердинандъ Липпертъ служилъ-только орудіемъ въ рукахъ гораздо болѣе опаснаго человѣка,
   Генри началъ разсказывать принцу о проискахъ Лер, какъ выражался Генри. Онъ еще гораздо болѣе сожалѣлъ бы о несчастіи, что впродолженіи нѣсколькихъ лѣтъ воспитывался съ подобнымъ человѣкомъ, если бы это самое обстоятельство не предоставляло ему возможности лучше всякаго другого вѣрно оцѣнить этотъ опасный характеръ и, какъ слѣдовало надѣяться, сдѣлать его безвреднымъ.
   Принцъ слушалъ съ большимъ вниманіемъ. Онъ приказалъ прочитать себѣ изъ брошюръ Лео самыя рѣзкія мѣста, касавшіяся въ частности его высочества. По Генри сегодня ничѣмъ не могъ угодить принцу.
   -- Отчего вы, скажите пожалуйста, являетесь только теперь, вскричалъ принцъ,-- отчего вы предостерегаете меня только сегодня отъ человѣка, котораго можно было бы еще недѣли двѣ тому назадъ подкупить ничтожной платой или посредствомъ полиціи выпроводить изъ города? И почему же нельзя этого сдѣлать и теперь? Правда я не совсѣмъ лажу съ господиномъ фонъ-Геемъ, а вы говорите, что брошюра понравилась королю. Вѣрю охотно. Но этотъ господинъ долженъ убраться отсюда! Онъ долженъ, слышите-ли вы меня?! Поручаю вамъ выпроводить его вонъ. Нечего пожимать плечами! Повторяю вамъ, онъ долженъ удалиться.
   -- По благоугодно ли будетъ вашему высочеству разрѣшить мнѣ вступить по этому дѣлу въ объясненіе съ министромъ, котораго, какъ не безъ-извѣстно вашему высочеству, я зналъ еще въ Тухгеймѣ? отозвался Генри.
   -- Хорошо, хорошо, я васъ къ тому уполномочиваю; однако постарайтесь обдѣлать все хорошенько. Не могу же я, благодаря этому непріятному обстоятельству, дѣлать, богъ вѣсть, какія тяжелыя уступки. Вы говорите, что этотъ господинъ умѣлъ также вкрасться въ довѣріе вашего отца?
   -- Такъ точно, ваше высочество.
   -- Ну вотъ видите ли! Слѣдовательно вы не менѣе меня должны желать удаленія этого молодца изъ города. Я надѣюсь, что для себя вы будете хлопотать дѣятельнѣе и осмотрительнѣе, нежели для меня.-- Теперь, я долженъ съ вами разстаться; мнѣ нужно принять еще кой-кого.
   Генри находился уже у двери, когда принцъ опять закричалъ ему:
   -- Ахъ да, бишь, что я хотѣлъ сказать? Я долженъ сдѣлать вамъ серьозный упрекъ, любезный Тухгеймъ. Вы мнѣ сказали, что знаете эту дѣвушку.-- Вы сказали вопіющую неправду. Она и вполовину не такъ любезна, какою вы мнѣ описывали; это капризная, взбалмошная дѣвченка. Словомъ съ ногъ до головы она вовсе не въ моемъ вкусѣ. Вы любезный Тухгеймъ, заслужили маленькое должны взять отъ меня эту наказаніе, и оно будетъ заключаться въ томъ, что вы опять дѣвушку. Ха, ха, ха!.. Неправда ли -- легкое наказаніе? Ну объ этомъ при случаѣ потолкуемъ болѣе. Прощайте, любезнѣйшій Тухгеймъ!
   Не совсѣмъ благосклонный пріемъ и несправедливые упреки принца нисколько не могли разсѣять мрачное расположеніе духа Генри. Проходя по переднимъ комнатамъ, онъ съ трудомъ могъ себя удерживать, чтобы не разразиться громомъ проклятій. Онъ давалъ почти клятвенное обѣщаніе никогда впредь не служить этому неблагодарному принцу и между тѣмъ долженъ былъ сознаться, что покровительство принца было теперь для него необходимѣе, чѣмъ когда бы то ни было прежде. Если ул;ь отваживаться напустить на Лео полицію, то за кулисами непремѣнно должно было скрываться какое нибудь очень могущественное лицо. Но кого онъ, Генри, долженъ былъ благодарить за это новое униженіе, какъ не Лео и послѣ него, разумѣется, отца? Кто, какъ не отецъ, былъ виноватъ въ томъ, что Генри не могъ держаться на. своихъ собственныхъ ногахъ, не могъ обойтись безъ покровительства сильныхъ? Кто же, кто его къ этому принудилъ?
   -- Отецъ!... Но терпѣніе мое истощилось. Не позволю себя болѣе водить за носъ.
   Генри чувствовалъ себя въ настоящемъ ударѣ, для того чтобы вступить въ непріязненное объясненіе съ отцомъ, и приказалъ кучеру ѣхать въ отель барона.
   

ГЛАВА ВТОРАЯ.

   Лео сидѣлъ въ комнатѣ барона, гдѣ помѣщалась библіотека. Полуденное солнце привѣтливо освѣщало большую, со вкусомъ убранную комнату, и золотистыя пылинки весело кружились въ яркихъ косыхъ полосахъ свѣта, проникавшихъ внутрь сквозь окна. Теплый весенній воздухъ приносилъ изъ сада, расположеннаго внизу оконъ, ароматъ первыхъ почекъ и щебетаніе птичекъ.
   Лео помѣстился возлѣ окна за столомъ, на которомъ были разбросаны брошюры и газеты. Баронъ расхаживалъ взадъ и впередъ по комнатѣ, заложивъ за спину руки По временамъ онъ останавливался и взглядывалъ на Лео, говорившаго съ большимъ жаромъ, своими карими глазами, которые все еще можно было назвать прекрасными, хотя они уже не свѣтились прежнимъ блескомъ; потомъ онъ медленными шагами продолжалъ свою прогулку.
   -- И такъ, заключилъ Лео свои соображенія,-- если вы впослѣдствіи рѣшитесь признать законнымъ распоряженіе, которое фонъ-Зонненштейнъ, не спросясь васъ, затѣялъ въ компаніи съ владѣльцами другихъ фабрикъ, то поставите себя на одну линію съ этими аферистами, и я счелъ бы себя виновнымъ въ нанесеніи вамъ глубокаго оскорбленія, если бы хотя одно мгновеніе предполагалъ это возможнымъ.
   Лео опять сложилъ газету, изъ которой прежде прочелъ барону извѣстіе о положеніи рабочаго класса въ Тухгеймѣ и его окрестностяхъ. Баронъ остановился посреди комнаты и сказалъ, какъ бы говоря отчасти самому себѣ и отчасти относясь къ Лео:
   -- Вы правы, совершенно правы! Я быль бы глубоко оскорбленъ, если бы кто нибудь вздумалъ поставить меня на одну линію съ этими пройдохами. Когда же я своекорыстно глумился надъ крайнимъ положеніемъ бѣднаго человѣка, подобно этимъ живодерамъ! Вы слишкомъ молоды, докторъ, и не могли знать, что я дѣлалъ въ прежніе годы для бѣднаго населенія. Если бы вы это знали, то конечно не приняли бы участія въ возмущеніи. Извините меня, если я напоминаю вамъ объ этомъ горестномъ времени въ моей жизни, однако оно находится въ тѣсной связи съ тѣмъ, что насъ теперь здѣсь занимаетъ. Благодаря той грустной эпохѣ, я навсегда возненавидѣлъ то барство въ моихъ имѣніяхъ, какимъ мои предки впродолженіи многихъ столѣтій но считали предосудительнымъ пользоваться. Въ.то время всѣ газеты огласили меня безтолковымъ, средневѣковымъ барономъ, совершенно незнакомымъ съ условіями современнаго, раціональнаго сельскаго хозяйства. Въ то время я, желая противодѣйствовать возраставшему пролетаріату между бѣдными жителями горныхъ деревень, согласился на проектъ господина фонъ-Зонненштейна и позволилъ ему завести фабрики на. моей родовой землѣ. Если бы я могъ предвидѣть, что эта мысль, внушенная мнѣ чувствомъ человѣколюбія, будетъ приложена на практикѣ такимъ плачевнымъ образомъ, что бѣдность, вмѣсто того чтобы уменьшиться, приметъ еще большіе размѣры или выразится въ еще болѣе безотрадной формѣ -- если это возможно -- о, я бы согласился лучше самъ умереть съ голоду, чѣмъ содѣйствовать такимъ позорнымъ спекуляціямъ.
   -- И такъ, могу ли я по отношенію къ этому вопросу разсчитывать на поддержку съ вашей стороны? спросилъ Лео.
   -- Разумѣется, разумѣется! вскричалъ баронъ,-- однако я не вижу, какую пользу можетъ принести мое отреченіе отъ всякаго участія въ этомъ постыдномъ управленіи фабриками, котораго я никогда по былъ свидѣтелемъ?
   -- Очень большую пользу, замѣтилъ Лео,-- ваше заявленіе о томъ, что извѣстное распоряженіе было сдѣлано не только безъ вашего вѣдома, но что вы никогда не дали бы на него вашего согласіи, если бы были извѣщены предварительно, и теперь открыто объявляете, что вы гнушаетесь подобной эксплуатаціей рабочихъ,-- такое заявленіе, выраженное въ простыхъ, ясныхъ словахъ, безъ обиняковъ, подписанное вашимъ полнымъ именемъ и напечатанное во всѣхъ газетахъ, произвело бы потрясающее дѣйствіе. И -- извините, баронъ, если я это повторяю -- я полагаю, вы, лично вы, уже оставляя въ сторонѣ всѣ политическія и соціалистическія соображенія, должны сдѣлать подобное заявленіе.
   -- Да, да, сказалъ баронъ,-- и хорошо знаю это. Я такъ много выстрадалъ подъ гнетомъ этой денежной аристократіи, что отъ всего сердца желалъ бы выставить ее на позоръ. Лучше въ тысячу разъ ѣсть съ простолюдиномъ изъ одной чашки, чѣмъ сносить высокомѣріе этихъ прожорливыхъ піявицъ. Но, однако....
   Онъ потерь рукою свой высокій, уже облысѣвшій у висковъ лобъ и, спустя нѣсколько секундъ, продолжалъ тревожнымъ голосомъ:
   -- Однако, вѣдь они настолько сильны, что могутъ, по крайней мѣрѣ, намъ напакостить. Зонненштейнъ приметъ подобное заявленіе за формальный отказъ вступить съ нимъ въ сдѣлку и станетъ дѣйствовать противъ меня открыто, какъ теперь дѣйствуетъ тайно. Конечно, а не боюсь его угрозъ и убѣжденъ теперь болѣе, чѣмъ когда бы то ни было прежде, въ своей правотѣ, Эта наглость по отношенію къ рабочимъ доказываетъ, что фабрики процвѣтаютъ и что слѣдовательно онъ утаилъ мою долю съ доходовъ за нѣсколько лѣтъ. При всемъ томъ, признаюсь вамъ, что затѣвать процессъ съ моимъ зятемъ мнѣ теперь не совсѣмъ удобно. Процессы стоятъ денегъ, а я не могу дѣлать значительныхъ затратъ, такъ какъ въ настоящее время собираюсь въ качествѣ главнаго акціонера принять участіе въ одномъ очень.... очень выгодномъ предпріятіи.
   Въ нѣкоторомъ" замѣшательствѣ баронъ взъерошилъ себѣ волосы; при послѣднихъ словахъ голосъ его звучалъ жестко.
   -- Въ такомъ случаѣ, я не буду болѣе настаивать, сказалъ Лео, приподнимаясь съ мѣста,-- тѣмъ болѣе, что я, какъ вамъ извѣстно, былъ всегда того мнѣнія, что принуждая вашего зятя къ разсчету, вы становитесь съ нимъ въ одинаковое положеніе и должны будете выплатить нѣкоторыя суммы.
   -- Да вѣдь это составляетъ двѣсти тысячъ талеровъ, не считая процентовъ и другихъ побочныхъ капиталовъ! вскричалъ баронъ въ сильномъ волненіи.
   Лео бросилъ зоркій взглядъ на блѣдное лицо, изнуренное внутреннимъ мучительнымъ безпокойствомъ.
   -- Извините меня, сказалъ онъ, я вовсе не желалъ быть нескромнымъ. Я не имѣю никакого права давать вамъ совѣты въ вашихъ дѣлахъ; я могу высказать вамъ только мое мнѣніе, если вы меня о томъ спрашиваете.
   Баронъ не хорошо разслышалъ слова Лео. Воробьи, сидѣвшіе на грушевомъ деревѣ, которое находилось у окна, черикали оглушительно, и притомъ баронъ увидѣлъ въ послѣдней длинной аллеѣ сада свою сестру и дочь, шедшихъ рука объ руку и, какъ казалось, разговаривавшихъ о чемъ-то съ большимъ жаромъ. Онъ вспомнилъ, что послѣ вчерашняго обѣда до сихъ поръ не видался съ ними, и глубоко вздохнулъ.
   Повернувшись отъ окна, баронъ замѣтилъ, что Лео собирался уйти и поспѣшно сказалъ съ безпокойствомъ.
   -- Останьтесь, останьтесь же еще хотя на одну минуточку!
   Прежнее волненіе, повидимому, въ немъ еще болѣе усилилось.
   -- Какъ идутъ дѣла Вальтера? произнесъ баронъ.
   -- Я самъ впродолженіи нѣсколькихъ дней не говорилъ съ нимъ, отозвался Лео.
   -- А его процессъ?
   -- Какъ я слышалъ, ведется довольно дѣятельно.
   -- Вы думаете, что онъ будетъ осужденъ.
   -- Судя по настоящему положенію дѣла, я едва ли могу въ этомъ сомнѣваться.
   -- О, какъ это, больно, какъ это для меня больно! пробормоталъ баронъ:-- Бѣдный юноша! Онъ не заслуживаетъ такого несчастій; и притомъ для дамъ -- и онъ указалъ дрожащею рукой чрезъ окно на двухъ прогуливавшихся женщинъ -- это будетъ очень, очень тяжело. Уже принимая во вниманіе это обстоятельство, я не хотѣлъ бы именно теперь вступать въ борьбу съ моимъ зятемъ. Въ послѣднее время въ моемъ домѣ стало пасмурно... очень пасмурно.
