Санд Жорж
История моей жизни

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Histoire de ma vie.
    Перевод Н. Г. Чернышевского.
    Текст издания: журнал "Современникъ", NoNo 1-3, 7, 1855.

   

ИСТОРІЯ МОЕЙ ЖИЗНИ (*)

ЖОРЖА САНДА.

Снисхожденіе къ другимъ;
Уваженіе къ самому себѣ;
Чистосердечіе передъ Богомъ.

Вотъ эпиграфъ моей книги.

   15 апрѣля 1847.
   

ТОМЪ ПЕРВЫЙ.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ (**).

   (*) Представляемъ нашимъ читателямъ начало записокъ знаменитой писательницы. Эта первая часть есть начало перваго тома, и по вступительнымъ главамъ ея читатель можетъ видѣть, какіе обширные размѣры должна принять эта исторія въ цѣлости. Авторъ не стѣсняетъ себя никакими ограничивающими условіями и даетъ полную волю порывамъ своего чувства, иногда оставляя совершенно въ сторонѣ главный предметъ своей книги. Передавая начало ея труда почти вполнѣ, мы не лишаемъ себя права впослѣдствіи переводить его въ сокращенномъ видѣ, смотря по степени интереса, останавливаясь на болѣе любопытныхъ страницахъ. Разумѣется, мы будемъ дѣлать это только въ такомъ случаѣ, когда это окажется нужнымъ или даже необходимымъ. Редакція.
   (**) Эта первая часть сочиненія была написана въ 1847 году.
   

ГЛАВА I.

Зачѣмъ написана эта книга?-- Своей опытностью надобно приносить пользу другимъ.-- "Письма Путешественника".-- Признанія Ж. Ж. Русо.-- Мое имя и возрастъ.-- Упреки моимъ біографамъ.-- Антуанъ Делабордъ.-- Таинственное сродство.-- Похвала птицамъ.-- Исторія Агаты и Жонкили.-- Венеціанскій птичникъ.

   Мнѣ кажется, что нѣтъ гордости и дерзости въ намѣреніи писать исторію своей собственной жизни, и еще менѣе въ желаніи выбрать тѣ изъ воспоминаній, оставленныхъ въ насъ этой жизнью, которыя, по нашему мнѣнію, стоитъ сохранить. Что касается до меня, я считаю это обязанностью, даже довольно трудною, потому что нѣтъ ничего неудобнѣе, какъ опредѣленіе и объясненіе самого себя.
   Изученіе человѣческаго сердца имѣетъ ту особенность, что чѣмъ болѣе посвящаютъ себя ему, тѣмъ менѣе видятъ въ немъ; а для нѣкоторыхъ дѣятельныхъ умовъ изученіе себя самого есть трудъ утомительный и всегда неполный. Но я исполню этотъ долгъ; онъ всегда былъ передо мной и я обѣщала не умирать, не сдѣлавши того, что всегда совѣтовала дѣлать другимъ, то есть чистосердечнаго изученія своей собствениной натуры и внимательной оцѣнки своего существованія.
   Неодолимая лѣность (болѣзнь слишкомъ занятыхъ умовъ, и потому болѣзнь юности) заставляла меня до сихъ поръ откладывать эту работу; допустивъ издать довольно много біографій, наполненныхъ ошибками, въ похвалу или въ порицаніе меня, я, была, можетъ быть, виновата противъ себя самой. Все, даже имя мое было басней въ нѣкоторыхъ изъ этихъ біографій, изданныхъ сначала за границей, и появивишхея потомъ во Франціи съ прихотливыми видоизмѣненіями. Авторы этихъ разсказовъ обращались ко мнѣ съ вопросами, меня просили сообщить какія нибудь свѣдѣнія, но апатія моя простиралась до того, что я отказывалась дать самое простое указаніе. Признаюсь, мнѣ смертельно не хотѣлось занимать публику своею личностью, въ которой нѣтъ ничего особеннаго, выдающагося, когда мое сердце и голова полны были личностями болѣе сильными, логическими, болѣе полными и идеальными, типами возвышеннѣе меня самой, словомъ, личностями романовъ. Я понимала, что только разъ въ жизни можно говорить съ публикой о себѣ, но говорить серьёзно, и болѣе не возвращаться къ этому предмету.
