Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович
Сказки

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 5.49*46  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Деревенский пожар
    Путем-дорогою
    Богатырь
    Гиена
    Приключение с Крамольниковым
    Христова ночь
    Ворон-челобитчик
    Рождественская сказка


М. Е. Салтыков-Щедрин

  

Сказки

  
   Библиотека "Огонек"
   Собрание сочинений в десяти томах. Том девятый
   М., "Правда", 1988
   Собрание сочинений выходит под общей редакцией С. А. Макашина и К. И. Тюнькина
   Составление С. А. Макашина
  

СОДЕРЖАНИЕ

  
   Деревенский пожар
   Путем-дорогою
   Богатырь
   Гиена
   Приключение с Крамольниковым
   Христова ночь
   Ворон-челобитчик
   Рождественская сказка
  

ДЕРЕВЕНСКИЙ ПОЖАР

(Ни то сказка, ни то быль)

   В деревне Софонихе, около полден, вспыхнул пожар. Это случилось в самый развал июньской пахоты. И мужики, и бабы были в поле. Сказывали: шел мимо деревни солдатик, присел на завалинку, покурил трубочки и ушел. А вслед за ним загорелось.
   Деревня сгорела дотла. Только тот порядок, где были житницы, уцелел наполовину. Мужики в одночасье потеряли все и сделались нищими. Сгорела бабушка Прасковья да еще Татьянин мальчик Петька. Мужики и бабы, завидев густой дым, бежали с поля, как угорелые, оставив сохи и лошадей. Но спасать было уже нечего. Хорошо, что скота не было дома, да навоз был только что вывезен, а то пришлось бы совсем хоть помирай. Малолетки, которые, в минуту пожара, играли на улице, спаслись в речку и отчаянно ревели. Девочки-подростки, с младенцами на руках, испуганно выглядывали на обуглившиеся избы и обнаженные остовы печей.
   Тетка Татьяна была бодрая и еще молодая бобылка. Лет шесть тому назад у нее умер муж, но она продолжала держать хозяйство. Платила миру за половину надела, сама пахала, косила и жала. У нее был единственный сын, Петька, лет восьми, в котором она души не чаяла и в котором уже видела будущего мужика. Он и сам видел в себе мужика и говорил: -- Я, мама, буду мужик... хресьянин.
   Вся деревня его любила. Мальчик был вострый и ласковый, и уже ходил в школу. Бывало, идет по деревне мимо стариков:
   -- Ну что, мужичок, помогаешь мамке? -- спрашивают старики.
   -- Помогаю.
   Между тем улица запружалась всяким мужицким хламом: мужику все дорого, все надобно. Домохозяева, окруженные домочадцами, бродили каждый по своему пепелищу и тащили все, что попадалось на глаза: старую подошву, заржавленный гвоздь, обрывок шлеи, обломок сошника и проч. У некоторых уцелели подполицы; но так как время было голодное (Петров пост), то подполицы были пусты. Один заведомый нищий, лет десять ходивший "в кусочки", метался и кричал:
   -- Где моя кубышка? где? кто унес? сказывайте: кто?
   Бабушка Авдотья ходила взад и вперед по улице и всем показывала два обгоревших выигрышных билета внутреннего займа. Обгорели края; середка с несколькими купонами осталась цела.
   --- Чай, выдадут! -- утешал ее староста Михей, -- ишь, и нумера видны (на уцелевших купонах); ужо барыня в Питере похлопочет [Факт. В 1872 году приходила к автору крестьянка села Заозерья (Углицкого уезда) и показывала два или три обгоревших по краям билета, но так, что на уцелевших посередке купонах видны были и N билета и серия. Я просил некоторых добрых знакомых ходатайствовать в банке. Всем казалось дело несомненным; но г. Ламанский, тогдашний управляющий банком, рассудил иначе. Ни возобновить билеты, ни даже выдать за них нарицательную цену оказалось невозможным. Это, изволите видеть, польза банка. Вот как истинные сановники блюдут интересы казны! (Прим. М. Е. Салтыкова-Щедрина.)].
   Старики собрались в кучу и обсуждали мирскую нужу. На всех лицах была написана душевная мука; у некоторых глаза сочились слезами. Решили идти всем миром, поклониться соседней одновотчинной деревне, чтобы дала приют погорельцам, покуда не будут устроены хотя какие-нибудь временные помещения. Затем снарядили старосту и послали верхом в город, в управу, за пособием и страховыми.
   Пришел сельский батюшка и, похаживая между мужиками, утешал их.
   -- Кто дал? -- бог! -- говорил он. -- Кто взял? -- бог! Неужто ж он не знает?
   Мужики молча ему поклонились.
   -- А вы не унывайте! -- продолжал батюшка, -- с какого права? почему? как? кто дозволил? Скот -- при вас, земледельческие орудия целехоньки, навоз вывезен -- чего еще земледельцу нужно? А вы ропщете! Вот ужо управа на постройку денег отпустит; помещица -- нуждающимся хлебца пришлет; и я тоже... разве я не молюсь за вас? Я не только за вас, но и за всех молюсь. "И всех православных християн" -- вот как.
   Опять поклонились мужики, а словоохотливый батюшка продолжал:
   -- Коли страх божий будете в сердцах сохранять да храм божий усердно посещать, так и не увидите, как бог сторицей вознаградит. Хлеб нынче обещает жатву изрядную. Озимые отменные; яровые, бог даст, поправятся. Ужо снимете у барыни полевину -- вот вы и с сеном. Свезете по возку, по другому -- ан и денежки в кошеле завелись; а там озимое, ржицы на базар свезете -- опять деньги; а наконец и овсецо -- тоже деньги. В будущем же году и не увидите, как на месте истребленных неумолимым пламенем хижин будут красоваться новые дома, удобные и просторные, и все вы поживете в них, кийждо под смоковницею своей, и все-радостно и всецело возблагодарите господа вашего за ниспосланное вам благодеяние. Вот увидите.
   А тетка Татьяна беспомощно ходила по своему пепелищу, сгребала тлеющие бревна и выкликала:
   -- Петь, а Петь! где ты, милый? Откликнись! -- И не слыхала, как ветхий старик Калистратыч говорил ей:
   -- Смотри, не в лес ли он убег? Давеча видел я его. Сидел я у житницы на приступочке, как ваша-то изба занялась. Смотрю, кружится Петька по горнице, рубашонкой раздувает. Я ему кричу: "Толкни, милый, дверь, толкни!" Только кружился он, кружился, а потом и ничего не стало видно. Наверное, убёг в лес с испугу.
   Но Татьяна ничего не чувствовала, кроме того, что сердце ее рвется на части.
   -- Петь, а Петь! где ты, милый? Откликнись! -- раздавался ее вопль среди общего говора деревенского люда.
   Наконец человека два сжалились над нею и пришли на помощь. Разворочали обрушившийся потолок и под дымящимися обломками его нашли труп мальчика. Вся сторона тела и лица, обращенная кверху, представляла безобразную черную массу; но та, которая прилегала к полу, осталась нетронутою.
   Татьяна пошатнулась, в глазах потемнело, и из груди на всю деревню вырвался потрясающий ее вопль:
   -- Господи! видишь ли?
   Этот вопль услыхал и батюшка, и, разумеется, поспешил с утешением:
   -- Ропщешь? -- говорил он с ласковой укоризной, -- а Иова помнишь? Нет? Так я тебе напомню! Он был богат и славен, имел детей, стада и сокровища -- и вдруг, с дозволения божия, все было у него отнято: и дети, и скот, и друзья, а сам он был поражен проказою, изгнан из города и лежал у городских ворот, на гноище. Псы лизали его раны... псы! Но и за всем тем, он не токмо не возроптал, но наипаче возлюбил господа, создавшего его. И бог, видя таковую его преданность, воззрел на него. Через короткое время Иов был и здоров, и богат, и славен более прежнего. Стада умножились, детей народилось достаточно, словом сказать, все...
   Однако и батюшкины увещания доходили до Татьяны в форме смутного и назойливого шума. Она устремила глаза на ту линию, которая разделяла уцелевшую часть Петькина лица от обуглившейся, и тихо шептала:
   -- Господи! видишь ли?
   В усадьбе в это время добрая барыня, Анна Андреевна Копейщикова, праздновала день своего рождения. Собрались немногие, но искренние друзья: предводитель Кипящев с женою, исправник Шипящев с племянницею, да еще Иван Иваныч Глаз, партикулярный человек, про которого говорили, что при нем язык за зубами держать надо. Впрочем, так как тут были все люди, при которых тоже нужно было язык держать на привязи (сама Анна Андреевна говорила, что она где-то "служит"), то Иван Иваныч чувствовал себя в этой компании очень удобно. Присутствовал тут и батюшка с попадьей.
   Анна Андреевна была генеральская вдова, лет сорока с небольшим, еще красивая и особенно выдающаяся роскошным бюстом на балах и вечерах, где обязательно декольте и где ее бюст приковывал к себе взоры людей всех возрастов и всех оружий. Но она раз навсегда сказала себе: "Ni-ni -- c'est fini" [Ни-ни -- это кончено (франц.).], и всю себя отдала своим детям. За это в свете про нее говорили: "C'est une sainte" [Это -- святая (франц.)], а за патриотизм: "C'est une fiere matrone!" [Это твёрдая патрицианка! (франц.)]. Как и все русские дамы, она говорила по-французски, знала un peu d'arithmetique, un peu de geographie et un peu de mythologie (cette pauvre Leda!) [немножко арифметики, немножко географии и немножко мифологии (ах, эта бедная Леда!) (франц.)], долго жила за границей, а в последнее время сделалась патриоткой и полюбила "добрый русский народ". Три года тому назад она посетила родное Горбилево и с тех пор ездила туда каждое лето. Поставила в саду мавзолей покойному мужу и каждый день молилась. Ни с кем не знакомилась, кроме испытанных "друзей порядка", хозяйства не вела, а отдавала землю мужикам исполу и видимо экономничала. У нее был сын Сережа, правовед лет шестнадцати, и восемнадцатилетняя дочь Верочка, шустрая особа, которая тоже знала un peu d'arithmetique et un peu de mythologie.
   Господа уже возвратились из церкви и сидели за завтраком, когда прибежали сказать, что Софониха горит. Батюшка мгновенно скрылся увещевать; прочие побежали к окнам и смотрели. За громадной тучей дыма не было видно пламени, но дым прямо летел по ветру на усадьбу, и чувствовался в комнатах горький запах его. Людей тоже не было видно, но по дороге бежали к пожарищу толпы соседних крестьян и дворовых.
   -- Как вы хотите, господа, -- сказала, наконец, Анна Андреевна, -- а я не могу оставаться равнодушной зрительницей. Ведь они -- мои. Злые люди разлучили нас, -- надеюсь, временно, -- но я все-таки помню, что они -- мои.
   Но ей не дали одной совершить подвиг самоотвержения и всей компанией вызвались сопутствовать ей.
   -- Да и вообще это наш долг, -- продолжала Анна Андреевна, -- если бы даже это были и не мои крестьяне, все-таки наша священная обязанность -- быть там, где страдают. Мы обеднели, мы обижены... но мы все забыли. Мы помним только, что к нам обращает взоры страждущий меньший брат!
   Узнавши, что в этот день пекли хлебы для рабочих и дворовых, она велела разрезать несколько на ломти и снести погорельцам.
   -- А завтра опять испечете хлеба для своих... надо же! Да не забудьте солью посыпать!
   Словом сказать, сделала все, что было в ее власти, и, наконец, захватила портмоне, сказав: "Это на всякий случай!" И Верочка, по примеру матери, взяла кошелек с заветными светленькими монетами.
   Компания остановилась у входа в деревню, но Верочка и мамзель Шипящева не утерпели и пошли вглубь по улице.
   -- Скажите мужичкам, что я им две четверти ржи жертвую! -- крикнула им вслед Анна Андреевна.
   Минут через пять Верочка прибежала назад, вся в слезах.
   -- Ах, мамочка! -- объявила она, -- там есть бедная женщина, у которой сгорел мальчик-сын! Ах, как страшно... Что с ней делается! Батюшка увещевает ее, а она не слушается, только повторяет: "Господи! видишь ли?" Мамочка! это ужасно, ужасно, ужасно!
   -- Жаль бедную; но какая ты, однако ж, нервная, Вера! -- упрекнула ее Анна Андреевна. -- Это не годится, мой друг! Везде Промысел -- это прежде всего нужно помнить! Конечно... это большая утрата; но бывают и не такие, а мы покоряемся и терпим! Помнишь: крах Баймакова и наш текущий счет... Давал шесть процентов... и что ж! Впрочем, соловья баснями не кормят. Господа! -- обратилась она к окружающим, -- сделаемте маленькую коллекту в пользу бедной страдалицы-матери! Кто сколько может!
   Она трепетною рукою вынула из портмоне десятирублевую бумажку, положила ее на ладонь и протянула руку. Верочка тотчас же положила туда весь свой кошелек; гости тоже вынули несколько мелких ассигнаций. Только Иван Иваныч Глаз отвернулся в сторону и посвистывал. Собралось около тридцати рублей.
   -- Ну, вот, снеси ей! -- сказала Анна Андреевна дочери, -- скажи, что свет не без добрых людей. Да подтверди мужичкам насчет ржи... две четверти! Да хлеба принесли ли? Скажи, чтоб роздали! Это для утоления первого голода!
   Верочка быстро побежала. Ей представлялось в эту минуту, что она -- ангел-хранитель и помавает серебряными крылами в небесной лазури, с тридцатью рублями в руках. Она застала Татьяну все в том же положении. Последняя стояла с широко открытыми глазами, машинально шевелила губами, без всякого признака самочувствия. Батюшка по-прежнему стоял подле нее и рассказывал пример из истории первых мучеников времен жестокого царя Нерона. Татьяне еще не представлялся вопрос: что с ней будет? нужна ли ей изба, поле и вообще все, что до сих пор наполняло ее жизнь? или она должна будет скитаться по белу свету в батрачках?
   И вдруг -- ангел-хранитель.
   -- На тебе, милая! мамочка прислала! -- говорила Верочка, протягивая деньги.
   Татьяна ничего не поняла, даже не взглянула на милостыню.
   -- Бери, строптивая! -- увещевал ее батюшка, -- добрые господа жалуют, а ты небрежешь!
   Даже мужички заинтересовались и принялись уговаривать:
   -- Бери, тетка Татьяна, бери, коли дают! на избу пригодится... бери!
   Татьяна не шелохнулась.
   Верочка постояла, положила деньги на землю и удалилась, огорченная. Батюшка поднял их.
   -- Ну, ежели ты не хочешь брать, -- сказал он, -- так я ими на церковное украшение воспользуюсь. Вот у нас паникадило плоховато, так мы старенькое-то в лом отдадим, да вместе с этими деньгами и взбодрим новое! Засвидетельствуйте, православные!
   -- Мамочка, она не взяла! -- говорила Верочка со слезами в голосе.
   Изумились.
   -- Однако душок-то этот в них еще есть! не выбили! -- загадочно молвил Глаз.
   Но на этот раз Анна Андреевна не согласилась с ним.
   -- Есть душок -- это правда; но не следует терять из вида глубину ее горя! Только сердце матери может понять, каково потерять... сына!
   Предсказание батюшкино сбылось. Года через два я проезжал мимо Софонихи и увидел сущую метаморфозу. На месте старого пепелища стоял порядок новых домов, высоких и сравнительно просторных. Крыши, правда, были крыты соломою, но под щетку, так что глаз не огорчался ни махрами, ни висящими клочьями. Новые срубы блестели на солнце, как облупленное яичко. Только на месте Татьяниной избы валялись неприбранные головешки, а сама она скрылась из деревни неизвестно куда. Должно быть, по святым местам странствует, Христовым именем. Мужики жили дружно и, следовательно, исправно. Усердно работали, платили выкупные и мирские платежи безнедоимочно, отбывали повинности: рекрутскую, подводную и дорожную. Ежели же требовалось сверх того, то и это исполняли с готовностью.
   Исправник Шипящев не нахвалится ими.
   -- Эта деревня у меня -- в первом нумере! -- говорит он. -- Бог в помощь, робята!