   И баронъ прижалъ руку къ своимъ глазамъ.
   Лео пожалъ плечами; по суровымъ чертамъ его лица пробѣжала недовольная улыбка, ясно говорившая: мнѣ некогда здѣсь въ ступѣ воду толочь.
   Онъ спѣша поклонился барону и вышелъ изъ комнаты.
   Въ передней онъ увидѣлъ Генри, говорившаго съ старымъ камердинеромъ Христіаномъ.
   -- Мнѣ не приказано никого пускать, сказалъ старикъ.
   -- Ну, меня-то, братъ, впустишь, сердито отозвался Генри; говорятъ тебѣ, что я хочу, что мнѣ нужно объясниться съ нимъ. Ну, убирайся же къ чорту!
   Въ это самое мгновеніе Генри замѣтилъ въ передней Лео. Отвратительная судорога искривила поблѣднѣвшее лицо Генри. Но самый видъ ненавистнаго человѣка въ этомъ мѣстѣ не позволилъ ярости Генри высказаться вполнѣ наружу. Онъ подошелъ къ Лео, ко по могъ найти пригодныхъ для него словъ. Лео подождалъ нѣсколько минутъ, улыбнулся презрительно и затѣмъ, не удостоивая Генри ни однимъ взглядомъ, направился къ двери. Генри заскрежеталъ зубами, потомъ, обернувшись къ старику, грубо оттолкнулъ его въ сторону и ворвался въ комнату, которая вела въ кабинетъ барона.
   Отецъ Генри все еще находился въ томъ положеніи, въ какомъ былъ оставленъ Лео. Только при стукѣ быстро отворившейся двери онъ отнялъ руку глазъ, отступилъ шагъ назадъ и вперилъ мрачный взглядъ на вошедшаго сына.
   -- Это что значитъ? Какимъ образомъ ты являешься ко мнѣ безъ доклада?
   -- А полагалъ, что если ты могъ бесѣдовать съ тѣмъ..., господиномъ, то можешь также принять и меня.
   Отецъ и сынъ стояли посреди комнаты въ разстояніи двухъ-трехъ шаговъ другъ передъ другомъ. Въ выраженіи ихъ взглядовъ, которыми они взаимно измѣряли одинъ другого, не замѣчалось и самой слабой тѣни какой нибудь симпатіи или родственной пріязни. Баронъ видимо силился сохранять твердость и присутствіе духа, тогда какъ члены его дрожали отъ внутренняго волненія. Однако Генри также,-- хотя онъ былъ давно приготовленъ къ этому объясненію и сильно раздраженъ непріятностями, приключившимися ему втеченіе дня,-- сильно сжалъ губы и старался возвратить правильность и спокойствіе своему взволнованному дыханію.
   -- Что привело тебя ко мнѣ? спросилъ баронъ.
   -- Желаніе объясниться съ тобою насчетъ различныхъ пунктовъ, о которыхъ мы давно уже должны были бы переговорить обстоятельно.
   -- Гмъ, это похоже на слѣдственный допросъ, скалилъ баронъ, стараясь улыбнуться. Но въ тоже самое время онъ опустился на стулъ, чувствуя, что, его члены лишились послѣдняго запаса силы.
   Слабость отца не скрылась отъ Генри. Его рѣшительность возрастала по мѣрѣ того, какъ отецъ его, повидимому, упадалъ духомъ. Опершись о столъ вблизи барона, Генри скрестилъ ноги и сказалъ:
   -- Мнѣ рѣшительно все равно, на чтобы это ни было похоже; я положительно убѣжденъ въ правотѣ моего дѣла, и о формѣ забочусь немного.
   -- Да, твое дѣло, дѣйствительно, правое, потому что форма въ высшей степени безсмысленна. Однако, скажи, пожалуйста, чего же ты хочешь?
   -- Прежде всего я хочу знать, какъ прикажешь согласовать твои возвышенныя идеи о достоинствѣ твоего рода, о твоемъ личномъ благородствѣ съ тѣмъ пріемомъ, какой ты оказываешь искателю приключеній, котораго я только-что встрѣтилъ въ передней.
   -- Хочешь знать достоинство моего рода личное благородство!... Да ты съ ума спятилъ что ли?
   Продолжительная, развитая знакомствомъ съ обществомъ привычка господствовать подъ своими ощущеніями -- возвратила барону все его внѣшнее спокойствіе.
   Положеніе Генри становилось затруднительнѣе, чѣмъ онъ ожидалъ.
   -- Нѣтъ, я пока еще не спятилъ съ ума, вскричала, онъ, напротивъ я все вижу совершенно ясно, а именно потому, что я вижу очень, очень ясно, мнѣ вовсе не хочется далѣе разъ игрывать изъ себя слѣпого. Я повторяю: ты протежируешь этому господину; этого я никакъ не могу взять въ толкъ и объясняю только тѣмъ, что тебѣ неизвѣстна завидная роль, какую принялъ на себя этотъ человѣкъ въ послѣднее время.
   -- Если ты, какъ я долженъ заключить изъ твоихъ все еще очень безсвязныхъ словъ, желаешь объяснить мнѣ положеніе, занимаемое господиномъ докторомъ Гутманомъ, по отношенію къ политическимъ общественнымъ вопросамъ, то я нахожусь вынужденнымъ сказать тебѣ, что могу обойтись и безъ твоего ко мнѣ участія. Я прослѣдилъ "роль" господина доктора отъ начала и до сихъ поръ съ большимъ интересомъ и сосредоточеннымъ вниманіемъ.
   -- Слѣдовательно ты долженъ знать, что ему угрожаетъ судъ за покражу депешъ принца.
   -- Должно быть, господинъ докторъ порядкомъ тебѣ насолилъ, что ты не стыдишься прибѣгать къ такимъ безчестнымъ клеветамъ. Впрочемъ я долженъ тебѣ сказать, что мнѣ надоѣла эта безтолковая, ни къ чему не ведущая бесѣда, и потому прошу тебя оставить меня одного. Баронъ всталъ съ своего мѣста и сдѣлалъ рукой движеніе по направленію къ двери. Генри не оставлялъ своего положенія.
   -- Нѣтъ, я еще не окончилъ, сказалъ онъ, и буду убѣдительнѣйше просить тебя не указывать мнѣ на дверь, какъ какому нибудь валяющемуся у твоихъ ногъ просителю. Я имѣю право быть здѣсь и требовать отъ тебя объясненій. Да, да, я имѣю право,-- ты можешь сколько угодно наморщивать свой лобъ. Я не хочу долѣе оставаться въ ребяческой зависимости, на которую ты обрекъ меня. Я желалъ бы знать, какими ты руководишься побужденіями, не соглашаясь на совершенно благоразумныя юридическія предложенія моего дяди Зонненштейна; желаю знать, ради чего ты умышленно затѣваешь скандалъ и вынуждаешь дядю ссориться съ тобой публично; наконецъ я хочу знать въ какомъ положеніи находятся дѣла относительно нашего имущества. Колѣни барона задрожали и онъ опять опустился на мѣсто. При словахъ сына онъ точно былъ схваченъ желѣзными щипцами за тяжело-раненую руку. Вся кровь отхлынула отъ его щекъ, и однако ему удалось, благодаря неимовѣрному надъ собою усилію, отвѣтить въ мѣрномъ, спокойномъ тонѣ:
   -- До сихъ поръ я думалъ, что тухгеймское имущество не подлежало майорату. Я объявляю, что могу распоряжаться имъ согласно съ моими желаніями, что оно -- моя полная собственность.
   -- Я положительно отвергаю это, возразили Генри,-- имущество, наслѣдованное отъ предковъ, не можетъ быть названо личнымъ; оно должно быть передано дѣтямъ въ томъ же самомъ видѣ, въ какомъ было получено.
   -- Благодарю тебя за твои дружескія наставленія, но позволь ужь мнѣ оставаться при споемъ мнѣніи. Дѣти, идущія по всемъ на перекоръ желаніямъ родителей, не могутъ быть названы нашими дѣтьми.
   -- Да, ужь конечно люди, постоянно поддакивающіе и восхищающіеся всѣмъ, что ты не сдѣлаешь, для тебя гораздо пріятнѣе.
   -- По крайней мѣрѣ для меня пріятнѣе люди, не оставляющіе своего отца въ серьезной опасности и не нападающіе на него въ его же комнатѣ изъ желанія наносить ему оскорбленія.
   -- Я полагаю, что объ этой старой исторіи пора было бы перестать болтать.
   -- Да и тебѣ не слѣдовало бы подавать мнѣ повода возвращаться къ этимъ воспоминаніямъ. Могу ли теперь просить тебя оставить меня одного?-- Генри задрожалъ съ ногъ до головы. Лицо его искривилось, голосъ сдѣлался дерзкимъ,
   -- Прекрасно, я уйду, потому что съ тобой, какъ я вижу, нельзя объясниться толкомъ. Но мнѣ хотѣлось бы тебѣ сказать еще слѣдующее: ты съ самыхъ раннихъ моихъ лѣтъ обращался со мной, какъ съ негодяемъ, и послѣ еще удивлялся, если я иногда дѣйствительно такимъ оказывался. Ты постоянно жаловался, что я не питалъ къ тебѣ должнаго уваженія, и между тѣмъ ты никогда не старался поселить во мнѣ этого уваженія къ себѣ. Еще ни при какомъ положеніи въ жизни ты не обнаружилъ никакой послѣдовательности,-- то есть, именно, никогда! Ни въ періодъ до-революціонныхъ патріархальныхъ отношеній, ни при новѣйшемъ порядкѣ вещей ты не могъ отнестись серьезно къ требованіямъ обстоятельствъ. Ты разыгрывалъ изъ себя важнаго барина, сельскаго хозяина, промышленника -- и всегда безъ энергіи, безъ постоянства, безъ всякаго практическаго благоразумія, на счетъ нашего -- слышишь ли?-- нашего состояніи! Я молчало, потому что долженъ былъ молчать. Впродолженіи многихъ лѣтъ я глядѣлъ, не смѣя жаловаться, на это положеніе пещей, однако всему есть конецъ, также и моему терпѣнію. Ты просто хочешь раззоритъся до тла: прекрасно! Такъ имѣй по крайней мѣрѣ мужество заявить объ этомъ честно и открыто, чтобы другіе могли заранѣе принять свои мѣры,-- ты, который никогда не можешь, простить мнѣ, какъ самъ утверждаешь, моей такъ называемой трусости. Незачѣмъ тебѣ хвататься за звонокъ. Я боюсь, что то, о чемъ мы здѣсь говорили, само собою сдѣлается скоро ходячею молвою въ публикѣ. И Генри выбѣжалъ изъ двери.
   Баронъ былъ въ лихорадочномъ волненіи; сдержанность, которой онъ подчинилъ себя съ такимъ трудомъ, теперь уже была не нужна, такъ какъ онъ находился одинъ. Баронъ сталъ ходить неровными шагами по обширной комнатѣ, останавливаясь тамъ и сямъ, бралъ въ руки то книгу, то листъ бумаги, то спинку стула, котомъ все это бросалъ или выпускалъ изъ рукъ, самъ не зная, что онъ хотѣлъ сдѣлать съ тѣмъ или другимъ предметомъ.
   Такъ вотъ до чего уже дошло, вотъ до чего, а! Его сынъ, его родной сынъ осмѣлился говорить съ нимъ такъ нахально, и отецъ долженъ былъ все выслушать, все сносить въ тупомъ молчаніи! Да вѣдь что правда, то правда: онъ никогда въ жизни не обнаружилъ ни послѣдовательности, ни энергіи, ни дѣйствительнаго благоразумія! Онъ все предпринималъ на счетъ своего имущества. Пока имѣнія находились въ арендномъ пользованіи, онъ былъ обремененъ долгами. Отъ министерскаго кресла онъ отказался, для того чтобы самому завѣдывать своими землями и получать большія выгоды, собирать болѣе крупные доходы. Управляя самостоятельно своими имѣніями, онъ потратилъ много денегъ на безполезныя машины и новыя постройки. Быть можетъ, даже крестьяне, раздраженные его дурнымъ управленіемъ и близорукой безпечностью, на могли придумать для себя ничего лучшаго, какъ возмутиться. Потомъ онъ опять оставилъ сельское хозяйство, принялъ участіе въ промышленномъ предпріятіи, котораго рѣшительно не понималъ; въ надеждѣ на несомнѣнную доходность фабрикъ, онъ переселился въ городъ и зажилъ еще роскошнѣе чѣмъ прежде. Когда же несомнѣнные доходы не поступали въ его карманъ, онъ сталъ закладывать и перезакладывать свои земли въ твердой увѣренности, что его зять долженъ же будетъ когда нибудь заплатить. Далѣе, когда кредиторы начали терять терпѣніе, а зять все-таки не платилъ, баронъ сталъ неистово спекулировать на биржѣ, чтобы справиться сначала съ незначительными убытками, которые потомъ приняли самые ужасающіе размѣры и теперь, теперь, когда послѣдняя и самая рѣшительная ставка не вывезетъ, онъ -- погибшій, раззорившійся человѣкъ, банкротъ -- онъ, глаза и представитель одной изъ древнѣйшихъ фамилій въ государствѣ!...
   Такъ безпощадная память вычисляла несчастному человѣку, теперь бѣгающему въ какомъ-то безуміи взадъ и впередъ по комнатѣ, всѣ ошибки, сдѣланныя имъ влеченіи жизни.
   Онъ подошелъ къ окну, но быстро отскочилъ назадъ, завидѣвъ двухъ женщинъ, которыя, какъ ему причудилось, также на него взглянули. Они не должны были на него смотрѣть теперь, не смѣли!...
