Саблуков Николай Александрович
Записки

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Reminiscences of the Court and times of the Emperor Paul I of Russia up to the period of his death. From the papers of a deceased Russian General Officer ("Воспоминания о дворе и временах императора российского Павла I до эпохи его смерти. Из бумаг умершего русского генерала").
    Перевод С. А. Рачинского (1869)

Записки Н. А. Саблукова

  
  

От переводчика.

   В 1866 году, в лондонском журнале "Fraser's Magazine for town and country" появилась статья под заглавием: "Reminiscences of the Court and times of the Emperor Paul I of Russia up to the period of his death. From the papers of a deceased Russian General Officer [1], которая уже по самому своему заглавию должна была вызвать интерес русской исторической критики. Тем не менее, таинственный русской автор, напечатавший в Англии свои воспоминания, оставался неизвестным до 1869 года [2], когда в ноябрьской книжке издававшегося в то время при Чертковской библиотеке "Русскаго Архива" впервые напечатано на русском языке извлечеие из статьи "Fraser's Magazine" под заглавием: "Из записок Н. А. Саблукова о временах императора Павла Петровича. Перевод с английскаго". [3] В виду цензурных условий перевод, естественно, не мог быть полным, так что добрая половина "Записок" осталась неизвестной для русской читающей публики и главным образом последняя часть их, посвященная описание заговора и самому событию 11-го марта 1801 года. Что касается английскаго подлинника "Воспоминаний", то последний, в настоящее время, по прошествии почти 40 лет, представляет совершенную библиографическую редкость, так как журнал "Fraser's Magazine" издавался в ограниченном количестве экземпляров и все нумера 1665 года давно вышли из продажи и не имеются даже у наиболее известных заграничных антиквариев.
   Настоящим изданием, исключительно предназначенным для небольшого кружка специалистов-историков и любителей отечественной старины, отчасти пополняется этот пробел в нашей исторической библиографии, до сих пор не имевшей полнаго перевода "Записок Саблукова", представляющих, по безпристрастности изложения и искренности тона, драгоценнейший материал для будущих историков и бытописателей Павловской эпохи, еще столь мало изследованной и едва ли безиристрастно оцененной.
   Автор "Записок", Николай Александрович Саблуков родился в Петербурге в 1776 году. Отец его, Александр Александрович Саблуков [4], сенатор и впоследствии один из первых членов только что учрежденного Александром I государственного совета, был вице-президентом мануфактур-коллегии в последниe годы царствования Екатерины II и в эпоху Павла I. Сыну своему он дал весьма тщательное домашнее образование, причем, благодаря заботам матери автора, Екатерины Андреевны Саблуковой, рожденной Волковой, женщины высоко-образованной и гуманной, особенное внимание было обращено на изучение иностранных языков: немецкаго, французскаго и английскаго. Вскоре затем молодой Саблуков, по обычаю богатых дворян того времени, был отправлен путешествовать за границу, посетил Германию, Италию и, благодаря близким связям с русскою знатью, был представлен ко многим иностранным дворам. Вернувшись в Россию в 1792 году, 17-тилетний юноша Саблуков поступил в блестящий и аристократический, в Екатерининское время, конно-гвардейский полк, в котором и оставался до самой кончины Павла I, находясь в последнее время в чине полковника и командуя эскадроном.
   Не будучи "гатчинцем", как Аракчеев и Ростопчин, не состоя в числе любимцев, как Кутайсов и Уваров, Саблуков, несмотря на это, пользовался благосклонностью и уважением Павла, чувствовавшего в нем неподкупную верность порядочнаго человека. Этим обстоятельством объясняется тот факт, что автор "Записок" был одним из тех немногих лиц, близко стоящих ко двору, которым удалось удержаться на службе в течение всего четырехлетняго царствования Павла. Саблуков был джентльмен в полном смысле этого слова: это был рыцарь без страха и упрека, спокойно смотревший в глаза такому государю, как Павел I, сумевший сдерживать порывы такой взбалмошной натуры, как Константин, вызывавший невольное удивление робкаго и запуганнаго отцовскими строгостями Александра. Вот почему "Записки Саблукова", в которых каждая фраза, каждая строчка дышат правдой и благородством, должны иметь особое значение в глазах историка: в этих качествах автора он увидит несомненное доказательство как правдивости передаваемых им фактов, так и вполне безпристрастной оценки личности императора Павла.