   Привыкая говорить о себѣ, начинаютъ обыкновенно хвалиться, безъ сомнѣнія, невольно, по естественному закону человѣческаго духа, который постоянно стремится облагородить и возвысить предметъ своего созерцанія. Мы не должны пугаться этого наивнаго хвастовства, когда оно одѣто формою лиризма, какъ у поэтовъ, имѣющихъ на это особенную привилегію. Но восторженность самимъ собою, внушающая эти смѣлые порывы къ небу, не можетъ быть точкою опоры для души, которая хочетъ долго говорить людямъ о себѣ. Въ такомъ возбужденномъ состояніи, она теряетъ сознаніе своихъ собственныхъ недостатковъ. Она отождествляетъ себя съ идеаломъ, и если чувствуетъ въ себѣ наклонность къ сожалѣнію или раскаянію, то преувеличиваетъ ее до поэзіи отчаянія и мученій совѣсти; она становится Вертеромъ или Манфредомъ, Фаустомъ или Гамлетомъ, высокими типами искусства, но которые, безъ помощи размышленія, дѣлались иногда роковыми примѣрами.
   И однако же, великія картины самыхъ могущественныхъ движеній души поэта всегда остаются уважаемыми! великіе художники могутъ одѣваться молніеносными облаками и лучами славы, и упрекать ихъ нельзя. Это принадлежитъ имъ по праву, и раздѣляя съ нами высокія движенія души, они выполняютъ свое верховное посланіе. Но скажемъ также, что и не при такихъ блистательныхъ условіяхъ, и въ болѣе обыкновенной формѣ, можно исполнить серьёзную обязанность, которая принесетъ другимъ болѣе непосредственную пользу, выставляя себя передъ ними безъ символа, безъ вѣнца и пьедестала.
   Нельзя, конечно, думать, чтобы эта способность поэтовъ идеализировать свое собственное существованіе и дѣлать изъ него что-то отвлеченное и неосязаемое, могла быть полнымъ урокомъ въ жизни. Нѣтъ сомнѣнія, что она полезна и животворна, потому что всякій возвышается съ этими вдохновенными мечтателями, чувство каждаго очищается и воспламеняется, слѣдуя за ними въ области экстаза; но въ этомъ тонкомъ бальзамѣ, которымъ хотятъ они освѣжить насъ, недостаетъ болѣе существеннаго -- реальности.
   Но художнику стоитъ подумать о ней, и какъ благородны тѣ, которые заботятся о ней! Но я не могу простирать такъ далеко любовь къ долгу, и только съ большими усиліями перехожу къ прозѣ своего предмета.
   Мнѣ всегда казалось трудно и неловко не только говорить о себѣ, но даже долго оставаться съ самой собою. Въ жизни людей обыкновенныхъ мало дней и моментовъ, когда изученіе ихъ бываетъ любопытно и полезно. Въ эти минуты я чувствовала себя иногда какъ всѣ, и бралась за перо, чтобы излить на бумагу тоску или живое страданіе, меня возмущавшее. Большая часть этихъ отрывковъ никогда не была издана и будетъ служить для меня замѣтками при оцѣнкѣ моей жизни. Иные только приняли на половину форму признанія и литературнаго произведенія, въ письмахъ, изданныхъ въ разное время и помѣченныхъ числомъ X, изъ разныхъ мѣстъ. Они собраны подъ заглавіемъ "Писемъ путешественника". Когда я писала эти письма, я не страшилась говорить о себѣ, потому что говорила тогда не именно о себѣ. Этотъ путешественникъ былъ лицо выдуманное, условное, мужчина подстать моему псевдониму, старый, хотя я была молода; устами этого печальнаго пилигрима я высказывала болѣе личныя впечатлѣнія и раздумье, нежели сколько бы рѣшилась высказать въ романѣ, ограниченномъ болѣе строгими условіями искусства.
   Мнѣ нужно было тогда говорить о волновавшихъ меня вопросахъ, а вовсе не занимать собою читателей.
   Теперь, быть можетъ, я еще меньше чувствую эту необходимость, вообще ребяческую и особенно опасную для художника. Я скажу, почему у меня нѣтъ ея, и почему, однако, я хочу описывать свою жизнь, какъ будто бы чувствовала эту неообходимость.