   Отойдя на нѣсколько шаговъ отъ окна, онъ все-таки глядѣлъ въ него; что сказали бы онѣ, еслибъ знали, что дѣлается въ глубинѣ его души?! А можетъ быть онѣ ужъ и знали! Но подозрѣваютъ ли онѣ, по крайней мѣрѣ, чего нибудь? Не говоритъ ли ихъ блѣдныя лица, ихъ заплаканные глаза, что эти женщины какъ будто догадываются? Нѣтъ, нѣтъ; это вздоръ! Онѣ опечалены положеніемъ Вальтера -- изгнанника Вальтера. ну, эка бѣда! Ужь коли отецъ раззорился, такъ дочери не слѣдовало обращать много вниманія на его досады. Притомъ же состояніе Шарлотты вос-таки еще уцѣлѣло, правда въ значительно сокращенномъ видѣ, по причинѣ разныхъ займовъ, которые баронъ, вынуждаемый стѣснительными обстоятельствами, долженъ былъ сдѣлать у сестры. Значитъ, въ случаѣ окончательной бѣды -- которая, можетъ быть, еще и не разразится!-- участь дамъ обезпечена. А что касается до Генри
   Баронъ отошелъ отъ окна и опять началъ свою прогулку по комнатѣ.
   -- Что касается до Генри!.... Сынъ, осмѣливающійся оскорблять отца, разрываетъ самъ всѣ связи, соединяющія его съ отцомъ и отца съ нимъ. Нѣтъ, онъ сказалъ ложь. Я и не думалъ съ самыхъ раннихъ лѣтъ обращаться съ нимъ какъ съ негодяемъ! Когда онъ былъ мальчикомъ, я тысячу разъ ему прощалъ его непристойныя шалости. Въ то время, какъ меня заставили взять его въ Тухгеймъ, и желалъ ему всякаго добра. Помню до сихъ поръ то утро, въ которое посланный подалъ мнѣ письмо, и мы вмѣстѣ съ Фрицомъ порѣшили отдать мальчика въ пансіонъ къ пастору. Генри отъ меня отшатнулся. Сердца у него никогда не было, и оттого онъ никого изъ насъ не любилъ. Онъ показалъ въ ту ночь, что Богъ лишилъ его сердца!
   И этотъ молокососъ осмѣливается меня оскорблять, упрекать меня въ безхарактерности,-- меня, который во всемъ поступалъ по своему искреннему убѣжденію, не разсуждая, дѣйствую ли я лично для себя по вредъ или въ пользу!
   И такимъ я останусь до гроба, будь что будетъ! Вотъ въ чемъ все мое удовольствіе.
   Онъ сѣлъ за столъ я написалъ Лео:
   "Я передумалъ, любезный докторъ! Составьте желаемое вами отъ меня объявленіе по отношенію къ вопросу о тухгеймскихъ рабочихъ, и, выставивъ внизу мое полное имя, напечатайте это объявленіе въ столькихъ газетахъ, въ сколькихъ вы признаете за лучшее.
   "Я самъ сегодня же уѣзжаю по извѣстному вамъ дѣлу на Рейнъ и очень сожалѣю, что не могу видѣться съ вами передъ отъѣздомъ".
   Потомъ онъ написалъ своему адвокату и поручилъ ему покончить переговоры о ломкѣ угля посредствомъ телеграфа, Самъ онъ, баронъ, явится на мѣсто для дальнѣйшаго веденія дѣла.
   Запечатавъ эти два письма въ конверты, баронъ глубоко вздохнулъ. Въ немъ заговорилъ старый сангвиническій темпераментъ. Все могло еще поправиться и пойти хорошо,-- теперь когда баронъ твердо намѣревался привести къ окончательному рѣшенію то, что должно же когда нибудь рѣшиться
   Теперь къ барону опять возвратилось его обычное расположеніе духа, и только голосъ его, быть можетъ, слегка дрожалъ, когда онъ приказывалъ вошедшему слугѣ уложить нужныя вещи и приготовиться къ поѣздкѣ, которая можетъ продолжаться нѣсколько недѣль.
   -- Мы отправляемся съ экстреннымъ поѣздомъ въ половинѣ восьмого!
   И такъ поторопись! А не видѣлъ ли,-- дамы въ саду? впрочемъ я увижусь съ ними въ ихъ комнатѣ.
   Баронъ вышелъ изъ своей комнаты. Старый Христіанъ съ удивленіемъ поглядѣлъ вслѣдъ ему, покачивая головою.
   -- Что такое приключилось? Пока мы здѣсь, онъ до сихъ поръ не думалъ никуда уѣзжать. А теперь на-вотъ! Хоть бы поскорѣе вернуться назадъ, а не то ужъ лучше бы никогда сюда не показывались....
   

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

   Баронъ былъ совершенно правъ, говоря, что за послѣднее время въ его домѣ было чрезвычайно мрачно.
   А между тѣмъ онъ, такъ рѣдко оставлявшій свою комнату и вносившій съ собою даже въ кругъ своего семейства свое мрачное, подчасъ отчаянное настроеніе, онъ могъ замѣтить только ничтожную часть того, что происходило вокругъ него. Онъ не видалъ и не слыхалъ, какъ понура голову, сообщали другъ другу длинныя, страшныя исторіи; онъ не видалъ безчисленныхъ слезъ, которыя Шарлотта проливала въ своей комнатѣ; онъ не слыхалъ подавленныхъ рыданій, которыми бѣдная Амелія часто усыпляла себя.
   Шарлотта не сдѣлала ни одной попытки перемѣнить рѣшеніе брата относительно Вальтера. Она, говорила съ нимъ о Вальтерѣ только разъ и это было на другой день послѣ катастрофы, когда Вальтеръ написалъ къ ней, что считаетъ споимъ долгомъ избѣгать тотъ домъ, который считаетъ святымъ, избѣгать его съ тѣхъ поръ, какъ барону стала извѣстна его любовь къ Амеліи, и съ тѣхъ поръ, какъ онъ такъ строго осудилъ эту любовь; онъ просилъ ее сообщить барону объ этомъ рѣшеніи, и говорилъ, что самъ не пишетъ къ нему, потому что не въ силахъ; а между тѣмъ не желалъ бы, чтобы баронъ хотя на минуту находился въ невѣденіи относительно того, что, быть можетъ, онъ долженъ былъ объяснить ему много лѣтъ назадъ.
   Шарлотта дала это письмо брату; онъ прочелъ ею съ видимымъ волненіемъ и отдалъ его ей, не говори ни слова.
   -- Ты одобряешь рѣшеніе Вальтера? спросила Шарлотта тихо.
   -- Я не знаю, какъ же бы онъ могъ поступить иначе послѣ того, что случилось, отвѣчалъ баронъ.
   Больше не было сказано ни слова; да и что могли бы сказать другъ другу они, научившіеся въ теченія долгихъ, долгихъ лѣтъ читать въ душѣ одинъ другого. Баронъ зналъ, что и теперь какъ и всегда сестра его видитъ и будетъ видѣть въ союзѣ Вальтера и Амеліи исполненіе самаго завѣтнаго своего желанія. Шарлотта знала, что въ настоящую минуту совершенно безполезно стараться примирить брата съ мыслью, такъ жестоко оскорблявшею его аристократическіе предразсудки.
   А все-таки Шарлотта не совсѣмъ потеряла надежду за своихъ дорогихъ дѣтей; братъ уже столько разъ отказывался отъ рѣшеній, которыя онъ настойчиво объявлялъ непоколебимыми, и на этотъ разъ Шарлотта разсчитывала не на шаткость ею характера, которая причинила ей столько заботъ и огорченій въ жизни, но за то могла дать ей и что нибудь хорошее; она гораздо больше разсчитывала на его благородство и на доброту его сердца, которыя, хотя не безъ упорной борьбы, побѣждали всякій разъ его капризы и предразсудки. Да кромѣ того вѣдь онъ же любилъ Вальтера! Онъ вѣрно не зналъ, какъ сильно онъ его любитъ: быть можетъ, такое стеченіе обстоятельствъ было необходимо для того, чтобы онъ увидѣлъ ясно, чѣмъ былъ для него Вальтеръ, и что онъ въ немъ терялъ. Какъ часто онъ говорилъ Шарлоттѣ съ благодарнымъ волненіемъ, что огонь, свѣтившійся въ вѣрныхъ, голубыхъ глазахъ Вальтера, былъ для него словно отблескомъ тѣхъ счастливыхъ дней юности, когда онъ, полный жизненныхъ силъ и молодаго задора, бродилъ съ Фрицомъ Гутманомъ по тухгеймскимъ лѣсамъ. Какъ часто онъ указывалъ на Вальтера, какъ на образецъ молодаго человѣка въ его духѣ! Какъ часто онъ дружелюбно болталъ съ Вальтеромъ, какъ ни съ кѣмъ другимъ, и ходилъ съ нимъ рука объ руку по комнатамъ и по саду. Неужели онъ могъ забыть все это, забыть навсегда! Шарлотта не хотѣла, не могла вѣрить этому.
   Она старалась утѣшиться, успокоиться такимъ образомъ, чтобы утѣшить и успокоить спою возлюбленную Амелію; Амеліи же старалась, съ своей стороны, всегда показывать дорогой теткѣ веселое лицо.
   -- Ты не увидишь меня недостойною тебя, часто говорила Амеліи;-- ты была такъ несчастна въ своей жизни, а какая ты добрая и благородная; какое же право имѣю я роптать и жаловаться!
   -- А процессъ Вальтера, дорогое дитя мое! Я должна приготовить тебя къ тому, что Вальтеръ будетъ осужденъ; онъ самъ, д-ръ Паулусъ, другіе друзья его считаютъ его дѣло проиграннымъ; имъ нужна жертва. Ты и это перенесешь также терпѣливо?
   -- Сколько времени продолжится его заключеніе? опросила Амелія дрожащимъ голосомъ.
   -- Быть можетъ, недѣли двѣ, быть можетъ и много "мѣсяцевъ.
   -- А что говоритъ объ этомъ самъ Вальтеръ?
   -- Онъ говоритъ, что побѣда не въ побѣду безъ борьбы; онъ веселъ, какъ всегда, н. полонъ радостной надежды на лучшее будущее,
   -- Такъ и я буду весела, вскричала Амелія, цалуя въ волненіи руки тетки и обливая ихъ слезами.
   -- Тише, перестань, дитя мое, кажется, Сильвія идетъ; ты знаешь вѣдь, что она не любитъ сантиментальности.
   Правда, Шарлотта улыбалась, говоря это, но тѣмъ не менѣе она говорила съ нѣкоторою поспѣшностью, которая была не чужда смущенія.
   А потомъ, когда Сильвія дѣйствительно входила въ комнату и занимала свое мѣсто у окна, разговоръ каждый разъ принималъ другой оборотъ или же совсѣмъ обрывался.
   Прежде не бывало этого; но странно: Сильвія, казалось, не замѣчала этой перемѣны, которую такъ болѣзненно чувствовали обѣ другія женщины.
   Что же дѣлалось съ Сильвіей, что происходило въ ней?
   Этотъ вопросъ сказывался во взглядахъ, которые Шарлотта и Амелія обращали на прекрасную фигуру, сидѣвшую у окна. Этотъ вопросъ Шарлотта и Амелія часто предлагали другъ другу и ни одна изъ нихъ не знала ничего такого, что могло бы успокоить другую на счетъ страннаго обращенія Сильвіи и разъяснить ей въ чемъ дѣло.
   Куда дѣвалась веселость Сильвіи? куда изчезли ея свѣтлая ясность духа, ея задушевный смѣхъ, ея насмѣшливыя шутки, задорное удовольствіе, которое они вносила въ споры, живая радость, съ которою она вела разговоры, которыхъ никто лучше ея не умѣлъ поддерживать? Теперь она стала серьезна, задумчива, молчалива; въ ней не было замѣтно ни слѣда интереса къ тому, что прежде занимало ее -- къ чтенію, обществу, музыкѣ. Она стала чуждаться общества, даже, въ случаѣ возможности, общества Амеліи и Шарлотты, она, игравшая бывало по цѣлымъ часамъ, не дотрогивалась до клавишей но цѣлымъ недѣлямъ, но цѣлымъ мѣсяцамъ не пѣла ни одной изъ тѣхъ пѣсенъ, которыя она умѣла нѣтъ съ такимъ очаровательнымъ выраженіемъ; она читала, читала даже очень много, но все это были книги и брошюры, которыя она доставала себѣ изъ библіотеки барона или которыя ей оставилъ или прислалъ Лео, и кромѣ того она старалась не читать ихъ въ присутствіи обѣихъ.
   И наружность ея измѣнилась, какъ самыя ея занятія и ея обращеніе. Прежняя обаятельная улыбка уже не играла больше вокругъ ея крѣпко стиснутыхъ губъ; большіе, бывало ярко свѣтившіеся голубые глаза впали нѣсколько глубже и смотрѣли какъ-то грустно или же ярко и страстно загорались гнѣвомъ, что случалось теперь при малѣйшемъ противорѣчіи; даже ея легкая походка превратилась въ какую-то медленную и утомленную, будто она устала отъ этой вѣчной ходьбы туда и сюда, ходьбы, не ведшей ни къ какой цѣли.
   Она по прежнему относилась къ Шарлоттѣ съ заботливою внимательностью, а къ Амеліи съ снисходительною ласкою; но слишкомъ часто случалось, что это были только старыя, обычныя формы, лишенныя прежде одушевлявшей ихъ симпатіи. Что сталось съ богатымъ запасомъ любви, наполнявшей это сердце? Какъ могла она не замѣчать заботъ Шарлотты, но видѣть горя Амеліи, забывать объ отсутствіи Вальтера? И старика отца она какъ будто совсѣмъ забыла; она очень рѣдко говорила о немъ, и никогда она ни однимъ словомъ не упоминала о своемъ желаніи возвратиться въ Тухгеймъ, желаніи, которое она съ такимъ жаромъ и такъ часто высказывала въ началѣ зимы.
   Шарлотта и Амелія любили Сильвію слишкомъ искренно, чтобы отнестись къ произшедшей въ ней перемѣнѣ иначе, какъ съ глубокою грустью и самымъ задушевнымъ участіемъ, и въ этомъ случаѣ пришлось утѣшать опять-таки Шарлоттѣ, самой нуждавшейся въ утѣшеніи.