   Отдавая полную справедливость высоким душевным качествам, лежавшим в основе характера этого государя, любя его искренно, как человека, Саблуков сообщает, однако, целый ряд фактов, указывающих на несомненную ненормальность Павла, резкия выходки котораго, доходившия зачастую до непонятной жестокости, могут быть объяснены исключительно душевным расстройством.
   Таков, в общих чертах, основной характер "Записок Саблукова", представляющих собою исторический документ первостепенной важности для будущих исследователей этого кратковременнаго, полнаго загадочности и противоречий, царствования. Автор их, являющийся образцом искренности и правдивости, в одном только случае впадает в довольно странное противоречие, а именно, когда он упоминает о роли, которую сыграла английская политика в кровавом событии 11-го марта 1801 года. Стараясь как будто бы доказать полную неосновательность слухов об участии английскаго посла, лорда Уитворда, в заговоре против Павла, он в то же время категорически говорит о любовной связи этого дипломата с О. А. Жеребцовой, сестрой Зубовых - главных руководителей заговора. Наконец, в одном месте "Записок" мы находим следующую недвусмысленную фразу, не требующую дальнейших комментареив; "Г-жа Жеребцова предсказала печальное событие 11-го марта, в Берлине, за несколько дней до смерти императора и как только узнала о совершившемся факте, отправилась тотчас в Англию навестить своего стараго друга лорда Уитворда". (Гл. Ш, стр. 72).
   Единственным объяснением этого противоречия, которое совсем не вяжется с категорическим и ясным тоном всего повествования, может служить то обстоятельство, что рукопись Саблукова, напечатанная в Лондоне, прошла через горнило английскаго журнала, редакция котораго, естественно, была заинтересована в обелении действий "коварнаго Альбиона".
   Убийство императора Павла произвело на Саблукова удручающее впечатление и было глубоко ненавистно его взглядам на неприкосновенность личности помазанника Божия и самодержца. Он хочет бежать от двора, среди котораго ему ежедневно приходится сталкиваться с yчастниками ужасной драмы, и с радостью принимает на себя охрану императрицы Марии Феодоровны, удалившейся из Петербурга в свое павловское уединение. Тем не менее, он не может примириться с деятелями 11-го марта и при первой возможности, в конце 1801 года, подает в отставку и едет за границу искать забвения и успокоения в новом путешествии по Европе. В 1803 году, находясь в Англии, он женится, по любви, на англичанке, мисс Юлиане Ангерштин, дочери известнаго знатока и любителя живописи, Эдуарда Ангерштина, имевшаго богатую коллекцию картин, завещанную им впоследствии Лондонской национальной галлерее. Вернувшись в Россию в 1806 году, Николай Александрович, по совету своего стараго знакомаго, тогдашняго морского министра, адмирала П. В. Чичагова, поступает на службу в адмиралтейств-коллегию и в следующем же году назначается управляющим счетною экспедищей с утверждением в чине генерал-майора. В 1809 году он выходит в отставку с мундиром (л.-гв. Коннаго полка) и снова удаляется в Англию, к родственникам жены. Но и здесь, на чужбине, он продолжает горячо любить Poccию и при первом известии об опасности, угрожающей отечеству, Саблуков спешит на родину и в рядах армии принимает участие в безсмертной эпопее 1812 года, находясь при особом кавалерийском отряде генерал-майора барона Корфа. Когда народное бедствие, наконец, миновало, когда неприятель был изгнан и Poccия уже не нуждалась в жертвах своих сынов, Саблуков окончательно выходит в отставку, снова удаляется в Англию и до самой своей смерти остается вдали от государственных дел, то наезжая в Россию, то путешествуя по Европе, причем ведет деятельную переписку со своими друзьями, живущими в России. К числу таких друзей принадлежал, между прочим, известный ученый и богослов, протоиерей Г. П. Павский, духовный наставник цесаревича Александра Николаевича и переводчик библии с еврейскаго языка на русский. В этих письмах к Павскому Саблуков является горячим сторонником просвещения отечества в смысле нравственнаго и умственнаго воспитания и возрождения духа русскаго народа. Искренний и убежденный православный, Н. А., тем не менее, желает видеть русских служителей церкви, как духовных пастырей народа, более образованными, стоящими на высоте своей великой воспитательной задачи.