   Я достигла той эпохи спокойствія, когда моя личность ничего не можетъ выиграть, выражая себя, и когда, слѣдуя только своему вкусу и инстинкту, я только заставила бы забыть ее совсѣмъ. Я не ищу больше слова загадокъ, занимавшихъ меня въ молодости; я рѣшила въ себѣ много задачъ, не дававшихъ мнѣ заснуть. Мнѣ помогли въ этомъ, потому что одна я, вѣроятно, не была бы въ состояніи ничего объяснить.
   Я видѣла искры истины, которыми блеснулъ мой вѣкъ; я знаю, гдѣ ихъ главный фокусъ, и этого будетъ съ меня. Когда-то я искала свѣта въ психологическихъ явленіяхъ. Это было нелѣпо. Когда я поняла, что этотъ свѣтъ былъ въ принципахъ, и что эти принципы были во мнѣ, не происходя отъ меня, мнѣ можно было безъ особенныхъ усилій и заслуги предаться спокойствію ума. Спокойствіе сердца не существуетъ, и никогда не будетъ существовать. Кто родился чувствительнымъ, тому всегда будетъ что любить на землѣ и, слѣдовательно, будетъ чему нравиться, отъ чего зависѣть и страдать. Нельзя потому ни въ какомъ возрастѣ жизни искать отсутствія горя, утомленія и ужаса; оно означало бы безчувственность, слабость, преждевременную смерть. Неизлечимую болѣзнь переносить легче.
   Въ этомъ спокойствіи мысли и самоотрицаніи чувства, я не могла бы имѣть ни слишкомъ мрачнаго взгляда на родъ человѣческій, который обманывается, ни энтузіазма къ себѣ самой, такъ долго обманывавшейся. У меня нѣтъ поэтому ни наклонности къ борьбѣ, ни нужды въ откровенности, которая бы заставила меня говорить о моемъ настоящемъ или прошедшемъ.
   Но я сказала, что я считаю долгомъ такой разсказъ, и вотъ почему:
   Много людей живетъ, не отдавая себѣ, серьёзнаго отчета въ своемъ существованіи, не понимая и почти не заботясь проникнуть цѣль, назначенную для ихъ жизни или въ отношеніи къ ихъ собственной личности, или къ обществу, въ которомъ они дѣйствуютъ. Они проходятъ между нами неузнанные, потому что прозябаютъ безсознательно.
   Самый живой и достойный уваженія источникъ успѣховъ человѣческаго ума есть, говоря языкомъ нашего времени, понятіе взаимнаго обязательства {Въ предъидущемъ столѣтіи это назвали бы чувстительностью, а прежде любовью къ ближнему.}. Инстинктивно или сознательно, люди всегда чувствовали его, и отдѣльная личность, болѣе или менѣе одаренная способностью обнаруживать свою собственную жизнь, всегда была увлекаема къ этому обнаруженію или желаніемъ окружающихъ или не менѣе сильнымъ внутреннимъ голосомъ. Такой человѣкъ считалъ раскрытіе свое долгомъ, и это дѣйствительно былъ его долгъ, приходилось ли разсказывать событія историческія, которыхъ онъ былъ свидѣтелемъ, былъ ли онъ въ сношеніяхъ съ другими важными личностями, или наконецъ онъ путешествовалъ и оцѣнялъ съ какой бы ни было точки зрѣнія людей и внѣшніе предметы.