   -- Я всегда предчувствовала, что въ жизни Сильвіи наступитъ такая пора, говорила она. У Сильвіи слишкомъ глубокая, слишкомъ страстная натура, и ей но могло не придти желаніе попытаться отдѣлиться отъ всего существующаго и устроить себѣ свою жизнь на свой ладъ, устроить себѣ свободную, величественную жизнь, въ которой она могла бы свободно и на просторѣ развить неизмѣримыя силы своей головы и своего сердца; я уже много лѣтъ тому назадъ предвидѣла наступленіе этой минуты, и вотъ она наступила. Въ жизни ея происходитъ переломъ, но я надѣюсь на твердость и смѣлость си натуры. Она увидитъ, что судьба ея такова же, какъ и судьба всѣхъ людей; что никому изъ насъ не дано жить на просторѣ; что во многихъ случаяхъ намъ всѣмъ на худой конецъ остается только молча покориться.
   -- Я всегда думала, что все пошло бы хорошо, еслибъ Сильвія могла полюбить, то есть, я хочу сказать, если бы нашелся кто нибудь, кого бы она могла полюбить, сказала Амелія съ живостью.
   Шарлотта улыбнулась.
   -- Ты думаешь, милое дитя, что всѣ должны освѣжаться и искать подкрѣпленія на жизненномъ пути у одного и того же источника. Если бы судьба и не была къ намъ такъ милостива, намъ все-таки пришлось бы и безъ этого пробивать себѣ дорогу въ жизни. Я даже не знаю, могла ли бы личная любовь когда нибудь вполнѣ удовлетворить Сильвію. Такія идеальныя натуры, какъ она, постоянно стремятся къ великому и полному, и если я думаю и надѣюсь, что она научится покоряться, я вовсе не хочу сказать этимъ, что она не имѣетъ права искать себѣ такой кругъ дѣятельности, гдѣ она могла бы шире работать и дѣйствовать, чѣмъ здѣсь, съ нами. Я уже часто думала, что ей слѣдовало бы попробовать свои силы въ области литературы или искусства. Если она будетъ имѣть успѣхъ на этомъ поприщѣ -- она можетъ быть счастлива, мнѣ даже хочется сказать, несчастлива по своему; если успѣха не будетъ, то все же лучше сознавать, что боролся и не могъ побѣдить, чѣмъ постоянно говорить себѣ: ты могла бы сдѣлать мною великаго, но у тебя отнята всякая возможность доказать это на дѣлѣ. Но посмотримъ, какъ хороша эта цвѣтущая вишня! О, дитя мое! и у меня есть на сердцѣ желаніе: хотѣлось бы мнѣ тебя, отца, всѣхъ васъ увезти изъ города назадъ въ нашъ Тухгеймъ, чтобы мы могли оправиться отъ всего, что насъ гнететъ здѣсь. Отцу нужно вонъ отсюда; онъ чахнетъ въ жизни, которая противна и его натурѣ, и всѣмъ его привычкамъ.
   Такъ говорили Шарлотта и Амелія, прогуливаясь подлинной, широкой, залитой солнечнымъ свѣтомъ аллеѣ вдоль садовой стѣны, подъ распускавшимися деревьями; а между тѣмъ баронъ, съ грустью и отчаяніемъ въ сердцѣ, прятался за гардины своего окна, чтобы обѣ женщины не замѣтили его. Какъ только онѣ вошли въ домъ, онъ сошелъ внизъ, чтобы сообщить имъ, что ему необходимо уѣхать на нѣсколько дней, быть можетъ, на нѣсколько недѣль. Черезъ часъ онъ дѣйствительно уѣхалъ.
   Теперь-то настало время, когда Шарлоттѣ пришлось выказать всю свою твердость, всю силу своего духа. Не то тревожило ее, что братъ уѣхалъ такъ внезапно, безъ всякихъ приготовленій, онъ, не сдѣлавшій въ теченіе 7 лѣтъ ни одного далекаго путешествія и едва выѣзжавшій за это время; конечно, ему могла вдругъ представиться необходимость предпринять поѣздку. Къ тому же, уѣзжая, онъ былъ гораздо веселѣе, чѣмъ за все послѣднее время, и когда экипажъ тронулся, онъ привѣтливо поклонился и сдѣлалъ знакъ рукой; но какое это было дѣло, которое такъ настоятельно требовало его присутствія въ ту минуту, когда онъ имѣлъ съ Генри такое горячее объясненіе, что старый Христіанъ еще дрожалъ въ торопяхъ, разсказывая о немъ барышнѣ.-- А до прихода Генри къ нему входилъ Лео, и онъ тоже имѣлъ длинный разговоръ съ барономъ, и молодой баринъ и Лео встрѣтились въ передней и смѣрили другъ друга такимъ злобнымъ взглядомъ,-- и вамъ говорю, барышня, они встрѣтились гораздо хуже, чѣмъ бывало у насъ въ домѣ, хотя и тогда они часто посматривали друга, на друга, какъ двѣ собаки, которыя всего охотнѣе разорвали бы другъ друга.
   Старый Христіанъ передавалъ все это такъ безсвязно, укладывая господскія вещи въ сундуки, онъ смотрѣлъ такъ боязливо и спрашивалъ такимъ тихимъ, хриплымъ голосомъ,-- Да что же это такое случилось, сударыня, что сердце Шарлотты сжалось отъ безотчетной, невыразимой тоски?
   Братъ уѣхалъ; наступила ночь,-- долгая, мучительная ночь для Шарлотты. Она не сомкнула глазъ. Она думала, думала, надѣялась, желала, боялась; она слѣдила за братомъ въ его внезапномъ путешествіи, она едва знала, куда онъ направился -- на Рейнъ -- съ какою цѣлью? Или то былъ только предлогъ? Хотѣлъ ли онъ -- Боже праведный! нѣтъ, это невозможно! Онъ такъ ласково улыбался, когда карета двинулась! Онъ бы не захотѣлъ такъ жестоко играть съ сестрою и дочерью, не захотѣлъ бы такъ страшно обмануть ихъ. Вѣдь онъ никогда не обманывалъ ихъ! Никогда? А все это послѣднее время? Въ его головѣ, въ его сердцѣ происходило за это время многое, что онъ заботливо скрывалъ отъ нихъ. И это внезапное путешествіе не есть ли оно конецъ всѣмъ этимъ тайнамъ, которыя онъ носилъ въ себѣ уже цѣлые мѣсяцы?
   Такимъ образомъ мрачная фигура заботы усѣлась у постели Шарлотты, и безъ устали гонялась за несчастною женщиною, когда она тоскливо бродила по опустѣвшимъ комнатамъ. Наконецъ наступило утро, и оно принесло новыя надежды, свѣжія силы. И что-же случилось такого ужаснаго?
   -- Я рада, что отецъ выѣхалъ въ такую прекрасную погоду; свѣжій воздухъ, перемѣна обстановки, сношенія съ новыми людьми, занятія новыми предметами -- все это, вѣрно, принесетъ ему пользу. И какъ давно ему хотѣлось быть на Рейнѣ, который онъ видѣлъ къ послѣдній разъ въ 1815 году, возвращаясь изъ франціи. Ему опять придетъ на память прекрасная пора молодости; ему опять захочется жить; онъ такъ хорошо умѣетъ понимать все прекрасное въ мірѣ, какъ не всякій другой.
   Амелія съ полнымъ убѣжденіемъ вторила теткѣ. И дѣйствительно, мало знакомая съ дѣлами отца, она смотрѣла на эту поѣздку съ самой лучшей точки зрѣніи, даже связывала съ нею самыя лучшія надежды на будущее. Лишь бы только отецъ началъ шутить и улыбаться по прежнему и смотрѣть на міръ также весело, какъ прежде, своими прекрасными, карими глазами,-- тогда онъ уже не будетъ въ состояніи смотрѣть на свою маленькую Амелію равнодушно, зная что она несчастна, и притомъ несчастна отъ него! Это просто на просто невозможно.
   Утро прошло. Теплый воздухъ, яркіе солнечные лучи, синее небо -- все манило къ прогулкѣ. Шарлотта приказала подать экипажъ и долго каталась съ своею племянницею. (Сильвія поблагодарила и отказалась). Дѣло шло къ обѣду, когда онѣ вернулись. Шарлоттѣ доложили, что заходилъ д-ръ Паулу съ, который оставилъ записку на имя барышни.
   То спокойствіе духа, которое навѣяла на Шарлотту прогулка, тотчасъ же изчезло. Она распечатала записку дрожащими руками.-- "Уважаемая пріятельница! Я слышалъ, что вашъ братъ уѣхалъ со вчерашняго вечера на Рейнъ, а не въ Тухгеймъ, какъ можно было бы заключить по его сегодняшнему заявленію въ газетахъ. Вы можете себѣ представить, какъ мнѣ хочется переговорить съ вами. Я зайду сегодня еще разъ въ 4 часа по полудни".
   Шарлотта стояла, какъ окаменѣвшая. Стало быть и этотъ ужасный, дальновидный, всегда смѣлый человѣкъ тоже безпокоится, онъ тоже озабоченъ. Это было видно слишкомъ ясно по строкамъ, быстро набросаннымъ карандашомъ. И какое о то объясненіе братъ напечаталъ въ газетахъ?
   Она взяла со стала сегодняшній номеръ. Она стала искать, не могла найти, а между тѣмъ оно должно было быть въ этомъ номерѣ. Наконецъ она нашла.
   Шарлотта была такъ смущена, что едва понимала, что читала. Ей пришлось нѣсколько разъ остановиться; наконецъ она сообразила, что братъ ея напечаталъ относительно рабочаго вопроса, о которомъ теперь было такъ много толковъ, очень рѣзкое заявленіе; онъ рѣшительно становился на сторону рабочихъ и торжественно отказывался отъ склада понятій и системы дѣйствій фабричныхъ хозяевъ.
   Такъ вотъ въ чемъ было дѣло! Тотъ призракъ заботы, который преслѣдовалъ ее сегодня ночью, принялъ извѣстную форму и опредѣленный видъ. Братъ окончательно разошелся съ банкиромъ. Началась борьба, уже такъ давно грозившая,-- борьба на жизнь и смерть для ея брата, который сдѣлалъ затраты, огромныя при его денежныхъ обстоятельствахъ.
   Газета выпала изъ рукъ Шарлотты. Она простояла съ минуту, опустивши голову; она ничего не чувствовала, ничего не думала; потомъ волна жизни снова всколыхнулась изъ глубины души Шарлотты и она подняла голову, снова взялась за газету и прочитала заявленіе спокойно, внимательно, вдумчиво. Теперь она поняла, что было сказано въ этихъ печатныхъ строкахъ; теперь она знала тоже, что ей дѣлать.
   Она опять приказала подать коляску и сообщила Амеліи, которая вошла въ комнату съ букетомъ весеннихъ цвѣтовъ въ рукѣ и еще вся раскраснѣвшаяся отъ прогулки, обо всемъ, что случилось.-- Тебѣ же вѣдь придется когда нибудь узнать объ этомъ, такъ лучше теперь, чѣмъ послѣ.
   Поблѣднѣвшая Амелія не хотѣла отпустить тетку одну, но Шарлотта рѣшительно отклонила ея предложеніе проводить ее,-- Мнѣ придется сдѣлать нѣсколько визитовъ, и тебѣ неудобно будетъ ѣздить со мною.
   Амелія должна была покориться; Шарлотта сѣла въ экипажъ, подъѣхавшій къ подъѣзду, и приказала ѣхать къ фонъ-Зонненштейну.
   

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

   Лакей Павелъ, уже давно извѣщавшій Генри обо всемъ, что дѣлалось въ домѣ барона, далъ ему знать еще вчера вечеромъ объ отъѣздѣ отца. Генри тотчасъ поспѣшилъ къ фонъ Зонненштейну; ни банкиръ, ни онъ самъ не могли объяснить себѣ, куда направился баронъ.
   Генри обдумывалъ въ это утро, какъ бы довести отца или г. ф. Зонненштейна до рѣшительнаго шага, но заявленіе барона, попавшееся ему на глаза въ утренней газетѣ, избавило его отъ всякихъ дальнѣйшихъ размышленій объ этомъ предметѣ. Зонненштейну приходилось теперь поднять брошенную ему перчатку. Генри былъ радъ этому. Онъ зналъ не со вчерашняго дня только, что отецъ не навидитъ его, а онъ отца. Но то, что случилось вчера, уничтожило даже внѣшнія отношенія, во имя которыхъ онъ молчалъ до сихъ поръ; что же ему оставалось беречь теперь?
   Молодой человѣкъ снова поспѣшилъ къ банкиру, котораго онъ засталъ сильно взволнованнаго и съ газетою въ рукахъ.
   -- Этого я никакъ не ожидалъ, вскричалъ г. Фонъ-Зонненштейнъ, и глаза его безпокойно блуждали туда и сюда подъ его нависшими, пушистыми бровями.-- Предупредить меня, меня, когда на моей сторонѣ и сила и право! Я думаю, Генри, твой отецъ рехнулся. Но я знаю, кто съигралъ съ нами эту штуку! Подлить масло въ огонь въ ту самую минуту, когда онъ и безъ того ярко горитъ -- это совершенно на него похоже. Это окончательно сведетъ рабочихъ съ ума, и страшно повредитъ намъ въ глазахъ остальной публики.
   Генри подозрѣвалъ, что его вчерашняя ссора съ отцомъ, быть можетъ, больше, чѣмъ всѣ другія причины, ускорила или даже вызвала заявленіе; но ему было весьма пріятно, что вину взваливали на ненавистнаго Лео.
   -- Вы вѣдь никогда не хотѣли мнѣ вѣрить, вскричалъ онъ.-- Пѣняйте же теперь на себя! Я покрайней мѣрѣ надѣюсь, что бѣда сдѣлаетъ тебя умнѣе, и что ты наконецъ отважишься на рѣшительный шагъ въ твоихъ отношеніяхъ къ отцу.
   Самъ банкиръ, быть можетъ, желалъ случая, который положилъ бы конецъ невыносимымъ отношеніямъ къ барону; но теперь, въ рѣшительную минуту, ему было далеко не по себѣ.