   Таков нравственный облик автора настоящих "Записок", носящаго в себе отличительныя черты лучших людей того времени, людей с широким, просвещенным умом, с душою, открытою для всего добраго, великодушнаго, справедливаго. XIX век, в отличие от своего предшественника, постепенно лишал личность ея особенностей, нивеллируя, так сказать, ея индивидуальность под один шаблон, выделяя идеал безличнаго исполнения; но тем больший интерес, тем большую ценность представляют собою люди критики, в которых жизнь бьет живым энергичным ключом, те лучшие люди славной Екатерининской эпохи, которые, несмотря на наступившую аракчеевщину, не доведены были до безцветности общим равнением русской жизни под капральски-бюрократический шаблон того времени. То были люди истинно-русские и притом люди свободной инициативы, что не мешало им, однако, быть искренно и убежденно преданными самодержавию и всем остальным исконным заветам русской жизни, делать в годину народнаго бедствия великое патриотическое дело, полагая душу свою за родину. Таков был автор настоящих "Записок". Честь ему и слава и вечная память!

К. Boeнский

I.

   На днях мне пришлось перечитывать "Историю России" Левека, в которой говорится о разногласии в мнениях, существующих до настоящаго времени относительно Лжедмитрия, причем меня особенно поразила скудость сведений об этой замечательной эпохе в смысле показаний современников и очевидцев. А между тем сам Левек утверждает, что такия показания имеют чрезвычайную важность для истории, так как одни только очевидцы могут засвидетельствовать правдивость тех или других исторических фактов.
   Я сам был очевидцем главнейших событий, происходивших в царствование императора Павла I. Вовсе это время я состоял при дворе этого государя и имел полную возможность узнать все, что там происходит, не говоря уже о том, что я лично был знаком с самим
   императором и со всеми членами императорскаго дома, равно как и со всеми влиятельными личностями того времени. Все это, вместе взятое, и побудило меня записать все то, что я помню о событиях этой знаменательной эпохи, в надежде, что таким образом, быть может, прольется новый свет на характер Павла I, человека, во всяком случае, незауряднаго, Смею думать, что читатель не поставит мне в вину, если в течениe этого повествования мне не раз придется говорить о себе лично, про многих из моих друзей и про полк, в котором я служил. Подробности эти я привожу лишь как доказательство правдивости моего повествования, которая только и может придать настоящий интерес этому разсказу.
   В эпоху вступления на престол императора Павла I мне было двадцать лет; я был в чине подпоручика конной гвардии, прослужив перед тем в том же полку два года унтер-офицером и четыре года в офицерском чине. [5] Перед тем я много путешествовал за границей и был представлен ко многим дворам, как в Германии, так и в Италии, вследствие чего много вращался в высшем обществе, как в России, так и в чужих краях. Отец мой держал открытый дом, в котором собирались запросто многие министры и дипломаты, вследствие чего, несмотря на мою молодость, я уже достаточно был подготовлен к пониманию текущих политических событий. К этому надо прибавить, что, будучи вообще хорошо знаком с несколькими иностранными языками, я живо интересовался политическими вопросами и с особенным вниманием читал газеты.
   Теперь я сделаю небольшое отступление и буду говорить о времени, непосредственно предшествовавшем вступлению на престол императора Павла, так как сведения о том, что тогда происходило, послужат к объяснению многих последующих событий, которыя иначе было бы трудно понять.
   В бытность великим князем, Павел Петрович имел великолепные аппартаменты в Зимнем дворце, а также во дворце Царскосельском. Здесь происходили выходы и приемы, и тут же великий князь и его супруга давали пышные обеды, вечера и балы, оказывая постоянно чрезвычайную любезность своим гостям. Bсе высшие чины их двора, равно как прислуга, принадлежали к штату императрицы, поочередно, в течение недели, дежурили в обоих дворцах, причем все издержки уплачивались из кабинета ея величества. В этих приeмах своего сына императрица Екатерина, обыкновенно, весьма милостиво сама принимала участие и, после перваго выхода, радушно присоединялась к обществу, не допуская обычнаго этикета, установленнаго при ея собственном дворе.