ПУТЕМ-ДОРОГОЮ

  

(Разговор)

   Шли путем-дорогою два мужика: Иван Бодров да Федор Голубкин. Оба были односельчане и соседи по дворам, оба только что в весенний мясоед женились. С апреля месяца жили они в Москве в каменщиках и теперь выпросились у хозяина в побывку домой на сенокосное время. Предстояло пройти от железной дороги верст сорок в сторону, а этакую махину, пожалуй, и привычный мужик в одни сутки не оплетёт.
   Шли они не торопко, не надрываясь. Вышли ранним утром, а теперь солнце уж высоко стояло. Они отошли всего верст пятнадцать, как ноги уж потребовали отдыха, тем больше, что день выдался знойный, душный. Но, высматривая по сторонам, не встретится ли стога сена, под которым можно было бы поесть и соснуть, они оживленно между собой разговаривали.
   -- Ты что домой, Иван, несешь? -- спросил Федор.
   -- Да три пятишницы хозяин до расчета дал. Одну-то, признаться, в Москве еще на мелочи истратил, а две домой несу.
   -- И я тоже. Да только куда с двумя пятишницами повернешься?
   -- Тут и в пир, и в мир, а отец велел сказать, что какая-то старая недоимка нашлась, так понуждают. Пожалуй, и все туда уйдет.
   -- А у нас и хлеба-то до нового не хватит. Пришел сенокос, руки-то целый день намахаешь, так поневоле есть запросишь. Ничего-то у нас нет, ни хлеба, ни соли, а тоже людьми считаемся. Говорят: "вы каменщики, в Москве работаете, у вас должны деньги значиться..." А сколько их и по осени-то принесешь!
   -- Худо наше крестьянское житье! Нет хуже.
   -- Чего еще!
   Путники вздохнули и несколько минут шли молча.
   -- Что-то теперь наши делают? -- опять начал Федор.
   -- Что делают! Чай, навоз вывезли; пашут... и пашут, и боронят, и сеют; круглое лето около земли ходят, а все хлеба нет. Сряду три года то вымокнет, то сухмень высушит, то градом побьет... Как-то нынче господь совершит!
   -- А у меня, брат, и еще горе. К Дуньке волостной старшина увязался; не дает бабе проходу, да и вся недолга. Свах с подарками засылает; одну батюшко вожжами поучил, так его же на три дня в холодную засадили.
   -- И ничего не поделаешь! Помнишь, как летось Прохорова Матренка задавилась? Тоже старшина... Терпела-терпела, да и в петлю...
   -- Нам худо, а бабам нашим еще того хуже. Мы, по крайности, в Москву сходим, на свет поглядим, а баба -- куда она пойдет? Словно к тюрьме прикованная. Ноги и руки за лето иссекутся; лицо, словно голенище, черное сделается, и на человека-то не похоже. И всякий-то норовит ее обидеть да обозвать...
   -- Давай-ка, Федя, песню с горя споем!
   Стали петь песню, но с горя и с устатку как-то не пелось.
   -- А что, Иван, я хотел тебя спросить: где Правда находится? -- молвил Федор.
   -- И я тоже не однова спрашивал у людей: "Где, мол, Правда, где ее отыскать?" А мне один молодой барин в Москве сказал, будто она на дне колодца сидит спрятана.
   -- Ишь ведь! Кабы так, давно бы наши бабы ее оттоле бадьями вытащили, -- пошутил Федор.
   -- Известно, посмеялся надо мной барчук. Им что! Они и без Правды проживут. А нам Неправда-то оскомину набила.
   -- Старики сказывают, что дедушко Еремей еще при старом барине все Правды искал; да Правда-то, вишь, изувечила его.
   -- Прежде многие Правду разыскивали; тяжельше, стало быть, жить было, да и сердце у стариков болело. Одна барщина сколько народу сгубила. В поле -- смерть, дома -- смерть, везде,.. Придет крестьянин о празднике в церковь, а там на всех стенах Правда написана, только со стены-то ее не снимешь.
   -- Это правда твоя, что не снимешь. Что крестьянин? Он и видит, да глаз неймет. Темные мы люди, бессчастные; вздохнешь да поплачешь: "Господи, помилуй!"-- только и всего. И молиться-то мы не умеем.
   -- Прежде ходоки такие были, за мир стояли. Соберется, бывало, ходок, крадучись, в Петербург, а его оттоле по этапу...
   -- Все-таки прежде хоть насчет Правды лучше было. И старики детям наказывали: "Одолела нас Неправда, надо Правды искать". Батюшко сказывал: "Такое сердце у дедушки Еремея было -- так и рвется за мир постоять!" И теперь он на печи изувеченный лежит; в чем душа, а все о Правде твердит! Только нынче его уж не слушают.
   -- То-то, что легче, говорят, стало -- оттого и Еремея не слушают. Кому нынче Правда нужна? И на сходке, и в кабаке"-- везде нонче легость...
   -- Прежде господа рвали душу, теперь -- мироеды да кабатчики. Во всякой деревне мироед завелся: рвет христианские души, да и шабаш.
   -- Возьмем хоть бы Василия Игнатьева -- какие он себе хоромы на христианскую кровь взбодрил. Крышу-то красную за версту видно; обок лавка, а он стоит в дверях да брюхо об косяк чешет.
   -- И все к нему с почтением. Старшина приедет -- с ним вместе бражничает, долги его прежде казенных податей собирает; становой приедет -- тоже у него становится. У него и щи с убоиной, и водка. Летось молодой барин из Питера приезжал -- сейчас: "Попросите ко мне Василия Игнатьича!.." -- "Ну что, Василий Игнатьич, все ли подобру-поздорову? хорошо ли торгуете?"
   -- Чайку вместе попьемте... вы, дескать, настоящий добрый русский крестьянин! печетесь о себе, другим пример показываете... И ежели, мол, вам что нужно, так пишите ко мне в Петербург.
   -- Одворицу выкупил, да надел на семь душ! Совсем из мира увольнился, сам барин.
   -- А теперь мир ему в ноги кланяется, как придет время подати вносить. Миром ему и сенокос убирают, и хлеб жнут...
   -- Вот так легость! Нет, ты скажи, где же Правду искать?
   -- У бога она, должно быть. Бог ее на небо взял и не пущает.
   Опять смолкли спутники, опять завздыхали. Но Федор верил, что не может этого статься, чтобы Правды не было на свете, и ему не по нраву было, что товарищ его относится к этой вере так легко.
   -- Нет, я попробую, -- сказал он. -- Я как приду, так сейчас же к дедушке Еремею схожу. Все у него выспрошу, как он Правду разыскивал.
   -- А он тебе расскажет, как его в части секли, как по этапу гнали, да в Сибирь совсем было собрали, только барин вдруг спохватился: "Определить Еремея лесным сторожем!" И сторожил он барские леса до самой воли, жил в трущобе, и никого не велено было пускать к нему. Нет уж, лучше ты этого дела не замай!
   -- Никак этого сделать нельзя. Возьми хоть Дуньку: как я приду, сейчас она мне все расскажет... Что ж я столбом, что ли, перед ней стоять буду? Нет, тут и до смертного случая недалеко. Я ему кишки, псу несытому, выпущу!
   -- Ишь ведь! Все говорил об Правде, а теперь на кишки своротил. Разве это Правда? знаешь ли ты, что за такую Правду с тобой сделают?
   -- И пущай делают. По-твоему, значит, так и оставить. "Приходите, мол, Егор Петрович: моя Дунька завсегда..." Нет, это надо оставить! Сыщу я Правду, сыщу!
   -- Ах ты, жарынь какая! -- молвил Иван, чтобы переменить разговор. -- Скоро, поди, столб будет, а там деревнюшка. Туда, что ли, полдничать пойдем или в поле отдохнем?
   Но Федор не мог уж угомониться и все бормотал: "Сыщу я Правду, сыщу!"
   -- А я так думаю, что ничего ты не сыщешь, потому что нет Правды для нас: время, вишь, не наступило! -- сказал Иван. -- Ты лучше подумай, на какие деньги хлеба искупить, чтобы до нового есть было что.
   -- К тому же Василию Игнатьеву пойдем, в ноги поклонимся! -- угрюмо ответил Федор.
   -- И то придется; да десятину сенокоса ему за подожданье уберем! Батюшко, пожалуй, скажет: "Чем на платки жене да на кушаки третью пятишницу тратить, лучше бы на хлеб ее сберег".
   -- Терпим и холод, и голод, каждый год все ждем: авось будет лучше... доколе же? Ин и в самом деле Правды на свете нет! так только, попусту, люди болтают: "Правда, Правда..." -- а где она?!
   -- Намеднись начетчик один в Москве говорил мне: "Правда -- у нас в сердцах. Живите по правде -- и вам, и всем хорошо будет".
   -- Сыт, должно быть, этот начетчик, оттого и мелет.
   -- А может, и господа набаловали. Простой, дескать, мужик, а какие речи говорит! Ему-то хорошо, так он и забыл, что другим больно.
   В это время навстречу путникам мелькнул полусгнивший верстовой столб, на котором едва можно было прочитать: "От Москвы 18, от станции Рудаки 3 версты".
   -- Что ж, в поле отдохнем? -- спросил Иван. -- Вон и стожок близко.
   -- Известно, в поле, а то где ж? в деревне, что ли, харчиться?
   Товарищи свернули с дороги и сели под тенью старого, накренившегося стога.
   -- Есть же люди, -- заметил Иван, снимая лапти, -- у которых еще старое сено осталось. У нас и солому-то с крыш по весне коровы приели.
   Начали полдничать: добыли воды да хлеб из мешков вынули -- вот и еда готова. Потом вытащили из стога по охапке сена и улеглись.
   -- Смотри, Федя, -- молвил Иван, укладываясь и позевывая, -- во все стороны сколько простору! Всем место есть, а нам...
  

БОГАТЫРЬ

   В некотором царстве Богатырь родился. Баба-яга его родила, вспоила, вскормила, выхолила, и когда он с коломенскую версту вырос, сама на покой в пустыню ушла, а его пустила на все четыре стороны: "Иди, Богатырь, совершай подвиги!"
   Разумеется, прежде всего Богатырь в лес ударился; видит, один дуб стоит -- он его с корнем вырвал; видит, другой стоит -- он его кулаком пополам перешиб; видит, третий стоит и в нем дупло -- залез Богатырь в дупло и заснул.
   Застонала мать зеленая дубровушка от храпов его перекатистых; побежали из лесу звери лютые, полетели птицы пернатые; сам леший так испугался, что взял в охапку лешачиху с лешачатами -- и был таков.
   Пошла слава про Богатыря по всей земле. И свои, и чужие, и други, и супостаты не надивятся на него: свои боятся вообще потому, что ежели не бояться, то каким же образом жить? А, сверх того, и надежда есть: беспременно Богатырь для того в дупло залег, чтоб еще больше во сне сил набраться: "Вот ужо проснется наш Богатырь и нас перед всем миром воспрославит". Чужие, в свой черед, опасаются: "Слышь, мол, какой стон по земле пошел -- никак, в "оной" земле Богатырь родился! Как бы он нам звону не задал, когда проснется!"
   И все ходят кругом на цыпочках и шепотом повторяют: "Спи, Богатырь, спи!"
   И вот прошло сто лет, потом двести, триста и вдруг целая тысяча. Улита ехала-ехала, да наконец и приехала. Синица хвасталась-хвасталась, да и в самом деле моря не зажгла. Варили-варили мужика, покуда всю сырость из него не выварили: ау, мужик! Всё приделали, всё прикончили, друг дружку обворовали начисто -- шабаш! А Богатырь все спит, все незрячими очами из дупла прямо на солнце глядит да перекатистые храпы кругом на сто верст пущает.
   Долго глядели супостаты, долго думали: "Могущественна, должно быть, оная страна, в коей боятся Богатыря за то только, что он в дупле спит!"
   Однако стали помаленьку умом-разумом раскидывать; начали припоминать, сколько раз насылались на оную страну беды жестокие, и ни разу Богатырь не пришел на выручку людишкам. В таком-то году людишки сами промеж себя звериным обычаем передрались и много народу зря погубили. Горько тужили в ту пору старики, горько взывали: "Приди, Богатырь, рассуди безвременье наше!" А он, вместо того, в дупле проспал. В таком-то году все поля солнцем выжгло да градом выбило: думали, придет Богатырь, мирских людей накормит, а он, вместо того, в дупле просидел. В таком-то году и города и селенья огнем попалило, не стало у людишек ни крова, ни одежи, ни ежева; думали: "Вот придет Богатырь и мирскую нужду исправит" -- а он и тут в дупле проспал.
   Словом сказать, всю тысячу лет оная страна всеми болями переболела, и ни разу Богатырь ни ухом не повел, ни оком не шевельнул, чтобы узнать, отчего земля кругом стоном стонет.
   Что ж это за Богатырь такой?
   Многострадальная и долготерпеливая была оная страна и имела веру великую и неослабную. Плакала -- и верила; вздыхала и верила. Верила, что когда источник слез и воздыханий иссякнет, то Богатырь улучит минуту и спасет ее. И вот минута наступила, но не та, которую ждали обыватели. Поднялись супостаты и обступили страну, в коей Богатырь в дупле спал. И прямо все пошли на Богатыря. Сперва один к дуплу осторожненько подступил -- воняет; другой подошел -- тоже воняет. "А ведь Богатырь-то гнилой!" -- молвили супостаты и ринулись на страну.
   Супостаты были жестоки и неумолимы. Они жгли и рубили все, что попадало навстречу, мстя за тот смешной вековой страх, который внушал им Богатырь. Заметались людишки, видя лихое безвременье, кинулись навстречу супостату -- глядят, идти не с чем. И вспомнили тут про Богатыря, и в один голос возопили: "Поспешай, Богатырь, поспешай!"
   Тогда совершилось чудо: Богатырь не шелохнулся. Как и тысячу лет тому назад, голова его неподвижно глядела незрячими глазами на солнце, но уже тех храпов могучих не испускала, от которых некогда содрогалась мать зеленая дубровушка.
   Подошел в ту пору к Богатырю дурак Иванушка, перешиб дупло кулаком -- смотрит, ан у Богатыря гадюки туловище вплоть до самой шеи отъели.
   Спи, Богатырь, спи!