   -- Выйдетъ скандалъ, котораго никакъ не потушить, мой другъ, сказалъ онъ, качая головой, и до этого мнѣ не можетъ быть никакого дѣла, какъ ты самъ знаешь очень хорошо. Я чуть не разошелся съ либеральной партіей изъ-за васъ, то есть изъ-за принца, который рано или поздно, будетъ держать въ рукахъ судьбу нашей страны. Паулусъ и компанія уже теперь смотрятъ на меня, какъ на отщепенца; неужели мнѣ теперь разойтись и съ дворянствомъ? Что же касается настоящей демократіи,-- могу тебя увѣрить, moucher, что это не шутка въ такую минуту, какъ теперь, когда у тебя на шеѣ сидитъ тысяча другая сварливыхъ рабочихъ,-- видѣть своимъ врагомъ на жизнь и смерть человѣка, какъ Лео.
   Банкиръ въ раздумьи потиралъ свои густыя брони. Генри нетерпѣливо барабанилъ по столу.
   -- Такъ это стало быть правда, вскричалъ онъ, стало быть правда то, что со всѣхъ сторонъ говорятъ объ васъ ваши враги,-- что у васъ смѣлости не хватаетъ, даже у лучшихъ изъ васъ. Мы не можемъ оставаться на той точкѣ, на которой стоимъ теперь,-- стало быть надо идти дальше. Задача самая простая. Чѣмъ дольше ты будешь колебаться въ рѣшеніи дѣла, съ моимъ отцомъ судебнымъ порядкомъ, тѣмъ вѣрнѣе ты можешь разсчитывать, что не получишь своихъ денегъ. Ты боишься послѣдствій открытаго разрыва съ моимъ семействомъ. Хорошо, отдай мнѣ Эмму. Какое удовлетвореніе можетъ быть блистательнѣе брака послѣдняго Тухгейма съ твоею дочерью, и, въ качествѣ твоего зятя, я получу назадъ то состояніе, или часть того состоянія, которое я теряю, какъ сынъ моего отца.
   -- Хорошее дѣло, сказалъ фонъ Зонненштейнъ; но, Генри, я не говорю, что это случится, ни вѣдь это возможно,-- если Эмма откажетъ тебѣ? За послѣднее время дѣвочка будто перемѣнилась. Чаѣ кажется, она серьезно привязалась къ доктору
   -- Ну клянусь честью, это было бы курьезно! вскричалъ Генри съ злобнымъ смѣхомъ. Неужели ты думаешь, дядя, что Эмма будетъ въ состояніи хоть минуту серьезно колебаться, если ой предложатъ выбрать между дальнѣйшимъ кокетствомъ съ этимъ шарлатаномъ и бракомъ со мною? Если она будетъ колебаться, то въ этомъ будете виноваты вы, одни вы, которые такъ безмѣрно баловали ее. Но я думаю, что знаю Эмму лучше вашего, и во всякомъ случаѣ я даю тебѣ слово, что этотъ Лео недолго будетъ намъ мѣшать -- я все обдумалъ, и его можно удалить не однимъ способомъ.
   -- Ты хорошо разсчитываешь, Генри, но я боюсь, что въ этомъ отношеніи ты оборвешься, возразилъ банкиръ задумчиво.
   Генри только-что хотѣлъ рѣзко возразить что-то, но вошелъ слуга съ карточкою въ рукѣ.
   -- Твоя тетка! произнесъ банкиръ съ испугомъ и подалъ Генри карточку.
   Генри вскочилъ:-- ты хочешь принять ее?
   -- Боже сохрани! Только этого не доставало, сказалъ банкиръ. Въ ту минуту, когда мы должны рѣшиться, когда мы даже рѣшились -- да къ тому же я всегда плохо ладилъ съ нею.
   -- Да и лучше, чтобы ты съ нею не видался! сказалъ Генри и обратился потомъ къ лакею, ждавшему у двери: -- фонъ-Зонненштейнъ выѣхалъ, Іоганнъ, понимаете, его нѣтъ дома.
   Удивленный лакей вышелъ. До сихъ поръ барышню всегда принимали. Генри посмотрѣлъ ему вслѣдъ съ насмѣшливой улыбкой.-- Вѣдь она вѣроятно пойметъ это, проворчалъ онъ; -- ну ее! она никогда не замолвила за меня добраго слова и постоянно предпочитала мнѣ этого олуха, Вальтера, и даже Лео. Теперь я пойду къ Эммѣ, дядя. На заявленіе моего отца мы должны отвѣчать объявленіемъ о помолвкѣ.
   Банкиръ пожалъ плечами.
   Проходя черезъ дворъ, Генри увидалъ отъѣзжавшій экипажъ своей тетки. Онъ приказалъ доложить Эммѣ о своемъ приходѣ.
   Эмма сидѣла на балконѣ. Генри нашелъ, что минута и положеніе неудобны для его намѣренія, но онъ зналъ, что врядъ ли Эмма рѣшится въ это время сойти съ своего любимаго мѣста. Поэтому онъ сѣлъ возлѣ нея.
   -- Ну, гнусный человѣкъ, сказала Эмма, не отнимая лорнета отъ глазъ,-- не тетинъ ли экипажъ подъѣзжалъ сейчасъ къ намъ? Не садись на мое платье! Наконецъ-то ты пришелъ просить у меня прощенья.
   -- Наконецъ? Это наконецъ очень лестно для меня.
   -- Pourquoi?
   -- Потому что не прошло и сутокъ съ тѣхъ поръ, какъ мы поссорились,
   -- Боже, какъ время-то плетется! Еще сутокъ не прошло! А мнѣ казалось, что уже мѣсяцъ прошелъ. Ахъ, вонъ ѣдетъ графъ Вартенбургъ съ своею молодою женой; какъ она очаровательна! Я всегда говорила, что у него самый изящный вкусъ изъ всѣхъ нашихъ молодыхъ кавалеровъ.
   -- Гм! неужели? сказалъ Генри; что касается меня, я бы ни за что не выѣхалъ на лошади, которая хромаетъ отъ сильнаго шпаня; кромѣ того я бы не простилъ своему каретнику такого отвратительнаго свѣтло-голубаго цвѣта, или по крайней мѣрѣ запретилъ бы женѣ носить желтое платье.
   -- О, ты злой, злой человѣкъ! вскричала Эмма, стегая Генри своимъ носовымъ платкомъ.
   Генри схватилъ маленькую, полную ручку и призналъ ее къ своимъ губамъ.
   -- Ради Бога, Генри,-- здѣсь, на открытомъ балконѣ!
   -- Что жь мнѣ дѣлать, если ты принимаешь своихъ гостей на балконѣ?
   Эмма выронила лорнетъ и посмотрѣла на своего двоюроднаго брата. Она всегда находила его хорошенькимъ: сегодня утромъ онъ казался ей очень красивъ. Короткія, темныя кудри, изящная бородка -- и какъ онъ умѣлъ изящно одѣться! Да, у него есть вкусъ; онъ бы не вывозъ жену въ желтомъ шелковомъ платьѣ и въ коляскѣ съ свѣтло-голубой обивкою!
   -- Ну, спросилъ Генри, чего ты такъ задумчиво смотришь на меня? и при этомъ улыбка обнаружила его блестящіе, бѣлые зубы.
   -- Я думаю, отчего это ты всегда такой нелюбезный, между тѣмъ какъ ты иногда можешь быть довольно любезенъ.
   -- Довольно любезенъ! Я думаю, что могу быть очень любезенъ, и, право, это не моя вина, если я не всегда бываю таковъ.
   -- Кто же въ этомъ виноватъ?
   Эмма опять приставила лорнетъ къ главамъ. Генри близко наклонился къ ней и сказалъ: -- Ты виновата въ этомъ, ma belle cousine.
   -- Гм! почему это?
   -- Потому что тотъ, кто такъ очарователенъ, какъ ты, не долженъ еще нарочно очаровывать людей.
   Эмма не отвѣчала; она усердно смотрѣла въ лорнетъ на господина и на даму, которые, сопровождаемые ливрейнымъ лакеемъ, проскакали мимо по дорогѣ.
   -- Мнѣ кажется, что здѣсь немного дуетъ, сказала она вдругъ.
   -- Ужасно, подтвердилъ Генри.
   Эмма встала и вошла въ комнату черезъ открытую балконную дверь; Генри пошелъ за нею съ улыбкою, которой Эмма не замѣтила, потому что она подошла къ вазѣ съ золотыми рыбками. Генри обнялъ ея талію.
   -- Ты сегодня невыносимъ, вскричала Эмма, освобождаясь отъ него и быстро направляясь къ кушеткѣ, гдѣ она тотчасъ же прижала платокъ къ лицу и залилась слезами.
   Генри принялъ это за хорошій признакъ. Онъ поспѣшилъ стать возлѣ нея на колѣни и сказалъ, стараясь отвести ея руки отъ лица: -- Эмма, милая Эмма, что съ тобою! о чемъ ты плачешь?
   -- Оставь меня, и такъ несчастна, такъ безгранично несчастна! вскричала она, рыдая.
   Генри придвинулъ себѣ стулъ и сказалъ, держа руку Эммы въ своихъ рукахъ:
   -- Поговоримъ наконецъ разумно, Эмма; мы наконецъ должны же объясниться. Ты знаешь, что я тебя люблю, а если не знаешь, то я говорю тебѣ это теперь. Ты всегда показывала мнѣ расположеніе, и я думаю, что мы давно бы соединились, если бы семейныя отношенія не ставили намъ непреодолимаго препятствія. Ни теперь, со вчерашняго дня, произошли рѣшительныя событія. Я и твой отецъ -- мы разошлись окончательно съ моимъ отцомъ, или скорѣе мой отецъ разошелся съ нами. Отецъ мой открыто сталъ на сторону работниковъ и вслѣдъ затѣмъ уѣхалъ, неизвѣстно куда, но вѣроятно онъ отправился окольнымъ путемъ въ Тухгеймъ, чтобы тамъ побрататься съ рабочими или сдѣлать какую нибудь другую глупость въ этомъ родѣ. Но у моего отца не хватило бы смѣлости на такой шагъ. Мнѣ, а думаю, нечего говорить тебѣ, кто за нимъ стоитъ.
   Эмма, слушавшая очень внимательно, снова зарыдала; Генри сдвинулъ брови, но продолжалъ еще мягче, чѣмъ говорилъ до сихъ поръ:
   -- Я не стану упрекать тебя ни въ чемъ, милое дитя! Ты умная дѣвушка; ты чувствуешь непреодолимое влеченіе ко всему необыкновенному, и я отдаю ему справедливость -- ты знаешь, о комъ я говорю,-- онъ недюжинный человѣкъ. Но, милое дитя, мы живомъ среди весьма опредѣленныхъ условій и всему, выходящему изъ ряда обыкновеннаго, приходится по большей части играть странную, а то еще хуже, смѣшную роль. Съ необыкновеннымъ человѣкомъ, если онъ не имѣетъ права писать передъ своей фамиліей частицу "фонъ", нельзя показаться при дворѣ, но съ нимъ весьма легко можно попасть въ такое положеніе, что придется украсить своимъ присутствіемъ балъ почтенныхъ ремесленниковъ или другое одинаково благородное общество. А мнѣ помнится, что покрайней мѣрѣ прежде табачный дымъ и запахъ пива были тебѣ по по вкусу -- нѣтъ, но смѣйся, милая Эмма, я говорю совершенно серьезно, потому что это дѣло имѣетъ совершенно серьезную сторону.
   Эмма, которая сейчасъ была готова разхохотаться, снова стала рыдать.-- О, эти мужчины, эти мужчины, жестокіе, черствые люди! что вамъ за польза отъ того, что вы раздавите сердце дѣвушки! Развѣ любовь опрашиваетъ о положеніи въ свѣтѣ и званіи!
   -- Вѣдь это все пустяки, милое дитя! сказалъ Генри съ досадой; при существующихъ свѣтскихъ отношеніяхъ для любви, конечно, очень нужны положеніе и знаніе!
   -- Да, и богатство, вскричала. Эмма насмѣшливо; ахъ, какъ бы я желала быть простой, бѣдной дѣвушкой!
   -- А я бы желалъ, чтобы ты хоть на минуту была разумна! Увѣряю тебя, Эмма, увѣряю тебя честью, что твой необыкновенный другъ пустился вовсе не на шуточныя дѣла. Ты вчера не хотѣла мнѣ вѣрить, но и повторяю тебѣ, что на немъ лежитъ самое сильное подозрѣніе въ томъ, что онъ склонилъ д-ра Липперта -- ты вѣдь знаешь его -- къ покражѣ депеши, о которой теперь такъ много говорятъ. Быть можетъ, черезъ недѣлю, не больше, Липперта посадятъ за покражу, а другихъ за нравственное соучастіе. Я былъ вчера, у принца; принцъ внѣ себя и не оставитъ этого дѣла безъ вниманія, какъ мы прежде думали. Обдумай же, дитя, въ какое положеніе ты себя поставишь, если поведешь дальше опасную игру съ этимъ человѣкомъ. Ты знаешь, есть вещи, которыхъ наше общество не прощаетъ даже самой богатой, самой красивой, самой любезной дѣвушкѣ.
   И Генри гладилъ и цѣловалъ руку Эммы.
   Эмма никогда не смотрѣла съ такой мрачной точки зрѣнія на свое кокетство съ Лео. Она хотѣла порисоваться съ нимъ -- и это ей удалось. Ей хотѣлось продолжать рисоваться съ нимъ -- только съ этимъ непремѣннымъ условіемъ она могла бы согласиться выйти за него замужъ. Конечно, если Генри говорилъ правду,-- а онъ былъ сегодня утромъ серьезенъ до утомительности,-- то дѣло принимало совсѣмъ другой оборотъ. Но развѣ онъ не могъ выдумать всѣ эти исторіи, чтобы вынудить у нея поспѣшное рѣшеніе. Кромѣ того если даже все такъ и есть, какъ Генри говоритъ, если дѣйствительно надо бросить Лео, то вѣдь это всегда можно успѣть сдѣлать, и надо стараться не уступать Генри, не давать ему замѣтить, что онъ сегодня утромъ дѣйствительно очаровательно-любезенъ.