   С внешней стороны великий князь постоянно оказывал своей матери величайшее уважение, хотя все хорошо знали, что он не разделял тех чувств любви, благодарности и удивления, которыя русский народ питал к этой монархине. Великая княгиня, его супруга, однакоже, любила Екатерину, как нежная дочь, и привязанность эта была вполне взаимная. Дети Павла, юные великие князья и великия княжны, воспитывались под надзором их бабки-императрицы, которая во всех случаях советовалась с их матерью. [6]
   Кроме названных аппартаментов, у великаго князя был еще очень удобный дворец -- Каменноостровский, расположенный на одном из островов на Неве. Здесь великий князь и его супруга также давали избранному обществу весьма веселыя празднества, на которых происходили так называемые jeux d'esprit, театральныя представления, словом, все то, что изобрели остроумие и любезность стараго французскаго двора. Сама великая княгиня была чрезвычайно красивая женщина, весьма скромная в обращении, а по мнению некоторых даже излишне строгая, так что казалась суровою и скучною, насколько могли ее сделать таковою добродетель и этикет. Павел Петрович, напротив, был полон жизни, остроумия и юмора, отличая своим вниманием тех, которые блистали теми же качествами.
   Самою яркою звездою на придворном горизонте была молодая девушка, которую пожаловали фрейлиною в уважение превосходных дарований, выказанных ею в Смольном монастыре, где она получила воспитание. Ее звали Екатерина Нелидова. [7] По наружности она представляла полную противоположность с великою княгинею, которая была белокура, высокаго роста, склонна к полноте и очень близорука. Нелидова же была маленькая, смуглая, с темными волосами, блестящими черными глазами и лицом, полным выразительности. Она танцевала с необыкновенным изяществом и живостью, а разговор ея, при совершенной скромности, отличался изумительным остроумием и блеском.
   Павел недолго оставался равнодушным к ея совершенствам. Впрочем, надо заметить, что великий князь отнюдь не был человеком безнравственным; напротив того, он был добродетелен, как по убеждению, так и по намерениям. Он ненавидел распутство, был искренно привязан к своей прелестной супруге и не мог себе представить, чтобы какая-нибудь интриганка могла когда-либо увлечь его и влюбить в себя без памяти. Поэтому он свободно предался тому, что он считал чисто платоническою связью, и это было началом его странностей.
   Императрица Екатерина, знавшая человеческое сердце несравненно лучше, чем ея сын, была глубоко огорчена за свою невестку. Она вскоре послала сына путешествовать вместе с супругою и отдала самыя строгия приказания, дабы не щадить денег, чтобы сделать эту прогулку по Европе столь же блистательной, сколь интересной, при помощи влияния на дворы, которые им придется посетить. Путешествовали они incognito, под именем графа и графини Северных, и всем хорошо известно, что остроумие графа, красота графини и обходительность обоих оставили самое благоприятное впечатление в странах, которыя они посетили.
   Не следует думать, что первоначальное воспитание великаго князя Павла было небрежно; напротив того, Екатерина употребила все, что в человеческих силах, чтобы дать сыну воспитание, которое сделало бы его способным и достойным царствовать над обширною Российскою империею. Граф Н. И. Панин, один из знаменитейших государственных людей своего времени, пользовавшийся уважением, как в России, так и за границей, за свою честность, высокую нравственность, искреннее благочестие и отличное образование, был воспитателем Павла. Кроме того, великий князь имел лучших наставников того времени, в числе которых были и иностранцы, пользовавшиеся почетною известностью в ученом и литературном мире. Особенное внимание было обращено на религиозное воспитание великаго князя, который до самой своей смерти отличался набожностью. Еще до настоящаго времени показывают места, на которых Павел имел обыкновение стоять на коленях, погруженный в молитву и часто обливаясь слезами. Паркет положительно протерт в этих местах. [8] Граф Панин состоял членом нескольких масонских лож, и великий князь был также введен в некоторыя из них. Словом, было сделано все, что только возможно, для физическаго, нравственнаго и умственнаго развития великаго князя. Павел Петрович был одним из лучших наездников своего времени и с ранняго возраста отличался на каруселях. Он знал в совершенстве языки: славянскиий, русский, французский и немецкий, имел некоторыя сведения в латинском, был хорошо знаком с историей, географией и математикой, говорил и писал весьма свободно и правильно на упомянутых языках. В деле воспитания великаго) князя два помощника, главным образом, содействовали графу Панину: флота капитан Сергей Плещеев [9] и уроженец города Страсбурга барон Николаи. [10] Плещеев прежде служил в английском флоте, был отличным офицером, человеком широко образованным и особенным знатоком русской литературы. Барон Николаи был вообще человек ученый, живший сначала в Страсбурге и написавший несколько научных трудов. Оба эти лица сопровождали великаго князя во время его путешествия за границу и впоследствии Плещеев издал книгу под заглавием: "Les voyages du Comte et de la Comtesse du Nord". Оба остались близкими и влиятельными людьми при императоре Павле до самой его кончины.
