Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович
Жених

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Картина провинциальных нравов.

   М. Е. Салтыков-Щедрин. Собрание сочинений в 20 т. М.: Художественная литература, 1966. Т. 4

ЖЕНИХ
Картина провинциальных нравов

(Посвящается И. В. Павлову)

I
Иван Павлыч въезжает в Крутогорск

   В 18** году, летом, в девятом часу вечера, к гостинице губернского города Крутогорска подъехал запряженный тройкой тарантас, из которого, кряхтя и ругаясь, вылез коротенький и не старый еще человечек в дорожном пальто, запыленном и вывалявшемся в пуху до крайности. Человечек постоял с минуту на тротуаре, как будто не сознавая, что с ним делается, посмотрел воспаленными от пыли и ветра глазами вдаль, наконец пришел в себя и, пробормотав: "Ах! да ведь мы, кажется, приехали!" -- взбежал бегом по лестнице.
   Господин этот был не кто иной, как коллежский асессор Иван Павлыч Вологжанин, приехавший в Крутогорск для снискания себе пропитания посредством служебной деятельности, к которой имел несомненное призвание. Расположившись в отведенном ему нумере и спросив самовар и рюмку очищенной, с маленьким кусочком черного хлеба, он немедленно принялся приводить в порядок свои мысли, доведенные до крайнего расстройства многодневною тряскою по испорченной дороге. С этою целью он набил себе трубку, закурил ее и начал ходить мерными шагами по комнате.
   "Черт возьми! обстоятельства-то мои тово... порасстроились! именьишко костромское -- что в нем? этот город Кострома -- только веселая сторона, а путного в нем мало!.. Надо, надо поправить свои обстоятельства!
   Хорошо бы теперича схватить прямо место исправника! очень бы недурно! жалованья, за вычетами, около полуторы; ну, откупщик -- положим, хоть две, земские лошади -- положим, хоть тысячу; ну, с становых там -- положим, хоть... а впрочем, чего их жалеть, могут и совсем, канальи, жалованья не брать... следовательно, тоже хоть по тысяче... Ведь этак одних безгрешных доходов больше семи тысяч наберется... Надо, да, надо поправить свои обстоятельства...
   И отчего это оно ничего не дает, это костромское именьишко! земля, говорят, глина... важность большая! из глины тоже кирпичи и даже горшки делать можно!.. А не дает! уж пытал я и сам, и усовещивал, ну и другие тоже меры употреблял -- один ответ: земля -- глина... А надо, надо поправить свои обстоятельства!
   Несчастлив я насчет женитьбы! Вот уж второй раз вдовею, а все толку никакого нет... И хоть бы седьмые части порядочные достались -- и того нет! После одной пришелся, по расчету, салоп беличий да кисет, а после другой и всего-то на всё табакерка с музыкой... Разве здесь попробовать счастья? только надо сделать это осмотрительно, потому что в четвертый-то раз, пожалуй, и баста скажут -- это штука будет плохая... Надо, надо как-нибудь поправить свои обстоятельства!
   А попробовать счастья именно не мешает! Здесь, сказывали мне, водятся такие почетные граждане, которых хлебом не корми, а подавай дворянина! А дочки у них, говорят, такие толстушечки, что и старого человека немощного на ноги подымут! Что ж, это хорошо! во-первых, оно как-то слаще, как около тебя этакая бархатная кубышечка... под мышками у тебя пощекотит, или вот сядет на коленки, или ущипнуть себя даст... а во-вторых, и начальство как-то снисходительнее смотрит на подчиненного, у которого жена не тоща: "А, скажет, этот, сейчас видно, что солидный человек!" Может быть, оттого мне и счастья до сих пор не было, что и Дарья Сергевна и Варвара Алексевна -- обе были как-то сухопароваты!.. Да, надо, надо поправить свои обстоятельства!"
   Иван Павлыч должен был прервать нить своих размышлений, потому что в это время нумерной подал ему требуемую рюмку очищенной с кусочком черного хлеба.
