Сегюр Луи-Филипп
Четыре возраста жизни, подарок всем возрастам

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

0x01 graphic

ЧЕТЫРЕ ВОЗРАСТА ЖИЗНИ,
ПОДАРОКЪ ВСѢМЪ ВОЗРАСТАМЪ.

Сочиненіе ГРАФА СЕГЮРА.

Члена Французской академіи наукъ.

5 грав. картинами.

Перевелъ съ Французскаго Волковъ.

   

МОСКВА.
ВЪ ТИПОГРАФІИ АВГУСТА СЕМЕНА.
1822.

   

ПЕЧАТАТЬ ДОЗВОЛЯЕТСЯ

   съ тѣмъ, чтобы по напечатаніи, до выпуска въ публику, представлены были въ Цензурный Комитетъ: одинъ экземпляръ сей книги для Цензурнаго Комитета, другой для Департамента Министра Духовныхъ дѣлъ и Народнаго Просвѣщенія, два экземпляра для ИМПЕРАТОРСКОЙ Публичной Библіотеки и одинъ для ИМПЕРАТОРСКОЙ Академіи Наукъ, Февраля 30 дня 1822 года. Книгу сію разсматривалъ Ординарный Профессоръ Надворный Совѣтникъ

АЛЕКСѢЙ БОЛДЫРЕВЪ.

   

НАСТАВНИКАМЪ
МОИМЪ
ВЪ ЗНАКЪ
ЖИВѢЙШЕЙ БЛАГОДАРНОСТИ.

Переводчикъ.

   

ЧЕТЫРЕ ВОЗРАСТА ЖИЗНИ.

   Жизнь есть странствіе. Человѣкъ вступаетъ на неизвѣстную ему землю, которую Природа поручила ему преобразовать и украсить; плѣнясь ею въ продолженіи кратковременнаго пути своего, онъ забываетъ, что нѣкогда долженъ оставить ее.
   Сія земля есть ничто иное, какъ страна очарованій, которыя онъ почитаетъ за Истину; ибо судитъ о предметахъ по своимъ чувствамъ, а не потому, каковы они въ самомъ дѣлѣ.
   Пробѣжавъ краткій, неопредѣленный путь, послѣ многихъ заботъ, безпокойствъ, и горестей, послѣ нѣсколькихъ успѣховъ, минутныхъ удовольствій и восторговъ, онъ оставляетъ на всегда сей плѣнительный островъ, носящійся на поверхности эфира, и бросается въ бездну, дабы тамъ начать новое странствіе, протекать страну иную, вѣроятно, нимало не подобную той, которую оставилъ.
   На него возлагается обязанность отдать отчету въ своей жизни Создателю міровъ, и для насъ не безполезно будетъ разсмотрѣніи какъ онъ поступаетъ, или какъ поступать долженъ, дабы содѣлать и путь свой покойнѣе и отчетъ удобнѣе, Подобно витязю, направляющему стопы свои въ очарованный садъ Армиды, человѣкъ свыше вооруженный мужествомъ на каждомъ шагу встрѣчаетъ непріятелей и опасности, съ которыми ему надлежитъ бороться; тысячи обманчивыхъ призраковъ удаляютъ его отъ стези истинной.
   Удовольствія подъ множествомъ плѣнительныхъ видовъ окружаютъ его, останавливаютъ и по тропѣ усѣянной цвѣтами влекутъ на край пропасти, гдѣ часто добродѣтель тщетно усиливается отвратить паденіе.
   Спасительный свѣтильникъ разума, тихо и постоянно озаряющій путь его, теряется въ безчисленномъ множествѣ блудящихъ огней, которые обманываютъ его зрѣніе; счастіе вотъ та цѣль, къ которой онъ стремится, но на каждомъ шагу ложные призраки подъ различными видами прельщаютъ или устрашаютъ его, совращаютъ, влекутъ въ стремнины и торжествуютъ, веселясь его погибелью.
   Два благодѣтельныя существа, духъ вѣры и духъ мудрости, съ твердостію имъ свойственною стараются его обратить на путь правый, ведущій къ спокойствію на земли и блаженству на небѣсахъ; но привидѣнія, принимая на себя ихъ образъ, подражая ихъ голосу, съ ними разлучаютъ его; и не рѣдко токмо при окончаніи многотруднаго странствія мечты разсѣваются, ослѣпленіе исчезаетъ: тогда путникъ удрученный усталостію и лѣтами уже не въ силамъ возвести взоровъ своихъ на ту строгую истину, которая повелѣваетъ ему проститься на вѣки со страною очарованій.
   Въ семъ путешествіи толь кратковременномъ и опасномъ можно различить четыре періода: каждый изъ нихъ имѣетъ свои пріятности, свои печали, свои опасности; всѣ они показываютъ человѣку свѣть, Счастіе, Истину; но изъ различныхъ точекъ зрѣнія; ибо на семъ шарѣ, который несомнѣнно находится въ безпрестанномъ обращеній, все представѣляется взорамъ его въ превратномъ видѣ.
   Послѣдуемъ за нимъ на сіи четыре степени; пусть благотворный лучь мудрости освѣщаетъ его и служитъ ему путеводителемъ.