ГИЕНА

(Поучение)

  
   Загляните в любую Зоологию и всмотритесь в изображение гиены. Ее заостренная книзу мордочка не говорит ни о лукавстве, ни о подвохе, ни, тем менее, о жестокости, а представляется даже миловидною.
   Это хорошее впечатление она производит благодаря небольшим глазкам, в которых светится благосклонность. У прочих острорылых -- глаза чистые, быстрые, блестящие, взор жесткий, плотоядный; у нее -- глазки томные, влажные, взор -- доброжелательный, приглашающий к доверию. У ксендзов такие умильные глаза бывают, когда они соберутся, ad majorem Dei gloriam [к вящей славе божией (лат.)], в совести у пасомого пошарить. Или вот у чиновников, которым доверено, под величайшим секретом, праздничные наградные списки набело переписать, и они, чтобы всех обнадежить и, в то же время, государственную тайну соблюсти, начинают всем одинаково улыбаться.
   Кто бы подумал, что это изображение принадлежит одной из тех гиен, о которых с древних времен сложилась такая нехорошая репутация?!
   Древние видели в гиене нечто сверхъестественное и приписывали ей силу волшебных чар. Этот взгляд на гиену, в значительной мере, господствует и поныне между аборигенами тех стран, где привитают эти животные. Судя по рассказам Брэма, местные арабы верят, что человек сходит с ума от употребления мозга гиены и что колдуны пользуются этим, чтобы вредить ненавистным им людям. Мало того: арабы убеждены, что гиены не что иное, как замаскированные волшебники, которые днем являются в виде людей, а ночью принимают образ зверя, на погибель праведных душ.
   Очевидно, россказни эти столь же мало правдоподобны, как и та басня, которую я слышал от одной купчихи в Замоскворечье: "Знаю-де я гиену, которая днем в человеческом виде дорогих гостей принимает, а чуть смеркнется, берется за перо и начинает -- в гиенском образе -- "газету писать"..." Какой вздор!
   Впрочем, о полосатой гиене Брэм отзывается довольно снисходительно, хотя, разумеется, особенных добродетелей за ней не видит. Но ведь у зверей вообще ни добродетелей, ни пороков не водится, а водятся только свойства. Самый вой полосатой гиены, по свидетельству Брэма, далеко не так противен, как рассказывают, -- и нередко он забавлялся, слушая его. Наоборот, вой пятнистой гиены имеет, действительно, характер "какого-то ужасного хохота, который всякой верующей душе, с живым воображением, легко приписать дьяволу и его адской компании". Так что ежели, читая, например, куранты, вы слышите страшный хохот, "который можно приписать дьяволу", то знайте, что он принадлежит пятнистой гиене и что эта разновидность гиены есть самая опасная и ненавистная из всех.
   Об этой гиенской особи у Брэма никаких сведений нет, но нужно вообще заметить, что его рассказ о гиенах несколько спутан. И, очевидно, эта спутанность происходит именно оттого, что тип гиены-оборотня как будто ускользнул от него. К счастию, он не ускользнул от той замоскворецкой купчихи, о которой я упомянул выше и которая, положительно, видела такую гиену собственными глазами.
   -- Посмотреть на нее -- милушка! -- рассказывала она, -- а как начнет она хрюкать да хохотать... хохочет-хохочет, да вдруг как захныкает... Господи, спаси и помилуй!
   Тем не менее нет сомнения, что именно эту разновидность имеет Брэм в виду, когда говорит, что гиены обладают отвратительно резким голосом, издают противный запах и при еде поднимают такое кряхтение, крик и хохот, что суеверным людям вполне естественно кажется, будто беснуются все черти ада. Сверх того, эта гиена нападает только на слабых, спящих и беззащитных (а конечно, еще того лучше, коли жертва связана) и, кроме того, нередко заходит днем в дома и уносит маленьких детей. Вообще дети -- любимое лакомство гиены-оборотня. Ночью она забирается в жилища мамбуков (одно из кафрских племен), проходит мимо телят, не трогая их, и из-под одеял спящих матерей утаскивает детей.
   Изловить живую гиену не особенно трудно, и потому содержатели зверинцев довольно дешево приобретают их и в клетках показывают публике. Заключенная в клетку, гиена по целым часам лежит на боку, как колода, потом вдруг вскочит, смотрит невыразимо глупо, трется об решетку и от времени до времени заливается хохотом, который пронизывает до мозга костей.
   За всем тем, по свидетельству того же Брэма, насколько гиена ехидна, настолько она и труслива. Однажды случилось ему заночевать в компании на берегу Голубой реки, как вдруг, вблизи самого костра, появилась гиена и затянула свою раздирающую песню. Однако ж, стоило собравшейся компании, в ответ на эту песню, захохотать, как незваная гостья испугалась и немедленно бежала. В другой раз, в городе Сенааре, возвращаясь в полночь из гостей, Брэм в одной из городских улиц встретил порядочное стадо гиен. Но одного камня, брошенного в них, было достаточно, чтобы разогнать все стадо.
   Гиен можно даже приручать. Удовольствия, конечно, это занятие доставить не может, но, в видах подробнейшего исследования нравов этого животного, подобные попытки не бесполезны. Достигается приручение довольно легко: стоит только чаще прибегать к побоям и к купанью в холодной воде. Прирученные таким образом гиены, рассказывает Брэм, завидевши его, вскакивали с радостным воем, начинали вокруг него прыгать, клали передние лапы ему на плечи, обнюхивали лицо, наконец поднимали хвост совсем прямо кверху и высовывали вывороченную кишку на 1Ґ -- 2 дюйма из заднего прохода. Одним словом, человек восторжествовал и тут, как везде; только вот высунутая кишка -- это уж лишнее.
   А впрочем, видеть радость гиены... это тоже в своем роде...
   "Но что же означает вся эта история и с какою целью она написана?" -- быть может, спросит меня читатель. -- А вот именно затем я ее и рассказал, чтобы наглядным образом показать, что "человеческое" всегда и неизбежно должно восторжествовать над "гиенским".
   Иногда нам кажется, что "гиенское" готово весь мир заполонить, что оно и одесную, и ошую распространило криле и вот-вот задушит все живущее. Такие фантасмагории случаются нередко. Кругом раздается дьявольский хохот и визг; из глубины мрака несутся возгласы, призывающие к ненависти, к сваре, к междоусобью. Все живое в безотчетном страхе падает ниц; все душевные отправления застывают под гнетом одной удручающей мысли: изгибло доброе, изгибло прекрасное, изгибло человеческое! Все, словно непроницаемым пологом, навсегда заслонено ненавистническим, клеветническим, гиенским!
   Но это -- громадное и преступное заблуждение. "Человеческое" никогда окончательно не погибало, но и под пеплом, которым временно засыпало его "гиенское", продолжало гореть.
   И впредь оно не погибнет, и не перестанет гореть -- никогда! Ибо для того, чтобы оно восторжествовало, необходимо только одно: осветить сердца и умы сознанием, что "гиенство" вовсе не обладает теми волшебными чарами, которые приписывает ему безумный и злой предрассудок. Как только это просветление свершится, не будет надобности и в приручении "гиенства" -- зачем? оно все-таки не перестанет смердить, да и возни с приручением много, -- а будет оно само собой все дальше и дальше удаляться вглубь, покуда, наконец, море не поглотит его, как древле оно поглотило стадо свиней.
   Dixi [Я высказался (лат.)].
  

ПРИКЛЮЧЕНИЕ С КРАМОЛЬНИКОВЫМ

(Сказка-элегия)

   Однажды утром, проснувшись, Крамольников совершенно явственно ощутил, что его нет. Еще вчера он сознавал себя сущим; сегодня вчерашнее бытие каким-то волшебством превратилось в небытие. Но это небытие было совершенно особого рода. Крамольников торопливо ощупал себя, потом произнес вслух несколько слов, наконец посмотрелся в зеркало; оказалось, что он -- тут, налицо, и что, в качестве ревизской души, он существует в том же самом виде, как и вчера. Мало того: он попробовал мыслить -- оказалось, что и мыслить он может... И за всем тем для него не подлежало сомнению, что его нет. Нет того не-ревизского Крамольникова, каким он сознавал себя накануне. Как будто бы перед ним захлопнулась какая-то дверь или завалило впереди дорогу, и ему некуда и незачем идти.
   Переходя от одного предположения к другому и в то же время с любопытством всматриваясь в окружающую обстановку, он взглянул мимоходом на лежавшую на письменном столе начатую литературную работу, и вдруг все его существо словно электрическая струя пронизала...
   Не нужно! не нужно! не нужно!
  
   ................................................................................................................................................
  