   В Вене, Неаполе и Париже Павел проникся теми высоко-аристократическими идеями и вкусами, которые, не будучи согласны с духом времени, довели его впоследствии до больших крайностей в его стремлении поддержать нравы и обычаи стараго режима в такое время, когда французская революция сметала все подобное с европейскаго континента. Но как ни пагубны были эти влияния для чуткой и восприимчивой души Павла, вред, причиненный ими, ничто в сравнении с влиянием, которое произвела на него в Берлине прусская дисциплина, выправка, мундиры, шляпы, кивера и т. п., -- словом, все, что имело какое-либо отношение к Фридриху Великому. Павел подражал Фридриху в одежде, в походке, в посадке на лошади. Потсдам, Сан-Суси, Берлин преследовали его, подобно кошмару. К счастью Павла и для России, он не заразился бездушною философией этого монарха и его упорным безбожием Этого Павел не мог переварить, и хотя враг насеял много плевел, доброе семя все-таки удержалось.
   Но, чтобы вернуться к эпохе, которая непосредственно предшествовала восшествию Павла на престол, я должен упомянуть о том, что, кроме дворца на Каменном острову, он имел еще великолепный дворец и имение в Гатчине, в 24-х верстах от Царскаго Села. К Гатчине были приписаны обширныя земли и несколько деревень. Супруга великаго князя имела такое же имение в Павловске с обширными парками и богатыми деревнями. Этот дворец находился всего в трех верстах от Царскаго Села. В этих двух имениях великий князь и его супруга обыкновенно проводили большую часть года одни, имея лишь дежурнаго камергера и гофмаршала. Здесь великий князь и великая княгиня обыкновенно не принимали никого, исключая лиц, особо приглашенных. Скоро, однакоже, и здесь стала появляться Екатерина Ивановна Нелидова и вскоре сделалась приятельницей великой княгини, оставаясь в то же время платоническим кумиром Павла. Как в Гатчине, так и в Павловске строго соблюдались костюм, этикет и обычаи французскаго двора.
   Отец мой в то время стоял во главе государственнаго казначейства и в его обязанности, между прочим, входило выдавать их высочествам их четвертное жалованье и лично принимать от них расписку в счетную книгу казначейства. Во время поездок, которыя он совершал для этой цели в Гатчину и в Павловск, я иногда сопровождал его и живо помню то странное впечатление, которое производило на меня все то, что я здесь видел и слышал. Тут все было как бы в другом государстве, особенно в Гатчине, где выстроен был форштадт, напоминавший мелкие германские города. Эти слобода имела заставы, казармы, конюшни и строения точь-въ-точь такия, как в Пруссии. Что касается войск, здесь расположенных, то можно было побиться об заклад, что они только что пришли из Берлина.
   Здесь я должен объяснить, каким образом Павел задумал сформировать в Гатчине эту курьезную маленькую армию. Когда великий князь был еще очень молод, императрица, пожелавшая дать ему громкий титул, не сопряженный, однако, с какою-либо трудною или ответственною должностью, пожаловала его генерал-адмиралом Российскаго флота; впоследствии он был назначен шефом превосходнаго кирасирскаго полка, с которым он прослужил одну кампанию против шведов, причем имел честь видеть, как над головой его пролетали пушечныя ядра во время одной стычки с неприятелем. Поселившись в Гатчине, великий князь, в качестве генерал-адмирала, потребовал себе батальон морских солдат с несколькими орудиями, а как шеф кирасиров--эскадрон этого полка с тем, чтобы образовать гарнизон города Гатчины.