   -- А что, велик у вас город? -- спросил Иван Павлыч нумерного, выпив одним духом водку, крякнув и закусив.
   -- Какой, сударь, у нас город; только слава что город!
   -- Что ж ты врешь! мне именно сказывали, что тут живут богатые купцы...
   -- Купцов как не быть -- есть купцы-с!
   -- Ну, и богатые купцы -- это я знаю наверное.
   -- Не слыхать-с; есть купцы, только самые неосновательные... больше, как бы сказать, закусывать любят, нежели своим предметом занимаются...
   -- Это, брат, скверно! надобно им внушить, что, конечно, отчего же и не выпить в меру, но зачем же опять из-за этого делом своим неглижировать...
   -- Не знаю-с; на то есть у них начальники.
   -- А кто, например, первый купец у вас по городу?
   -- Есть один-с, Пазухин прозывается; этот точно, что после покойного родителя большие капиталы получил.
   -- И семейный?
   -- Женат-с.
   -- Ну, и есть этак... дочки?
   -- Сын один есть от первой жены-с, а от второй-то дочка, так ту еще грудью кормят.
   -- Гм... а других купцов нет?
   -- Есть, да всё больше веревочками, да шнурочками, да ситчиками торгуют... самый, то есть, народ внимания не стоющий!
   -- Гм... подай еще рюмку очищенной!
   "Однако это скверно! впрочем, может быть, он и врет! Эти хлапы иногда бывают прежелчный народ: съездит его там кто-нибудь по морде, или так просто нападет на него меланхолия, он и видит все в черном цвете! А того, скотина, и не размыслит, что иногда человеку нужен не взгляд его поганый, а настоящие, истинные факты... А крепко, однако, он меня озадачил! ведь этак, пожалуй, и не поправишь обстоятельств!
   Да нет, не может быть! Иван Васильич сам в здешних краях женился, и он мне именно сказывал, что здесь в каждом доме по невесте, и за каждой невестой не меньше ста бумажками дают! Я и теперь еще позабыть не могу, как он мне показывал белье, которое получил за женой... ведь не во сне же я это видел! А белье было именно такое, какого нельзя дать меньше как при ста тысячах!"
   -- Ну, хоть в уездных городах, может быть, богатые купцы есть? -- спросил он у того же нумерного.
   -- В уездах как не быть, есть... В Полорецке есть, в Черноборске тоже, в Окове...
   -- Семейные?
   -- Известно, купцы народ плодущий-с...
   -- Это, брат, хорошо... принеси-ко еще очищенной!
   -- Да не прикажете ли уж графинчик поставить?
   -- А и то дело.
   "Ну, вот оно и выходит на мое! Теперь, стало быть, только осторожнее действовать надо, и дело в шляпе... Посмотрим, посмотрим, Анны Пафнутьевны, Василисы Карповны, Перпетуи Прокофьевны, как-то вы от меня отвертитесь! Хорошо, что я стихов много знаю -- это самое действительное средство! там в альбомчик пропишешь, там пропоешь, там этак в упор продекламируешь -- ни одно купеческое естество не устоит!.. А впрочем, поглядим-ка на свои мордасы; я уж дней шесть и зеркала-то не видал!.. Ничего, недурно! Глаза красны и нос как будто лупится, да это пройдет... надо бы водку совсем оставить... ну, да это с завтрашнего дня, а нынче дело дорожное..."
   -- Мишка! -- крикнул он своему лакею, который возился в передней с чемоданами, -- на ночь чтоб огуречная вода была -- знаешь, что тетенька Лизавета Егоровна от загару дала... Ну, а чиновники у вас каковы? -- спросил он, обращаясь к нумерному, принесшему графин с водкой.
   -- Есть господа хорошие-с... Фурначев генерал, Порфирьев Порфирий Петрович, Размановский-господин...
   -- И богатые?