   Другой родъ личнаго труда, исполнявшійся гораздо рѣже, но въ такой же степени полезный, состоитъ въ разсказѣ о внутренней жизни, жизни души, то есть въ исторіи своего ума и сердца, съ цѣлью братскаго наставленія. Эти личныя впечатлѣнія, путешествія или попытки путешествій въ отвлеченный міръ ума и чувства, переданныя характеромъ откровеннымъ и серьезнымъ, могутъ быть возбудительнымъ средствомъ, ободреніемъ и даже совѣтомъ для другихъ, увлеченныхъ въ лабиринтъ жизни. Этотъ размѣнъ довѣрія и симпатіи возвышаетъ мысли и разсказчика и слушателя. Къ этому роду откровенности, смиренному и вмѣстѣ важному, увлекаетъ насъ естественное движеніе нашей внутренней жизни. Открываетъ ли намъ другъ, братъ, тягость и запутанность своего положенія, у насъ нѣтъ лучшаго средства подкрѣпить и убѣдить его, кромѣ утѣшеній, извлеченныхъ изъ собственнаго опыта; мы чувствуемъ тогда, что жизнь друга есть ваша собственная жизнь, и жизнь каждаго есть жизнь всѣхъ. "Я перенесъ тѣ же страданія, подвергался тѣмъ же опасностямъ, и вышелъ изъ нихъ; ты также можешь вынести и побѣдить." Вотъ что другъ говоритъ другу, и чему человѣкъ научаетъ человѣка. И кто изъ насъ въ эти минуты горя и отчаянія, когда становятся необходимы помощь и сочувствіе другого существа, не испытывалъ сильнаго впечатлѣнія отъ изліяній той души, которой повѣрялъ свои страданія?
   И чѣмъ болѣе перенесла душа, тѣмъ болѣе имѣетъ она власти надъ другими. Мы не ищемъ поддержки въ несчастій у гордаго или насмѣшливаго скептика; нѣтъ, мы скорѣе обращаемся къ такому же несчастливцу, иногда страдающему больше насъ самихъ. Застигнутый въ минуту скорби, онъ будетъ сострадателенъ и будетъ плакать вмѣстѣ съ нами. Если онъ уже собралъ свое мужество и силы, онъ будетъ нашимъ наставникомъ и, быть можетъ, избавителемъ; но онъ будетъ имѣть успѣхъ только понявши насъ, а для этого на признанія наши онъ долженъ отвѣчать своими признаніями.
   Потому разсказъ о страданіяхъ и борьбѣ въ жизни одного человѣка бываетъ поучителенъ для всѣхъ; всѣ были бы счастливы, если бы каждый зналъ, что заставило его страдать, и что избавило его отъ страданія...
   Но не въ такомъ высокомъ смыслѣ пересказаны "Признанія" Ж.-Ж. Руссо. Цѣль философа XVIII столѣтія была болѣе личная, и потому не столько серьёзная и полезная. Онъ обвиняетъ себя, чтобы имѣть случай къ оправданію, открываетъ тайныя свои ошибки, чтобы получить право отвергнуть публичную клевету. Это смѣшанный памятникъ гордости и смиренія, иногда возмущающій своею аффектаціей, но часто обольстительный и проникающій въ душу своимъ чистосердечіемъ. Но несмотря на недостатки и даже виновность этого знаменитаго произведенія, оно даетъ важные уроки, и чѣмъ больше мученикъ заблуждается въ преслѣдованіи своего идеала, тѣмъ сильнѣе этотъ идеалъ поражаетъ и привлекаетъ насъ.
   Очень долго на "Признанія" Ж.-Ж. Руссо смотрѣли какъ за чисто личную защиту. Но онъ самъ былъ причиной такого взгляда, примѣшивая въ нихъ свои личныя предубѣжденія. Теперь, когда у него нѣтъ ни враговъ, ни друзей, мы судимъ его книгу съ болѣе выгодной точки зрѣнія. Для насъ почти неважно знать, до какой степени авторъ "Признаніи" былъ несправедливъ или болѣзненно раздраженъ, или до какой степени враги его были безчестны или жестоки. Для насъ, интересно, поучительно и важно зрѣлище этой вдохновенной души въ борьбѣ съ заблужденіями времени и съ затрудненіями его философскаго направленія, споръ этого генія, проникнутаго строгостью, независимостью и достоинствомъ, съ тою легкомысленною, невѣрующею и испорченною средою, въ которой ему пришлось дѣйствовать, и которая съ своей стороны постоянно дѣйствуя на него или обольщеніемъ или насиліемъ, то увлекала его въ бездну отчаянія, то вызывала его высокую протестацію.