   Оба желания великаго князя были исполнены и таким образом положено начало пресловутой "гатчинской армии", впоследствии причинившей столько неудовольствий и вреда всей стране. В Гатчине, кроме того, на небольшом озере находилось несколько лодок, оснащенных и вооруженных наподобие военных кораблей, с офицерами и матросами -- и это учреждение впоследствии приобрело большое значение.
   Батальон и эскадрон были разделены на мелкие отряды, из которых каждый изображал полк императорской гвардии. Все они были одеты в темнозеленые мундиры и во всех отношениях напоминали собою прусских солдат.
   Вся русская пехота в это время носила светлозеленые мундиры, кавалерия--синие, а артиллерия -- красные. Покрой этих мундиров не походил на мундиры других европейских apмий, но был прекрасно приспособлен к климату и обычаям России. Русския войска всех родов оружия покрыли себя славою в войнах против турок, шведов и поляков и справедливо гордились своими подвигами. Подобно всяким другим войскам, они гордились и мундирами, в которых пожинали эти лавры, и это заставляло их смотреть с отвращением на новое гатчинское обмундирование.
   Гатчинские моряки также носили темнозеленое сукно, между тем как мундир всего русскаго флота был белый, установленный еще самим Петром Великим, и это изменение также возбуждало неудовольствие. Во всех гатчинских войсках офицерския должности были заняты людьми низкаго происхождения, так как ни один порядочный человек не хотел служить в этих полках, где господствовала грубая прусская дисциплина. Я уже упомянул выше, что двор великаго князя состоял отчасти из лиц, служивших при дворе императрицы, так что все, происходившее в Гатчине, тотчас делалось известным при большом дворе и в публике, и будущая судьба России подвергалась свободному обсуждению и не совсем умеренной критике.
   Но, с другой стороны, великий князь был восходящим светилом и, конечно, нашлось не мало услужливых людей, которые передавали ему о невыгодном впечатлении, которое некоторыя его распоряжения производили при дворе императрицы, -- распоряжения, которыя, однако, он считал крайне важными. Ему доносили также и о многих злоупотреблениях, действительно существовавших в разных отраслях управления. С другой стороны, мягкость и материнский характер управления Екатерины ему изображали в самом невыгодном свете. Вспыльчивый по природе и горячий Павел был крайне раздражен отстранением от престола, который, согласно обычаю посещенных им иностранных дворов, он считал принадлежащим ему по праву. Вскоре сделалось общеизвестным, что великий князь с каждым днем все нетерпеливее и резче порицает правительственную систему своей матери.
   Екатерина, между тем, становилась стара и немощна, и еще недавно у нея был легкий припадок паралича, после котораго она не поправилась вполне. Она искренно любила Россию и пользовалась искреннею любовью своего народа. Екатерина не могла думать без страха о том, что великое государство, столь быстро выдвинутое ею на путь благоденствия и славы, останется без всяких гарантий прочнаго существования, особенно в такое время, когда Франция распространяла революционную заразу и "Комитет общественной безопасности" заставлял дрожать на престолах почти всех монархов Европы и потрясал старинныя учреждения в самых их основаниях.
   Екатерина уже сделала многое для конституционнаго развитая своей страны и если бы ей удалось убедить Павла сделаться государем конституционным, то она умерла бы спокойно, не опасаясь за будущее России. [11] Мнения, вкусы и привычки Павла делали такия надежды совершенно тщетными и достоверно известно, что в последние годы царствования Екатерины между ея ближайшими советниками было решено, что Павел будет устранена от престолонаследия, если он откажется присягнуть конетитуции, уже начертанной, в каковом случае был бы назначен наследником его сын, Александр, с условием, чтобы он утвердил новую конституцию.
   Слово "конституция", столь часто здесь упоминаемое, не должно быть, однако, понимаемо в обычном, слишком употребительном смысле парламентскаго представительства, еще менее -- в смысле демократической формы правления. Оно обозначает здесь великую хартию, благодаря которой верховная власть императора перестала бы быть самодержавною.