   Въ силу этого она продолжала глубоко вздыхать, между тѣмъ какъ онъ усердно цѣловалъ ея руки, и объявила еще разъ, что она самая несчастная дѣвушка во всемъ свѣтѣ, и что она хочетъ идти въ монастырь, гдѣ она по крайней мѣрѣ будетъ имѣть возможность жить сердцемъ и отдаться своимъ идеаламъ.
   Терпѣніе Генри истощилось; кромѣ того ему надо было отправиться къ повѣренному своего отца, отъ котораго онъ надѣялся узнать кое-что не лишенное интереса. Онъ сдѣлалъ еще послѣднюю попытку, опустился на колѣни возлѣ кушетки и обхватилъ Эмму, но когда она оттолкнула его, онъ вскочилъ и вскричалъ:
   -- Хорошо же! Ты хочешь дурачиться -- на здоровье! Но не требуй же, чтобы мы тебя продолжали щадить. Онъ не придетъ больше въ этотъ домъ -- клянусь тебѣ въ этомъ; но, можетъ быть, мнѣ удастся выхлопотать для тебя позволеніе видѣться съ нимъ въ тюрьмѣ.
   Эмма тоже встала. Не броситься ли ей на шею разсерженному, оттолкнувши за минуту передъ тѣмъ ласкающаго? Наступила минута, когда ей хотѣлось это сдѣлать; но вѣдь на это всегда найдется время.
   Она отвѣчала обиженнымъ тономъ. Послѣдовала ссора, которая, подобно многимъ предыдущимъ, кончилась тѣмъ, что Эмма залилась слезами, а Генри вышелъ изъ комнаты взбѣшенный.
   Эмма въ самомъ дѣлѣ была взволнована. Генри наговорилъ ой слишкомъ много рѣзкаго. Какъ ей отмстить ему? Устроить ли ей такъ, чтобы Лео увезъ ее? Пойдти ли ей къ нему на свиданіе въ тюрьму? Возлюбленная политическаго преступника! Это было ново и должно было вывести Генри изъ себя. Самое меньшее было написать къ Лео. О, она была совершенно въ такомъ настроеніи духа! Зачѣмъ ее мучили, когда солнце такъ ярко свѣтило въ высокія окна, когда золотыя рыбки такъ весело плескались въ водѣ, когда канарейки такъ громко заливались, когда экипажи такъ пестро толпились на улицѣ? О! она была такъ несчастна! Почему же ей но высказать этого, не высказать ему!
   И Эмма сѣла за спой письменный столъ, уставленный разными фигурками, миніатюрными обелисками и другими дорогими бездѣлками, и написала къ Лео о темъ, что она несчастна.
   

ГЛАВА ПЯТАЯ.

   Отъ фонъ-Зонненштейна Шарлотта поѣхала къ Лео, оттуда къ повѣренному своего брата. Она никого не застала дома, или, быть можетъ, ее нигдѣ не приняли. Но она вовсе не чувствовала личнаго оскорбленія; она думала только о своемъ братѣ, о томъ, какъ должны быть плохи его дѣла, если никто уже не хочетъ говорить съ его сестрою.
   Вернувшись, она уже застала д-ра Паулуса. Онъ пошелъ къ ной на встрѣчу и довелъ до дивана. Шарлотта была очень потрясена; она могла поблагодарить за дружеское вниманіе только пожатіемъ руки.
   -- Я не извиняюсь въ томъ, что я здѣсь, сказалъ д-ръ Паулусъ, садясь къ Шарлоттѣ на диванъ:-- есть минуты, когда это просто ребячество играть другъ съ другомъ въ прятки, а я открыто сознаюсь, что заявленіе вашего брата и его внезапный отъѣздъ сильно тревожатъ меня и насъ всѣхъ. Быть можетъ, я такъ или иначе могу быть вамъ полезенъ, и мнѣ кажется, будетъ лишнее увѣрять васъ, что вы можете мною располагать.
   Шарлотта кивнула испытанному другу и грустно улыбнулась, а д-ръ Паулусъ продолжалъ: -- А думаю, что вы ѣздили, для того чтобы собрать свѣденія, навести справки. Вы узнали больше, чѣмъ знали до сихъ поръ?
   -- Меня нигдѣ не приняли, отвѣчала Шарлотта.
   -- Вы были, я думаю, у г. фонъ-Зонненштейна и у повѣреннаго вашего брата?
   -- Да, и у Лео,-- я хочу сказать у г. д-ра Гутмана. Я имѣю основаніе предполагать, что онъ далъ моему брату этотъ несчастный совѣтъ,-- и Шарлотта подробно разсказала другу о частыхъ сношеніяхъ Лео съ барономъ и о томъ, какъ еще вчера, не задолго до его отъѣзда, онъ пробылъ у него цѣлый часъ.
   -- Вы мнѣ сообщаете мало такого, чего бы я не зналъ, возразилъ докторъ.-- Мы съ Вальтеромъ слѣдили съ болѣзненнымъ участіемъ за этимъ все болѣе и болѣе возроставшимъ вліяніемъ Лео на вашего брата; я даже могу сказать вамъ больше: это заявленіе, вѣроятно списано со словъ Лео; это его мысли въ самой короткой, въ самой энергической формѣ, которою онъ такъ удивительно умѣетъ владѣть. И ни на минуту не сомнѣваюсь въ томъ, что онъ употребилъ всю силу своей діалектики, чтобы убѣдить барона сдѣлать этотъ шагъ.
   -- Но, Боже мой, какая же ему отъ этого польза, вскричала Шарлотта въ тягостномъ волненіи.
   -- Очень большая, возразилъ Паулусъ,-- теперь главное дѣло для него это -- смирить либеральную партію и растоптать ее ногами. Для этой цѣли онъ беретъ союзниковъ откуда попало. Баронъ въ его глазахъ только представитель нашей древней знати, которую онъ такимъ образомъ старается вовлечь въ борьбу, хотя бы только внѣшнимъ образомъ. Всѣ недоумѣваютъ, спрашиваютъ, таращатъ глаза, взвѣшиваютъ близкія отношенія барона къ г. Фонъ-Зонненштейнъ и припѣвомъ оказывается: да, да, злые либералы! Вотъ единственная цѣль, которую Лео имѣлъ въ виду, и онъ ее достигнетъ.
   -- И для этой цѣли, для этого-то онъ становится предателемъ человѣка, который виноватъ только тѣмъ, что не сдѣлался вторымъ отцомъ осиротѣвшаго мальчика!
   Паулусъ пожалъ плечами.-- Онъ признаетъ только одну добродѣтель: доставлять торжество своимъ принципамъ, только одну слабость -- отвлекаться отъ этого пути какими нибудь побочными соображеніями. Онъ пожертвовалъ бы своимъ лучшимъ другомъ, онъ пожертвовалъ бы любимою женщиной, если бы считалъ это необходимымъ для успѣха дѣла. Но не будемъ говорить про Лео.
   Шарлотта покраснѣла. Она очень хорошо чувствовала, что докторъ хотѣлъ дать ей случай воспользоваться въ дѣлѣ своего брата его совѣтомъ, его помощью, если они могли быть ей нужны. Она знала также, что никто лучше не съумѣетъ оказать эту дружескую услугу, никто не окажетъ ее съ большею готовностью,-- но это все-таки была услуга. Она помогала очень многимъ въ своей жизни -- теперь ей приходилось въ первый разъ принимать помощь. И какъ могла она заговорить о дѣлахъ брата, не обвиняя его прямо или косвенно? Часъ тому назадъ она считала себя готовою на все, она была готова выслушать упреки банкира, перенести дерзость повѣреннаго, холодный отказъ Лео,-- но къ этому удару для ея самолюбія она не приготовилась. Она знала только одного человѣка, которому бы она принесла эту послѣднюю, эту самую тяжелую жертву, но этотъ человѣкъ былъ далеко.
   -- Что дѣло Вальтера? спросила она послѣ продолжительной паузы тихимъ, неровнымъ голосомъ.
   Докторъ прочелъ на лицѣ Шарлотты самыя затаенныя движенія съ души. Онъ увидалъ, что теперь было бы напрасно продолжать настаивать, и отвѣчалъ, какъ будто онъ именно и ожидалъ услышать этотъ вопросъ:
   -- Срокъ назначенъ на сегодняшній день черезъ недѣлю. Онъ будетъ защищаться самъ, и я это одобряю. Онъ скажетъ и докажетъ судьямъ, что въ этомъ случаѣ они вовсе некомпетентны, что вопросъ, о которомъ идетъ рѣчь, подлежитъ не юридическому, а эстетическому суду. Его рѣчь во всѣхъ отношеніяхъ прекрасна, и кромѣ того его адвокатъ, одинъ изъ самыхъ лучшихъ юристовъ, какъ вы знаете, сдѣлаетъ все, что будетъ отъ него зависѣть. Тѣмъ не менѣе мы совершенно убѣждены въ томъ, что онъ будетъ осужденъ. Онъ слишкомъ глубоко оскорбилъ обскурантовъ, и въ ихъ главѣ -- недобросовѣстнаго директора Морица и вліятельнаго Урбана; а подкупность нашихъ судей уже давно стала безстыдною.
   Въ эту минуту бесѣда была прервана приходомъ миссъ Джонсъ, которая вошла въ комнату въ сопровожденіи Амеліи.
   Миссъ Джонсъ была страшно взволнована, что для человѣка, знающаго ее, было ясно уже изъ того, что она говорила сегодня по-англійски. Амелія сообщила ей еще вчера вечеромъ объ отъѣздѣ отца, а сегодня утромъ она нашла въ газетахъ его заявленіе; и она тоже тотчасъ пришла къ заключенію, что Лео былъ авторомъ этого заявленія:
   -- Я понимаю, что такое слогъ, вскричала она, понимаю!
   Вслѣдъ затѣмъ она сочла своимъ долгомъ сдѣлать Лео допросъ, какимъ образомъ онъ могъ подать барону такой совѣтъ. Она хотѣла посредствомъ его добиться отъ барона отмѣны, или по меньшей мѣрѣ, смягченія заявленія, потому что нападеніе на Зонненштейна казалось ей слишкомъ жестокимъ. Лео не было дома; но миссъ Джонсъ встрѣтила его на улицѣ, когда онъ садился въ экипажъ. Она сказала ему въ лицо, что онъ написалъ заявленіе и онъ не сталъ отпираться отъ этого.-- Но, Боже мой, сказала я, какъ вы могли это сдѣлать, когда вы знали, что это будетъ сигналомъ къ семейному раздору, который можетъ быть ничѣмъ не хуже раздора Монтекки и Капулетти!-- И что же онъ отвѣчалъ мнѣ на это?-- "Сударыня, въ концѣ концовъ веронскимъ бѣднякамъ было не хуже по время ссоры обоихъ знатныхъ домовъ; а вы знаете, что я стою на сторонѣ бѣдняка." При этомъ онъ насмѣшливо откланялся мнѣ и оставилъ меня на троттуарѣ,-- меня, которая знала его, когда онъ, какъ черный цыганенокъ, бродилъ по Фельдгеймскимъ улицамъ и убѣгалъ, когда кто нибудь подходилъ -- меня, которой онъ обязанъ тѣмъ чистымъ англійскимъ языкомъ, на которомъ онъ меня сегодня такъ страшно обидѣлъ.
   И раздраженная миссъ обмахивала свое горѣвшее лицо, употребляя вмѣсто вѣера газетный листъ, взятый ею ее стола.
   Д-ръ Паулусъ уже давно замѣтилъ то глубокое утомленіе, которое гнетомъ налегло на Шарлотту. Онъ всталъ и увелъ миссъ Джонсъ, которой онъ хотѣлъ сообщить важныя извѣстія о Вальтерѣ. Шарлотта просила Амелію проводить ее въ ея комнату.
   Когда дверь затворилась за ними, Сильвія, сидѣвшая въ маленькомъ, красномъ кабинетѣ, находившемся рядомъ съ тою комнатой, гдѣ происходилъ описанный разговоръ, и отдѣлявшимся отъ нея только тяжелою штофною портьерой, подняла голову съ мраморной доски стола. Она не знала, долго ли она такъ просидѣла; можетъ быть часъ, можетъ быть все время до обѣда. Она знала только, что пока она здѣсь сидѣла, счастливая хоть тѣмъ, что была, одна,-- его имя долетало до ея слуха и будило ее отъ дремоты; потомъ она слышала, что объ немъ говорили, говорили такъ, что ея кровь то останавливалась въ сердцѣ, то могучими волнами приливала къ мозгу. И кто же говорилъ? Шарлотта, кроткая Шарлотта, д-ръ Паулусъ, справедливый Паулусъ! Если кротость и справедливость говорили такъ, какъ же станутъ говорить жестокость и несправедливость? А какъ заговорятъ враги! Враговъ у него было много; а друга у него не было ни одного, который замолвилъ бы за него слово и защитилъ бы ею отъ всѣхъ этихъ обвиненій. Даже она сама, знавшая его лучше ихъ, даже она не попыталась опровергнуть тѣ обвиненія и уничтожить ихъ.
   Сильвія сдѣлала нѣсколько быстрыхъ шаговъ къ портьерѣ и ваялась рукою за ея складки; но потомъ она снова опустила руку.
   -- Впрочемъ къ чему бы это повело? Они не только не оправдали бы меня, они даже не поняли бы. И гдѣ же имъ понять когда нибудь то, что сколько нибудь превышаетъ обыкновенную мѣрку? Такъ ведется испоконъ вѣка; они его никогда не понимали, они никогда не подозрѣвали того, что происходило въ душѣ мрачнаго мальчика, когда онъ предпочиталъ ихъ обществу одиночество, въ которомъ онъ могъ безпрепятственно бесѣдовать съ своимъ геніемъ. Какъ она сказала?-- смуглый циганенокъ, который бродилъ по улицамъ Фельдгеима? и я была такая же, какъ они всѣ; я бранила его циганенкомъ, я дразнила, мучила его, смѣялась надъ нимъ. А между тѣмъ мнѣ чуялось его величіе, его значеніе. Я завидовала его уму; я еще не знала, что противъ безграничнаго благоговѣнія есть только одно средство -- безграничная любовь!
   Сильвія прижала руку къ глазамъ. Она дышала тяжело и глубоко, безконечная тоска наполняла ея душу, но она подавила брызнувшія слезы.