   Если идея "Признаній" хороша, если нужно было разсказывать дѣтскія ошибки и неизбѣжныя заблужденія, то я не принадлежу къ числу тѣхъ, которыхъ пугаетъ эта публичная исповѣдь. Мои читатели, вѣроятно, достаточно знаютъ меня, какъ писательницу и не обвинятъ въ робости. По моему мнѣнію, въ этой манерѣ самообвиненія нѣтъ ничего унизительнаго, и общее чувство не ошибается въ этомъ отношеніи. Нѣтъ никакой пользы и назиданія для насъ знать, что Жанъ-Жакъ укралъ у моего дѣда три ливра десять су, тѣмъ больше, что фактъ еще сомнителенъ {Вотъ какъ говорится объ этомъ въ замѣткахъ моей бабушки: "Франкёйль, мужъ мой, сказалъ однажды Жанъ-Жаку:
   "-- Не хотите ли идти къ французскимъ актерамъ?
   "-- Пожазуй, отвѣчалъ Руссо: -- все-таки позѣваешь часъ или два...
   "Можетъ быть въ этотъ вечеръ Руссо укралъ у моего мужа 3 ливра 10 су. Намъ всегда казалось, что онъ хвалился этимъ, плутовствомъ съ аффектаціей. Франкёйль забылъ объ этомъ и полагалъ даже, что Руссо выдумалъ это, чтобы показать щекотливость своей совѣсти и этимъ заставить не вѣрить тѣмъ его ошибкамъ, въ которыхъ онъ не признается..."}. Я также помню, что взяла въ дѣтствѣ десять су изъ кошелька своей бабушки, чтобъ отдать нищему, и сдѣлала это тихонько и съ удовольствіемъ. Но я думаю, что здѣсь не изъ-за чего ни хвалить, ни винить себя. Это просто было сдѣлано по глупости, потому что мнѣ дали бы эти десять су, еслибъ я попросила.
   Да и большая часть нашихъ ошибокъ, т. е. ошибокъ людей порядочныхъ, такія же глупости. Выказывать себя хуже, чѣмъ мы на дѣлѣ, чтобы тронуть публику или понравиться ей, значило бы слишкомъ за ней ухаживать.
   Для меня чрезвычайно непріятно видѣть, какъ великій Руссо унижается такимъ образомъ и воображаетъ, что, преувеличивая, быть можетъ даже выдумывая эти ошибки, онъ оправдываетъ себя отъ недостатковъ сердца, которые приписывали ему враги. Онъ, конечно, не обезоружилъ ихъ своими "Признаніями"; о не достаточно ли прочитать тѣ части его книги, гдѣ онъ забываетъ обвинять себя, чтобы признать его невинность и правоту? Мы хорошо видимъ, что только здѣсь онъ вполнѣ откровененъ.
   Въ оправдываніи самого себя всегда есть ребяческое и неудачное тщеславіе, бываетъ ли человѣкъ виновенъ или невиненъ, великъ или незначителенъ.
   Но здѣсь дѣло идетъ о чести и жизни. Въ обыкновенныхъ случаяхъ, надобно быть слишкомъ самолюбивымъ, или имѣть какую нибудь серьёзную цѣль, чтобъ защищаться отъ клеветы, которой подвергаются даже самые достойные люди, и доказывать свое безусловное превосходство. Въ жизни общественной это бываетъ иногда необходимо, но въ частной совсѣмъ другое дѣло; и такъ какъ никто не можетъ доказать своего совершенства, то надобно предоставить людямъ, знающимъ насъ, заботу опредѣлить наши особенности и оцѣнить наши качества.
   Наконецъ, такъ какъ наши интересы тѣсно связаны съ интересами другихъ, то нѣтъ ошибки, которая была бы совершенно уединенною. Всегда кто нибудь былъ причиной или участникомъ заблужденія, и нельзя обвинять себя, не обвиняя другого, не только врага, нападающаго на насъ, но иногда и друга, принимающаго на себя нашу защиту. Такъ случилось съ Руссо, и это дурно. Можно ли простить ему, что, передавая свои тайны, онъ передавалъ и тайны г-жи Варенсъ?
   Прости меня, Жанъ-Жакъ, за порицаніе твоихъ удивительныхъ "Признаній"! Но эти порицанія выражаютъ только мое уваженіе къ тебѣ и не разрушаютъ моего энтузіазма отъ сущности этой книги.
   Мои записки не произведеніе искусства; я удерживаюсь отъ увлеченій художника, которыя сдѣлали бы изъ моей жизни романъ, и тогда форма взяла бы верхъ надъ содержаніемъ.
   Мнѣ можно поэтому вести разсказъ безъ порядка и связи, и даже впадать въ противорѣчія.