   Слухи о подобном намерении императрицы ходили безпрестанно, хотя еще не было известно ничего достовернаго. Втихомолку, однако, говорили, что 1-го января 1797 года должен быть обнародован весьма важный манифест и в то же время было замечено, что великий князь Павел стал реже появляться при дворе и то лишь в торжественные приемы и что он все более оказывает пристрастия к своим опрусаченным войскам и ко всем своим гатчинским учреждениям. Мы, офицеры, часто смеялись между собою над гатчинцами, В 1795 -- 1796 годах я был за границею и, проведя несколько недель в Берлине, порядочно ознакомился с прусскою выправкою. По возвращении моем домой, мои товарищи часто заставляли меня подражать или, вернее, передразнивать прусских офицеров и солдат. В то же время мы и не помышляли, что скоро мы все будем обречены на прусскую обмундировку, выправку и дисциплину. Впоследствии оказалось, что знание этих подробностей сослужило мне большую услугу.
   Ознакомив вкратце читателя с положением дел в Петербурге и Гатчине, я буду продолжать свое повествование. По возвращении моем из заграничнаго путешествия в 1796 году, я часто посещал дом некоей г-жи Загряжской, [12] светской дамы, чрезвычайно умной и любезной. Племянница ея, Васильчикова, была только что помолвлена за графа Кочубея, и потому вечера ея стали интимнее и менее людны. Я был одним из немногих, которых, однако, продолжали приглашать в дом, куда мы собирались играть в лото, дофин и другия игры.
   В четверг, 6-го ноября 1796 года, я прибыл, по обыкновению, к Загряжским. К семи часам вечера на столе было приготовлено лото, и я предложил себя, чтобы первому вынимать номера. Г-жа Загряжская отвечала более холодным тоном, чем обыкновенно: "хорошо", и я начал игру. Играющие, однако, думали, по-видимому, о чем-то другом, так что я даже слегка пожурил их за то, что они не отмечают номеров.
   Между тем г-жа Загряжская вдруг отозвала меня в сторону и сказала:
  
   Vous étes un singulier homme, Sabloukoff!
   En quoi done, madame?--возразил я.
   Vous ne savez donc rien?
   Mais qu'y a-t-il à savoir?
   Comment done, 1'Impératrice a eu un coup d'apoplexie et on la croit morte [13]...
  
   Я чуть не свалился с ног и так побледнел, что г-жа Загряжская очень встревожилась за меня. Как только я пришел в себя, я побежал с лестницы, бросился в экипаж и отправился в дом моего отца. Оказалось, что он. уехал в сенат, куда его вызвали. Катастрофа, действительно, совершилась, сомнений быть не могло. Екатерина скончалась.
   Александр Муханов [14], капитан конной гвардии, который на следующее утро должен был жениться на моей сестре Наталье, также уехал из дому и отправился в казармы нашего полка, куда поспешил и я.
   По дороге мне попадались люди разнаго звания, которые шли пешком или ехали в санях и каретах и все куда-то спешили. Некоторые из них останавливали на улице своих знакомых и, со слезами на глазах, высказывали свое горе по поводу случившагося. Можно было думать, что у каждаго русскаго умерла нежно любимая мать.
   Князь Платон Зубов, последний любимец Екатерины и ея первый министр, немедленно отправил в Гатчину своего брата графа Николая Зубова, имевшаго звание шталмейстера, с тем, чтобы сообщить великому квязю Павлу о кончине его матери. Сенат и синод были в сборе, и все войска столицы под ружьем, в ожидании манифеста. - Граф Безбородко, в качестве старшаго из статс-секретарей, находился в кабинете покойной императрицы, прочие же статс-секретари и высшиe чины двора собрались во дворце в ожидании прибытия великаго князя.
   Вскоре вернулся граф Зубов с известием о скором прибытии Павла. Площадь перед дворцом была переполнена народом, и около полуночи прибыл великий князь. В течение ночи был составлен манифест, в котором оповещалось, для всеобщаго сведения, о кончине императрицы Екатерины II и о вступлении на престол императора Павла I. Акт этот был также прочитан в сенате и была принесена обычная присяга.
   Нельзя выразить словами ту скорбь, которую испытывал каждый офицер и солдат конной гвардии, когда в нашем полку прочтен был этот манифест Весь полк. буквально был в слезах, многие рыдали, словно потеряли близкаго родственника или лучшаго друга. То же самое происходило и в других полках, и таким же образом выразилась и всеобщая печаль народа в приходских церквах.
   Рано утром 7 (19) ноября наш командир, майор [15] Васильчиков, отдал приказ, чтобы на следующее утро все офицеры явились на парад перед Зимним дворцом, назначенный же туда караул от нашего полка бы