   -- Нѣтъ, нѣтъ, истинныя страсти -- страсти головы, а не сердца -- это его слова. Онъ пожертвовалъ бы своею милой, еслибы счелъ это полезнымъ для своего дѣла!-- да, да, онъ бы сдѣлалъ это и долженъ былъ бы сдѣлать это! Кто посмѣетъ его осуждать? Неужели мнѣ его мѣрить на аршинъ обыкновенныхъ людей, какъ тѣ дюжинныя натуры.
   Сильвія вспомнила тотъ вечеръ, когда она увидала Лео въ первый разъ, когда послѣ долгой разлуки, они встрѣтились здѣсь, въ этой маленькой комнатѣ. Онъ сначала оттолкнулъ ее своею рѣзкостью совершенно также, какъ въ былое время; но лотомъ ее потянуло къ нему, словно какими нибудь чарами; у нея явилось такое чувство къ нему, что ей хотѣлось стать передъ нимъ на колѣни и поклоняться ему. А потомъ на нее напалъ страхъ, не ложный ли онъ пророкъ, какихъ было много до него, и она стала требовать отъ него знамени, какъ богобоязненные Евреи требовали его отъ спасителя, въ котораго они не могли вѣрить, чувствуя въ тоже время глубочайшую потребность въ вѣрѣ. Она спросила у него: о чемъ я думаю въ настоящую минуту? и онъ отвѣчалъ ей: ты думаешь, что будь ты мужчина, и ты пробила бы себѣ дорогу въ жизни.
   -- Быть можетъ, въ этомъ не было ничего удивительнаго; быть можетъ, это только проницательный взглядъ психолога; но все равно -- онъ былъ нравъ; и съумѣла бы пробить себѣ дорогу. Я не могу, я не смѣю быть тѣмъ, чѣмъ бы мнѣ хотѣлось быть, чѣмъ бы я смогла сдѣлаться; а онъ можетъ и долженъ. Если же я и помочь ему не могу, то я, по крайней мѣрѣ, ободрать сю буду, особенно теперь, когда даже тѣ, кто зовется его друзьями, и тѣ оставляютъ его.
   Сильвія поспѣшила въ свою комнату и принялась писать къ Лео, и писала она спокойнѣе, проще, чѣмъ когда нибудь. Она не хотѣла тревожить и волновать его въ такое время, когда ему было такъ необходимо душевное спокойствіе.
   Когда Сильвія перечитала письмо, она сама была страшно поражена вѣявшимъ отъ него холоднымъ спокойствіемъ. Говорить такъ было вовсе не въ ея духѣ; въ письмѣ не было ни малѣйшаго слѣда той тревоги, того гнѣва, той тоски, восторга и порывовъ,-- не было и слѣда той несенной грозы, которая бушевала въ ея душѣ.
   Горькая улыбка мелькнула на ея губахъ и взглядъ ея неподвижно остановился на адресѣ письма.-- Вѣдь онъ только этого и хочетъ. Не нужны ему страсти сердца -- онъ понимаетъ однѣ только головныя страсти, только страсть къ правдѣ и справедливости, страсть къ великой идеѣ, которой онъ служитъ, и которой я хотѣла бы служить, служа ему.
   

ГЛАВА ШЕСТАЯ.

   Нѣсколько дней спустя, Генри былъ въ кабинетѣ извѣстнаго намъ сановника. Сановникъ быстрыми шагами ходилъ взадъ и впередъ; стоя нѣсколько въ отдаленіи, Генри слѣдилъ за нимъ, и обыкновенно холодное и проницательное выраженіе его глазъ было сегодня особенно мрачно. На лицѣ принца была видна глубокая забота.
   -- Мы вѣроятно для того и принялись за дѣло? спросилъ сановникъ.
   -- Извините, я сдѣлалъ, что могъ, возразилъ Генри; -- но вѣдь понятно, что молодая дѣвушка въ первомъ порывѣ горя...
   -- Ахъ, оставьте эти фразы! вскричалъ сановникъ, останавливаясь,-- неужели вы думаете, что я глухъ и слѣпъ? Я вамъ говорю, что она никогда не чувствовала ко мнѣ и тѣни любви, и потому-то она такъ скоро и поняла, что не произвела на меня такого сильнаго впечатлѣнія, какое необходимо для болѣе продолжительной связи. Поэтому-то она и вернулась сюда безъ приказанія, безъ позволенія. Mon Dieu! По мнѣ пусть бы она оставалась еще, сколько угодно, въ замкѣ.
   -- Быть можетъ, эта перспектива не казалась ей заманчивою, сказалъ Генри съ хитрой, злобной усмѣшкой.
   Сановникъ нетерпѣливо пожалъ плечами и снова принялся за прерванную прогулку.
   -- Чего же она хочетъ? спросилъ онъ.
   -- Я думаю, она и сама этого хорошенько не знаетъ, возразилъ Генри. Прежде всего она вѣроятно, не смотря ни на что, горюетъ о своихъ несбывшихся надеждахъ, хотя она достаточно умна, чтобы видѣть, что тутъ ничего не поправишь. Впрочемъ это все уладится; характеръ ея не склоненъ къ праздной сентиментальности; а то пріятное положеніе, въ которое безъ сомнѣнія поставитъ ее всѣмъ извѣстная щедрость вашего пр--ства, будетъ для нея своего рода возмездіемъ.
   -- Котъ мы и вернулись опять къ тому пункту, изъ котораго вышли, вскричалъ сановникъ съ жаромъ. Конечно она получитъ все чего пожелаетъ; но для того, чтобы дѣло не обнаружилось, надо найти любовника, которымъ можно было бы объяснить ея роскошный образъ жизни, стало быть -- надо найти богатаго любовника.
   -- Я не богатъ, сказалъ Генри.
   -- Боже мой, я вѣдь знаю, что вы всегда найдете отговорки, вскричалъ сановникъ; такъ достаньте мнѣ другого; мнѣ все равно; только скорѣе.
   -- Я боюсь, что она не согласится на это; ваше пр--во, возразилъ Генри.
   -- Изъ злопамятства?
   -- Отчасти, по съ другой стороны...
   -- Съ другой стороны?
   -- Я боюсь, что вы опять не найдете во мнѣ того вѣрнаго слуги, которымъ я хотѣлъ бы быть.
   -- Опять? Хотѣлъ бы быть? Я вижу въ васъ самую странную смѣсь невѣжливости и уклончивости, какую мнѣ только приходилось встрѣчать. Намъ никогда не бывать первымъ министромъ, вы невыносимы.
   -- А все-таки и былъ бы весьма сноснымъ первымъ министромъ, сказалъ Генри съ поклономъ.
   Сановникъ засмѣялся.
   -- Можетъ быть; только не для меня! Но мы отклонились отъ нашей темы. Почему вы думаете, что дѣвочка заупрямится и не захочетъ выбрать себѣ новаго любовника!
   -- Потому что мнѣ кажется, но ея страстнымъ, сбивчивымъ рѣчамъ, которыя мнѣ пришлось слушать сегодня утромъ, что она любитъ другого, сказалъ Генри.
   -- Сегодня утромъ! très bien! Кого же? Не Липперта ли?
   -- Нѣтъ, того же д-ра Лео Гутмана, на котораго я указалъ вамъ, какъ на автора извѣстныхъ брошюръ.
   -- Опять этотъ человѣкъ стоитъ у меня на дорогѣ! вскричалъ сановникъ.-- Вѣдь вы хотѣли уладить его заключеніе? Вы развѣ еще не говорили съ Геемъ?
   -- Нѣтъ еще.
   -- Почему же?
   -- Я далеко не увѣренъ и не былъ увѣрена" въ томъ, что г. Гей захочетъ понять мои намеки, и конечно и вовсе не хотѣлъ спѣшить подвергать себя, т. е. въ этомъ случаѣ васъ, возможности получить отказъ.
   -- Стало быть, кромѣ исторіи съ депешей -- о чемъ конечно не слѣдуетъ толковать -- нѣтъ ничего такого, за что можно было бы придраться къ этому негодяю?
   -- Развѣ только его прошедшее, которое въ политическомъ отношеніи достаточно скользко; да впрочемъ послѣ амнистіи, данной при вступленіи на престолъ короля, объ этомъ нечего и толковать.
   -- А что онъ теперь дѣлаетъ? Судя по его брошюрамъ, онъ долженъ быть отчаянный демагогъ.
   -- Я не сомнѣваюсь въ томъ, что было бы легко втянуть его въ какой нибудь процессъ по дѣламъ печати, или затѣять съ нимъ исторію за несоблюденіе какого нибудь изъ параграфовъ уложенія; впрочемъ я не рѣшился дѣйствовать и въ этомъ направленіи.
   -- Почему-же?
   -- Потому чтобы не навлечь на себя порицаніе, отъ котораго, быть можетъ, нельзя будетъ отдѣлаться оправданіями. Вы изволите знать, что крайняя лѣвая должна сдѣлать предложеніе относительно рабочаго вопроса. Это послѣдняя попытка либеральной партіи удержать за собою въ послѣднюю минуту кусокъ потерянной почвы,-- попытка, которая безъ сомнѣнія не удастся, потому что при дебаттахъ и при подачѣ голосовъ обнаружится, что партія пришла совершенно въ упадокъ. Теперь было бы не дурно отнестись съ сочувствіемъ къ предложенію,-- это пробудило бы снова симпатію къ вамъ, нѣсколько пошатнутую огласкою извѣстнаго письма. Конечно это было бы ударомъ для той части либеральной партіи, которая предана вашему дѣлу,-- но все-таки...
   Сановникъ нетерпѣливо топнулъ ногой.
   -- Ахъ, вскричалъ онъ, отстаньте вы отъ меня со всѣми этими соображеніями. Если вы хотите, чтобы такіе планы удались вамъ, обратитесь къ моему умному двоюродному брату. Я не созданъ для такихъ хитросплетеній. Я человѣкъ честный, мой путь долженъ быть прямъ. Плохо уже то, что я долженъ сдѣлать уступку вашему дядѣ и ему подобнымъ; но съ чернью я разъ навсегда не хочу имѣть ничего общаго. Не надо мнѣ этой сволочи!
   Въ томъ взглядѣ, которымъ Генри сталъ слѣдить за прохаживавшимся принцомъ, не было и тѣни уваженія; но тѣмъ покорнѣе былъ тонъ, которымъ Генри произнесъ слѣдующія слова:
   -- Другихъ приказаній не будетъ?
   -- Да, и бы желалъ я паи. нотъ что: вы въ самомъ дѣлѣ окончательно разсорились съ вашимъ отцомъ?
   -- Окончательно, ваше пр--ство.
   -- Это мнѣ не нравится. Отъ этого произойдетъ страшный скандалъ, котораго вы могли бы избѣжать при нѣкоторой уступчивости.
   -- Это было невозможно.
   -- Я сегодня не хочу больше ссориться съ вами. Вы останетесь навсегда неисправимымъ упрямцемъ. Ну, ну, я не хотѣлъ огорчить васъ, любезный Тухгеймъ; и думаю, что вы меня любите. Приходите завтра ко мнѣ обѣдать. И, послушайте, любезный Тухгеймъ, какъ вы думаете, что если все-таки выдать Липперту паспортъ для побѣга? Видѣть я этого человѣка я безъ того не хочу. Какъ вы думаете?
   -- Дѣло только въ томъ, чтобы найти приличный предлогъ.
   -- Хорошо, хорошо, мы завтра еще поговоримъ объ этомъ.
   Сановникъ подалъ Генри руку съ привѣтливой улыбкой. Генри низко поклонился и вышелъ.
   На этотъ разъ онъ разстался съ своимъ высокимъ покровителемъ болѣе довольный, чѣмъ въ прошлый разъ; на его губахъ даже мелькала гордая улыбка, когда онъ проходилъ по заламъ мимо кланявшихся ему придворныхъ лакеевъ. Было очевидно, что сановникъ не можетъ обойтись безъ него, и, хотя, взявши все въ соображеніе, приходилось заключить, что это высокое лицо имѣло весьма ограниченный умъ,-- было ясно, что онъ не понялъ политическаго маневра, который предлагалъ ему Генри,-- однако это было вовсе не такъ плохо для любимца и будущаго перваго министра.
   Генри чувствовалъ себя въ силахъ выйти побѣдителемъ изъ своего тяжелаго положенія. Объ отцѣ еще не было получено никакихъ извѣстій; но графъ Зонненштейнъ сталъ теперь дѣйствительно жалокъ и сталъ хлопотать о наложеніи запрещенія на фабрики. Это было главное. Кромѣ того повѣренный отца, пожимая плечами и соболѣзнуя о неосторожности и упрямствѣ своего кліента, бросилъ нѣсколько, правда, весьма осторожныхъ намековъ, которыми можно было прекрасно воспользоваться при запутанныхъ обстоятельствахъ.
   Онъ надѣялся справиться со временемъ и съ дѣтскимъ упрямствомъ Эммы. Быть можетъ, ея тогдашній отнявъ былъ вовсе не такъ серьезенъ,-- онъ вспомнилъ, что она раза два взглянула на него такими влюбленными глазами, и все шло прекрасно, пока не было произнесено имя Лео.
   Лицо Генри стало мрачно, когда ему вспомнился образъ этого человѣка, котораго онъ ненавидѣлъ больше всего на свѣтѣ. Онъ будетъ лежать въ прахѣ, это должно случиться, промолвилъ онъ, и мнѣ кажется, что теперь онъ у меня въ рукахъ.
   Онъ невольно схватилъ письмо, которое онъ получилъ, отправляясь къ сановнику. Это было нѣсколько строкъ отъ сольнаго маркиза изъ Ниццы; говорилось въ письмѣ, чтобы Генри удалилъ изъ дома безпокойнаго квартиранта,-- но приличнымъ образомъ, мой другъ, и прежде всего такъ, чтобы отъ. этого не пострадала репутація молодаго человѣка, которому я все-таки въ концѣ концовъ многимъ обязанъ.