   Поэтому въ формѣ моего сочиненія отзовется беззаботность моего характера, и для начала я не стану больше доказывать своихъ убѣжденій о пользѣ этихъ записокъ и буду подкрѣплять свои мнѣнія фактами, которые представятся въ ходѣ разсказа.
   Пусть не пугается ни одинъ изъ тѣхъ, кто дѣлалъ мнѣ зло, я не вспомню о нихъ; пусть не радуются и тѣ, кто любитъ скандалёзности, я пишу не для нихъ.
   Я родилась въ годъ коронаціи Наполеона, XII годъ Французской республики (1804). Зовутъ меня не Марія-Аврора де-Саксъ, маркиза Дюдеванъ, какъ находятъ многіе изъ моихъ біографовъ, но Амантина-Люсиль-Аврора Дюпенъ, а мужъ мой, Франсуа Дюдеванъ, не приписываетъ себѣ никакого титула. Онъ былъ только младшимъ лейтенантомъ инфантеріи, и когда я вышла за него замужъ, ему было двадцать семь лѣтъ. Представляя его старымъ полковникомъ имперіи, его смѣшивали съ Дельмаромъ, лицомъ одного изъ моихъ романовъ. Правда, очень не мудрено написать біографію романиста, если переносить выдумки его фантазіи къ дѣйствительнымъ событіямъ его жизни. По крайней мѣрѣ издержки воображенія не велики.
   Быть можетъ, насъ смѣшали и съ нашими предками. Маріей-Авророй де-Саксъ звали мою бабушку, а отецъ моего мужа былъ кавалерійскимъ полковникомъ при имперіи. Но онъ не былъ ни грубъ, ни брюзгливъ: напротивъ, это былъ прекраснѣйшій и добрѣйшій изъ людей.
   Прошу здѣсь извиненія у моихъ біографовъ, но хоть бы мнѣ пришлось поссориться съ ними и за ихъ благосклонность заплатить неблагодарностью, я скажу все! Я нахожу нисколько не деликатнымъ, приличнымъ и даже честнымъ обвинять моего мужа за несправедливости, совершенно забытыя мной съ тѣхъ поръ, какъ я стала свободна,-- для того, чтобъ оправдать мой разрывъ съ нимъ. Нельзя, конечно, помѣшать публикѣ составить себѣ мнѣніе о процессѣ такого рода и сохранить о немъ впечатлѣніе болѣе или менѣе благопріятное той или другой сторонѣ; объ этомъ нечего заботиться, когда обѣ стороны рѣшились подвергнуться публичности подобныхъ споровъ. Но писатели, разсказывающіе жизнь другого писателя, особенно когда они предубѣждены въ его пользу и хотятъ возвысить его въ общественномъ мнѣніи, не должны дѣйствовать противъ своей мысли и чувства и защищать его чѣмъ попало. Обязанность писателя въ подобномъ случаѣ есть обязанность друга, а друзья не должны оставлять безъ вниманія общественной нравственности. Мужъ мой живъ и не читаетъ ни моихъ сочиненій, ни того, что говорятъ обо мнѣ. Новый поводъ для меня не одобрять нападокъ, которымъ онъ подвергается изъ-за меня. Я не могла жить съ нимъ, наши характеры и понятія были совершенно различны. Онъ имѣлъ свои причины не соглашаться на законную разлуку, но чувствовалъ ея необходимость, потому что она существовала на дѣлѣ. Неблагоразумные совѣты заставили его начать публичное дѣло, и это принудило насъ обвинять другъ друга. Печальное слѣдствіе неполноты законодательства, которое со временемъ улучшится. Съ тѣхъ поръ какъ наша разлука была рѣшена, я поспѣшила предать забвенію всѣ эти непріятности; всякое новое обвиненіе его кажется мнѣ неприличнымъ; оно заставляетъ предполагать остатокъ недоброжелательства, отъ котораго однако я совершенно свободна.
   По этому можно догадаться, что я не стану пересказывать подробностей своего процесса. Для меня было бы слишкомъ тягостною обязанностью вносить въ записки ребяческія неудовольствія и горькія воспоминанія. Я много страдала отъ всего этого, но я пишу не за тѣмъ, чтобы жаловаться и искать утѣшеній. Ни кому не было бы полезно знать огорченія, испытанныя мной по поводу происшествія, имѣвшаго отношеніе ко мнѣ лично, и я разскажу только о тѣхъ, которыя могутъ случиться со всѣми. Скажу еще разъ, что любители скандала должны закрыть мою книгу съ первой страницы; они ничего не найдутъ въ ней для себя.