0x01 graphic

МЛАДЕНЧЕСТВО.

   Въ дѣтствѣ жизнь распускается и душа разсвѣтаетъ, говоритъ пѣвецъ Воображенія. Человѣкъ во вселенной есть царь, или по крайней мѣрѣ почитаетъ себя таковымъ; но кто бы могъ предсказать сіе величіе во время его младенчества, кто бы могъ предузнать престолъ въ колыбели!
   Брошенный на землю человѣкъ-младенецъ обнаженъ, слабъ, несмысленъ, беззащитенъ; первый крикъ его -- стонъ, первый звукъ -- жалоба, первое ощущеніе -- боль.
   Все окружающее вдругъ поражаетъ взоры его, онъ ничего не можетъ видѣть; дневный свѣтъ, не озаряя, Ослѣпляетъ его. Звуки, касающіеся слуха его, для него ничто иное какъ безпорядочный шумъ; ноги не могутъ носить его, онъ не въ силахъ дѣйствовать руками; нѣжное тѣло ощущаетъ прикосновеніе внѣшнихъ предметовъ по болѣзненному чувству притомъ испытуемому. Самый воздухъ, вокругъ него находящійся, воздухъ которымъ онъ дышетъ, пронзаетъ его жестокимъ хладомъ.
   Каково существо сіе нынѣ толь слабое, а завтра толь надменное.
   Недавно извлеченъ изъ небытія, о которомъ не можетъ имѣть понятія, и оставленъ безъ защиты на произволъ вѣтровъ міра, который кажется ему густымъ туманомъ, хладнымъ, волнующимся моремъ, гдѣ свирѣпствуетъ ужасная буря; тогда все для него хаосъ. Но въ груди своей онъ носитъ эфирный пламень, разумъ свыше вдохновенный; скоро сей разумъ, проницая покровъ его окружающій, развертываетъ предъ нимъ свитокъ чудесъ органическаго міра.
   Нужда бываетъ первою его путеводительницею, онъ прилѣпляется къ груди своей матери, тамъ почерпнулъ свою жизнь, тамъ ищетъ и находитъ первыя средства къ сохраненію оной. Но душа еще долго остается въ усыпленіи, онъ терпитъ или наслаждается токмо тѣлесно.
   Ощущенія его несовершенны, они чрезмѣрны, необдуманы; его чувства суть такія орудія, которыхъ употребленія еще не разумѣетъ.
   Бюфонъ замѣчаетъ, что только по прошествіи сорока дней младенецъ начинаешь ясно видѣть, смѣяться и плакать. Ласки матери -- первое его удовольствіе, ея отсутствіе -- первая печаль. Признательность и дѣтская любовь суть первыя его чувствованія, тогда-то, по справедливости, онъ начинаетъ жить, ибо любитъ и желаетъ бытъ любимымъ.
   Лишь только юный странникъ проникнулъ мракъ, едва разсѣялъ хаосъ, скрывавшій отъ него сей для него новый міръ, содѣлавшійся жилищемъ его, какъ уже все плѣняетъ, все удивляетъ, все восхищаетъ его; безчисленное множество живѣйшихъ ощущеній, сладкихъ удовольствій проникаетъ въ душу его пятью путями, которыми Небо премудро окружило ее.
   Все для него ново, каждый опытъ силъ веселитъ его: вселенная въ движеніи своемъ являетъ удивленнымъ взорамъ его смѣшеніе богатѣйшихъ, разнообразнѣйшихъ красокъ.
   Прикосновеніе тѣлъ, встрѣчающихся поражаетъ слухъ его гармоніею множества звуковъ.