   -- О, благородные люди, сказалъ Генри, снова опуская письмо въ карманъ. Я нахожу, что могу поступить и по своему благоусмотрѣнію. А потомъ, натравивши на него добраго шуга, который наконецъ долженъ же будетъ узнать, кому онъ обязанъ этимъ фіаско; я въ заключеніе объясню г. фонъ-Гею, что для блага государства необходимо, чтобы г. докторъ изчезъ на нѣкоторое время. Тогда останется только пріискать мадемуазель Эвѣ любовника.
   Генри повернулъ на мѣсто гулянья, гдѣ теперь, благодаря прекрасной весенней погодѣ, сновали экипажи, верховые и гуляющіе пѣшеходы.
   Между послѣдними онъ замѣтилъ Альфреда ф. Зонненштейна, который, вставивъ стеклышко въ глазъ, слонялся взадъ и впередъ съ скучающимъ видомъ.
   -- Какъ поживаешь, Альфредъ? Кого это ты такъ старательно высматриваешь?
   -- Какую нибудь хорошенькую дѣвушку, въ которую бы я могъ влюбиться. Я страшно скучаю.
   -- Быть можетъ, я помогу тебѣ, сказалъ Генри, взявъ своего двоюроднаго брата подъ руку.
   -- Гдѣ же она? вскричалъ дэнди, снова вбрасывая въ глазъ вынутое стеклышко.
   -- Не здѣсь, mon cher! Она не изъ этимъ лилій, которыя теперь передъ нами. Это тернистая роза, или, лучше сказать, роза съ шинами. Я познакомлю тебя съ нею; а пока полюбуемся еще на эти лиліи.
   Генри былъ очень веселъ; онъ смѣялся, шутилъ, раскланивался на право и на лѣво. Онъ зналъ, что положеніе его въ свѣтѣ стало двусмысленнымъ послѣ заявленія его отца, по онъ рѣшился быть спокойнымъ, что бы тамъ ни было.
   

ГЛАВА СЕДЬМАЯ.

   Утромъ того же дня передняя Лео была наполнена обществомъ, котораго онъ вѣроятно никогда еще не видѣлъ у себя. То были люди съ смуглыми лицами, съ корявыми руками безъ перчатокъ, одѣтые въ платья, которыя вѣроятно, были заказаны какому нибудь почтенному сельскому портному; ихъ было двѣнадцать, всѣ они держали шляпы въ рукахъ, а многіе посматривали съ боязливымъ любопытствомъ на окружавшее ихъ великолѣпіе.
   -- Долго-таки онъ заставляетъ себя ждать, сказалъ одинъ изъ посѣтителей, человѣкъ худощавый и долговязый, съ серьезнымъ, задумчивымъ лицомъ, обращаясь къ болѣе молодому человѣку, имѣвшему смѣлую, рѣшительную наружность.
   -- Вѣдь я тотчасъ же сказалъ, что мы не къ тому пришли, отвѣчалъ молодой человѣкъ съ неудовольствіемъ и продолжалъ потомъ, послѣ короткой паузы, съ сдержанною злобой:-- Я еще хорошо помню, какъ онъ разгуливалъ мимо насъ, будто нашъ братъ и на свѣтѣ не существуетъ.
   -- Какъ вы думаете, станетъ онъ съ нами разговаривать, спросилъ третій, подходя.
   -- Не захочетъ, съ тѣмъ и останемся, сказалъ рабочій съ смѣлымъ лицомъ.
   Дверь въ сосѣднюю комнату отворилась, и вмѣсто молодаго лакея, доложившаго о ихъ приходѣ, на порогѣ показалась высокая стройная фигура Лео. Его глаза быстро окинули лица, которыя вдругъ всѣ повернулись къ нему, и улыбка заиграла на его губахъ, когда онъ подошелъ къ худощавому человѣку и подалъ ему руку.
   -- А, господинъ Крафотъ, давно мы съ вами не видались, да и съ вами тоже, Брангъ; право, я насилу бы узналъ насъ.
   Смѣльчакъ, съ которымъ вдругъ заговорили, сдѣлалъ удивленное лицо и принялъ не безъ нѣкотораго колебаніи протянутую правую руку Лео.
   -- Я знаю изъ вашего вчерашняго письма, хотя только отчасти, что привело васъ ко мнѣ, господа, продолжалъ Лео,-- и до сихъ поръ я могу сказать только одно: я сдѣлаю все, что будетъ зависѣть отъ меня, чтобы услужить вамъ, или, вѣрнѣе, намъ. Я вамъ даю честное слово въ этомъ; а теперь подойдите ближе и давайте спокойно обсуживать дѣло.
   И движеніемъ руки онъ пригласилъ ихъ войти въ рабочій кабинетъ. Прошло нѣсколько времени и ему пришлось повторять нѣсколько разъ свои пригласительные жесты, пока всѣ прошли наконецъ въ комнату. Если изящное убранство пріемной успѣло возбудить удивленіе, а отчасти и недовѣріе простыхъ людей, то изумленіе, вызванное въ нихъ видомъ роскошной обстановки этой комнаты.-- видомъ всей этой дорогой мебели, ковровъ, картинъ и бюстовъ, было еще гораздо сильнѣе и слишкомъ ясно выразилось на ихъ лицахъ и въ ихъ пріемахъ, чтобы Лео могъ не замѣтить его.
   Онъ улыбнулся и сказалъ:
   -- Вы удивляетесь, друзья мои, видя въ такомъ роскошномъ жилищѣ человѣка, который называетъ себя вашимъ; но развѣ вы сами не надѣваете свой лучшій сюртукъ, когда у васъ есть дѣло къ пастору или ландрату? Вы дѣлаете это не для себя, потому что вы знаете, что останетесь тѣмъ, кто и что вы есть,-- вы дѣлаете это потому, что въ глазахъ этихъ господъ платье даетъ вѣса, человѣку. Вотъ видите ли, а поступилъ точно также относительно своего жилища. Вся эта дребедень только платье, которое въ глазахъ буржуазныхъ филистеровъ дѣлаетъ меня человѣкомъ солиднымъ и точно въ такой же степени роняетъ меня въ вашихъ, болѣе трезвыхъ глазахъ. Да, весьма сомнительно, могъ ли бы я безъ этого печальнаго вспомогательнаго средства добиться тѣхъ уступокъ, которыя я все-таки успѣлъ вырвать у нашего скареднаго мѣщанства. По вѣдь вы хотѣли имѣть дѣло не съ платьемъ, а съ человѣкомъ. Разскажите же мнѣ подробно, что вы намѣреваетесь дѣлать, и потомъ мы обдумаемъ, какъ за это приняться.
   Ораторъ рабочихъ, худощавый, серьезный мужчина началъ говорить.
   Сначала онъ говорилъ запинаясь, по потомъ рѣчь его лилась все свободнѣе и свободнѣе; говорилъ онъ о положеніи рабочихъ на тухгеймской и сосѣднихъ фабрикахъ, о ихъ физическихъ и нравственныхъ лишеніяхъ, которыя тяготѣли ихъ все сильнѣе и сильнѣе, такъ что наконецъ, когда всѣ увѣщанія, просьбы и представленія оказались напрасными, они всѣ вмѣстѣ -- человѣкъ до тысячи на тухгеймской и фельдгеймской фабрикахъ и, быть можетъ, вдвое больше на сосѣднихъ -- рѣшились прекратить работы и приняться за нихъ не раньше, какъ когда ихъ скромныя требованія будутъ уважены. Но теперь они не могутъ долго выносить такое положеніе, потому что ихъ скудныя сбереженіи истощились и помощи ждать не откуда; имъ приходится или покориться прежнему игу, или остаться безъ куска хлѣба. Въ этомъ крайне-стѣсненномъ положеніи заявленіе барона было для нихъ благовѣстіемъ. Изъ этого заявленія они увидали, что есть еще люди, милостивые къ бѣднымъ, и это навело ихъ на мысль, испробовать послѣднее средство: попытаться, но сможетъ ли избранная изъ ихъ среды депутація привлечь къ ихъ дѣлу и другихъ знатныхъ господъ, живущихъ въ столицѣ, особенно изъ членовъ еще засѣдающей палаты. Если же имъ пришлось бы узнать, что въ настоящую минуту имъ нечего разсчитывать на помощь, то они охотно согласились бы выжидать, еслибы имъ обѣщали, что серьезно, всѣми силами и всѣми средствами постараются помочь ихъ дѣлу. Это было рѣшено ни послѣднемъ, общемъ собраніи рабочихъ въ Тухгеймѣ, продолжалъ ораторъ; но мы вскорѣ поняли, что необходимо привлечь на свою сторону умнаго, расположеннаго въ нашу пользу человѣка, который могъ бы пособить нимъ въ большомъ городѣ въ этомъ трудномъ предпріятіи словомъ и дѣломъ и согласился бы быть нашимъ повѣреннымъ. И тогда я и многіе тухгеймскіе уроженцы, мы подумали о насъ, такъ какъ вы своими сочиненіями доказали намъ, до какой степени вы принимаете къ сердцу дѣло рабочихъ и такъ какъ вы, кромѣ того, выросли между нами и можете быть нашимъ настоящимъ ходатаемъ.
   Худощавый рабочій смолкъ и вытеръ свой обнаженный лобъ маленькимъ бумажнымъ платкомъ; другіе рабочіе, которые сопровождали рѣчь своего оратора одобрительнымъ шопотомъ и сочувственнымъ киваніемъ головы, стали смотрѣть на Лео.
   Лео сидѣлъ, опершись головой на руки, онъ вслушивался внимательно, онъ ничего не упускалъ изъ того, что было сказано, а между тѣмъ мысль его носилась вдали и въ прошедшемъ. Неужели дѣйствительно осуществилась гордая мечта его дѣтства, и деревенскіе дѣти приходитъ и склоняются передъ нимъ? Неужели исполнилось страстное желаніе тѣхъ лѣтъ, когда онъ, изгнанный изъ родной земли, скитался на чужбинѣ,-- желаніе, чтобы ему удалось вернуться и въ средѣ своего народа работать и дѣйствовать за этотъ народъ! Онъ стремился и дѣйствовалъ, насколько хватало силъ! И вотъ доказательство, что это не пропало даромъ; вотъ они, эти люди изъ его родныхъ горъ и лѣсовъ, и они говорятъ: будь ты нашимъ вождемъ, мы пойдемъ за тобою всюду, куда ты насъ поведешь!
   -- Спасибо вамъ, друзья мои, сказалъ имъ взволнованнымъ голосомъ,-- я надѣюсь, что докажу вамъ, что я достоинъ вашего довѣрія. Между вами есть люди, которые знаютъ, что я уже разъ твердо стоялъ съ вами за одно въ серьезный, рѣшительный часъ. Тогда, когда я пошелъ отъ васъ съ тѣмъ достойнымъ человѣкомъ, память котораго должна быть вамъ дорога, и бросилъ съ холмовъ послѣдній, прощальный взглядъ на свою родную долину, озаренную лучами восходящаго солнца, тогда я поклялся священною клятвой остаться до гроба вѣрнымъ народному дѣлу. Я могу сказать, что ни однимъ вздохомъ не измѣнилъ этой клятвѣ; но именно потому-то я могу оказать это: наше предпріятіе въ тотъ зимній день было дѣломъ неразумнымъ, и точно также теперь вы стоите на дорогѣ къ ложной, обманчивой цѣли. Мы думали тогда, что боремся съ нашимъ злѣйшими врагомъ, и нападали на человѣка, который никогда не желалъ намъ зла, который и прежде, и послѣ и даже въ самое послѣднее время доказалъ, что онъ вашъ другъ, вашъ искренній, если и недальновидный другъ. А теперь вы думаете найти друзей въ людяхъ, которые изстари были вашими злѣйшими и, къ несчастью, вашими дальновидными врагами. Эти люди, напротивъ того, всегда умѣли эксплуатировать въ свою пользу ваше безпомощное положеніе; они прекрасно знали, когда Сампсонъ засыпалъ, и пользовались этою минутой, чтобы обрѣзать ему его кудри и выколоть ему глаза, чтобы бѣдный слѣпой рабъ никакъ не могъ возстать противъ своего несправедливаго господина. Ожидать отъ такихъ людей поддержки, даже престаю участія въ вашемъ положеніи я состраданія къ вашей горькой долѣ -- это все равно, что надѣяться сорвать финикъ съ репейника. Мы читали мои сочиненія. Хорошо! стало быть вы знаете, что препятствуетъ вашимъ требованіямъ буржуазная партія, партія безсовѣстныхъ и алчныхъ хозяевъ. Ну, господа, и изъ членовъ этой-то партіи состоитъ та часть палаты, на которую вы возлагаете свои надежды. Нашъ хозяинъ, г. Фонъ-Зойненштейнъ, членъ, и очень вліятельный членъ этой партіи, мы хотите жаловаться на вора тому, кто утаиваетъ краденое добро? Тѣ немногіе люди, которые, какъ докторъ Цаулусъ и его единомышленники, лучше другихъ, тѣ правда люди добрые, но не значительные, не имѣющіе на столько умственныхъ силъ, чтобы прослѣдить вопросъ въ глубину, не имѣющіе и нравственныхъ силъ, чтобы осуществитъ то немногое, въ чемъ они убѣждены. Да, господа, клянусь вамъ въ этомъ, таково мое святое убѣжденіе, у васъ только двѣ дороги для достиженія вашей цѣли: но одной вы не хотите идти. Посмотримъ, каковъ вашъ второй
   Лео смолкъ и сталъ пристально вглядываться въ выразительныя лица своихъ собесѣдниковъ.
   -- Второй путь, продолжалъ онъ медленно, повидимому лежитъ далеко, очень далеко отъ перваго, а между тѣмъ онъ въ концѣ концовъ все-таки соотвѣтствуетъ ему. Первый путь -- реформа снизу, второй реформа сверху, реформа, идущая отъ власти, предназначенной судьбою къ тому, чтобы служить народу, имѣя между тѣмъ постоянно въ виду собственную выгоду. Я говорю о королѣ. Постарайтесь пробиться къ нему, постарайтесь, чтобы онъ выслушалъ васъ, одинъ онъ только и можетъ помочь вамъ.
   Рабочіе съ удивленіемъ посмотрѣли другъ на друга; человѣкъ съ смѣлымъ лицомъ насмѣшливо улыбался.
  &