   Этимъ вѣроятно ограничится все, что скажу я о своемъ замужствѣ, и я поторопилась сдѣлать это, чтобы удовлетворить требованіямъ справедливости. Я знаю, что неблагоразумно оспоривать біографовъ, расположенныхъ въ вашу пользу, и которые могутъ грозить вамъ изданіемъ исправленнымъ и дополненнымъ; но я никогда и ни въ чемъ не была благоразумна, да и не замѣчала, чтобы люди, старающіеся быть благоразумными, были счастливѣе меня. При одинаковыхъ шансахъ, надобно дѣйствовать по побужденіямъ своего истиннаго характера.
   Я не стану больше до новаго случая говорить о своемъ замужствѣ и возвращаюсь къ обстоятельствамъ своего рожденія.
   Это рожденіе, въ которомъ меня такъ часто и такъ странно упрекали обѣ стороны моей фамиліи, въ самомъ дѣлѣ довольно любопытно и иногда давало мнѣ поводъ думать о различіи человѣческихъ породъ.
   Я подозрѣваю своихъ, иностранныхъ біографовъ въ большомъ аристократизмѣ, потому что они наградили меня знатнымъ происхожденіемъ; хотя, впрочемъ, они имѣли, по видимому, очень вѣрныя свѣдѣнія, но не хотѣли объяснить пятна, довольно замѣтнаго, на моемъ гербѣ.
   Нельзя считаться ребенкомъ только отца; мнѣ кажется, надобно быть отчасти и ребенкомъ матери. Я думаю даже, что мы гораздо больше принадлежимъ матери, съ которою имѣли самую непосредственную, сильную и священную связь. И такъ, если отецъ мой былъ правнукъ польскаго короля Августа II, и если съ этой-стороны я, хоть и незаконнымъ, но очень существеннымъ образомъ, дѣлаюсь близкой родственницей Карла X и Людовика XVIII, то съ другой стороны по крови я самымъ прямымъ и несомнѣннымъ путемъ принадлежу народу.
   Мать моя была бѣдное дитя парижской мостовой; отецъ ея Антуанъ-Делабордъ былъ maître paulmier et maître oiselier, то есть продавалъ чижиковъ и щегленковъ на набережной aux Oiseaux, а прежде содержалъ маленькій эстамине съ бильярдомъ, не знаю хорошенько, въ какомъ углу Парижа; однимъ словомъ дѣла его не были въ отличномъ положеніи. Правда, крестный отецъ моей матери составилъ себѣ славу въ прочномъ промыслѣ; его звали Варра; и это имя до сихъ поръ красуется на тампльскомъ бульварѣ, надъ цѣлой громадой клѣтокъ различнаго размѣра, гдѣ всегда весело щебечутъ крылатыя существа; я смотрю на нихъ какъ на такихъ же крестныхъ отцевъ и матерей, таинственныхъ патроновъ, съ которыми я всегда была въ особенномъ сродствѣ.
   Пусть объясняетъ, кто хочетъ, это сродство человѣка съ нѣкоторыми второстепенными существами творенія. Оно столько же несомнѣнно, какъ и непреодолимая антипатія и страхъ его передъ другими безвредными животными. Что касается до меня, я такъ сроднилась съ этой симпатіей къ животнымъ, что друзья мои нерѣдко поражены были этимъ, какъ явленіемъ необыкновеннымъ. Я дѣлала въ этомъ отношеніи чудные опыты воспитанія; но я имѣла волшебную власть надъ одними птицами, и если хвалиться этимъ -- тщеславіе, то прошу у нихъ извиненія.