   -- Капиталы большие имеют-с. Генерал Фурначев с Пазухиным-то свояки, так и торговля-то у них пожалуй что вообще происходит... Порфирьев Порфирий Петрович тоже при капиталах -- помаленьку довольно-таки насбирали... Ну, Размановский-господин -- этот будет против них потощее...
   -- И есть у них... дочки?
   -- У Порфирьева да у Размановского, только уж очень словно каверзны -- глядеть не на что-с...
   -- Это, брат, нехорошо. Жена надо, чтоб была такая... сдобнушка... можешь идти!
   Иван Павлыч был доволен полученными сведениями. Действительно, шансов оказывалось множество; жаль только, что генерал Фурначев в племя не пошел, а у него уж наверное дочки не вышли бы каверзные.
   "Только нужно бы, черт возьми, денег, чтоб не ударить лицом в грязь!.. А с костромского именьишка, хоть ты лопни, больше тысячи в год не получишь!.. дда! на это, брат, не разъедешься!"
   -- Мишка! взял розовый галстух?
   -- Взял-с.
   -- То-то же!
   "Нынче время летнее -- без розового галстуха нельзя! Все, именно все, зависит от того, как за дело приняться... Хорошо, что у меня фрак новый есть..."
   -- Мишка! а фрак новый взят?
   -- Взят-с.
   -- То-то же! ты у меня смотри, вывеси его на ночь на вешалку, чтоб складки отошли, да приутюжить вели!
   "Как надену я новый фрак с иголочки, да подтянусь хорошенечко снизу, да жилет с золотыми пуговицами, да галстух розовый, да подъеду этаким чертом: сударыня! желал бы я знать, свободно ли ваше сердце? -- А ведь недурно будет!"
   Иван Павлыч раскланялся перед зеркалом и сделал приятный жест правой рукой.
   "Хорошо, что я воспитание порядочное получил! Кто что там ни говори, а воспитание важная вещь! Возьмем теперича хоть меня... я, могу сказать, обо всяком предмете разговаривать в состоянии; стало быть, каждому образованному человеку приятно иметь меня в своем доме... Ну, опять и манеры! манера должна быть у порядочного человека приятная, круглая; иной, может быть, и хороший человек, да сопит, или жует, или головой вертит -- ну, и вон пошел! а у меня все это в порядке: жест самый благородный, улыбка ласковая..."
   Иван Павлыч подошел к зеркалу и улыбнулся.
   -- Мишка! рубашки хорошие все взял?
   -- Все взял-с.
   -- Ну, то-то же!.. да бишь!.. гм... об чем бишь я еще хотел тебя спросить?
   -- Не могу знать-с.
   -- Вечно ты ничего не знаешь!.. да! не забыл ли ты еще чего?
   -- Все, кажется, взяли...
   -- То-то "кажется"! я ведь, брат, тебя в Кострому пешком сбегать заставлю, если забыл... чаю! и стели постель!
   Через час в нумере уже тихо. Иван Павлыч видит во сне, что он сидит у полорецкого купца Кондратья Кирдяпникова и получает от него билеты Московской сохранной казны... "Уж вы сделайте ваше одолжение, Иван Павлыч, -- говорит растроганная Афимья Семеновна, -- не больно Аксюту-то забижайте!" -- "Ну, Оксюха, -- прибавляет от себя Кондратий Сидорыч, -- смотри у меня, мужа слушайся, да не балуй!" Иван Павлыч, не без сердечного участия, замечает при этом, что у Кондратья Сидорыча лицо красное, глаза налитые, а шея короткая и толстая... "Может быть, от того-то и называется он Кондратьем Сидорычем!" -- говорит он мысленно и... улыбается.
   Мишка с своей стороны видит тоже сон. Ему снится, что он никак не может растопить печку: дрова, что ли, сырые или уж день такой задался... Он поминутно бегает на кухню за растопкой -- и все тщетно! "Что за чудо!" -- кричит он во сне тем тоскливо отчаянным голосом, каким обыкновенно кричат "караул!" люди, огорченные встречею, в глухом и безлюдном месте, с суровыми незнакомцами, изъявляющими желание лишить их жизни.