   Воздухъ, напитанный благоуханіемъ цвѣтовъ доставляетъ пріятное раздраженіе нѣжнымъ нервамъ обонянія.
   Тончайшая оболочка, обтягивающая губы и внутренность рта, даетъ ему чувствовать при первой пищѣ сладость подобную вкусу того нектара, или той амброзіи, которыми, по словамъ стихотворцевъ, питаются сами боги.
   Все тѣло облеченное въ нѣжную кожицу, ощущаетъ пріятнымъ образомъ мягкость пеленъ и ложа, кои покоятъ и согрѣваютъ его, а ласки матери по всему существу его изливаютъ чистѣйшее наслажденіе.
   Наконецъ упоенный толикимъ количествомъ новыхъ чувствій, утомленный своимъ счастіемъ, онъ имѣетъ нужду въ успокоеніи и природа Представляетъ ему новое блаженство въ пріятномъ, тихомъ снѣ.
   Пробуждается; время отъ времени раздается крикъ, его является улыбка;онъ позналъ удовольствіе, почувствовалъ печаль; постоянно ищетъ одного, старается избѣгать другой; это почти совершенный человѣкъ, онъ позналъ тайну жизни.
   Скоро изучаетъ законы равновѣсія, ползаетъ, приподымается, колеблется, падаетъ, встаетъ, ходитъ, прыгаетъ, бѣжитъ, пробѣгаетъ, измѣряетъ, ищетъ и достигаетъ. Осязаніе исправляетъ ошибка зрѣнія и удостовѣряетъ его въ наружныхъ видахъ тѣлъ, онъ различаетъ мягкое отъ жесткаго; и игры его суть дѣятельныя и основательныя изученія. Каждое его, движеніе есть полезное усиліе, каждый шагъ -- успѣхъ.
   За симъ произвольные знаки и напослѣдокъ голосъ выражаютъ его потребности и желанія: мало по малу подражаетъ слышимому, произноситъ несвязные звуки и наконецъ слово вырывается изъ устъ его, сіе слово начало талантовъ, искусствъ и наукъ, сіе слово, которое соединяетъ всѣхъ людей и, окрыляя мысли, повелѣваетъ самою Природою.
   Мама, тятя.... суть первыя слова, имъ произносимыя; прелестныя слова, выражающія и внушающія чистѣйшую любовь; сіи первые звуки вполнѣ вознаграждаютъ мать за всѣ ея болѣзни, а въ сердцѣ отца раждаютъ приятныя надежды. Ахъ! сколько прелестей имѣетъ тогда младенецъ для тѣхъ, кои такимъ образомъ принимаютъ первое изліяніе души его.
   При первомъ взглядѣ на дѣтей поражаетъ насъ ихъ слабость; она то вселяетъ, къ нимъ нѣжное соболѣзнованіе; и такъ сія слабость составляетъ всю силу сего, возраста, оно даетъ ему владычество надъ всѣмъ его окружающимъ такое владычество, котораго тщетно бы желало достигнуть честолюбій возмужалыхъ.
   Природа одарила сію слабость привлекательною красотою, непреоборимыми прелестями; дитя носитъ на откровенномъ челѣ своемъ печать чистоты, нѣжности, искренности, справедливости и и другихъ качествъ любезныхъ и плѣнительныхъ для сердца;
   Безъ недовѣрчивости, подозрѣній и хитрости слово его есть вѣрный списокъ мысли; голосъ его заключаетъ въ себѣ пріятность, которой искусство подражать не въ силахъ.
   Его улыбка веселитъ васъ, его слезы васъ трогаютъ, а просьбы повелѣваютъ вамъ.