   Сначала он подумал: "Какой вздор!" -- и взялся за перо. Но когда он хотел продолжать начатую работу, то сразу убедился, что, действительно, ему предстоит провести черту и под нею написать: Не нужно!!
   Он понял, что все оставалось по-прежнему, -- только душа у него запечатана. Отныне он волен производить свойственные ревизской душе отправления; волен, пожалуй, мыслить; но все это ни к чему. У него отнято главное, что составляло основу и сущность его жизни: отнята та лучистая сила, которая давала ему возможность огнем своего сердца зажигать сердца других.
   Он стоял изумленный; смотрел и не видел; искал и не находил. Что-то бесконечно мучительное жгло его внутренности... А в воздухе между тем носился нелепо-озорной шепот: "Поймали, расчухали, уличили!"
   -- Что такое? что такое случилось?
   Положительно, душа его была запечатана. Как у всякого убежденного и верящего человека, у Крамольникова был внутренний храм, в котором хранилось сокровище его души. Он не прятал этого сокровища, не считал его своею исключительною собственностью, но расточал его. В этом, по его мнению, замыкался весь смысл человеческой жизни. Без этой деятельной силы, которая, наделяя человека потребностью источать из себя свет и добро, в то же время делает его способным воспринимать свет и добро от других, -- человеческое общество уподобилось бы кладбищу. Это было бы не общество, а склад трупов... И вот теперь трупный период для него наступил. Обмену света и добра пришел конец. И сам он, Крамольников, -- труп, и те, к которым он так недавно обращался, как к источнику живой воды для своей деятельности, -- тоже трупы... Никогда, даже в воображении, не представлял он себе несчастия столь глубокого.
   Крамольников был коренной пошехонский литератор, у которого не было никакой иной привязанности, кроме читателя, никакой иной радости, кроме общения с читателем. Читатель не олицетворялся для него в какой-нибудь материальной форме и тем не менее всегда предстоял перед ним. В этой привязанности к отвлеченной личности было что-то исключительное, до болезненности страстное. Целые десятки лет она одна питала его и с каждым годом делалась все больше и больше настоятельною. Наконец пришла старость, и все блага жизни, кроме одного, высшего и существеннейшего, окончательно сделались для него безразличными, ненужными...
   И вдруг, в эту минуту, -- рухнуло и последнее благо. Разверзлась темная пропасть и поглотила то "единственное", которое давало жизни смысл...
   В литературном цехе такие, направленные исключительно в одну сторону, личности по временам встречаются. Смолоду так односторонне слагается их жизнь, что какие бы случайности ни сталкивали их с фаталистически обозначенной колеи, уклонение никогда не бывает ни серьезно, ни продолжительно. Под грудами наносного хлама продолжает течь настоящая жильная струя. Все разнообразие жизни представляется фиктивным; весь интерес ее сосредоточивается в одной светящей точке. Никогда они не дают себе отчета в том, какого рода случайности ждут на пути, никогда не предусматривают, не стараются обеспечить тыл, не предпринимают разведок, не справляются с бывшими примерами. Не потому, чтобы проходящие перед ними явления и зависимость их от этих явлений были для них неясны, а потому, что никакие предвидения, никакие справки -- ни на йоту не могут видоизменить те функции, прекращение которых было бы равносильно прекращению бытия. Нужно убить человека, чтобы эти функции прекратились.
   Неужели именно это убийство и совершилось теперь, в эту загадочную минуту? Что такое случилось? -- Тщетно искал он ответа на этот вопрос. Он понимал только одно, что его со всех сторон обступает зияющая пустота.
   Крамольников горячо и страстно был предан своей стране и отлично знал как прошедшее, так и настоящее ее. Но это знание повлияло на него совершенно особенным образом: оно было живым источником болей, которые, непрерывно возобновляясь, сделались наконец главным содержанием его жизни, дали направление и окраску всей его деятельности. И он не только не старался утишить эти боли, а, напротив, работал над ними и оживлял их в своем сердце. Живость боли и непрерывное ее ощущение служили источником живых образов, при посредстве которых боль передавалась в сознание других.
   Знал он, что пошехонская страна исстари славилась непостоянством и неустойчивостью, что самая природа ее какая-то не заслуживающая доверия. Реки расползлись вширь, и что ни год, то меняют русло, пестрея песчаными перекатами. Атмосферические явления поражают внезапностью, похожею на волшебство: сегодня -- жара, хоть рубашку выжми, завтра -- та же рубашка колом стоит на обывательской спине. Лето короткое, растительность бедная, болота неоглядные... Словом сказать -- самая неспособная, предательская природа, такая, что никаких дел загадывать вперед не приходится.
   Но еще более непостоянные в Пошехонье судьбы человеческие. Смерд говорит: "От сумы да от тюрьмы не открестишься"; посадский человек говорит: "Барыши наши на воде вилами писаны"; боярин говорит: "У меня вчера уши выше лба росли, а сегодня я их вовсе сыскать не могу". Нет связи между вчерашним и завтрашним днем! Бродит человек словно по Чуровой долине: пронесет бог -- пан, не пронесет -- пропал.
   Какая может быть речь о совести, когда все кругом изменяет, предательствует? На что обопрется совесть? на чем она воспитается?
   Знал все это Крамольников, но, повторяю, это знание оживляло боли его сердца и служило отправным пунктом его деятельности. Повторяю: он глубоко любил свою страну, любил ее бедноту, наготу, ее злосчастие. Быть может, он усматривал впереди чудо, которое уймет снедавшую его скорбь.
   Он верил в чудеса и ждал их. Воспитанный на лоне волшебств, он незаметно для самого себя подчинился действию волшебства и признал его решающим фактором пошехонской жизни. В какую сторону направит волшебство свое действие? -- в этом весь вопрос... К тому же и в прошлом не все была тьма. По временам мрак редел, и в течение коротких просветов пошехонцы несомненно чувствовали себя бодрее. Это свойство расцветать и ободряться под лучами солнца, как бы ни были они слабы, доказывает, что для всех вообще людей свет представляет нечто желанное. Надо поддерживать в них эту инстинктивную жажду света, надо напоминать, что жизнь есть радование, а не бессрочное страдание, от которого может спасти лишь смерть. Не смерть должна разрешить узы, а восстановленный человеческий образ, просветленный и очищенный от тех посрамлений, которые наслоили на нем века подъяремной неволи. Истина эта так естественно вытекает из всех определений человеческого существа, что нельзя допустить даже минутного сомнения относительно ее грядущего торжества. Крамольников верил в это торжество и всего себя отдал напоминаниям о нем.
   Все силы своего ума и сердца он посвятил на то, чтобы восстановлять в душах своих присных представление о свете и правде и поддерживать в их сердцах веру, что свет придет и мрак его не обнимет. В этом, собственно, заключалась задача всей его деятельности.
   Действительно, волшебство не замедлило вступить в свои права. Но не то благотворное волшебство, о котором он мечтал, а заурядное, жестокое пошехонское волшебство.
   Не нужно! не нужно! не нужно!
   К чести Крамольникова должно сказать, что он ни разу не задался вопросом: за что? Он понимал, что, при полном отсутствии винословности, подобного рода вопрос не только неуместен, но прямо свидетельствует о слабодушии вопрошающего. Он даже не отрицал нормальности настигшего его факта, -- он только находил, что нормальность в настоящем случае заявила себя чересчур уже жестоко и резко. Не раз приходилось ему, в течение долгого литературного пути, играть роль anima vilis [подопытного существа (лат.)] перед лицом волшебства, но, до сих пор, последнее хоть душу его оставляло нетронутою. Теперь оно эту душу отняло, скомкало и запечатало, и как ни привычны были Крамольникову капризы волшебства, но на этот раз он почувствовал себя изумленным. Весь он был словно расшиблен, везде, во всем существе, ощущал жгучую и совсем новую боль.
   И вдруг он вспомнил о "читателе". До сих пор он отдавал читателю все силы вполне беззаветно; теперь в его сердце впервые шевельнулось смутное чаянье отклика, сочувствия, помощи...
   И его инстинктивно потянуло на улицу, как будто там его ожидало какое-то разъяснение.
   Улица имела обыкновенный пошехонский вид. Крамольникову показалось, что перед глазами его расстилается немое, слепое и глухое пространство. Только камни вопияли. Люди сновали взад и вперед осторожно и озираясь, точно шли воровать. Только эта струна и была живая. Все прочее было проникнуто изумлением, почти остолбенением. Однако ж Крамольникову сгоряча показалось, что даже эта немая улица нечто знает. Ему этого так страстно хотелось, что он вопль камней принял за вопль людей. Тем не менее отчасти он не ошибался. Действительно, там и сям раздавалось развязное гуденье. То было гуденье либералов, недавних друзей его. Одних он обгонял, другие шли навстречу. Но увы! никакого оттенка участия не виделось на их лицах. Напротив, на них уже успела лечь тень отступничества.
   -- Однако! похоронили-таки вас, голубчик! живо! -- сказал один, -- строгонько, сударь, строгонько! Ну, да ведь тоже и вы... нельзя этого, мой друг; я вам давно говорил, что нельзя! Терпели вас, терпели, -- ну, наконец...
   -- Но что же такое "наконец"?
   -- Да просто "наконец" -- и все тут! скучно стало. Нынче не разговаривать нужно, а взирать и, буде можно, -- усматривать. Вам, сударь, следовало самому зараньше догадаться; а ежели вам претило присоединиться от полноты души, -- ну, так хоть слегка бы: "Разбирайте, мол, каков я там... внутри!" А то все сплеча! все сплеча! Ну, и надоело. -- Я и сам -- разве, вы думаете, мне сладко? Не со вчерашнего дня, чай, меня знаете! Однако и я поразмыслил да посоветовался с добрыми людьми... Господи, благослови... Бух!
   Другой сказал:
   -- Да, любезный друг, жаль вас, очень жаль! приятно было почитать. Улыбнешься, вздохнешь, а иногда и дельное что-нибудь отыщешь... Даже приятелям, бывало, спешишь сообщить. В канцеляриях цитировали.
   У меня был знакомый, который наизусть многое знал. Но, с другой стороны, есть всему и предел. Настали времена, когда понадобилось другое; вы должны были понять это, а не дожидаться, пока вас прихлопнут. Что такое это "другое" -- выяснится потом, но не теперь... Вот я, вслед за другими, смотрел-смотрел, да и говорю жене: "Надо же!" Ну, и она говорит: "Надо!" Я и решился.
   -- На что же вы решились?
   -- Да просто -- идти общим торным путем. Не заглядываясь по сторонам, не паря ввысь, не думая о широких задачах... Помаленьку да полегоньку. Оно скучненько и серенько, положим, но ведь, с одной стороны, блистать-то нам не по плечу, а с другой стороны -- семейство. Жена принарядиться любит, повеселиться... Сам тоже: имеешь положение в свете, связи, знакомства; видишь, как другие вперед да вперед идут, -- неужто же все потерять? Вы думаете, я так-таки навсегда... нет, я тоже с оговорочкой. Придут когда-нибудь и лучшие времена... Вот, например, ежели Николай Семеныч... Кормило-то, батюшка, нынче... Сегодня Иван Михайлыч, а завтра Николай Семеныч... Ну, тогда и опять...
   -- Да ведь Николай-то Семеныч -- вор!
   -- Вор! Ах, как вы жестоко выражаетесь!
   Наконец третий просто напрямки крикнул на него:
   -- И за дело! Будет с вас! Вы, сударь, не только себя, но и других компрометируете--вот что! Я из-за вас вчера объяснение имел, а нынче и не знаю, есмь я или не есмь! А какое вы имеете право, позвольте вас спросить? "В приятельских отношениях с господином Крамольниковым, говорит, а посему..." Я -- туда-сюда. "Какие же, говорю, это приятельские отношения, вашество? так, буффон -- отчего же после трудов и не посмеяться!" Ну, дали покамест двадцать четыре часа на размышление, а там что будет. А у меня между тем семья, жена, дети... Да и сам я в поле не обсевок... Можно ли было этого ожидать! Повторяю: какое вы имеете право? ах-ах-ах!
   Крамольников не счел нужным продолжать беседу и пошел дальше. Но так как на пути его стоял дом, в котором жил давний его однокашник, то он и зашел к нему, думая хоть тут отвести душу.
   Лакей принял его радушно; по-видимому, он ничего еще не знал. Он сказал, что Дмитрия Николаича нет дома, а Аглая Алексеевна в гостиной. Крамольников отворил дверь, но едва переступил порог гостиной, как сидевшая в ней дама взвизгнула и убежала. Крамольников отретировался.
   Наконец он вспомнил, что на Песках живет старый его сослуживец (Крамольников лет пятнадцать назад тоже служил в департаменте Грешных Помышлений), Яков Ильич Воробушкин. Человек этот был большой почитатель Крамольникова и служил неудачно. С лишком десять лет тянул он лямку столоначальника, не имея в перспективе никакого повышения и при каждой перемене веяния дрожа за свое столоначальничество. Робкий и неискательный от природы, он и на частной службе приютиться не мог. Как-то с самого начала он устроил себя так, что ему самому казалось странным чего-нибудь искать, подавать записки об уничтожении и устранении, слоняться по передним и лестницам и т. д. Раз только он подал записку о необходимости ободрить нищих духом; но директор, прочитав ее, только погрозил ему пальцем, и с тех пор Воробушкин замолчал. В последнее время, однако ж, он начал смутно надеяться, стал ходить в ту самую церковь, куда ходил его начальник, так что последний однажды подарил ему половину заздравной просфоры (донышко) и сказал: "Очень рад!" Таким образом, дело его было уже на мази, как вдруг...
   Крамольникову отворила дверь старая нянька, сзади которой, из внутренних дверей, выглядывали испуганные лица детей. Нянька была сердита, потому что нежданный посетитель помешал ей ловить блох. Она напрямки отрезала Крамольникову:
   -- Нет Якова Ильича дома; его из-за вас к начальнику позвали, и жив он теперь или нет -- неизвестно; а барыня в церкву молиться ушли.
   Крамольников стал спускаться по лестнице, но едва сделал несколько шагов, как встретил самого Воробушкина.
   -- Крамольников! простите меня, но я не могу поддерживать наши старые отношения! -- сказал Воробушкин взволнованным голосом. -- На этот раз, впрочем, я, кажется, оправдался, но и то наверное поручиться не могу. Директор так и сказал: "На вас неизгладимое пятно!" А у меня жена, дети! Оставьте меня, Крамольников! Простите, что я такой малодушный, но я не могу...
   ...........................................................................................................................................
  
   Крамольников воротился домой удрученный, почти испуганный.
   Что отныне он был осужден на одиночество -- это он сознавал. Не потому он был одинок, что у него не было читателя, который ценил, а быть может, и любил его, а потому, что он утратил всякое общение с своим читателем. Этот читатель был далеко и разорвать связывающие его узы не мог. Напротив, был другой читатель, ближний, который во всякое время имел возможность зажалить Крамольникова до смерти. Этот остался налицо и нагло выражал, что самая немота Крамольникова ему ненавистна.
   Смутно проносилось в его уме, что во всех отступничествах, которых он был свидетелем, кроется не одно личное предательство, а целый подавляющий порядок вещей. Что все эти вчерашние свободные мыслители, которые еще недавно так дружелюбно жали ему руки, а сегодня чураются его, как чумы, делают это не только страха ради иудейска, но потому, что их придавило.
   Их придавила жажда жизни; а так как жажда эта вполне законна и естественна, то Крамольникову становилось страшно при этой мысли. "Неужто, -- спрашивал он себя, -- для того, чтобы удержать за собой право на существование, нужно пройти сквозь позорное и жестокое иго? Неужто в этом загадочном мире только то естественно, что идет вразрез с самыми заветными и дорогими стремлениями души?"
   Или опять: почти всякий из недавних его собеседников ссылался на семью; один говорил: "Жена принарядиться любит"; другой: "Жена" -- и больше ничего... Но особенно тяжко выходило это у Воробушкина. Семья ему душу рвала. Вероятно, он лишал себя всего, плохо ел, плохо спал, добывал на стороне работишку -- все ради семьи. И, за всем тем, добывал так мало, что только самоотверженность Лукерьи Васильевны (жены Воробушкина) помогала переносить эту нужду. И вот, ради этого малого, ради нищенской подачки...
   Что же это такое? Что такое семья? Как устроиться с семейным началом? Как сделать, чтобы оно не было для человека египетской язвой, не тянуло его во все стороны, не мешало быть гражданином?
   Крамольников думал-думал, и вдруг словно кольнуло его.
   "Отчего же, -- говорил ему внутренний голос, -- эти жгучие вопросы не представлялись тебе так назойливо прежде, как представляются теперь? Не оттого ли, что ты был прежде раб, сознававший за собой какую-то мнимую силу, а теперь ты раб бессильный, придавленный? Отчего ты не шел прямо и не самоотвергался? Отчего ты подчинял себя какой-то профессии, которая давала тебе положение, связи, друзей, а не спешил туда, откуда раздавались стоны? Отчего ты не становился лицом к лицу с этими стонами, а волновался ими только отвлеченно?
   Из-под пера твоего лился протест, но ты облекал его в такую форму, которая делала его мертворожденным. Все, против чего ты протестовал, -- все это и поныне стоит в том же виде, как и до твоего протеста.
   Твой труд был бесплоден. Это был труд адвоката, у которого язык измотался среди опутывающих его лжей. Ты протестовал, но не указал ни того, что нужно делать, ни того, как люди шли вглубь и погибали, а ты слал им вслед свое сочувствие. Но это было пленное раздражение мысли, -- раздражение, положим, доброе, но все-таки только раздражение. Ты даже тех людей, которые сегодня так нагло отвернулись от тебя, -- ты и их не сумел понять. Ты думал, что вчера они были иными, нежели сегодня.
   Правда, ты не способен идти следом за этими людьми; ты не способен изменить тем добрым раздражениям, которые с молодых ногтей вошли тебе в плоть и кровь. Это, конечно, зачтется тебе... где и когда? Но теперь, когда тебя со всех сторон обступила старость, с ее недугами, рассуди сам, что тебе предстоит?.."
  