  

II
Первые впечатления

   "Крутогорск. 29 мая 18 **.
   Не сердись, душа Сыромятников, на мое молчание. Знаю и очень помню, что долг дружбы прежде всего, но молчанию моему были, как здесь говорят, законные причины. Во-первых, я только вчера довел свои дела до той точки, с которой могу уже смотреть на будущее глазами ясными и не отуманенными ложным блеском несбыточных надежд и т. д., а во-вторых, все это время я именно бегал как собака, ибо ты и сам, я думаю, знаешь, как грустно находиться в коже просителя.
   Победа, дружище, победа! Помнишь ли ты, как наш латинский учитель рассказывал о каком-то чудаке, который имел привычку говорить: veni, vidi, vici {пришел, увидел, победил.} (так, кажется? я признаюсь тебе, всю эту гнусную латынь позабыл, и даже mensa {стол.} просклонять не сумею); в то время мне даже не верилось, чтоб мог найтись такой чудак, и теперь пришлось на себе эту поговорку испытать!.. именно, братец, veni, vidi, vici! Но буду рассказывать по порядку.
   Первым долгом, по выезде из Северной Пальмиры, я счел отправиться к себе в костромскую деревню и распечь там старосту. Прибавил, разумеется, при этом оброку. Но, признаюсь тебе откровенно, едва ли моя заботливость принесет какую-нибудь пользу, а староста даже прямо объявил мне (представь себе, какой грубиян), что хошь прибавляйте, хошь не прибавляйте, все-таки больше не получите! Однако ж я настоял на своем и прибавил. Но и за всем тем едва ли больше тысячи рублей в год получить придется! Я даже удивляюсь, право, как это у этих скверных мужиков денег нет! ну как, кажется, не найти каких-нибудь ста рублей с тягла (ведь с тягла, mon cher {мой дорогой.} и не заплатить! И между тем нет, да и нет!
   А впрочем, entre nous soit dit {между нами будь сказано.}, с другой стороны, если взвесить хорошенько все обстоятельства, так ведь немножко свиньи и мы! Ну, на что мы, например, годны? Всякий хоть что-нибудь да умеет делать, только мы, что называется, ничевым ничего... Ты скажешь, что надо же кому-нибудь и ничего не делать, потому что это поощряет промышленность... может быть, ты и прав! А впрочем, я, кажется, зафилософствовался...
   Во всяком случае, ты из всего сказанного выше можешь заключить, что родовые мои обстоятельства вовсе не блистательны. Ты сам знаешь, друг, какие я употреблял старания, чтоб улучшить свое положение! Два раза женился и всякий раз имел в виду что-нибудь получить, но богу не угодно было услышать мои молитвы. Оба раза за женами моими (ты знаешь, как я сердечно любил их!) имелось в виду вознаграждение только в отдаленном будущем, то есть по смерти престарелых родителей, и всякий раз, как нарочно, подруги мои переселялись в вечность гораздо прежде своих родителей, которые, вследствие этого, не только мне ничего не дали, но даже и три четверти оставшейся движимости захватили... Если б не это, то, конечно, я мог бы иметь теперь очень порядочное состояние.
   Не стану описывать тебе дальнейшую мою дорогу из деревни до Крутогорска. Обо всем этом ты можешь прочесть обстоятельное описание в любом русском романе. Притом же, сознаюсь откровенно, я большею частью спал и просыпался только для того, чтоб закусить и выпить рюмку водки (кстати, поздравь меня, я больше не пью водки, да и тебе советую бросить, потому что это ужасно сокращает жизнь, а главное, портит цвет лица). Видел я, что по сторонам торчат какие-то березы, что иную станцию едешь по песку, другую станцию по глине, или, как здесь выражаются, по суглинку (язык здесь, mon cher, преуморительный), что через речки и овраги построены мосты и тому подобная дребедень. Представь себе, даже ни одного игривого происшествия! У одного смотрителя, правда, нашлась-таки женочка -- преинтересная бабенка! однако пожуировать не удалось, потому что смотритель так и стоит над ней, точно селезень над уткою.