   Очаровательная сила сего любезнаго возраста, сей весны бытія нашего, сей зари жизни, столь ощутительно дѣйствуетъ на воображеніе, что оно являетъ намъ подъ чертами дѣтей все, въ чемъ мы ищемъ невинности, веселія и счастія.
   Представляя себѣ предвѣстника весны, сей пріятный вѣтерокъ, который, лобзая цвѣточки, дышетъ ихъ благоуханіемъ, изображаемъ ево въ видѣ крылатаго малютки; но воображенію нашему множество легкихъ зефировъ порхаютъ въ воздухѣ.
   Чувствительныя и благочестивыя души, ищущія кроткаго покровительства небесъ, призываютъ заступленіе горнихъ младенцевъ, и небо оглашается согласнымъ пѣніемъ Ангеловъ.
   Даже на землѣ представляютъ подобіе сихъ небесныхъ ликовъ, и въ слабомъ -- не рѣдко виновномъ человѣкѣ раждается надежда умилостивить Бога, коль скоро вступая во храмъ внимаетъ онъ пріятному пѣнію дѣтей, коихъ невинные, среброзвучные голоса несутъ молитвы его ко престолу Милосердаго.
   Когда же смертное, занимаясь другими мыслями, желаютъ изобразите то пріятное, всесильное чувство, которое внушаетъ намъ столько великихъ дѣлъ и столько злодѣяній, которое придаетъ душѣ и твердость и слабость, которое обѣщаетъ блаженство, и причиняетъ скорби; тогда какъ поступаютъ они? Претворяютъ дитятю въ полубога, представляютъ его крылатымъ, слѣпымъ, съ оружіемъ въ рукахъ, на устахъ съ улыбкою и, со злобою во взорахъ, вскормленнаго красотою, возлелѣяннаго граціями. Такимъ образомъ сія любовь толь могущественная, которая была, есть или будетъ нашею повелительницею, не иначе представляется въ воображеніи какъ украшенная прелестями дѣтства.
   Чье сердце толь жестоко, что будетъ нечувствительно къ слезамъ, или улыбкѣ невинности?
   Сами великіе люди познали ея любезную власть. Агезилай, царь гордаго Лакедемона, не устыдился когда застали его верьхомъ на палкѣ между своими дѣтьми.
   Генрихъ добрый гордился подобною игрою, и сказалъ посланнику, который видѣлъ какъ онъ носилъ на плечахъ своего маленькаго сына: это не удивитъ васъ, если вы отецъ; Ѳемистоклъ, указывая на своего сына, говаривалъ: Вотъ наимогущественнѣйшій изъ Грековъ: Аѳины повелѣваюпѣ Греціею, я повелѣваю Аѳинами, жена моя повелѣваетъ мною, а сіе дитя управляетъ ею.
   Что можетъ быть счастливѣе сихъ юныхъ лѣтъ? Нѣжному дѣтству чистосердечно оказываютъ помощь, ласки и благосклонность, но не знаетъ ни подозрѣній, ни ненависти, ни неблагодарности, ни зависти, и находитъ повсюду одну усердную дружбу; тогда путь жизни усѣянъ цвѣтами, всякой старается обрывать около нихъ терніе; дитя не знаетъ еще ни тяготы законовъ; ни своенравія счастія, стыда нищеты и цѣны золота; ни несогласій во мнѣніяхъ; ни надменности властелиновъ, униженія зависимости и высокомѣрія чиновъ; ни ужасовъ смерти, ни неизвѣстности будущаго: во взорахъ его все сіяетъ веселіемъ и надеждою, и если всѣ мечтали о златомъ вѣкѣ, то безъ сомнѣнія приводили себѣ на память толь пріятные толь краткіе дни своего дѣтства.