   Я получила этотъ даръ отъ матери, которая владѣла имъ еще въ большей степени; она ходила въ нашъ садъ постоянно въ сопровожденіи наглыхъ воробьевъ, проворныхъ ольшанокъ и болтливыхъ зябликовъ, которые жили на свободѣ по деревьямъ, но довѣрчиво являлись получать свою пищу изъ рукъ. Я увѣрена, что она наслѣдовала это вліяніе отъ отца, и что самъ онъ сталъ птичникомъ не по простому случаю, но по естественному влеченію сблизиться съ существами, съ которыми инстинктъ поставилъ его въ отношенія. Никто не отказывалъ Мартину, Картеру и Фанъ-Амбургу въ особенномъ могущественномъ вліяніи на инстинктъ дикихъ животныхъ. Надѣюсь, что не будутъ слишкомъ отвергать и моей сноровки и умѣнья обходиться съ двуногими пернатыми, которые, можетъ быть играли роковую роль въ моей прежней жизни.
   Но безъ шутокъ, нѣтъ сомнѣнія, что у каждаго изъ насъ есть замѣтное, иногда очень сильное предубѣжденіе за или противъ какихъ нибудь животныхъ. Собака имѣетъ огромное значеніе въ человѣческой жизни и эта тайна до сихъ поръ не раскрыта вполнѣ. У меня была служанка, которая пристрастилась къ свиньямъ и была внѣ себя отъ отчаянія, когда онѣ попадались въ руки мясника; тогда какъ я, воспитанная въ деревнѣ и по деревенски и имѣвшая возможность привыкнуть къ этимъ животнымъ, которыхъ у насъ держали въ большомъ количествѣ, всегда чувствовала къ нимъ дѣтскій, неодолимый страхъ, такъ-что совершенно не знала что дѣлать, когда была окружена этой нечистоплотной породой: я скорѣе бы желала быть окруженною львами и тиграми.
   Оттого, можетъ, всѣ типы, составляющіе спеціальную принадлежность каждой породы кивотныхъ, сходятся въ человѣкѣ. Физіономисты доказали сходство физическое; кто можетъ отвергать сходство нравственное? Развѣ нѣтъ между нами лисицъ, волковъ, львовъ, орловъ, майскихъ жуковъ и мухъ? Грубость человѣка часто бываетъ также низка и свирѣпа, какъ инстинкты свиньи, и это всего болѣе страшитъ и возбуждаетъ во мнѣ отвращеніе въ человѣкѣ. Я люблю собакъ, но не всѣхъ. Я чувствую даже примѣтную антипатію противъ нѣкоторыхъ характеровъ этой породы. Мнѣ нравится ихъ непокорство, смѣлость, ворчливость, независимость. Но я не люблю ихъ обжорства. Это прекрасныя, даровитыя существа, но неисправимыя въ нѣкоторыхъ случаяхъ, гдѣ грубость животнаго возвращаетъ свои права.
   Но я утверждаю, что птица есть болѣе высокое существо творенія. Ея организація удивительна. Способность летать даетъ ей жизненную силу, которой нашъ геній не могъ еще достигнуть. Въ ея клювѣ и ножкахъ чрезвычайно много проворства. У нея есть инстинктъ супружеской любви, домашней предусмотрительности и хозяйства; гнѣздо представляетъ превосходное соединеніе искусства, заботливости и тонкой роскоши. Это единственная порода, гдѣ самецъ помогаетъ самкѣ въ исполненіи семейныхъ обязанностей, и гдѣ отецъ, также какъ у людей, строитъ жилище, бережетъ и кормитъ дѣтей. Въ этихъ красивыхъ пѣвицахъ есть грація, ловкость, живость и инстинктъ привязанности и нравственности, и напрасно считаютъ ихъ типомъ непостоянства. Животныя вообще не отличаются вѣрностью, а въ птицѣ вѣрности всего больше. Въ столько хваленой породѣ собакъ только самка любитъ своихъ дѣтенышей, и потому стоитъ гораздо выше самца; у птицъ оба пола, одаренные равными достоинствами, доходятъ до идеала въ Гименеѣ. Такъ пусть не судятъ легко о птицахъ. Они немного отстаютъ отъ насъ; и какъ музыканты и поэты они даже отличаются большими дарованіями, чѣмъ мы. Человѣкъ-птица это художникъ.
   Такъ какъ теперь я говорю о птицахъ (и почему мнѣ не распространиться о нихъ? я уже разрѣшила себѣ неограниченныя отступленія), то приведу здѣсь одну черту, которую наблюдала сама и которую желала бы разсказать Бюффону, этому тихо