   А знаешь ли, это именно чудная у тебя блеснула в уме идея, попросить у Каролины Карловны для меня письмо к Голубовицкому! Кто что ни говори, а женщины -- это, братец, la puissance du jour! {сила нашего времени} На Каролину Карловну хоть и указывают пальцами разные господа с огорченными физиономиями, а все-таки она сильная женщина и может сделать многое. Итак, ясно, что человек, желающий сделать в этом мире карьеру, должен устраивать ее через прекрасный пол. И согласись со мной (впрочем, ты уже давно в этом отношении со мной согласен, и я могу только назваться твоим благодарным учеником), что эта манера устраивать свои делишки не только не тяжела, но даже чрезвычайно приятна. Ибо само собою разумеется, что гораздо приятнее льстить и говорить комплименты хорошенькой женщине (которая за это еще и ручку даст поцеловать), нежели какому-нибудь плюгавому старикашке, у которого из носу табачные ручьи текут! Следовательно, что ж в этом есть, кроме естественного и всякому понятного желания устроить дела свои как можно приятнее? И с чего же, с чего некоторые беспокойные личности проповедуют, что такое устройство карьеры низко и подло?.. Но я опять зафилософствовался!
   Разлетелся к Голубовицкому, как ты можешь себе представить, совершенным чертом. Новый петербургский фрак с принадлежностями, белый жилет с золотыми пуговицами, розовый галстух, воротнички à l'enfant... {детского фасона.} одним словом, покуда я ехал от гостиницы, передо мною все эти мещанишки и купчишки и даже чиновники картузы снимали! Жаль только, что при гражданском платье нельзя аксельбантов привесить, а то я уверен, что меня приняли бы за флигель-адъютанта.
   Когда я вошел в приемный зал, Степан Степаныч принимал просителей. Наружность у него именно такая, какую следует иметь начальнику. Он высок ростом и прям, руки держит сложенными назад, и надо, mon cher, видеть (ты расскажи это Каролине Карловне), как он распекает этих несчастных чиновников! Один из них до того даже сконфузился, что попросился выйти. Признаюсь, и я немножко обробел, когда он обратился ко мне с вопросом: "Вы кто такой?" Я, как и водится, объяснил ему, что я дворянин, не служить не могу, что наслышан много об его начальнической справедливости и т. д. Но все это было, кажется, напрасно, потому что дело объяснилось гораздо проще, как только я подал ему письмо Каролины Карловны. "А! это совсем другая речь!" -- сказал он, улыбаясь, и начал читать тут же. Мне показалось, что он даже как-то особенно сделался весел, когда дошел до того места, которое, если ты не забыл, начинается словами: pendant deux ans monsieur de Wologchanine a fait son possible pour me distraire {в течение двух лет господин Вологжанин делал все, что мог, чтобы развлечь меня.} и т. д. Он, кажется, воображает, что я и бог знает в каких коротких был отношениях с Каролиной Карловной... впрочем, мне что за дело -- пусть думает! И конечно, я не спешил разубедить его!
   -- К сожалению, -- сказал он мне, прочитавши письмо, -- в настоящее время я не могу доставить вам то место, какое вы ищете, но я вам дам другое назначение... я надеюсь, что Каролина Карловна останется мною довольна...
   И он назвал мне такое место, об котором я даже и мечтать не мог!.. Место благороднейшее, mon cher, на котором даже работать самому ничего не нужно, а только выслушивать да "полагать": я, дескать, полагаю вот так-то, а вы там как знаете. А принадлежности этого места самые великолепные: кроме жалованья, тысяч десять рублей, et comme de raison {и разумеется.} на первом плане откупщик. Нет, да ты представь себе мою радость! Едучи сюда, я решался даже на взятки для поправления обстоятельств, и вдруг мне предлагают такое место, на котором я самым благородным образом буду получать (с жалованьем) никак не менее пятнадцати тысяч рублей!..