   Но человѣческое счастіе есть ничто иное, какъ блескъ молніи, она сверкаетъ для того только, чтобы предвозвѣстить бурю. Дитя ростетъ и не можетъ на вѣкъ остаться сыномъ природы; его призываетъ общество, онъ долженъ сдѣлаться человѣкомъ гражданиномъ, и сей-то обнаруживающійся въ немъ человѣкъ требуетъ, чтобы образовали его юныя дарованія, исправляли раждающіеся въ немъ порока; сіе молодое дикое деревцо должно быть возвращено, къ нему должно привить зародышъ добродѣтели: потому истребляютъ цвѣты, дабы произвести плодъ.
   Простите золотые лѣта! прости рай земной! мечты колыбельныя исчезли, появились другія; дитя начинаетъ познавать обязанности, уроки, законы, труды, наказанія, власть и можетъ быть даже самое тиранство; ибо педанты часто настоящіе тираны дѣтства.
   Дитя, говоритъ Плутархъ, образовано природою, разумомъ и упражненіемъ природа полагаетъ основаніе, разумѣ предписываетъ правила, а упражненіе питаетъ его дѣятельность, такъ какъ для хлѣба необходимы хорошая почва, отборныя семена, и опытный земледѣлецъ.
   Воспитаніе можетъ только измѣнить природу, но сіе измѣненіе часто походитъ на совершенное преобразованіе, и потому привычку, которая есть плодъ воспитанія, не безъ причины назвали второю природою.
   Столь же рѣдко найти хорошаго наставника для воспитанія дѣтей, какъ добраго вождя для управленія народомъ.
   Чаще ищутъ ученыхъ, нежели мудрыхъ, и такъ какъ дитя есть подражатель, то примѣръ дѣлаетъ больше нежели урокъ; Мягкій воскъ удобно принимаетъ на себя виды всего t что до него ни касается, дѣтство же будучи и того удобопреклоннѣе принимаетъ всѣ впечатлѣнія предметовъ ему представляющихся.
   Часто дарованія и разумъ оказываются въ человѣкѣ весьма поздо, между тѣмъ какъ свойства его или характеръ гораздо ранѣе. Въ дѣтствѣ онъ объявляетъ о себѣ не то, что онъ со временемъ будетъ, но то, каковъ будетъ онъ.
   Юный Киръ давалъ примѣры умѣренности и достоинства своему дядѣ, царю Мидійскому. Молодой Ахилесъ при видѣ меча, отринувъ женскіе уборы, показалъ въ себѣ Грекамъ побѣдителя Гектора. Когда Римъ трепеталъ предъ Силлою, Катонъ утическій, будучи еще дитятею, просилъ меча у своего наставника, дабы поразите тирана. Дюгесклень въ играхъ повелѣвалъ и управлялъ своими соучениками. Генрикъ, вышедъ изъ колыбели, смѣялся, бился и умѣлъ уже заставить любить и почитать себя.
   Въ обществѣ трудно угадать различныя свойства людей, тамъ носятъ множество личинъ, подобно хамелеонамъ ежеминутно измѣняются, и самый опытный наблюдатель едва ли можетъ читать въ сокровенныхъ сердцахъ ихъ. Дѣти напротивъ того всегда откровенны, обнаруживаютъ предъ нами свои маленькіе пороки и добродѣтели, ихъ простое сердце не знаетъ притворства; тутъ, говоришь аббатъ Делиль,
   