*

   Post scripium от автора. Само собой разумеется, что все написанное выше -- не больше как сказка. Никакого Крамольникова нет и не было; отступники же и переметные сумы водились во всякое время, а не только в данную минуту. А так как и во всем остальном все обстоит благополучно, то не для чего было и огород городить, в чем автор и кается чистосердечно перед читателями.
  

ХРИСТОВА НОЧЬ

(Предание)

   Равнина еще цепенеет, но среди глубокого безмолвия ночи под снежною пеленою уже слышится говор пробуждающихся ручьев. В оврагах и ложбинах этот говор принимает размеры глухого гула и предостерегает путника, что дорога в этом месте изрыта зажорами. Но лес еще молчит, придавленный инеем, словно сказочный богатырь железною шапкою. Темное небо сплошь усыпано звездами, льющими на землю холодный и трепещущий свет. В обманчивом его мерцании мелькают траурные точки деревень, утонувших в сугробах. Печать сиротливости, заброшенности и убожества легла и на застывшую равнину, и на безмолвствующий проселок. Все сковано, беспомощно и безмолвно, словно задавлено невидимой, но грозной кабалой.
   Но вот в одном конце равнины раздалось гудение полночного колокола; навстречу ему, с противоположного конца, понеслось другое, за ним -- третье, четвертое. На темном фоне ночи вырезались горящие шпили церквей, и окрестность вдруг ожила. По дороге потянулись вереницы деревенского люда. Впереди шли люди серые, замученные жизнью и нищетою, люди с истерзанными сердцами и с поникшими долу головами. Они несли в храм свое смирение и свои воздыхания; это было все, что они могли дать воскресшему богу. За ними, поодаль, следовали в праздничных одеждах деревенские богатеи, кулаки и прочие властелины деревни. Они весело гуторили меж собою и несли в храм свои мечтания о предстоящем недельном ликовании. Но скоро толпы народные утонули в глубине проселка; замер " воздухе последний удар призывного благовеста, и все опять торжественно смолкло.
   Глубокая тайна почуялась в этом внезапном перерыве начавшегося движения, -- как будто за наступившим молчанием надвигалось чудо, долженствующее вдохнуть жизнь и возрождение. И точно: не успел еще заалеть восток, как желанное чудо совершилось. Воскрес поруганный и распятый бог! воскрес бог, к которому искони огорченные и недугующие сердца вопиют: "Господи, поспешай!"
   Воскрес бог и наполнил собой вселенную. Широкая степь встала навстречу ему всеми своими снегами и буранами. За степью потянулся могучий лес и тоже почуял приближение воскресшего. Подняли матерые ели к небу мохнатые лапы; заскрипели вершинами столетние сосны; загудели овраги и реки; выбежали из нор и берлог звери, вылетели птицы из гнезд; все почуяли, что из глубины грядет нечто светлое, сильное, источающее свет и тепло, и все вопияли: "Господи! Ты ли?"
   Господь благословил землю и воды, зверей и птиц и сказал им:
   -- Мир вам! Я принес вам весну, тепло и свет. Я сниму с рек ледяные оковы, одену степь зеленою пеленою, наполню лес пением и благоуханиями. Я напитаю и напою птиц и зверей и наполню природу ликованием. Пускай законы ее будут легки для вас; пускай она для каждой былинки, для каждого чуть заметного насекомого начертит круг, в котором они останутся верными прирожденному назначению. Вы не судимы, ибо выполняете лишь то, что вам дано от начала веков. Человек ведет непрестанную борьбу с природой, проникая в ее тайны и не предвидя конца своей работе. Ему необходимы эти тайны, потому что они составляют неизбежное условие его благоденствия и преуспеяния. Но природа сама себе довлеет, и в этом ее преимущество. Нет нужды, что человек мало-помалу проникает в ее недра -- он покоряет себе только атомы, а природа продолжает стоять перед ним в своей первобытной неприступности и подавляет его своим могуществом. Мир вам, степи и леса, звери и пернатые! и да согреют и оживят вас лучи моего воскресения!
   Благословивши природу, воскресший обратился к людям. Первыми вышли навстречу к нему люди плачущие, согбенные под игом работы и загубленные нуждою. И когда он сказал им: "Мир вам!" -- то они наполнили воздух рыданиями и пали ниц, молчаливо прося об избавлении.
   И сердце воскресшего вновь затуманилось тою великою и смертельною скорбью, которою оно до краев переполнилось в Гефсиманском саду, в ожидании чаши, ему уготованной. Все это многострадальное воинство, которое пало перед ним, несло бремя жизни имени его ради; все они первые приклонили ухо к его слову и навсегда запечатлели его в сердцах своих. Всех их он видел с высот Голгофы, как они метались вдали, окутанные сетями рабства, и всех он благословил, совершая свой крестный путь, всем обещал освобождение. И все они с тех пор жаждут его и рвутся к нему. Все с беззаветною верою простирают к нему руки: "Господи! Ты ли?"
   -- Да, это я, -- сказал он им. -- Я разорвал узы смерти, чтобы прийти к вам, слуги мои верные, сострадальцы мои дорогие! Я всегда и на всяком месте с вами, и везде, где пролита ваша кровь, -- тут же пролита и моя кровь вместе с вашею. Вы чистыми сердцами беззаветно уверовали в меня, потому только, что проповедь моя заключает в себе правду, без которой вселенная представляет собой вместилище погубления и ад кромешный. Люби бога и люби ближнего, как самого себя -- вот эта правда, во всей ее ясности и простоте, и она наиболее доступна не богословам и начетчикам, а именно вам, простым и удрученным сердцам. Вы верите в эту правду и ждете ее пришествия. Летом, под лучами знойного солнца, за сохою, вы служите ей; зимой, длинными вечерами, при свете дымящейся лучины, за скудным ужином, вы учите ей детей ваших. Как ни кратка она сама по себе, но для вас в ней замыкается весь смысл жизни и никогда не иссякающий источник новых и новых собеседований. С этой правдой вы встаете утром, с нею ложитесь на сон грядущий и ее же приносите на алтарь мой в виде слез и воздыханий, которые слаще аромата кадильного растворяют сердце мое. Знайте же: хотя никто не провидит вперед, когда пробьет ваш час, но он уже приближается. Пробьет этот желанный час, и явится свет, которого не победит тьма. И вы свергнете с себя иго тоски, горя и нужды, которое удручает вас. Подтверждаю вам это, и как некогда с высот Голгофы благословлял вас на стяжание душ ваших, так и теперь благословляю на новую жизнь в царстве света, добра и правды. Да не уклонятся сердца ваши в словеса лукавствия, да пребудут они чисты и просты, как доднесь, а слово мое да будет истина. Мир вам!
   Воскресший пошел далее и встретил на пути своем иных людей. Тут были и богатеи, и мироеды, и жестокие правители, и тати, и душегубцы, и лицемеры, и ханжи, и неправедные судьи. Все они шли с сердцами, преисполненными праха, и весело разговаривали, встречая не воскресение, а грядущую праздничную суету. Но и они остановились в смятении, почувствовав приближение воскресшего.
   Он также остановился перед ними и сказал:
   -- Вы -- люди века сего и духом века своего руководитесь. Стяжание и любоначалие -- вот двигатели ваших действий. Зло наполнило все содержание вашей жизни, но вы так легко несете иго зла, что ни единый скрупул вашей совести не дрогнул перед будущим, которое готовит вам это иго. Все окружающее вас представляется как бы призванным служить вам. Но не потому овладели вы вселенною, что сильны сами по себе, а потому, что сила унаследована вами от предков. С тех пор вы со всех сторон защищены, и сильные мира считают вас присными. С тех пор вы идете с огнем и мечом вперед и вперед; вы крадете и убиваете, безнаказанно изрыгая хулу на законы божеские и человеческие, и тщеславитесь, что таково искони унаследованное вами право. Но говорю вам: придет время -- и недалеко оно, -- когда мечтания ваши рассеются в прах. Слабые также познают свою силу; вы же сознаете свое ничтожество перед этою силой. Предвидели ли вы когда-нибудь этот грозный час? смущало ли вас это предвидение за себя и за детей ваших?
   Грешники безмолвствовали на этот вопрос. Они стояли, потупив взоры и как бы ожидая еще горшего. Тогда воскресший продолжал:
   -- Но во имя моего воскресения я и перед вами открываю путь к спасению. Этот путь -- суд вашей собственной совести. Она раскроет перед вами ваше прошлое во всей его наготе; она вызовет тени погубленных вами и поставит их на страже у изголовий ваших. Скрежет зубовный наполнит дома ваши; жены не познают мужей, дети -- отцов. Но когда сердца ваши засохнут от скорби и тоски, когда ваша совесть переполнится, как чаша, не могущая вместить переполняющей ее горечи, -- тогда тени погубленных примирятся с вами и откроют вам путь к спасению. И не будет тогда ни татей, ни душегубцев, ни мздоимцев, ни ханжей, ни неправедных властителей, и все одинаково возвеселятся за общею трапезой в обители моей. Идите же и знайте, что слово мое -- истина!
   В эту самую минуту восток заалел, и в редеющем сумраке леса выступила безобразная человеческая масса, качающаяся на осине. Голова повесившегося, почти оторванная от туловища, свесилась книзу; вороны уже выклевали у нее глаза и выели щеки. Самое туловище было по местам обнажено от одежд и, зияя гнойными ранами, размахивало по ветру руками. Стая хищных птиц кружилась над телом, а более смелые бесстрашно продолжали дело разрушения.
   То было тело предателя, который сам совершил суд над собой.
   Все предстоявшие с ужасом и отвращением отвернулись от представившегося зрелища; взор воскресшего воспылал гневом.
   -- О, предатель! -- сказал он, -- ты думал, что вольною смертью избавился от давившей тебя измены; ты скоро сознал свой позор и поспешил окончить расчеты с постыдною жизнью. Преступление так ясно выступило перед тобой, что ты с ужасом отступил перед общим презрением и предпочел ему душевное погубление. "Единый миг, -- сказал ты себе, -- и душа моя погрузится в безрассветный мрак, а сердце перестанет быть доступным угрызениям совести". Но да не будет так. Сойди с древа, предатель! да возвратятся тебе выклеванные очи твои, да закроются гнойные раны и да восстановится позорный твой облик в том же виде, в каком он был в ту минуту, когда ты лобзал предаваемого тобой. Живи!
   По этому слову, перед глазами у всех, предатель сошёл с древа и пал на землю перед воскресшим, моля его о возвращении смерти.
   -- Я всем указал путь к спасению, -- продолжал воскресший, -- но для тебя, предатель, он закрыт навсегда. Ты проклят богом и людьми, проклят на веки веков. Ты не убил друга, раскрывшего перед тобой душу, а застиг его врасплох и предал на казнь и поругание. За это я осуждаю тебя на жизнь. Ты будешь ходить из Града в град, из веси в весь и нигде не найдешь крова, который бы приютил тебя. Ты будешь стучаться в двери -- и никто не отворит их тебе; ты будешь умолять о хлебе -- и тебе подадут камень; ты будешь жаждать -- и тебе подадут сосуд, наполненный кровью Преданного тобой. Ты будешь плакать, и слезы твои превратятся в потоки огненные, будут жечь твои щеки и покрывать их струпьями. Камни, по которым ты пойдешь, будут вопиять: "Предатель! будь проклят!" Люди на торжищах расступятся перед тобой, и на всех лицах ты прочтешь: "Предатель! будь проклят!" Ты будешь искать смерти и на суше, и на водах -- и везде смерть отвратится от тебя и прошипит: "Предатель! будь проклят!" Мало того: на время судьба сжалится над тобою, ты обретешь друга и предашь его, и этот друг из глубины темницы возопит к тебе: "Предатель! будь проклят!" Ты получишь способность творить добро, но добро это отравит души облагодетельствованных тобой. "Будь проклят, предатель! -- возопиют они, -- будь проклят и ты, и все дела твои!" И будешь ты ходить из века в век с неусыпающим червем в сердце, с погубленною душою. Живи, проклятый! и будь для грядущих поколений свидетельством той бесконечной казни, которая ожидает предательство. Встань, возьми, вместо посоха, древесный сук, на котором ты чаял найти смерть, -- и иди!
   И едва замерло в воздухе слово воскресшего, как предатель встал с земли, взял свой посох, и скоро шаги его смолкли в той необъятной, загадочной дали, где его ждала жизнь из века в век. И ходит он доднесь по земле, рассеевая смуту, измену и рознь.