   Разумеется, я рассыпался в благодарностях. Только Степан Степаныч сказал мне тут же, что окончательное утверждение меня в предполагаемой должности зависит не от него, а следовательно, пусть уж Каролина Карловна довершит свое благодеянье и попросит кого следует... Представление об этом пошло вчерашнего числа за No 28793 (по этому числу нумеров уже можешь судить, какова неутомимая деятельность Степана Степаныча: к концу года, говорят, доходит до семидесяти пяти тысяч!)... Ах да, скажи, скажи же ты Каролине Карловне, что, при одном воспоминании об ней, все внутренности мои поднимаются вверх от благодарности! что я готов последнюю каплю крови пролить за нее! что ей стоит только сказать: "Умри, Jean!" -- и я умру без малейшего ропота! что есть здесь рыба белорыбица и рыба осетрина, которую самые большие аристократы в Петербурге только по праздникам кушают, и я эту рыбу ей непременно пришлю, на почтовых пришлю, чтоб она могла сказать всем и каждому, что вот и в Крутогорске есть сердце, которое пламенеет к ней признательностью! Скажи же ей все это.
   Разумеется, я познакомился и с Дарьей Михайловной (супругой Степана Степаныча). Эта женщина, скажу я тебе, такого рода, что даже и в Петербурге играла бы важную роль. Какой бюст, какие плечи -- пальчики оближешь! Признаюсь тебе, мне стало как-то неловко за обедом, когда я сидел подле нее. Воображаю себе, что сделалось бы с тобою, который, по природе своей, сладострастнее всякой жабы! И знаешь, при этой красоте, есть еще у нее эта manière d'être {манера держаться.}, которая еще более голову отуманивает! Здешняя молодежь от нее без ума; особливо есть тут один помещик Загржембович -- кругленький, как булочка, и так же с боков подрумяненный, -- так он даже до смешного доходит. Станет перед ней на колени (разумеется, в то время, когда Степан Степаныч отсутствует)... Преприятный человек!
   О других сделанных мною здесь знакомствах я тебе еще не пишу, потому что не мог до сих пор порядочно осмотреться. Могу только сказать, что петербургский фрак мой произвел на всех самое приятное впечатление... вот что значит быть прилично одетым! явись я в какой-нибудь мочалке, кто же бы захотел обратить на меня внимание!
   Затем остается мне сказать несколько слов о главном предмете. Я, как ты знаешь, имею непременное желание опять попытать супружеского счастия. Только так как уж я в этом отношении старый воробей, то и не желаю, чтобы меня на мякине надули. Больше всего меня страшит то обстоятельство, что если и этот третий опыт будет неудачен, то четвертого уж сделать не позволят, и, следовательно, тогда хоть совсем запирай лавочку. Поэтому я решился действовать осторожно, и собранные мною до сих пор сведения довольно благоприятны. В Крутогорске, собственно, купеческих дочерей богатых нет, а есть чиновнические, которые, в отношении к капиталам, не уступают купеческим. Только надо сказать правду, все они, кроме одной, немного тово... (милый Гоголь!) -- и главное, худощавы очень. А я, как ты знаешь, во всем люблю сочность и даже некоторую распространяемость в ширину... впрочем, мне сказывали, что в уездных городах водятся купеческие дочери именно такие, как я желаю, и, следовательно, дело это еще впереди. Обещанное место должно чрезвычайно облегчить мои искания, потому что, получив его, я буду именно, что называется, un homme solide {солидный человек.}. A потому я вновь прошу тебя, а через тебя и эфирнейшую Каролину Карловну, как можно похлопотать об утверждении меня.
   Прощай; письмо мое и без того вышло длинно. Не забывай того, который до гроба будет называться твоим
   Иваном Вологжаниным".