   Тутъ видѣнъ человѣкъ безъ хитраго искусства,
   Порывы видны тутъ природнаго лишь чувства.
   Иной наказанъ бывъ, покорнѣй, тише сталъ
   Услышалъ слово онъ, и гнѣвъ его пропалъ,
   Смѣяся, онъ слезу послѣдній опираетъ;
   Стыдъ раздражалъ его, улыбка умягчаетъ?
   И сердце гибкое онъ ласкамъ отдалъ вновь
   Другой же съ твердостью хранитъ гнѣвъ и любовь,
   Съ досадой мрачною потупя въ землю взоры.
   И ласки и дары и нѣжны разговоры --
   Все отвергаетъ онъ отъ слуха и очей,
   Безмолвно онъ стоитъ въ суровости своей:
   Но будущій уже въ немъ слѣдъ замѣтенъ славы;
   Катонъ и въ дѣтствѣ былъ упрямецъ величавый
   
   Блаженъ дѣлатель, не истощающій трудовъ своихъ на обработываніе земли неплодивой, неблагодарной; но удобряющій плодоносную почву души благороднаго дитяти. По словамъ Плутарха слово благородный двусмысленно; тщеславіе подразумѣваетъ подъ онымъ рожденіе онѣ знатныхъ родителей, а разумъ рожденіе отъ добродѣтельныхъ родителей. Сей же самый писатель, мнѣ кажется излишне строгъ, говоря въ другомъ мѣстѣ, что пороки, и низость души родителей. переходятъ къ дитяти. Въ поколѣніяхъ людей не такъ, какъ въ породахъ животныхъ; какъ бы ни былъ заразителенъ примѣръ, оный чаще устрашить, нежели соблазнить можетъ. Я согласенъ съ Расиномъ, что преступленіе матери есть тяжкое бремя; но если при мѣръ бываетъ всегда урокомъ, то сей урокъ столь же часто полезенъ какъ и вреденъ. Все зависитъ отъ направленія, которое даютъ чувствамъ имъ произведеннымъ. Гораздо обыкновеннѣе случается, что сынъ пораженный пороками отца своего впадаетъ въ противуположные. Сынъ скупаго бываетъ расточителенъ; сынъ лицемѣра, маловѣренъ; дочь щеголихи становится святошею; преемники завоевателя часто простираютъ любовь къ миру даже до слабости" и такъ порочный или злобный отецъ для дѣтей менѣе опасенъ, нежели таковый наставникъ. Къ чему бы послужило воспитаніе, еслибъ добродѣтели и пороки переходили съ кровію, и передавались въ наслѣдство.
   Исторія доказываетъ противное; въ оной не видно ни линіи героевъ, ни людей добродѣтельныхъ, ни злыхъ. Тамъ напротивъ того на каждой страницѣ находятъ Коммодовъ, наслѣдующихъ Авреліямъ, Домиціановъ Веспасіянамъ, Карловъ VIII Лудовикамъ XI, и если изключить изъ оныхъ Александра великаго и Ѳеодосія, то мало увидите знаменитыхъ государей, коихъ отцы включили имена свои въ лѣтописи славы.
   Герои подобны большимъ рѣкамъ; ихъ источники малы, они увеличиваются съ теченіемъ.
   Воспитаніе, а не рожденіе всему полагаетъ начало. Человѣкъ произведенъ на свѣтъ родителями, а образованъ наставниками; одни даруютъ жизнь, другіе образованіе.
   Такимъ образомъ, не взирая на искусство и громкое имя отца своего, завоеватель Азіи признавался, что онъ болѣе обязанъ Аристотелю, нежели Филиппу.
   Люди во всѣ времена о всемъ спорили и ни въ чемъ несогласились; неболѣе согласны они въ методахъ воспитанія, какъ и въ системахъ правленія сколь ни древенъ свѣтъ, но касательно сихъ важныхъ предметовъ онъ еще неопытенъ.
   Бѣдные дѣти, подобно больнымъ, должны бояться шарлатановъ, которые желаютъ испробовать надъ ними свои системы. Какъ въ семъ такъ и въ томъ случаѣ великая погрѣшность, кажется, неразлучная съ натурою человѣка, есть любить всё острое, вдаваться въ крайности, находить удовольствіе въ излишествѣ, и убѣгать умѣренной и справедливой средины, гдѣ однакожь существуютъ истина и мудрость.