ВОРОН-ЧЕЛОБИТЧИК

(Сказка)

  
   Все сердце у старого ворона изболело. Истребляют вороний род: кому не лень, всякий его бьет. И хоть бы ради прибытка, а то просто ради потехи. Да и само вороньё измалодушничалось. О прежнем вещем карканье и в помине нет; осыплют вороны гурьбой березу и кричат зря: "Вот мы где!" Натурально, сейчас -- паф! -- и десятка или двух в стае как не бывало. Еды прежней, привольной, тоже не стало. Леса кругом повырубили, болота повысушили, зверье угнали -- никак честным образом прокормиться нельзя. Стало вороньё по огородам, садам, по скотным дворам шнырять. А за это опять -- паф! -- и опять десятка или двух в стае как не бывало! Хорошо еще, что вороны плодущи, а то кто бы кречету, да ястребу, да беркуту дань платил?
   Начнет он, старик, младших собратий увещевать: "Не каркайте зря! не летайте по чужим огородам!" -- да только один ответ слышит: "Ничего ты, старый хрен, в новых делах не смыслишь! нельзя, по нынешнему времени, не воровать. И в науке так сказано: коли нечего тебе есть, так изворачивайся. И все так нынче живут: дела не делают, а изворачиваются. Пропадать, что ли, нам! Мы еще где до свету встанем, снимемся с гнезд и весь лес обшарим -- везде хоть шаром покати. Ни ягоды лесной, ни пичуги малой, ни зверя упалого. Даже червь, и тот в землю зарылся".
   Слышит старый ворон эти речи и глубокую думу думает. Трудные бывали на его памяти времена. Целыми годами преследовала вороний род бескормица, без числа вороньё погибало. Но тогда было правило: есть у тебя когти -- рви ими свою грудь, а на чужой кусок не зарься! Однако и тогда уж было приметно, что недолго вороньё эту школу выдержит. Смотреть, как другие живут припеваючи, а самому добровольно умирать с голода -- от одного этого хоть чье хочешь сердце изноет.
   И наука, кстати, на помощь пришла: клюй, что можешь и где можешь! Удастся набить зоб -- летай на свободе сытый и веселый; не удастся -- виси простреленный на огороде, вместо чучела! На то война.
   Когда принес его сюда, едва оперившегося, старый батько из-за тридевять морей, места здесь были вольные. Лес да вода -- и глазом не окинешь. В лесу всякой ягоды, всякого зверя, птицы -- всего вдоволь; в воде рыба кишмя кишела. Начальником и тогда у них был, как и теперь, ястреб, но тогдашний ястреб и сам по себе был по горло сыт, да и прост был, так прост, что и до сих пор об его простоте анекдоты ходят. Любил, правда, молоденькими воронятами полакомиться, но и тут справедливость наблюдал: сегодня из одного гнезда унесет вороненка, завтра из другого, а ежели видит, что гнездо бедное, упалое, так и безо всего улетит. И подати тогда были не тяжелые: по яйцу с гнезда, да по перу с крыла, да с каждых десяти гнезд по вороненку орлу в презент. Отбыл повинность -- и спи на оба уха.
   Но чем дальше шло, тем глубже и глубже все изменялось. Облюбовал вольные места человек и начал с того, что пустил в ход топор. Леса поредели, болота стали затягиваться, река обмелела. Сначала по берегу реки появились заимки, потом деревни, села, помещичьи усадьбы. Стук топора гулким эхом раздавался в глубинах лесных, нарушая обычное течение жизни зверей и птиц. Старейшины вороньего племени уже тогда предсказывали, что грозит что-то недоброе, но молодое вороньё с веселым карканьем кружилось около человеческих жилищ, словно приветствуя пришельцев. Строгие заветы предков наскучили молодым сердцам; лесные глубины опостылели. Потребовалось новое, диковинное, неизведанное. Вороньё разделилось на партии; начались пререкания, усобицы, рознь...
   Одновременно с этими изменениями произошли изменения и в высших орнитологических сферах. Старый ястреб оказался стоящим не на высоте своей задачи. Он мог управлять только при патриархальных порядках, но когда отношения усложнились, когда на каждом шагу в воронье существование врывались новые элементы, административное чутье окончательно его покинуло. Главные начальники называли его старым колпаком; вороньё оспаривало его власть и бесцеремонно каркало ему в уши всякую чепуху. Он же, вместо того, чтоб пресечь зло в самом корне, только благосклонно хлопал глазами и шутя говорил: "Вот ужо, придет реформа, узнаете вы, как кузькину мать зовут!" Наконец и ожидаемая реформа пришла. Старика сдали в архив, а прислали вместо него начальником совсем молодого ястреба, да в помощь к нему, в видах пущего контроля, поставили кречета.
   Прилетели новые начальники и сказали вороньему племени немилостивое слово. "Я вас к одному знаменателю приведу!" -- цыркнул ястреб, а кречет прибавил: "И я тоже". Сказавши это, объявили, что отныне налоги увеличиваются против прежнего втрое, выдали окладные листы и улетели.
   Началось окончательное разорение. Вороньё роптало: "Налоги установили немилостивые, а новых угодьев не предоставили!" -- раздавалось по лесу; но ни ястреб, ни кречет не внимали жалобам воронья и посылали копчиков ловить смутьянов, которые зря пустые речи в народ пущают. Много было тогда гнезд разорено, много вороньего племени в плен уведено и отдано на съедение волкам и лисицам. Думали, что вороньё, испугавшись, на хвосте дани принесет. Но вороньё от испуга только металось и жалобно каркало: "Хоть режьте, хоть стреляйте, а даней нам взять неоткуда!"
   Так оно и посейчас идет: вороньё разоряется, а казна не наполняется. Что и добудет ворона на стороне, и то копчик на пути отнимет. Словом сказать, хуже нельзя. Надумало было вороньё новых местов искать и летунов вперед для разведок отправило, но они улететь улетели, а назад не воротились. Может быть, заблудились, может быть, по пути копчики задавили, а может быть, и сами собой с голоду погибли. Да и шутка сказать -- с насиженных мест неведомо куда лететь! Нет нынче вольных мест! всюду проник человек! И ему тесно стало. Идет вперед с топором; стонут леса, бегут звери, а он с утра до вечера корчует пни, расчищает пашню, рубит избу, а ночью дрожит в землянке от холода и голода в ожиданье, когда-то вся эта сутолока в порядок придет.
   Думал-думал старый ворон и наконец надумал: "Надо лететь всю правду объявить". Только стар он и слаб -- долетит ли? Ведь лететь -- дорога не близкая. Сначала надо ястребу челом бить, потом кречету, а наконец и к коршуну, который в ту пору вороньим племенем, вроде как начальник края, правил.
   У птиц тоже, как и у людей, везде инстанции заведены; везде спросят: "Был ли у ястреба? был ли у кречета?", а ежели не был, так и бунтовщиком, того гляди, прослывешь.
   Наконец, однако ж, снялся ранним утром с гнезда и полетел. Видит, сидит ястреб на высокой-высокой сосне, уж сытый, и клюв когтями чистит.
   -- Здравствуй, старче! -- приветствовал его ястреб благодушно, -- зачем пожаловал?
   -- Прилетел я к твоему степенству правду объявить! -- горячо закаркал старый ворон, -- гибнет вороний род! гибнет! человек его истребляет, дани немилостивые разоряют, копчики донимают... Мрет вороний род, а кои и живы -- и тем прокормиться нечем.
   -- Вот как! А не от нерадивости ли вашей все эти беды на вороний род опрокинулись?
   -- Сам ты знаешь, что нерадивости в нас нет. С утра до ночи мы шарим и корму доглядываем. Живем в трудах, как честному воронью жить надлежит, только добыть что-нибудь честным образом невозможно стало.
   Ястреб на минуту задумался, словно не решался настоящее слово выговорить, но наконец сказал:
   -- Изворачивайтесь!
   Однако решение это не удовлетворило, а только пуще взволновало ворона.
   -- Знаю я, что нынче все изворотами живут, -- горячо ответил он, -- да прост на это наш вороний род. Другие миллионы крадут, и все им как с гуся вода, а ворона украдет копейку -- ей за это смерть. Подумай, разве это не злодейство: за копейку -- смерть. А ты еще учишь: "изворачивайтесь!" Прислан ты к нам начальником, чтоб защищать нас от обид, а явился первым разорителем и угнетателем! Доколе мы будем терпеть? Ведь ежели мы...
   Ворон не договорил и испугался: не легко, видно, правду-то объявлять.
   Но ястреб, как сказано было выше, был сыт и смотрел на незваного гостя благодушно.
   -- Знаю, не договаривай, -- сказал он, -- давно мы эту песню слышим, да покуда бог еще миловал... А ты все-таки на ус себе намотай: прилетел ты ко мне правду объявить, да на первом же слове и запнулся... Все ли ты сказал?
   -- Всё покамест, -- отвечал ворон, продолжая робеть.
   -- Ну, так я тебе вот что отвечу: правда твоя давно всем известна; не только вам, воронам, а и копчикам, и ястребам, и коршунам. Только не ко двору она в наше время пришлась, а потому, сколько об ней ни объявляй, хоть на всех перекрестках кричи -- ничего из этого не выйдет. А когда наступит время, что она сама собою объявится, -- этого покуда никто не знает. Понял?
   -- Понял я одно: что вороньему роду конец пришел! -- с горечью ответил ворон.
   -- Ну, коли не понял, давай разговаривать. Говоришь ты, что человек вас истребляет -- но разве можем мы, птицы, против человека идти? Человек порох выдумал -- а мы чем на это ответить можем? Выдумал человек порох -- и палит в нас, что вздумается, то над нами и делает. Мы все равно, что мужики: со всех сторон в них всяко палят. То железная дорога стрельнет, то машина новая, то неурожай, то побор новый. А они только знай перевертываются. Каким таким манером случилось, что Губошлепов дорогу заполучил, а у них после того по гривне в кошеле убавилось -- разве темный человек может это понять? А дело-то простое: Губошлепов порох выдумал, а мужики, ровно черви, только в навозе копаться умеют. А ежели ты червь, так и живи, как червю жить подобает. Червю и вы, вороньё, потачки не даете, -- вспомни-ка! что если б он на вас гвалт поднял, не вы ли бы первые удивились: "Червь, мол, ползущий, а тоже разговаривает!" Так-то, старче! Кто одолеет, тот и прав. Понял теперь?
   -- Погибать, значит, надо? Ах, какое жестокое ты слово сказал! -- затосковал ворон.
   -- Жестоко ли мое слово, или не жестоко, не в том суть, а в том, что и я правды от тебя не утаил. Не той правды, которой ты ищешь, а той, которую, по нынешнему времени, всякий в расчет принимать должен. Но будем продолжать разговор. Ты говоришь, что копчики корм у вас на лету отнимают, что я сам, ястреб, ваши гнезда разоряю, что мы не защитники ваши, а разорители. Что ж: вы кормиться хотите -- и мы кормиться хотим. Кабы вы были сильнее -- вы бы нас ели, а мы сильнее -- мы вас едим. Ведь это тоже правда. Ты мне свою правду объявил, а я тебе -- свою; только моя правда воочию совершается, а твоя за облаками летает. Понял?
   -- Погибать! погибать надо! -- продолжал твердить старый ворон, почти не сознавая действительного значения ястребовых речей, но инстинктивно чувствуя, что они заключают в себе нечто неслыханно жестокое.
   Ястреб оглянул челобитчика с головы до хвоста, и так как был сыт, то захотелось ему пошутить над стариком.
   -- А хочешь, я тебя съем! -- сказал он; но, увидев, что ворон инстинктивно сделал скачок назад, продолжал, -- ну тебя ! тощ ты и стар -- какая это еда! Ну-тка, распахни-ка жилет!
   Ворон распустил крылья и сам удивился: кости да кожа, ни пуху, ни перьев нет -- волк голодный, и тот на такую птицу не позарится.
   -- Вот видишь, каков ты стал. А все оттого, что о правде думаешь. Кабы ты по-вороньи, без думы, жил -- такой ли бы ты был! А впрочем, пора и кончить. Жалуешься ты еще, что поборы с вас, воронья, немилостивые берут, -- и это правда. Но подумай: с кого же брать? Воробьи, синицы, чижи, зяблики -- много ли они могут дать? рябчики, глухари, стрепета, дятлы, кукушки? -- эти живут каждый сам по себе, их и днем с огнем не отыщешь. Одно вороньё живет обществом, как настоящие мужики, и притом само о себе непрестанно возглашает -- что же удивительного, что оно в ревизские сказки попало? А коли попал в ревизские сказки -- держись! Если же в последнее время и впрямь сборы тяжелее прежнего стали, то, стало быть, так нужно. Потребностей больше -- и сборов больше: это хоть кого хочешь спроси. Так-то вот, старче. Ты правду сказал, и я правду сказал; а чья правда крепче -- на это отвечает ваше воронье житье. Ну, а теперь лети восвояси, а я вздремнуть хочу.
   Однако ворон не возвратился восвояси, а направил полет к кречету.
   "Будь, что будет, -- думал он, тяжело взмахивая старческими крыльями, -- а я доведу дело до конца! Если и кречет моей правды не примет, то полечу в губернию к самому коршуну, а от правды не отступлюсь!"
   Кречет жил в впадине горного ущелья, и доступ к нему был очень труден. У порога его жилища сидел дежурный копчик и принимал просителей. На этот раз дежурным оказался известный всему вороньему роду копчик Иван Иваныч, фаворит кречета (слухи шли даже, что он его побочный сын), который поручал ему самые важные и секретные дела. Это был лихой малый, с виду добродушный, с благосклонными и даже изысканными манерами. Не прочь был и побалагурить, и кутнуть где-нибудь за облачком, и полетать с девушками-чечеточками в горелки, и даже одолженье другу-приятелю сделать; но все это благодушие оставалось при нем лишь до тех пор, покуда он находился вне службы. Как только он приступал к исполнению обязанностей (особливо секретных поручений), то мгновенно преображался. Становился холоден, суров и исполнителен до жестокости. Прикажут ему настичь -- он настигнет; прикажут удавить -- задавит. Если птица и вдвое больше и сильнее его, он таким кубарем к ней подлетит, что та загодя начинает уж кричать и метаться от тоски. Вообще птицы, которые бывали у него в переделке, при одном имени его трепетали от страха.
   -- Не проспался, старик? -- иронически приветствовал челобитчика Иван Иваныч.
   Старый ворон понял, что здесь уже все известно. И у птиц существуют свои лазутчики, через которых не только действия, но и тайные помышления обывателей известны.
   -- Какой уж у стариков сон! -- уклончиво отвечал он.
   -- Правду объявлять прилетел? -- продолжал копчик, -- ну, да, впрочем, это твое дело. Доложить?
   -- Да, уж сделай такую милость.
   Иван Иваныч юркнул в впадину и около часа там оставался. Ворон, с замиранием сердца, ждал его появления. Наконец он показался.
   -- Велено тебе сказать, -- молвил он, -- что растабарывать с тобой некогда. Правда твоя искони всем известна, да, стало быть, есть в ней порок, ежели она сама собой не проявляется. Беспокойный у тебя нрав, пустые ты речи в народ пущаешь. Давно бы за это съесть тебя надо, да, слышь, стар ты, худ и немощен. К начальнику края, чай, теперь полетишь?
   -- Нет уж, что уж... -- хотел было утаиться ворон.
   -- Не запирайся! насквозь я тебя вижу! Что же, лети! только как бы тебе очи за твою правду не выклевали. -- Смотри, не прогадай! Да ты, поди, и дороги не знаешь; видишь, вон, облако, там, над самым этим облаком, -- там и есть.
   Несмотря на предсказание копчика, ворон решился довести свое челобитье до конца. Долгим и кружным путем взбирался он, ночуя в покинутых звериных норах и пропитываясь ягодами, изредка попадавшимися на отрогах гор. Наконец он врезался в облако, и перед глазами его предстало волшебное зрелище.
   Несколько смежных горных вершин, покрытых снегом, пламенели в лучах восходящего солнца. Издали казался точно сказочный замок, у подножия которого застыли облака, а наверху, вместо крыши, расстилалась бесконечная небесная лазурь.
   Коршун сидел на скале, окруженный целой массой разнообразнейших птиц. По правую сторону его сидел белый кречет, помощник его и советник; у ног кувыркались всех сортов чиновники особых поручений: попугаи, ученые снегири и чижи; сзади хор скворцов докладывал утреннюю почту; в сторонке, на отдельной вершине, дремали совы, филины и нетопыри, образуя из себя нечто вроде губернского совета; вороны во множестве мелькали вдали, с перьями за ушами, строчили указы, предписания и донесения и кричали: "С пылу, с жару! по пятачку за пару!"
   Коршун был ветхий старик и от старости едва-едва скрипел клювом. В ту минуту, когда у ног его опустился ворон, он только что пообедал и в полудремоте, смежив очи, покачивал головой, несмотря на оглушающий говор и шум. Однако появление челобитчика произвело среди птиц некоторый переполох, благодаря которому коршун встрепенулся.
   -- С просьбицей, старче? -- спросил он ворона ласково.
   -- Прилетел я из-за тридевяти земель правду твоему великостепенству объявить! -- начал ворон восторженно, но тут же был остановлен кречетом.
   -- Не разводи риторики! -- холодно прервал его последний, -- докладывай дело без украшений, ясно, просто, по пунктам. Что тебе надобно?
   Начал ворон по пунктам свое челобитье излагать: человек вороний род истребляет, копчики, ястреба, кречета донимают, сборы немилостивые разоряют... И каждый раз, как кончит он один пункт, коршун поскрипит клювом и молвит:
   -- Правда твоя, старче!
   Сердце играло в груди старого ворона при этих подтверждениях. "Наконец-то! -- думалось ему, -- увижу я эту правду, по которой сызмлада тоскую! Послужу своему племени, поревную за него!" И чем дальше лилось его слово, тем горячее и горячее оно звучало. Наконец он высказал все, что у него было на душе, и замолк.
   -- Все ли ты сказал? -- спросил его коршун.
   -- Все, -- ответил ворон.
   -- У ястреба, у кречета челом бил?
   -- Бил и у них.
   Он кратко изложил свой разговор с ястребом, а также свое неудавшееся свидание с кречетом.
   -- Так вот что я тебе на твою правду скажу, -- молвил коршун, -- больше двухсот лет я сижу на этом утесе и хоть бочком да на солнце смотрю... Но правде и до сих пор ни разу взглянуть в лицо не мог.
   -- Но почему же? -- в недоумении каркнул ворон.
   -- А потому, что вместить ее птице не под силу. Ежели кто об себе думает, что он правду вместил, тот и выполнить ее должен; а мы, стало быть, не можем выполнить -- оттого и смотрим на нее исподлобья. Думается: "Авось-либо она мимо пройдет!"
   Коршун на минуту задумался и продолжал: -- Жестокое тебе слово ястреб сказал, но правильное. Хороша правда, да не во всякое время и не на всяком месте ее слушать пригоже. Иных она в соблазн ввести может, другим -- вроде укоризны покажется. Иной и рад бы правде послужить, да как к ней с пустыми руками приступиться! Правда не ворона -- за хвост ее не ухватишь. Посмотри кругом -- везде рознь, везде свара; никто не может настоящим образом определить, куда и зачем он идет... Оттого каждый и ссылается на свою личную правду. Но придет время, когда всякому дыханию сделаются ясными пределы, в которых жизнь его совершаться должна, -- тогда сами собой исчезнут распри, а вместе с ними рассеются как дым и все мелкие "личные правды". Объявится настоящая, единая и для всех обязательная Правда; придет и весь мир осияет. И будем мы жить все вкупе и влюбе. Так-то, старик! А покуда лети с миром и объяви вороньему роду, что я на него, как на каменную гору, надеюсь.