III
Продолжение

   Действительно, Иван Павлыч проводил время очень недурно. Во-первых, генерал Голубовицкий, благодаря рекомендательному письму, принял его весьма благосклонно, а во-вторых, и сама генеральша Дарья Михайловна не осталась равнодушною ни к петербургскому фраку, ни к воротничкам à l'enfant нашего героя. Дарья Михайловна была очень милая и очень красивая женщина, которая чувствовала себя совершенно не на месте в крутогорском мире, куда закинула ее судьба. Она все ждала, что придет откуда-нибудь Leone Leoni и наводнит ее существо всеми жгучими наслаждениями бурной, сокрушительной страсти, но Leone Leoni не приходил, и Дарья Михайловна, в ожидании благоприятного случая, проводила время, как могла, в кругу Разбитных, Загржембовичей и Корепановых. Узнавши, что Иван Павлыч из всех искусств наиболее упражнялся в хореографии, она нашла, что он может быть очень полезным членом общества, и потому немедленно посвятила его в тайны губернской жизни и посоветовала отправиться, не теряя времени, с визитами ко всем городским обывателям, у которых встречалась возможность провести время с пользою и удовольствием.
   -- Из купцов, -- прибавила она, -- можете съездить только к откупщику Пазухину, который, по приказанию моего мужа, дает очень милые балы.
   В одно прекрасное утро, часов этак около одиннадцати, Иван Павлыч был в больших попыхах. У подъезда его ждала пара лошадей, а он, совершенно одетый, то отходил от зеркала, то подходил к нему, все стараясь отыскать то самое выражение лица и ту самую позу à la militaire {на военный лад.}, которые ему так удались, когда он имел честь быть представленным Каролине Карловне.
   -- Madame, -- говорил он, подлетая к зеркалу, -- j'ai l'honneur de me présenter... Jean de Wologchanine {Сударыня, честь имею представиться... Жан Вологжанин.}.
   -- Charmée, monsieur {Очень приятно, милостивый государь!}, -- отвечала дама, -- je vous prie de prendre place {садитесь, пожалуйста.} (Иван Павлыч говорил за даму тоненьким голосом и грациозным движением указывал самому себе на стул).
   -- Нет, черт возьми, все не то! Ужасно трудно самого себя рекомендовать!
   И он снова разлетался, повторяя ту же фразу, покуда окончательно не убедился, что самого себя представлять действительно трудно.
   -- А ну, как она вдруг ответит: а мне что за дело, что вы Jean Wologchanine?.. И как вы, скажет, смели являться туда, куда вас не просят?.. Это, черт возьми, прескверная будет штука!.. Да нет, не может это быть!.. На всякий случай надобно, однако ж, и еще две-три фразы придумать...
   Вероятно, эти фразы были им без труда придуманы, потому что через полчаса он уже летал по крутогорским улицам. Впрочем, и опасения его насчет приема были напрасны, потому что крутогорские дамы, заслышавши верхним чутьем запах приезжего, уже не один день с нетерпением ожидали его посещения и начинали даже роптать на Дарью Михайловну за желание ее всецело им завладеть.
   Первый дом, в который ему пришлось заехать, был дом Петра Сергеича Мугришникова. Петр Сергеич уж отбыл в это время в палату, но супруга его Анна Казимировна была дома.
   В зале около фортепьян возилась девица лет семнадцати, в коротеньком платьице и в панталонцах, что, как известно, составляет несомненный признак невинности. При входе Вологжанина она поспешно встала, сделала ему книксен и убежала.
   "Ну, пойдут теперь одеваться!" -- подумал Иван Павлыч, но подумал несправедливо, потому что не больше как через пять минут, шумя множеством накрахмаленных юбок, вошла в гостиную величественная и еще не старая дама. Вологжанин, заслышав шорох платья, бросился в гостиную.
   -- Madame, -- сказал он, грациозно округлив руки и делая шляпой очень приятное движение, -- j'ai l'honneur de me presenter... Jean de Wologchanine {честь имею представиться... Жан Вологжанин.}.
   -- Садитесь, пожалуйста, -- отвечала Анна Казимировна, которая хотя и знала французский язык, но не любила на нем изъясняться.