   Войдите въ сей домъ, вы тамъ найдете дѣтство стѣсненное, унылое, угнѣтаемое строгимъ учителемъ; гордость и своенравіе нахмурили чело его, взоръ его грезитъ, слова укоряютъ, онъ держитъ розгу или плеть, совсѣмъ не помышляя подобно Сенекѣ, что не должно принуждать Природу, а надлежитъ соразмѣритъ труды не съ силами, но съ слабостію дѣтей; онъ навьючиваетъ нѣжную память ихъ пустыми звуками, которыхъ они не понимаютъ, обременяетъ разумъ словами вмѣсто мыслей, нравоученіями вмѣсто чувствій; онъ наказываетъ утомленіе равно какъ и лѣность, предписываетъ молчане. во время отдохновенія, отягощаетъ ихъ во время занятій, за малѣйшій шопотъ взыскиваетъ какъ за вину, и влача ихъ насильно къ предназначенной цѣли, сей тирань невинности, неизгладимыми чертами напечатлѣваетъ въ младой душѣ отвращеніе къ ученію, ненависть къ трудамъ и непреодолимую склонность къ разсѣянію.
   Хозяйка сего другаго дома женщина: любовь ея слѣпа какъ Амуръ. Сдѣсь дитя ни что иное какъ маленькій божокъ; покаряясь его прихотямъ она трепещетъ за него опасныхъ слѣдствій борьбы, бѣганья, усталости, трудовъ, скуки ученія; самая перемѣна воздуха устрашаетъ ее; она портитъ нравъ его своими ласками, разслабляетъ тѣло его своими предосторожностями. Не научившись еще мыслить, онъ рѣшаетъ и судитъ, не умѣя еще повиноваться. Онъ повелѣваетъ; сей слабоумный молодой хозяинъ непрестанно ругаетъ слугъ; живущій изъ платы, воспитатель его трепещетъ и несмѣетъ противорѣчить ему -- боязнь маленькихъ доносовъ налагаетъ на него молчаніе. Рабски похваляетъ онъ шалости, которыя бы должно ему исправлять и со вздохомъ раздѣляетъ беззаботную праздность избалованнаго дитяти, котораго своенравному владычеству подверженъ.
   Индѣ вы подумаете, что взошли въ монастырь, тамъ недостаетъ только власяницъ и бичеванія; въ сихъ нѣжныхъ лѣтахъ, когда Небо ничего болѣе не требуетъ отъ человѣка кромѣ признательности, вмѣсто того чтобы показать дитяти Бога мира и любви, его пугаютъ мстительнымъ Божествомъ, утомляютъ молитвами, утруждаютъ постами, наводятъ скуку проповѣдями, и наконецъ заставляютъ его страшишься Того, Кого бы онъ долженъ любить.
   Въ другомъ мѣстѣ напротивъ того образуютъ дѣтей только для большаго свѣта, занимаютъ одними нарядами; они читаютъ только для разсѣянія; ихъ упражненіе состоитъ въ изученіи искусства нравиться, ихъ занятія въ залѣ, училище въ ѳеатрѣ, балъ есть поле ихъ дѣятельности; никогда такъ не старались содѣлать Перикла краснорѣчивымъ, а Платона мудрымъ, какъ приучить сего молодаго сибарита къ нѣгѣ и сумазбродствамъ всякаго рода.
   А тамъ изключительно господствуетъ система общественнаго воспитанія, и какъ Ликургъ, преступивъ законы Природы. Отнялъ дѣтей у родитеёлей и поручилъ ихъ государству, такъ нѣкоторые люди непреклонные къ своимъ мнѣніяхъ хотятъ лишитъ отца драгоцѣннаго его права, когда онъ можетъ онымъ пользоваться -- права воспитывать въ добродѣтели существо обязанное ему своимъ рожденіемъ, просвѣщать умъ дитяти, котораго онъ произвелъ на свѣтъ.
   Другіе, повинуясь стариннымъ предразсудкамъ и неисцѣлимой гордости, страшатся, чтобы отрасль ихъ благородной фамиліи не помрачилась въ сообществѣ съ низшимъ классомъ народа; одно частное воспитаніе почитаютъ они удобнымъ, чтобы поддержать въ питомцѣ ихъ достоинство породы и чистоту мнѣній.
   Общественныя учебныя заведенія представляются воображенію ихъ совсѣмъ для него не приличными; по ихъ мнѣнію уроки и примѣръ могутъ повредить его сердце, давая ему знать, что правила просвѣщаютъ, а предразсудки приводятъ въ злаблужденіе, что народъ имѣетъ права, что заслуги стоютъ болѣе нежели порода, и что благородство, просвѣщая человѣка, составляетъ украшеніе, которое придаетъ болѣе блеску добродѣтели, но и рокъ содѣлываетъ гораздо соблазнительнѣе.