РОЖДЕСТВЕНСКАЯ СКАЗКА

   Прекраснейшую сегодня проповедь сказал, для праздника, наш сельский батюшка.
   -- Много столетий тому назад, -- сказал он, -- в этот самый день пришла в мир Правда.
   Правда извечна. Она прежде всех век восседала с Христом-человеколюбцем одесную отца, вместе с ним воплотилась и возжгла на земле свой светоч. Она стояла у подножия креста и сораспиналась с Христом; она восседала, в виде светозарного ангела, у гроба его и видела его воскресение. И когда человеколюбец вознесся на небо, то оставил на земле Правду как живое свидетельство своего неизменного благоволения к роду человеческому.
   С тех пор нет уголка в целом мире, в который не проникла бы Правда и не наполнила бы его собою. Правда воспитывает нашу совесть, согревает наши сердца, оживляет наш труд, указывает цель, к которой должна быть направлена наша жизнь. Огорченные сердца находят в ней верное и всегда открытое убежище, в котором они могут успокоиться и утешиться от случайных волнений жизни.
   Неправильно думают те, которые утверждают, что Правда когда-либо скрывала лицо свое, или -- что еще горше -- была когда-либо побеждена Неправдою. Нет, даже в те скорбные минуты, когда недальновидным людям казалось, что торжествует отец лжи, в действительности торжествовала Правда. Она одна не имела временного характера, одна неизменно шла вперед, простирая над миром крыле свои и освещая его присносущим светом своим. Мнимое торжество лжи рассевалось, как тяжкий сон, а Правда продолжала шествие свое.
   Вместе с гонимыми и униженными Правда сходила в подземелья и проникала в горные ущелия. Она восходила с праведниками на костры и становилась рядом с ними перед лицом мучителей. Она воздувала в их душах священный пламень, отгоняла от них помыслы малодушия и измены; она учила их страдать всладце. Тщетно служители отца лжи мнили торжествовать, видя это торжество в тех вещественных признаках, которые представляли собой казни и смерть. Самые лютые казни были бессильны сломить Правду, а, напротив, сообщали ей вящую притягивающую силу. При виде этих казней загорались простые сердца, и в них Правда обретала новую благодарную почву для сеяния. Костры пылали и пожирали тела праведников, но от пламени этих костров возжигалось бесчисленное множество светочей, подобно тому, как в светлую утреню от пламени одной возжженной свечи внезапно освещается весь храм тысячами свечей.
   В чем же заключается Правда, о которой я беседую с вами? На этот вопрос отвечает нам евангельская заповедь. Прежде всего, люби бога, и затем люби ближнего, как самого себя. Заповедь эта, несмотря на свою краткость, заключает в себе всю мудрость, весь смысл человеческой жизни.
   Люби бога -- ибо он жизнодавец и человеколюбец, ибо в нем источник добра, нравственной красоты и истины. В нем -- Правда. В этом самом храме, где приносится бескровная жертва богу, -- в нем же совершается и непрестанное служение Правде. Все стены его пропитаны Правдой, так что вы, -- даже худшие из вас, -- входя в храм, чувствуете себя умиротворенными и просветленными. Здесь, перед лицом распятого, вы утоляете печали ваши; здесь обретаете покой для смущенных душ ваших. Он был распят ради Правды, лучи которой излились от него на весь мир, -- вы ли ослабнете духом перед постигающими вас испытаниями?
   Люби ближнего, как самого себя, -- такова вторая половина Христовой заповеди. Я не буду говорить о том, что без любви к ближнему невозможно общежитие, -- скажу прямо, без оговорок: любовь эта, сама по себе, помимо всяких сторонних соображений, есть краса и ликование нашей жизни. Мы должны любить ближнего не ради взаимности, но ради самой любви. Должны любить непрестанно, самоотверженно, с готовностью положить душу, подобно тому, как добрый пастырь полагает душу за овец своих.
   Мы должны стремиться к ближнему на помощь, не рассчитывая, возвратит он или не возвратит оказанную ему услугу; мы должны защитить его от невзгод, хотя бы невзгода угрожала поглотить нас самих; мы должны предстательствовать за него перед сильными мира, должны идти за него в бой. Чувство любви к ближнему есть то высшее сокровище, которым обладает только человек и которое отличает его от прочих животных. Без его оживотворяющего духа все дела человеческие мертвы, без него тускнеет и становится непонятною самая цель существования. Только те люди живут полною жизнью, которые пламенеют любовью и самоотвержением; только они одни знают действительные радования жизни.
   Итак, будем любить бога и друг друга -- таков смысл человеческой Правды. Будем искать ее и пойдем по стезе ее. Не убоимся козней лжи, но станем добре и противопоставим им обретенную нами Правду. Ложь посрамится, а Правда останется и будет согревать сердца людей.
   Теперь вы возвратитесь в домы ваши и предадитесь веселию о празднике рождества господа и человеколюбца. Но и среди веселия вашего не забывайте, что с ним пришла в мир Правда, что она во все дни, часы и минуты присутствует посреди вас и что она представляет собою тот священный огонь, который освещает и согревает человеческое существование.
   Когда батюшка кончил и с клироса раздалось: "Буди имя господне благословенно", то по всей церкви пронесся глубокий вздох. Точно вся громада молящихся этим вздохом подтверждала: "Да, буди благословенно!"
   Но из присутствовавших в церкви всех внимательнее вслушивался в слова отца Павла десятилетний сын мелкой землевладелицы Сережа Русланцев. По временам он даже обнаруживал волнение, глаза его наполнялись слезами, щеки горели, и сам он всем корпусом подавался вперед, точно хотел о чем-то спросить.
   Марья Сергеевна Русланцева была молодая вдова и имела крохотную усадьбу в самом селе. Во времена крепостной зависимости в селе было до семи помещичьих усадьб, отстоявших в недальнем друг от друга расстоянии. Помещики были мелкопоместные, а Федор Павлыч Русланцев принадлежал к числу самых бедных: у него всего было три крестьянских двора да с десяток дворовых. Но так как его почти постоянно выбирали на разные должности, то служба помогла ему составить небольшой капитал. Когда наступило освобождение, он получил, в качестве мелкопоместного, льготный выкуп и, продолжая полевое хозяйство на оставшемся за наделом клочке земли, мог изо дня в день существовать.
   Марья Сергеевна вышла за него замуж значительное время спустя после крестьянского освобождения, а через год уже была вдовой. Федор Павлыч осматривал верхом свой лесной участок, лошадь чего-то испугалась, вышибла его из седла, и он расшиб голову об дерево. Через два месяца у молодой вдовы родился сын.
   Жила Марья Сергеевна более нежели скромно. Полеводство она нарушила, отдала землю в кортому крестьянам, а за собой оставила усадьбу с небольшим лоскутком земли, на котором был разведен садик с небольшим огородцем. Весь ее хозяйственный живой инвентарь заключался в одной лошади и трех коровах; вся прислуга -- из одной семьи бывших дворовых, состоявшей из ее старой няньки с дочерью и женатым сыном. Нянька присматривала за всем в доме и пестовала маленького Сережу; дочь -- кухарничала, сын с женою ходили за скотом, за птицей, обрабатывали огород, сад и проч. Жизнь потекла бесшумно. Нужды не чувствовалось; дрова и главные предметы продовольствия были некупленные, а на покупное почти совсем запроса не существовало. Домочадцы говорили: "Точно в раю живем!" Сама Марья Сергеевна тоже забыла, что существует на свете иная жизнь (она мельком видела ее из окон института, в котором воспитывалась). Только Сережа по временам тревожил ее. Сначала он рос хорошо, но, приближаясь к семи годам, начал обнаруживать признаки какой-то болезненной впечатлительности.
   Это был мальчик понятливый, тихий, но в то же время слабый и болезненный. С семи лет Марья Сергеевна засадила его за грамоту; сначала учила сама, но потом, когда мальчик стал приближаться к десяти годам, в ученье принял участие и отец Павел. Предполагалось отдать Сережу в гимназию, а следовательно, требовалось познакомить его хоть с первыми основаниями древних языков. Время близилось, и Марья Сергеевна в большом смущении помышляла о предстоящей разлуке с сыном. Только ценою этой разлуки можно было достигнуть воспитательных целей. Губернский город отстоял далеко, и переселиться туда при шести-семистах годового дохода не представлялось возможности. Она уже вела о Сереже переписку с своим родным братом, который жил в губернском городе, занимая невидную должность, и на днях получила письмо, в котором брат соглашался принять Сережу в свою семью.
   По возвращении из церкви, за чаем, Сережа продолжал волноваться.
   -- Я, мамочка, по правде жить хочу! -- повторял он.
   -- Да, голубчик, в жизни главное -- правда, -- успокоивала его мать, -- только твоя жизнь еще впереди. Дети иначе не живут, да и жить не могут, как по правде.
   -- Нет, я не так хочу жить; батюшка говорил, что тот, кто по правде живет, должен ближнего от обид защищать. Вот как нужно жить, а я разве так живу? Вот, намеднись, у Ивана Бедного корову продали -- разве я заступился за него? Я только смотрел и плакал.
   -- Вот в этих слезах -- и правда твоя детская. Ты и сделать ничего другого не мог. Продали у Ивана Бедного корову -- по закону, за долг. Закон такой есть, что всякий долги свои уплачивать обязан.
   -- Иван, мама, не мог заплатить. Он и хотел бы, да не мог. И няня говорит: "Беднее его во всем селе мужика нет". Какая же это правда?
   -- Повторяю тебе, закон такой есть, и все должны закон исполнять. Ежели люди живут в обществе, то и обязанностями своими не имеют права пренебрегать. Ты лучше об ученье думай -- вот твоя правда. Поступишь в гимназию, будь прилежен, веди себя тихо -- это и будет значить, что ты по правде живешь. Не люблю я, когда ты так волнуешься. Что ни увидишь, что ни услышишь -- все как-то в сердце тебе западает. Батюшка говорил вообще; в церкви и говорить иначе нельзя, а ты уж к себе применяешь. Молись за ближних -- больше этого и бог с тебя не спросит.
   Но Сережа не унялся. Он побежал в кухню, где в это время собрались челядинцы и пили, ради праздника, чай. Кухарка Степанида хлопотала около печки с ухватом и то и дело вытаскивала горшок с закипающими жирными щами. Запах прелой убоины и праздничного пирога пропитал весь воздух.
   -- Я, няня, по правде жить буду! -- объявил Сережа.
   -- Ишь с коих пор собрался! -- пошутила старуха.
   -- Нет, няня, я верное слово себе дал! Умру за правду, а уж неправде не покорюсь!
   -- Ах, болезный мой! ишь ведь что тебе в головку пришло!
   -- Разве ты не слыхала, что в церкви батюшка говорил? За правду жизнь полагать надо -- вот что! в бой за правду идти всякий должен!
   -- Известно, что же в церкви и говорить! На то и церковь дана, чтобы в ней об праведных делах слушать. Только ты, миленький, слушать слушай, а умом тоже раскидывай!
   -- С правдой-то жить оглядываючись надо, -- резонно молвил работник Григорий.
   -- Отчего, например, мы с мамой в столовой чай пьем, а вы в кухне? разве это правда?--горячился Сережа.
   -- Правда не правда, а так испокон века идет. Мы люди простецкие, нам и на кухне хорошо. Кабы все-то в столовую пошли, так и комнат не наготовиться бы.
   -- Ты, Сергей Федорыч, вот что! -- вновь вступился Григорий, -- когда будешь большой -- где хочешь сиди: хошь в столовой, хошь в кухне. А покедова мал, сиди с мамашенькой -- лучше этой правды по своим годам не сыщешь! Придет ужо батюшка обедать, и он тебе то же скажет. Мы мало ли что делаем: и за скотиной ходим, и в земле роемся, а господам этого не приходится. Так-то!
   -- Да ведь это же неправда и есть!
   -- А по-нашему так: коли господа добрые, жалостливые -- это их правда. А коли мы, рабочие, усердно господам служим, не обманываем, стараемся -- это наша правда. Спасибо и на том, ежели всякий свою правду наблюдает.
   Наступило минутное молчание. Сережа, видимо, хотел что-то возразить, но доводы Григория были так добродушны, что он поколебался.
   -- В нашей стороне, -- первая прервала молчание няня, -- откуда мы с маменькой твоей приехали, жил помещик Рассошников. Сначала жил, как и прочие, и вдруг захотел по правде жить. И что ж он под конец сделал? -- Продал имение, деньги нищим роздал, а сам ушел в странствие... С тех пор его и не видели.
   -- Ах, няня! вот это какой человек!
   -- А между прочим, у него сын в Петербурге в полку служил, -- прибавила няня.
   -- Отец имение роздал, а сын ни при чем остался... Сына-то бы спросить, хороша ли отцовская правда?-- рассудил Григорий.
   -- А сын разве не понял, что отец по правде поступил? -- вступился Сережа.
   -- То-то, что не слишком он это понял, а тоже пытал хлопотать. Зачем же, говорит, он в полк меня определил, коли мне теперь содержать себя нечем?
   -- В полк определил... содержать себя нечем... -- машинально повторял за Григорием Сережа, запутываясь среди этих сопоставлений.
   -- И у меня один случай на памяти есть, -- продолжал Григорий, -- занялся от этого самого Рассошникова у нас на селе мужичок один -- Мартыном прозывался. Тоже все деньги, какие были, роздал нищим, оставил только хатку для семьи, а сам надел через плечо суму, да и ушел, крадучись, ночью, куда глаза глядят. Только, слышь, пачпорт позабыл выправить -- его через месяц и выслали по этапу домой.
   -- За что? разве он худое что-нибудь сделал? -- возразил Сережа.
   -- Худое не худое, я не об этом говорю, а об том, что по правде жить оглядываючись надо. Без пачпорта ходить не позволяется -- вот и вся недолга. Этак все разбредутся, работу бросят -- и отбою от них, от бродяг, не будет...
   Чай кончился. Все встали из-за стола и помолились. -- Ну, теперь мы обедать будем, -- сказала няня, -- ступай, голубчик, к маменьке, посиди с ней; скоро, поди, и батюшка с матушкой придут.
   Действительно, около двух часов пришел отец Павел с женою.
   -- Я, батюшка, по правде жить буду! Я за правду на бой пойду! -- приветствовал гостей Сережа.
   -- Вот так вояка выискался! от земли не видать, а уж на бой собрался! -- пошутил батюшка.
   -- Надоел он мне. С утра все об одном и том же говорит, -- сказала Марья Сергеевна.
   -- Ничего, сударыня. Поговорит и забудет.
   -- Нет, не забуду! -- настаивал Сережа, -- вы сами давеча говорили, что нужно по правде жить... в церкви говорили!
   -- На то и церковь установлена, чтобы в ней о правде возвещать. Ежели я, пастырь, своей обязанности не исполню, так церковь сама о правде напомнит. И помимо меня, всякое слово, которое в ней произносится, -- Правда; одни ожесточенные сердца могут оставаться глухими к ней...
   -- В церкви? а жить?
   -- И жить по правде следует. Вот когда ты в меру возраста придешь, тогда и правду в полном объеме поймешь, а покуда достаточно с тебя и той правды, которая твоему возрасту свойственна. Люби маменьку, к старшим почтение имей, учись прилежно, веди себя скромно -- вот твоя правда.
   -- Да ведь мученики... вы сами давеча говорили...
   -- Были и мученики. За правду и поношение следует принять. Только время для тебя думать об этом не приспело. А притом же и то сказать: тогда было время, а теперь -- другое, правда приумножилась -- и мучеников не стало.
   -- Мученики... костры... -- лепетал Сережа в смущении.
   -- Довольно! -- нетерпеливо прикрикнула на него Марья Сергеевна.
   Сережа умолк, но весь обед оставался задумчив. За обедом велись обыденные разговоры о деревенских делах. Рассказы шли за рассказами, и не всегда из них явствовало, чтобы правда торжествовала. Собственно говоря, не было ни правды, ни неправды, а была обыкновенная жизнь, в тех формах и с тою подкладкою, к которым все искони привыкли. Сережа бесчисленное множество раз слыхал эти разговоры и никогда особенно не волновался ими. Но в этот день в его существо проникло что-то новое, что подстрекало и возбуждало его.
   -- Кушай! -- заставляла его мать, видя, что он почти совсем не ест.
   -- In corpore sano mens sana [В здоровом теле здоровый дух (лат.)], -- с своей стороны прибавил батюшка. -- Слушайся маменьки -- этим лучше всего свою любовь к правде докажешь. Любить правду должно, но мучеником себя без причины воображать -- это уже тщеславие, суетность.
   Новое упоминовение о правде встревожило Сережу; он наклонился к тарелке и старался есть; но вдруг зарыдал. Все всхлопотались и окружили его.
   -- Головка болит?--допытывалась Марья Сергеевна.
   -- Болит, -- ответил он слабым голосом.
   -- Ну, поди, ляг в постельку. Няня, уложи его!
   Его увели. Обед на несколько минут прервался, потому что Марья Сергеевна не выдержала и ушла вслед за няней. Наконец обе возвратились и объявили, что Сережа заснул.
   -- Ничего, уснет -- и пройдет! -- успокоивал Марью Сергеевну отец Павел.
   В вечеру, однако ж, головная боль не только не унялась, но открылся жар. Сережа тревожно вставал ночью в постели и все шарил руками около себя, точно чего-то искал.
   -- Мартын... по этапу за правду... что такое? -- лепетал он бессвязно.
   -- Какого он Мартына поминает? -- недоумевая, обращалась Марья Сергеевна к няне.
   -- А помните, у нас на селе мужичок был, ушел из дому Христовым именем... Давеча Григорий при Сереже рассказывал.
   -- Все-то вы глупости рассказываете! -- рассердилась Марья Сергеевна, -- совсем нельзя к вам мальчика пускать.
   На другой день, после ранней обедни, батюшка вызвался съездить в город за лекарем. Город отстоял в сорока верстах, так что нельзя было ждать приезда лекаря раньше как к ночи. Да и лекарь, признаться, был старенький, плохой; никаких других средств не употреблял, кроме оподельдока, который он прописывал и снаружи, и внутрь. В городе об нем говорили: "В медицину не верит, а в оподельдок верит".
   Ночью, около одиннадцати часов, лекарь приехал. Осмотрел больного, пощупал пульс и объявил, что есть "жарок". Затем приказал натереть пациента оподельдоком и заставил его два катышка проглотить.
   -- Жарок есть, но вот увидите, что от оподельдока все как рукой снимет! -- солидно объявил он.
   Лекаря накормили и уложили спать, а Сережа всю ночь метался и пылал как в огне.
   Несколько раз будили лекаря, но он повторял приемы оподельдока и продолжал уверять, что к утру все как рукой снимет.
   Сережа бредил; в бреду он повторял: "Христос... Правда... Рассошников... Мартын..." и продолжал шарить вокруг себя, произнося: "Где? где?.." К утру, однако ж, успокоился и заснул.
   Лекарь уехал, сказав: "Вот видите!" -- и ссылаясь, что в городе его ждут другие пациенты.
   Целый день прошел между страхом и надеждой. Покуда на дворе было светло, больной чувствовал себя лучше, но упадок сил был настолько велик, что он почти не говорил. С наступлением сумерек опять открылся "жарок" и пульс стал биться учащеннее. Марья Сергеевна стояла у его постели в безмолвном ужасе, усиливаясь что-то понять и не понимая.
   Оподельдок бросили; няня прикладывала к голове Сережи уксусные компрессы, ставила горчичники, поила липовым цветом, словом сказать, впопад и невпопад употребляла все средства, о которых слыхала и какие были под рукою.
   К ночи началась агония. В восемь часов вечера взошел полный месяц, и так как гардины на окнах, по оплошности, не были спущены, то на стене образовалось большое светлое пятно. Сережа приподнялся и потянул к нему руки.
   -- Мама! -- лепетал он, -- смотри! весь в белом... это Христос... это Правда... За ним... к нему...
   Он опрокинулся на подушку, по-детски всхлипнул и умер.
   Правда мелькнула перед ним и напоила его существо блаженством; но неокрепшее сердце отрока не выдержало наплыва и разорвалось.
  