   -- Vous devez vous ennuyer ici, madame? {Вы, конечно, скучаете здесь, сударыня?} -- начал опять Вологжанин, играя шляпой и вытянув ноги, обутые в лаковые сапоги, в которых, как в зеркале, отражалась вся его фигура.
   -- О, конечно, вот прежде мой муж служил в Казани... божественная Казань!
   -- Mais j'espére que vous vous promenez, madame? {Надеюсь, вы совершаете прогулки, сударыня?}
   -- Иногда... да, вот в Казани мы каждый день, каждый день прогуливались! Представьте себе, там есть русская Швейцария -- это восхитительно! Там есть тоже и немецкая Швейцария -- ну, там, конечно, никто из порядочных не бывает...
   -- J'imagine comme cela doit être ravissant!.. {Воображаю, как это прелестно!..} -- вдруг выдумал Иван Павлыч (фраза эта была сверхштатная, и он не без удовольствия повернулся в кресле, проговорив ее).
   -- Необыкновенно! божественно!
   В это время в комнату вошла девица в панталонцах.
   -- Моя сестра... Dorothée {Доротея.}, -- сказала Анна Казимировна. Вологжанин расшаркался.
   -- Мы здесь ужасно скучаем, -- продолжала Анна Казимировна, -- ни балов, ни собраний, ничего, ничего... Вы, конечно, танцуете?
   -- Mais... comment donc, madame! {Но... само собой разумеется, сударыня!}
   -- Здесь, представьте себе, молодые люди даже не танцуют... Вот в Казани... там совсем напротив... там столько молодых людей, что дамы на балах ходят решительно все запыхавшись...
   На этот раз Вологжанин не нашелся ничего сказать и только процедил сквозь зубы по-русски "сс" и покачал головой. Наступила минута общего молчания, одна из тех минут, во время которых, как уверяют в Крутогорске, непременно где-нибудь дурак рождается.
   -- J'espère, madame {Надеюсь, сударыня.}, -- сказал Иван Павлыч, вставая и раскланиваясь, причем не преминул грациозно помахать шляпой, -- j'espere que vous voudrez bien m'accorder votre bienveillance... {надеюсь, что вы не откажете мне в вашей благосклонности...}
   -- Очень рада, приходите к нам сегодня обедать...
   Первый визит кончился.
   -- К Размановским! -- крикнул Иван Павлыч, садясь на дрожки, и подумал: -- А недурна, черт возьми, эта... в панталонцах! только в карманах, должно быть, свист ужаснейший!... нет, не нашего это поля ягода!
   Алексея Дмитрича Размановского нет дома: подобно Мугришникову, он проводит утро на каторге; но Марья Ивановна не только не тяготится этим отсутствием, но даже отчасти ему рада, потому что Алексей Дмитрич может иногда сказать глупость и испортить все дело. Она еще накануне проведала о намерении Ивана Павлыча делать визиты и, облачившись в шелковое глясе, поднесенное ей, в презент, с заднего крыльца, строителем богоугодных заведений, с утра уселась в гостиной на диван, окруженная своими цыпочками: Agrippine, Aglaé и Cléopâtre {Агриппиной, Аглаей и Клеопатрой.}. На столе разложено несколько фарфоровых куколок, потому что цыпочки, по малолетствию своему, еще любят от времени до времени предаваться невинным удовольствиям; сверх того, у каждой цыпочки на руках работа: у Agrippine английское шитье, у Aglaé начатая подушка, Cléopâtre предпочитает работать крючком. Но вот Марья Ивановна уже различила ястребиным своим оком показывающуюся вдали извозчичью пару, и через несколько секунд ясно послышалось в передней: "Дома-с, пожалуйте!" Cléopâtre и Aglaé в одно мгновение бросили работу в сторону и взялись за куколки, a Agrippine, как старшая, продолжала работать.
   -- Как же мы его назовем, Aglaé? -- спросила Клеопат