   И въ самомъ дѣлѣ не все ли будетъ потеряно, если по неучастію благородный воспитанникъ въ сихъ училищахъ, подобныхъ небольшимъ обществамъ, услышитъ слѣдующія слова Монтаня, который при всемъ томъ произошелъ отъ благородной и древней фамиліи: Мальчика, который, не желаетъ славы, не предпочитаетъ знаніи дѣтскимъ увеселеніямъ, и менѣе дорожитъ сраженіемъ, нежели баломъ, отдайте въ хлѣбники въ какой нибудь хорошій городокъ, хотя бы и былъ онъ сынъ герцога; ибо должно помѣщать дѣтей, не по достоинствамъ ихъ родителей, но по способностямъ души ихъ.
   Впрочемъ, какая бы нибыла принята метода, она всегда должна стремиться къ одной цѣли, т. е.: должно научить дитятю-путешественника законамъ, исторіи, правиламъ, нравамъ и обычаямъ свѣта, въ который онъ вступаетъ, дабы онъ могъ испытать болѣе счастія и менѣе скорби на землѣ имъ пробѣгаемой, и въ другой обители его ожидающей.
   Воспитаніе, образующее характеръ, и ученіе, просвѣщающее разумъ его, измѣняются по различнымъ положеніямъ, въ которыя слѣпой случаи, рожденіе и счастіе помѣстили его. Но вездѣ есть одна общая цѣль, и ея не должно никогда упускать изъ вида, то есть: содѣлать его справедливымъ и добрымъ.
   Каждое состояніе въ обществѣ требуетъ различной степени просвѣщенія; но нравственность равно необходима для всѣхъ. Дѣти короля, дѣти земледѣльца, воина, купца, высшихъ и низшихъ, богатыхъ и убогихъ, должны равномѣрно знать, что не смотря на всѣ странныя мнѣнія о заблужденіи, попокъ ведетъ къ злополучію, а добродѣтель къ блаженству; ибо вѣчный законъ, сохраняющій порядокъ вселенныя, требуетъ чтобы міры существовали, обращались и сохранялись не иначе какъ посредствомъ взаимнаго притяженія, а люди посредствомъ взаимной любви.
   Мы постоянно стремимся къ благосостоянію и удаляемся бѣдствія; однакожъ нѣтъ истиннаго благополучія въ удовольствіяхъ, кои предлагаютъ намъ несправедливость и порокъ на счетъ ближнихъ. Въ распутство, которое есть не иное что, какъ нравственная болѣзнь, впадаютъ обыкновенно съ того времени, какъ начинаютъ дѣлать другимъ то, чего бы тебѣ не желали.
   Каждый порокъ рано или поздо получаетъ свое наказаніе, каждая добродѣтель свою награду: первый раждаетъ ненависть и презрѣніе, а послѣдняя почтеніе и любовь.
   Хотя бы честность, милосердіе и мудрость не были великими обязанностями, то и тогда бы онѣ сохранили свою пользу, ибо какъ зло неразлучно съ заблужденіемъ, такъ добро съ истиною.
   Самолюбъ -- обманывающійся, достойный сожалѣнія глупецъ -- почитаетъ одного себя, отвергаетъ подпоры, и безъ спутника, безъ путеводителя блуждаетъ въ лабиринѳѣ жизни.
   Время, вѣчный наставникъ людей, довольно доказываетъ сіи истины; оно весьма скоро похищаетъ ложныя удовольствія одной минуты, купленныя цѣною продолжительнаго несчастія; но не должно дожидаться его медленныхъ уроковъ, разумъ долженъ предупреждать оные.
   Часто бываетъ у насъ, что нравоучители бросаютъ изсохшія семена, то есть преподаютъ истины свой, какъ грубыя правила, какъ холодный наставленія, какъ строгія обязанности; вмѣсто того чтобы предлагать ихъ молодому страннику, ежеминутно идущему впередъ, какъ единственныя средства найти надежное пристанище и веселый взоръ хозяина; какъ единственную монету, за которую можно купить прямое удовольствіе, прямое счастіе.
   Въ образованій сердца человѣческаго, такъ какъ въ наукахъ и искусствахъ, не забывайте слабости дитяти, который не можетъ слѣдовать за вами какъ только малыми и медленными шагами, какъ Асканій слѣдовалъ за Энеемъ, удаляясь изъ Трои.
   Открывайте силы его, но не утомляйте оныхъ; на оставляйте растѣнія сего въ жаркой теплицѣ, оно принесетъ вамъ незрѣлые и безвкусный плоды. Вѣрьте Конфуцію, онъ совѣтуетъ датъ цвѣтку время распуститься, а не изсушитъ его на вѣки, безразсудно согрѣвая на груди, своей.
   Онъ вникаетъ въ ваши уроки; вы вникайте въ его свойства, чрезъ то откроете зародышъ благородныхъ чувствованій -- воспользуйтесь тѣмъ. Сенека благоразумно предостерегаетъ васъ въ