ПРИМЕЧАНИЯ

  
   ДЕРЕВЕНСКИЙ ПОЖАР
   Впервые -- газ. "Русские ведомости", 1886, 19 сентября. Подпись: Н. Щедрин.
   Стр. 7. Полевина-- поле; полоса, засеянная хлебом.
   ...кийждо под смоковницею своей... -- то есть "каждый под смоковницей своею"; из Библии (Третья Книга Царств, IV, 25).
   Стр. 8. ...а Иова помнишь? -- Следует притча из Библии (Книга Иова).
   Стр. 10. ...крах Баймакова. -- Банкирская контора "Баймаков и Ко" объявила себя несостоятельной в декабре 1876 г.
   Коллекта -- складчина.
  
   ПУТЕМ-ДОРОГОЮ:
   Впервые -- газ. "Русские ведомости", 1886, 7 сентября, Под номером "II", вместе со сказкой "Христова ночь". Подпись: Н. Щедрин.
   Стр. 13. Весенний мясоед (чаще -- зимний мясоед) -- с 25 декабря (ст. ст.) до масленицы; время свадеб.
   Стр. 16. Одворица -- участок под избу и хозяйственные постройки.
  
   БОГАТЫРЬ
   Впервые--журн. "Красный архив", 1922, т. II. При жизни Салтыкова по цензурным причинам сказка не печаталась.
   Стр. 18. Баба-яга его родила... -- В салтыковской сатире, как и в фольклоре, баба-яга олицетворяет стихию зла (см., например, "Историю одного города"). Таким образом, начальные слова Сказки прямо указывают на то, что образ богатыря воплощает силу, враждебную народу.
   И вот прошло сто лет... и вдруг целая тысяча. -- В 1862 г. праздновалось тысячелетие России.
   Стр. 19. Ежево -- еда.
  
   ГИЕНА
   Впервые -- "23 сказки М. Е. Салтыкова (Щедрина)", СПб., тип. М. М. Стасюлевича, 1886.
   Стр. 21. ...ad majorem Dei gloriam -- девиз Ордена иезуитов.
   Судя по рассказам Брэма... -- Переводы научно-популярных сочинений А. Брэма в 60--70-х годах получили в России широкое распространение. Из воспоминаний сына сатирика известно, что во время работы над сказками Салтыков брал сочинения Брэма у В. И. Лихачева, а затем сам "приобрел все произведения известного зоолога" (К. М. Салтыков. Интимный Щедрин, М.-Пгр., 1923, стр. 15). Следы чтения Брэма прослеживаются и в других сказках Салтыкова, особенно тех, где действуют птицы.
   Стр. 24. ...покуда, наконец, море не поглотит его, как древле оно поглотило стадо свиней. -- Одно из евангельских сказаний (Лука, VIII, 32--37).
  
   ПРИКЛЮЧЕНИЕ С КРАМОЛЬНИКОВЫМ
   Впервые -- газ. "Русские ведомости", 1886, 14 сентября. Подпись: Н. Щедрин.
   Стр. 28. Чурова долина -- заколдованная Долина (чуром заколдованная).
  
   ХРИСТОВА НОЧЬ
   Впервые -- газ. "Русские ведомости", 1886, 7 сентября, под цифрой "I", вместе со сказкой "Путем-дорогою". Подпись: Н. Щедрин.
   Стр. 36. Равнина еще цепенеет... -- Пейзажная экспозиция сказки, точно воспроизводящая предвесеннюю ночь, вместе с тем символизирует всеобщее бесправие и придавленность русского народа, пребывающего в глубоком безмолвии ночи, задавленного грозной кабалой.
  
   ВОРОН-ЧЕЛОБИТЧИК
   Впервые -- "Памяти В. М. Гаршина. Художественно-литературный сборник", СПб., 1889. Подпись: Н. Щедрин.
   Стр. 44. Началось окончательное разорение... нам взять неоткуда! -- Крестьянин после реформы 1861 г. остался полу крепостным. К помещичьему гнету прибавился еще гнет капитала. Крестьянство неуклонно разорялось и превращалось в пролетариев, выделяя кучки цепких кулаков и хозяйственных мужиков. "Все пореформенное сорокалетие, -- писал Ленин в статье "Рабочая партия и крестьянство", -- есть один сплошной процесс этого раскрестьянивания, процесс медленного, мучительного вымирания" (В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 4, стр. 431).
  
   РОЖДЕСТВЕНСКАЯ СКАЗКА
   Впервые -- газ. "Русские ведомости", 1886, 25 декабря. Подпись: Н. Щедрин.
   Стр. 55. Кортома --аренда.
   Стр. 60. In corpore sano mens sana -- из "Сатир" Ювенала.
  

В. Н. Баскаков, А. С. Бушмин

  

Оценка: 5.49*46  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru