Роденберг Юлиус
Кромвель

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Текст издания: журнал "Историческій Вѣстникъ", тт. 11-14, 1883.

   

ИСТОРИЧЕСКІЙ РОМАНЪ

Ю. РОДЕНБЕРГА

(АВТОРА "ВСЕМІРНАГО ПОТОПА")

ПЕРЕВОДЪ СЪ НѢМЕЦКАГО

ПРИЛОЖЕНІЕ
"ИСТОРИЧЕСКОМУ ВѢСТНИКУ"

С.-ПЕТЕРБУРГЪ
ТИПОГРАФІЯ А. С. СУВОРИНА, ЭРТЕЛЕВЪ ПЕР., Д. 11--2
1883

   

Часть I.

ГЛАВА I.
Майское дерево.

   Вечерніе лучи апрѣльскаго солнца освѣщали башню небольшой Чильдерлейской церкви и головы поселянъ, собравшихя передъ нею.
   -- Клянусь честью, что майское дерево будетъ поставлено на этомъ мѣстѣ съ лентами, пѣтухомъ и флагами, прежде, чѣмъ мы услышимъ вечерній колоколъ! воскликнулъ молодой широкоплечій парень, обращаясь къ присутствующимъ, которые съ величайшимъ вниманіемъ слѣдили за его работой. Онъ стоялъ на колѣняхъ передъ длиннымъ пестро раскрашенымъ шестомъ и въ эту минуту придѣлывалъ къ его верхушкѣ безформенный предметъ, который уже много лѣтъ, въ воображеніи сельскихъ жителей, представлялъ собой деревянное изображеніе пѣтуха.
   -- Знаешь ли, Мартинъ, сказала здоровая крестьянская дѣвушка, ближе другихъ стоявшая возлѣ него,-- обидно смотрѣть на крылья пѣтуха: на нихъ не осталось и капли позолоты.
   -- Не моя вина, возразилъ Мартинъ,-- если даже этого несчастнаго пѣтуха не могутъ оставить въ покоѣ! Наступили тяжелыя времена, Ганна! Ну, да Богъ съ ними, мы все-таки поставимъ здѣсь майское дерево, вмѣстѣ съ этимъ пѣтухомъ, добавилъ онъ, поднявъ голову съ вызывающимъ видомъ.
   -- Мы это еще увидимъ! замѣтилъ хриплый голосъ въ толпѣ.-- У насъ въ приходѣ найдутся благочестивые люди, которые не потерпятъ такого идолопоклонства!
   Въ отвѣтъ на эти слова послышался ропотъ:
   -- Мельникъ правъ! говорили одни.
   -- Стоитъ ли слушать болтовню этихъ пуританъ! замѣтили вполголоса другіе.
   Мартинъ въ это время вбилъ послѣдній гвоздь и поднялся съ земли съ молоткомъ въ рукѣ.
   -- Пѣтухъ сидитъ крѣпко, воскликнулъ онъ,-- я желалъ бы знать, кто посмѣетъ дотронуться до него!
   -- Смотри, поддразнивай еще! отвѣтилъ мельникъ.-- Вотъ мы проучимъ тебя!..
   Мартинъ прервалъ своего собесѣдника громкимъ хохотомъ.
   -- Узнаю тебя, почтенный Пикерлингъ, святоша въ бѣломъ передникѣ! воскликнулъ онъ.-- Взгляните на этого божьяго человѣка! Всю жизнь онъ отмѣривалъ муку людямъ дырявой мѣрой, и вдругъ на старости лѣтъ сдѣлался ханжой, чтобы покрыть прежніе грѣхи! Это недорого стоитъ и, какъ говорится въ священномъ писаніи, "иной приноситъ плодъ во сто кратъ, иной..."
   -- Замолчишь ли ты, грѣховодникъ! крикнулъ Пикерлингъ, выступая изъ толпы.-- У меня здоровые кулаки; я попотчую ими всякаго, кто вздумаетъ упоминать всуе имя Божіе!
   -- Отдаю должную справедливость твоимъ кулакамъ, возразилъ Мартинъ съ насмѣшливымъ поклономъ,-- ты видишь у меня въ рукахъ молотокъ и долото; не совѣтую никому слишкомъ близко подходить къ майскому дереву, потому что въ писаніи сказано: "онъ простеръ руку"...
   Пикерлингъ окончательно потерялъ терпѣніе при послѣднихъ словахъ и бросился съ сжатыми кулаками на своего противника, который, хотя и вооружился молоткомъ, но, повидимому, не имѣлъ серьознаго намѣренія употребить его въ дѣло.
   -- Мы слишкомъ долго терпѣли гнетъ и позволяли издѣваться надъ собой! продолжалъ Пикерлингъ, не помня себя отъ ярости.-- Возстаньте, братья, покарайте дерзновеннаго! Вы совершите этимъ богоугодное дѣло!..
   Слова мельника подѣйствовали на толпу, которая раздѣлилась на двѣ партіи: почти вся молодежь собралась около Мартина, между тѣмъ какъ на сторонѣ Пикерлинга остались только нѣкоторые изъ его работниковъ и весьма не многіе покупатели. Въ то же время деревенскія красавицы, обращаясь къ представителямъ обѣихъ партій, краснорѣчиво умоляли "пощадить майское дерево и не лишать ихъ лучшаго удовольствія". При этомъ Ганна сказала вполголоса Мартину, но такъ, что всѣ могли слышать: "Если ты поставишь майское дерево, то я завтра танцую съ тобой первый танецъ".
   -- Дѣлать нечего, сказалъ мельникъ, обращаясь къ своимъ малочисленнымъ союзникамъ,-- мы должны будемъ обратиться за помощью въ Честертонъ и Коттенгэмъ; тамъ живутъ благочестивые люди, которые поддержатъ насъ въ неравной борьбѣ. Въ противномъ случаѣ мы обречены на вѣрную гибелъ, такъ какъ вамъ извѣстно, что сказано въ писаніи о добромъ и худомъ деревѣ. "Но блаженъ мужъ, иже не идетъ на совѣтъ нечестивыхъ и не вступаетъ на путь грѣшниковъ..."
   Съ этими словами Пикерлингъ указалъ рукой на холмъ, виднѣвшійся въ недалекомъ разстояніи отъ деревни Чильдерлей, окаймленный съ одной стороны лѣсомъ, а съ другой рѣчкой Кемъ, которая живописно извивается вдоль пастбищъ юго-западной части кембриджскаго графства и, становясь все шире и глубже, впадаетъ въ Оузу за городомъ Кембриджемъ. На вершинѣ холма, покрытаго густой массой зелени, возвышалась башня, построенная въ стилѣ шестнадцатаго столѣтія, зубцы которой, освѣщенные красноватымъ цвѣтомъ вечерней зари, горѣли какъ въ огнѣ.
   -- Однако пора поставить майское дерево, сказалъ Мартинъ, не обращая вниманія на высокопарную рѣчь мельника,-- оно всегда стояло тутъ и будетъ стоять завтра, 1-го мая, тысяча шестьсотъ сорокъ пятаго года. Это такъ же вѣрно, какъ то, что меня зовутъ Мартинъ Бумпусъ и что я завѣдую погребомъ достопочтеннаго сэра Товія Кутсъ, владѣльца замка Чильдерлей, въ кембриджскомъ графствѣ.
   Послѣ этого торжественнаго заявленія, Бумпусъ и его друзья наклонились къ землѣ, чтобы поднять пестрый шестъ, разукрашенный лентами и флагами, но ихъ остановило восклицаніе Пикерлинга:
   -- Что это значитъ! Вотъ идетъ нашъ священникъ!
   Въ это время съ каменной лѣстницы сосѣдняго дома сходилъ стройный молодой человѣкъ, средняго роста, съ тонкими чертами лица, въ которыхъ вмѣстѣ съ выраженіемъ доброты можно было замѣтить оттѣнокъ глубокой грусти. Черная священническая одежда представляла пріятный контрастъ съ свѣтло-каштановымъ цвѣтомъ его волосъ и темноголубыми глазами. За нимъ слѣдовали представители общины Чильдерлей; впереди всѣхъ шелъ церковный служитель съ большимъ листомъ бумаги въ рукахъ.
   -- Друзья мои, сказалъ священникъ, обращаясь къ толпѣ,-- я вижу, вы собираетесь поставить майское дерево, и мнѣ очень обидно, что я долженъ помѣшать вашей радости... Но мы всѣ обязаны повиноваться властямъ...
   -- Хорошо сказано! замѣтилъ Пикерлингъ, важно кивнувъ головой въ знакъ одобренія.
   -- Никогда не осмѣливался я возражать вашей милости, сказалъ Мартинъ,-- но на этотъ разъ позвольте спросить васъ, что можетъ быть дурнаго въ томъ, чего намъ не запрещалъ ни одинъ король? Неужели грѣхъ ставить майское дерево, когда наши отцы и дѣды продѣлывали это изъ году въ годъ!
   -- Грѣхъ всегда отличался мѣднымъ лбомъ! воскликнулъ Пикерлингъ.-- Но пора положить конецъ безбожію и уничтожить, остатки папизма и служеніе идоламъ...
   -- Довольно! сказалъ священникъ, останавливая краснорѣчіе мельника повелительнымъ жестомъ руки,-- здѣсь не мѣсто разсуждать о подобныхъ вещахъ.
   Затѣмъ, обращаясь къ церковнослужителю, онъ приказалъ ему прочесть вслухъ полученную бумагу.
   Этотъ началъ чтеніе.
   "Всѣмъ добрымъ и вѣрнымъ гражданамъ городовъ и жителямъ мѣстечекъ и графствъ англійскаго королевства и княжества уэльскаго нижеслѣдующее:
   "...Принимая во вниманіе, что день Господень и понынѣ оскверняется майскими деревьями (сообразно языческому обычаю, ведущему къ суевѣрію и грѣховности), мы, лорды и представители общинъ, повелѣваемъ, чтобы всѣ майскія деревья были сняты и уничтожены судейскими властями, казначеями, сборщиками податей, старшинами общинъ и учителями въ приходахъ, гдѣ окажутся таковыя деревья; и чтобы затѣмъ не было поставлено или допущено ни одного майскаго дерева въ англійскомъ королевствѣ или княжествѣ уэльскомъ. Мѣстное начальство обязно взыскивать штрафъ съ каждаго изъ поименованныхъ должностныхъ лицъ по пяти шиллинговъ въ недѣлю, пока будетъ стоять хотя бы одно майское дерево".
   Когда чтеніе было окончено, священникъ сошелъ съ лѣстницы въ сопровожденіи старшинъ и, взявъ изъ рукъ церковнаго служителя листъ, на которомъ былъ изображенъ англійскій гербъ, а внизу приложена печать общины Нильдерлей, торжественно приклеилъ его къ церковнымъ дверямъ.
   Собравшаяся толпа молча слушала и смотрѣла подъ вліяніемъ различныхъ ощущеній; одни были видимо огорчены, другіе едва скрывали свою радость. Въ числѣ послѣднихъ былъ мельникъ Пикерлингъ.
   -- Ну, теперь, воскликнулъ онъ,-- всѣ не только слышали полученный приказъ, но могутъ сами прочесть его на церковныхъ дверяхъ. Я желалъ бы видѣть того человѣка, который осмѣлится идти наперекоръ подобному запрещенію. Да будетъ благословенно имя Господа нашего!
   При этомъ Пикерлингъ, несмотря на свои набожныя слова, бросилъ торжествующій взглядъ на Мартина, который стоялъ съ опущенной головой передъ разукрашеннымъ майскимъ деревомъ.
   -- Я поклялся, что поставлю сегодня майское дерево! пробормоталъ послѣдній вполголоса.
   -- Слова безбожника писаны на пескѣ, вѣтеръ заметаетъ ихъ! возразилъ стоявшій возлѣ него мельникъ назидательнымъ тономъ.
   Мартинъ Бумпусъ не удостоилъ его отвѣтомъ.
   -- Пять шиллинговъ съ каждаго, пять, десять, пятнадцать... такъ наберется порядочная сумма, продолжалъ онъ разсуждать самъ съ собой, пересчитывая должностныхъ лицъ, которыя, въ случаѣ его непослушанія, принуждены будутъ или употребить надъ нимъ насиліе, или заплатить штрафъ.
   Между тѣмъ священники и старшины, исполнивъ свою обязанность, собирались разойтись по домамъ, но имъ загородилъ дорогу человѣкъ, неожиданное появленіе котораго вызвало громкія восклицанія радости со стороны собравшихся поселянъ.
   -- Ботъ и сэръ Товій! кричала толпа, размахивая руками и бросая въ воздухъ шапки.-- Да здравствуетъ нашъ баронетъ!
   Одинъ только Пикерлингъ и его приверженцы не раздѣляли общаго восторга. Лицо мельника, сіявшее отъ злорадства, внезапно омрачилось; онъ отошелъ въ сторону, назвавъ сквозь зубы баронета "откормленнымъ быкомъ", но такъ тихо, что его никто не могъ разслышать.
   Мельникъ имѣлъ нѣкоторое основаніе выразиться такимъ образомъ о почтенномъ баронетѣ. Сэръ Товій Кутсъ, владѣлецъ Чильдерлея, былъ широкоплечій осанистый человѣкъ; блескъ глазъ и объемистая фигура свидѣтельствовали о превосходномъ его погребѣ и изобиліи кухни. На его лицѣ, исполненномъ благосклонности, гостепріимства и доброты, было какъ будто написано приглашеніе для каждаго, кто "шумѣлъ бы оцѣнить его вино и былъ хорошимъ товарищемъ за столомъ. У него была медленная походка, но онъ ступалъ по землѣ съ твердымъ сознаніемъ, что онъ не хуже многихъ, которые странствуютъ по ней. Съ тѣмъ же сознаніемъ собственнаго достоинства опирался онъ на золотой набалдашникъ своей палки, окованной снизу желѣзомъ, и многозначительно поднималъ и опускалъ ее во время разговора,
   -- Здравствуйте, дѣти мои! здравствуйте! говорилъ онъ, отвѣчая на привѣтствіе толпы.
   Онъ называлъ всѣхъ жителей деревни Чильдерлей своими дѣтьми, хотя многіе изъ нихъ могли быть не только его братьями, но и родителями. Правда, сэръ Товій давно пережилъ юношескій возрастъ, и ему было около пятидесяти лѣтъ, но это былъ бодрый человѣкъ, полный силъ и жизни. Онъ добродушно относился къ людямъ и поди любили его; а жители деревни Чильдерлей готовы были идти за нимъ въ огонь и воду.
   -- Да здравствуетъ сэръ Товій! Ура! крикнули они еще разъ, когда онъ подошелъ къ нимъ и снялъ свою шляпу, украшенную бѣлыми перьями.
   -- Какъ жарко сегодня, дѣти мои! сказалъ онъ, и вынувъ изъ кармана желтыхъ кожаныхъ панталонъ носовой платокъ тончайшаго полотна, вытеръ имъ лобъ.
   Сэръ Товій Кутсъ принадлежалъ къ числу людей, которымъ жарко во всякое время года и во всякую погоду. Въ виду этого онъ одѣвался такъ легко, какъ только позволяла мода. На немъ былъ широкій коричневый камзолъ, подбитый шелковой матеріей и обшитый кружевами, съ большими серебряными пуговицами. Онъ надѣвалъ плащъ только въ торжественныхъ случаяхъ и по большимъ праздникамъ; но всегда носилъ шарфъ черезъ плечо и шпагу у пояса.
   Когда онъ немного пришелъ въ себя отъ утомленія, причиненнаго ходьбой отъ замка до деревни, то увидѣлъ, по выраженію лицъ и раздѣленію толпы на двѣ партіи, что произошло нѣчто не обыкновенное.
   -- Мое почтеніе! сказалъ онъ священнику.-- Здравствуйте, господа! добавилъ онъ, слегка кивнувъ головой церковнымъ старшинамъ.-- Позвольте спросить, что случилось здѣсь?
   Священникъ, вмѣсто отвѣта, молча указалъ рукой на листъ прибитый къ церковнымъ дверямъ.
   Баронетъ, поднявъ палку, направился мѣрнымъ шагомъ въ указанномъ направленіи; но прошло довольно много времени, пока онъ прочелъ приказъ и понялъ его, потому что почтенный баронетъ, ссылаясь на слабость зрѣнія, читалъ съ трудомъ и только въ крайнихъ случаяхъ принимался за такое несвойственное ему занятіе. Хотя въ лѣсу онъ могъ различить звѣря на огромномъ разстояніи и рѣдко давалъ промахъ изъ ружья, но передъ листомъ бумаги глаза отказывались служить ему. По крайней мѣрѣ сэръ Товій самъ вѣрилъ этому и старался увѣрить другихъ въ слабости своего зрѣнія.
   Чтеніе приказа замѣтно взволновалъ его: съ лица исчезъ всякій слѣдъ добродушія, щеки поблѣднѣли отъ гнѣва. Онъ ударилъ палкой по землѣ и быстро повернулся къ толпѣ. Глаза его остановились на Мартинѣ, который въ печальной позѣ стоялъ около майскаго дерева.
   -- Мартинъ Бумпусъ, началъ баронетъ слегка дрожащимъ голосомъ, такъ какъ старался подавить взрывъ негодованія.-- Что ты дѣлаешь тутъ?
   -- Завтра первое мая, сэръ! Вотъ мы и собрались сюда, мужчины, женщины, дѣвушки и парни деревни Чильдерлей, чтобы поставить майское дерево по старому обычаю, къ которому мы всѣ привыкли съ дѣтства...
   -- Ну, такъ что-же?
   -- Намъ прочитали приказъ, г и все дѣло разстроилось!
   -- Какой приказъ? спросилъ сэръ Товій, наморщивъ лобъ и кусая губы, чтобы не сказать что нибудь лишнее.
   -- Вотъ этотъ, отвѣтилъ Мартинъ; при этомъ онъ презрительно пожалъ плечами и указалъ головой на бумагу, приклееную къ церковнымъ дверямъ.
   -- Кто издалъ этотъ приказъ?
   -- Лорды и представители общинъ, сэръ! отвѣтилъ одинъ изъ церковныхъ старшинъ.
   Почтенный баронетъ снова ударилъ палкой по землѣ, и снова сдѣлавъ надъ собой усиліе, чтобы сдержать гнѣвъ, продолжалъ еще болѣе дрожащимъ голосомъ:-- Его величество, Карлъ I, Божіей милостью король Англіи, Ирландіи и Шотландіи (при этихъ словахъ баронетъ снялъ шляпу и затѣмъ медленно одѣлъ ее), соизволилъ двѣнадцать лѣтъ тому назадъ издать декретъ, въ которомъ сказано, что "по окончаніи богослуженія никто не долженъ препятствовать увеселеніямъ его добраго народа, или удерживать отъ танцевъ, стрѣльбы изъ лука, майскихъ и другихъ игръ, также не мѣшать ему варить пиво во время праздника жатвы, ставить майскія деревья и т. п., если означенныя увеселенія будутъ происходить въ надлежащее время, а не въ часы, назначенные для богослуженія..." Вотъ подлинныя слова его величества, и теперь вопросъ: кого мы собственно должны слушать -- короля или парламентъ?
   Въ отвѣтъ на это раздался громкій и радостный крикъ толпы: Да здравствуетъ король Карлъ I! Ура!
   Мельникъ Пикерлингъ стоялъ въ нерѣшимости; благочестіе боролась въ немъ съ уваженіемъ къ баронету и божій страхъ съ боязнью мести со стороны Мартина и его друзей; но онъ тотчасъ же пріободрился, и обращаясь къ небольшой группѣ своихъ единомышленниковъ, сказалъ, возвысивъ голосъ:
   -- Воздадимъ хвалу Господу и воскликнемъ: да здравствуетъ парламентъ!
   Сэръ Товій едва не вспылилъ, но священникъ успѣлъ во-время остановить его.
   -- Мы обязаны повиноваться властямъ, сэръ! сказалъ онъ.
   -- Благодарю васъ! отвѣтилъ баронетъ, дружески пожимая руку священнику за своевременное предостереженіе.
   Сэръ Товій былъ вспыльчивый человѣкъ, и ему стоило немало труда молчать, если онъ видѣлъ несправедливость. "Какая польза быть честнымъ человѣкомъ, если нельзя называть подлецовъ ихъ настоящимъ именемъ", говорилъ онъ, обыкновенно, въ подобныхъ случаяхъ. Этого правила придерживался онъ всю свою жизнь и только въ послѣдніе годы сталъ онъ какъ будто осмотрительнѣе. Поверхностный наблюдатель могъ бы объяснить такую перемѣну благоразуміемъ и разсчетомъ, хотя почтенный баронетъ менѣе всего обладалъ этими качествами. Правда, замокъ его и деревня стояли нетронутые, несмотря на войну, которая уже три года опустошала англійскія поля, превращала въ груды пепла и развалинъ города и деревни. Вслѣдствіе этого, многіе составили себѣ высокое понятіе о ловкости владѣльца Чильдерлея и несовсѣмъ довѣряли его безкорыстію и честности. Но тѣ, которые лучше знали его, были убѣждены, что ему покровительствуетъ какой нибудь сильный человѣкъ и что онъ, не желая злоупотреблять этимъ, считаетъ нужнымъ сдерживать себя. Догадка эта не была лишена основанія, и близкіе друзья баронета, посвященные въ тайну, всегда спѣшили остановить его, когда ему грозила опасность сказать что нибудь лишнее.
   На этотъ разъ баранету было особенно трудно сдержать свое негодованіе, но онъ мало-по-малу овладѣлъ собой и, обращаясь къ толпѣ, сказалъ отрывистымъ голосомъ:
   -- Изъ этого приказа видно, что, во-первыхъ, парламентъ предписываетъ больше не ставить майскихъ деревьевъ; второе предписаніе парламента заключается въ томъ, чтобы каждое должностное лицо платило штрафъ по пяти шиллинговъ въ недѣлю за всякое майское дерево, которое отнынѣ будетъ поставлено вопреки запрещенію. Но само собою разумѣется, что изъ этихъ двухъ предписаній только одно можетъ быть приведено въ исполненіе. Мы или вовсе не поставимъ майскаго дерева и не будемъ платить штрафа, или-же заплатимъ штрафъ и тогда можемъ поставить дерево...
   -- Вѣрно! Баронетъ правъ! послышалось въ толпѣ.
   -- Я уже думалъ объ этомъ, сэръ, возразилъ Мартинъ нерѣшительнымъ голосомъ,-- но вѣдь для этого нужно много, много денегъ...
   Почтенный баронетъ задумался и послѣ минутнаго молчанія сказалъ:
   -- Я беру на себя весь штрафъ: у васъ будетъ майское дерево!
   Толпа громче прежняго выразила свой восторгъ.-- Да здравствуетъ баронетъ! крикнули всѣ присутствующіе за исключеніемъ Пикерлинга, который едва скрывалъ свое неудовольствіе, тѣмъ болѣе; что соблазнъ былъ настолько великъ, что онъ боялся измѣны со стороны своихъ немногихъ приверженцевъ.
   Радость сіяла на лицахъ, которыя за минуту передъ тѣмъ казались мрачными и печальными.
   -- Посторонитесь! воскликнулъ Мартинъ Бумпусь, къ которому вернулась его прежняя энергія и сознаніе собственнаго достоинства.-- Прочь отсюда, молодыя дѣвушки, развѣ не видите, что вы загородили всю дорогу.
   -- Ну, не сердись! сказала Ганна, щеки которой пылали отъ удовольствія еще ярче, нежели ихъ окрасила природа,-- я хотѣла только напомнить тебѣ, что мы танцуемъ съ тобой первый танецъ.
   -- Смотри же, сдержи слово! отвѣтилъ Мартинъ съ самодовольной улыбкой. Благодаря перемѣнѣ обстоятельствъ, онъ снова сдѣлался центромъ деревенскаго сборища. Его приказанія тѣмъ охотнѣе исполнялись, что онъ усерднѣе всѣхъ принялся за работу.
   Посреди площади вырыли яму противъ церковной двери, гдѣ былъ прибитъ приказъ. Всѣ были въ самомъ веселомъ настроеніи, предвкушая заранѣе удовольствія предстоящаго праздника. Немного нужно для народа, чтобы перейти отъ унынія къ радости, такъ какъ масса имѣетъ непосредственную связь съ природой; достаточно дуновенія вѣтра, чтобы склонить народъ въ ту или другую, иногда даже совершенно противоположную сторону.
   Между тѣмъ молодой священникъ казался озабоченнымъ; на его лицѣ можно былъ замѣтить борьбу различныхъ ощущеній.
   -- Докторъ, сказалъ почтенный баронетъ, обращаясь къ нему съ видимымъ желаніемъ вызвать его на объясненія,-- я не понимаю, почему мы не можемъ доставить удовольствія этимъ людямъ, оно такъ невинно само по себѣ...
   -- Не спорю противъ этого, возразилъ священникъ,-- но мы живемъ въ такія времена, когда нужно избѣгать даже невинныхъ вещей, которыя могли бы подать поводъ къ лишнимъ толкамъ и раздору.
   -- Милый другъ, сказалъ баронетъ,-- я самъ читалъ библію, хотя у меня не всегда найдется готовое изреченіе, какъ у этихъ ханжей, которые выворачиваютъ глаза изъ желанія придать себѣ благочестивый видъ! Чтобы ихъ ч....
   -- Мнѣ кажется, сказалъ священникъ, прерывая его,-- что о такихъ вещахъ можетъ судить только тотъ, который читаетъ въ сердцахъ людей.
   -- Вы правы... я хотѣлъ только сказать, что довольно сносно знаю библію, хотя давно не читалъ ее. Однако я не нашелъ въ ней ни одного слова, которымъ бы запрещались танцы. Напротивъ того, сколько помнится, тамъ написано, что царь Давидъ самъ плясалъ передъ ковчегомъ завѣта. Объясните пожалуйста, почему же эти люди не могутъ танцовать около майскаго дерева?
   -- Лучше не спрашивайте меня объ этомъ, сказалъ священникъ вполголоса.
   -- Говорите прямо, что вы думаете, г-нъ докторъ; я всегда готовъ выслушать ваше мнѣніе.
   -- Вы знаете, что въ восточныхъ графствахъ далеко не благопріятное настроеніе умовъ, а тѣмъ болѣе въ Кембриджѣ. Я съ ужасомъ думаю объ уединенномъ мѣстопребываніи епископа и прекрасномъ соборѣ въ трехъ миляхъ отсюда. Мы не должны обманывать себя. Время испытанія приближается! Благо намъ, если мы останемся вѣрны Богу и... добавилъ онъ почти шопотомъ,-- нашему королю. Но мы не должны ломать преждевременно послѣдней преграды.
   -- Теперь я понимаю, на что вы намекаете! Но я не хочу и слушать объ этомъ!.. Да проститъ Господь владѣльцу Чильдерлея, если онъ разъ въ жизни нарушитъ слово, данное мертвымъ, чтобы сдержать то, которое онъ далъ живымъ людямъ. Нѣтъ, г-нъ докторъ, не говорите больше объ этомъ! продолжалъ сэръ Товій съ лицомъ, раскраснѣвшимся отъ волненія, и обращаясь къ толпѣ деревенскихъ жителей, добавилъ:
   -- Ну, дѣти мои, даю частное слово, что у васъ будетъ музыка и вы попляшете вдоволь. Мало этого, завтра, съ восходомъ солнца, мы всѣ торжественно отправимся къ "евангельскому" дубу. Мои дѣти и домочадцы будутъ сопровождать шествіе въ костюмахъ, какъ было въ обычаѣ съ тѣхъ поръ, какъ существуетъ домъ Чильдерлей, и по примѣру того, какъ дѣлали это мои предки изъ рода въ родъ.
   Всѣмъ было извѣстно, что баронетъ всегда держитъ свои обѣщанія, и поэтому слова его были встрѣчены громкими криками восторга, тѣмъ болѣе, что предстоящій праздникъ долженъ былъ превзойти самыя смѣлыя ожиданія.
   Между тѣмъ работа настолько подвинулась, что можно было поставить майское дерево.
   -- Давайте его сюда! крикнулъ Мартинъ, стоя въ вырытой ямѣ.-- Ну, хорошо! сказалъ онъ, когда съ полдюжины здоровыхъ деревенскихъ парней исполнили его приказаніе.-- Теперь привяжите флагъ и вѣнокъ! Смотрите только, чтобы не слетѣлъ пѣтухъ!
   Дерево укрѣпили въ ямѣ и сравняли вокругъ него землю, такъ что оно скоро предстало во всемъ великолѣпіи передъ глазами восхищенныхъ жителей. Цвѣты въ вѣнкѣ и остатки позолоты на крыльяхъ пѣтуха блестѣли красноватымъ свѣтомъ, освѣщенные лучами заходящаго солнца.
   -- Вотъ и угощеніе нашему распорядителю работъ! воскликнулъ хозяинъ деревенскаго шинка подъ вывѣской: "the pig and whistle" (свинья и свистокъ), подходя къ своему другу Мартину съ большой оловяной кружкой, наполненной до краевъ темножелтымъ элемъ.
   Мартинъ лѣвой рукой вытеръ лобъ, а въ правую взялъ кружку и провозгласилъ слѣдующій тостъ, который былъ съ восторгомъ принятъ окружающими:
   
   "Вотъ стоитъ майское дерево.
   Поэтому пью я пиво За здоровье всѣхъ,
   Кто оказалъ мнѣ помощь;
   Ахъ, нѣтъ, сперва пью за тѣхъ,
   Кто заботливо и съ стараніемъ
   Свилъ ему корону изъ цвѣтовъ"...
   
   Импровизаторъ при послѣднихъ словахъ почтительно поклонился деревенскимъ красавицамъ и выпилъ большой глотокъ; но такъ какъ встарину кружки были почтенныхъ размѣровъ, то элю осталось достаточное количество, и оловянный сосудъ сталъ переходить изъ рукъ въ руки.
   Въ это время раздался серьёзный и торжественный звонъ стараго деревенскаго колокола.
   -- Развѣ я не сказалъ вамъ, воскликнулъ Мартинъ,-- что майское дерево будетъ стоять на этомъ мѣстѣ, прежде чѣмъ мы услышимъ вечерній колоколъ! Вотъ оно предъ вами!
   Всѣ невольно бросили взглядъ на высокій шестъ, красиво и богато разукрашенный снизу до самой верхушки.
   -- Однако, прощайте, дѣти мои! сказалъ владѣлецъ замка, собираясь въ обратный путь; затѣмъ онъ протянулъ руку священнику и сказалъ вполголоса:-- не забудьте, что вы обѣщали поужинать съ нами; мы будемъ ждать васъ.
   -- Благодарю васъ, я прійду, отвѣтилъ священникъ, направляясь медленными шагами въ скромный приходскій домъ.
   Мало-по-малу опустѣла площадь передъ церковью, которая еще такъ недавно была переполнена шумной толпой. Позже всѣхъ оставался на мѣстѣ благочестивый Пикерлингъ съ тремя или четырьмя своими приверженцами; онъ молча слѣдилъ глазами за владѣльцемъ Чильдерлея, который съ видимымъ трудомъ поднимался по крутой дорогѣ, ведущей къ замку, и наконецъ исчезъ въ зелени.
   -- Теперь, друзья мои, пойдемте на мельницу! сказалъ Пикерлинъ, обращаясь къ своимъ приверженцамъ.-- И долженъ посовѣтоваться съ вами, такъ какъ считаю необходимымъ сообщить немедленно нашимъ благочестивымъ сосѣдамъ о совершенномъ святотатствѣ, чтобы сообща вооружиться противъ него.
   Наконецъ, все затихло на церковной площади, и только надъ замкомъ Чильдерлей виднѣлись послѣдніе красноватые лучи вечерняго солнца.
   

ГЛАВА II.
Замокъ Чильдерлей и нѣкоторые изъ его обитателей.

   Сэръ Товій продолжалъ путь. Сначала онъ шелъ своей обычной равномѣрной походкой, не особенно быстрой, не медленной, но которая вполнѣ соотвѣтствовала его годамъ, званію и темпераменту. Однако, мало-по-малу, незамѣтно для него самаго, онъ сталъ дѣлать то маленькіе, то большіе шаги, шелъ медленно или очень быстро, изъ чего можно было заключить, что голова его занята мыслями, нарушавшими его душевное спокойствіе.-- Не подлежитъ сомнѣнію, разсуждалъ онъ самъ съ собой, внезапно останавливаясь, если они выберутъ этотъ путь, то могутъ проѣхать въ Гутигдонъ черезъ Нортемтонъ или Бедфордъ. Эти два графства вполнѣ безопасны, тамъ всюду лѣса и тропинки между живыми изгородями, тогда какъ у насъ въ Кембриджѣ, едва всадникъ съѣдетъ съ большой королевской дороги, то попадаетъ въ степь или болото и можетъ совсѣмъ завязнуть въ немъ. Все затрудненіе заключается въ томъ, какъ я доставлю ихъ туда...
   Вопросъ этотъ былъ настолько важенъ, что баронетъ снова пустился въ путь ускореннымъ шагомъ, чтобы обдумать на свободѣ планъ дѣйствій.
   -- Нѣтъ, сказалъ онъ, покачивая головой и поднимаясь по тропинкѣ, которая, обогнувъ холмъ, шла почти отвѣсно вверхъ; это будетъ слишкомъ рискованно! Я умалчиваю о Чильдерлеѣ, хотя и здѣсь завелись у насъ негодяи, которые не только вскидываютъ глаза къ небу и бормочутъ молитвы при всякомъ удобномъ случаѣ, но могутъ сдѣлать доносъ и вовлечь въ величайшую опасность любаго изъ кавалеровъ, преданныхъ королю {Дворяне, обязанные по феодальному праву нести съ своими вассалами конную службу въ королевскомъ войскѣ, назывались кавалерами въ противоположность республиканцамъ или круглоголовымъ.}. Ну, а проѣхать верхомъ по другимъ деревнямъ въ рыцарскомъ вооруженіи, или даже пройти пѣшкомъ -- все равно что прямо разоблачить тайну. Нужно придумать что нибудь другое, потому что у этихъ лицемѣровъ замѣчательно тонкое чутье.
   Баронетъ сдѣлалъ еще нѣсколько шаговъ и остановился передъ однимъ изъ большихъ старыхъ каштановъ, окаймлявшихъ тропинку, ведущую къ замку.-- Вотъ здѣсь, сказалъ онъ (намѣтивъ точку на пескѣ остріемъ своей палки) -- Оксфордъ, гдѣ король расположился съ своимъ дворомъ, знатью и арміей; а тутъ, добавилъ онъ, (указывая на другую въ пескѣ),-- Чильдерлей, гдѣ живетъ вѣрный роялистъ, домъ котораго къ несчастью находится среди самаго мятежнаго графства; а вотъ и дорога! (при этомъ сэръ Товій провелъ палкой прямую линію отъ одной точки къ другой),-- Богъ знаетъ, удастся ли имъ благополучно добраться до мѣста! Если бы дѣло шло объ ихъ личной безопасности, то я былъ бы совершенно спокоенъ и ручаюсь, что ни одинъ круглоголовый съ своими ослиными ушами не осмѣлился бы потревожить ихъ въ моемъ домѣ. Но вопросъ въ томъ, что они должны немедленно передать секретныя бумаги его величеству, а это не такъ легко устроить...
   Тутъ баронетъ медленнѣе обыкновеннаго поднялся на вершину холма, на которомъ стоялъ замокъ, построенный въ стилѣ Тюдоровъ. Темноголубая вечерняя тѣнь покрывала красноватыя стѣны и широкую дорогу, ведущую къ воротамъ между двумя башнями. Передъ владѣльцемъ Чильдерлея разстилался весеній ландшафтъ съ нѣжной окраской этого времени года, въ моментъ солнечнаго заката, когда вечернія сумерки мало-по-малу опускаются надъ землей. Чуть слышно доносились звуки колокольчиковъ изъ обширной равнины, покрытой лугами, гдѣ паслись оставленныя на ночь стада. Вдали черной лентой извивалась рѣка на свѣтлозеленой поверхности пастбищъ, гдѣ мѣстами были разбросаны группы вѣковыхъ дубовъ и вязовъ и деревни, гонтовыя крыши которыхъ были живописно окаймлены бѣлоснѣжными цвѣтами плодовыхъ деревьевъ. Между тѣмъ на западѣ, на самомъ краю горизонта, все еще виднѣлась надъ лѣсомъ пурпуровая полоса свѣта, на которой отчетливо обрисовывались разнообразные контуры дерьевъ. Картина.эта была настолько знакома владѣльцу замка, что онъ едва ли могъ найти въ ней что либо новое, но теперь все его вниманіе было привлечено лѣсомъ лежащимъ на западѣ. Въ лицѣ и манерахъ почтеннаго джентльмена произошла внезапная перемѣна; онъ замахалъ шляпой, какъ бы привѣтствуя новую мысль, озарившую его голову.-- Браво! воскликнулъ онъ;-- вотъ Лонгстовскій лѣсъ! Этой дорогой поѣдетъ посланный ея величества черезъ Бедфордъ и Букингемъ, а оттуда прямо въ Оксфордъ!
   Сэръ Товій Кутсъ еще нѣкоторое время простоялъ въ нѣмомъ созерцаніи знакомаго ландшафта, который все болѣе и болѣе погружался въ сумерки, и отъ котораго уже вѣяло сырымъ дуновеніемъ ночи. Съ сердцемъ, исполинымъ радостной увѣренности, направился онъ къ подъемному мосту надъ рвомъ, окружавшимъ замокъ. Ровъ былъ очень глубокій, но совершенно высохшій, и только кое-гдѣ виднѣлись остатки шлюзовъ и подземныхъ водопроводовъ. За рвомъ возвышался высокій земляной валъ, обросшій травой, такъ что на извѣстномъ разстояніи можно было видѣть только верхніе этажи замка и четырехугольныя башни. Подъемный мостъ велъ къ главному входу, который былъ защищенъ рѣшеткой и наглухо закрытой дверью изъ толстыхъ досокъ, окованныхъ желѣзомъ. По обѣимъ сторонамъ въ стѣнныхъ бойницахъ были вставлены длинныя тонкія пушки, называемыя въ тѣ времена "полевыми шлангами". Замокъ съ своими рѣшетками, стѣнами и разными приспособленіями къ защитѣ производилъ впечатлѣніе хорошо вооруженной крѣпости, хотя не видно было ни одного солдата, кромѣ сторожа при башнѣ. Но въ эту безпокойную эпоху, когда война и миръ были также неразлучны, какъ песокъ съ водой на морскомъ берегу, все мужское населеніе замка было всегда готово взяться за оружіе по первому знаку своего властелина.
   Едва баронетъ прошелъ нѣсколько шаговъ по двору замка, какъ послышались радостныя восклицанія двухъ звонкихъ молодыхъ голосовъ. Вслѣдъ затѣмъ, на встрѣчу ему выбѣжала дѣвушка, стройная фигура которой обрисовывалась тонкими граціозными линіями въ вечернихъ сумеркахъ; въ нѣсколькихъ шагахъ отъ нея шелъ ея младшій братъ, держа за повода малорослую бѣлую лошадь.
   -- Добрый вечеръ, Оливія! сказалъ баронетъ, цѣлуя лобъ дочери;-- вотъ и мистеръ Джонъ! Откуда вы?
   -- Мы бѣгали по лугу, пока наши лошади щипали траву. Правда ли, сэръ, что они поставили тамъ въ деревнѣ "майское дерево", и мы завтра отправимся переряженные въ лѣсъ за майской вѣткой?
   -- Да, Оливія, возразилъ отецъ,-- тебѣ сказали правду, и ты будешь завтра исполнять роль Маріаны.
   -- Ахъ, какъ я рада, слышишь ли, Джонъ! воскликнула дѣвушка, хлопая въ ладоши отъ восхищенія.
   -- А я буду Робинъ Гудъ, сказалъ мальчикъ; -- годъ тому назадъ меня все еще называли маленькимъ Джономъ, но съ тѣхъ поръ я выросъ на нѣсколько вершковъ!
   -- Разумѣется, отвѣтилъ сэръ Товій,-- ты надѣнешь завтра зеленое платье и возьмешь съ собой лукъ и стрѣлы.
   -- Кто же будетъ Тукомъ? спросилъ Джонъ, который не хотѣлъ больше брать на себя свою прежнюю роль, тѣмъ болѣе, что для своего тринадцатилѣтняго возраста былъ довольно великъ ростомъ.
   -- А кто будетъ Билль Стукели? спросила Оливія.
   А- Мы уже позаботимся, чтобы все было въ порядкѣ! возразилъ баронетъ успокоительнымъ тономъ.
   Дѣти его, выросшіе въ одиночествѣ деревенской жизни, въ непосредственномъ сообщеніи съ природой, хотя по годамъ своимъ вышли изъ ранняго дѣтства, но сохранили душевную свѣжесть, подобно цвѣтамъ при утренней росѣ, пока до нихъ не коснется солнечный лучъ или человѣческая рука.
   -- Оливія, сказалъ баронетъ ласковымъ голосомъ, протягивая руку дочери,-- ты должна привыкать къ обязанностямъ хозяйки дома, такъ какъ тебѣ извѣстно, что съ тѣхъ поръ какъ умерла твоя мать, замокъ Чильдерлей сталъ не тѣмъ, чѣмъ былъ прежде. Ты теперь настолько выросла и поумнѣла, что ни въ чемъ не уступишь любой молодой леди въ нашемъ сосѣдствѣ. Если ты намѣрена еще долго бродить на свободѣ по лѣсамъ и полямъ, то все-таки не слѣдуетъ забывать, что домъ дворянина долженъ быть всегда открытъ для пріема гостей...
   -- Я была бы счастлива сэръ, сказала дѣвушка серьезнымъ тономъ, который представлялъ странный контрастъ съ свойственнымъ ей дѣтскимъ простодушіемъ,-- если бы могла, по примѣру матери, придать комфортабельность дому Чильдерлей и успокоить моего дорогаго отца. Привѣтствую заранѣе гостей, которыхъ онъ ждетъ сегодня.
   -- Гости уже давно здѣсь, сказалъ баронетъ, понизивъ голосъ.
   -- Гости здѣсь! повторила съ удивленіемъ Оливія.-- Когда же они пріѣхали?
   -- Сегодня утромъ съ восходомъ солнца.
   -- Какъ странно, что я ничего не слыхала объ этомъ!
   -- Никто не знаетъ этого, кромѣ меня; й- Боже избави, если у кого нибудь явится тѣнь подозрѣнія...
   -- Это, вѣроятно, кавалеры, которые скрываются отъ враговъ? спросила Оливія, боязливо прижимаясь къ отцу.
   -- Хуже этого! отвѣтилъ баронетъ вполголоса.-- Ихъ послала сюда королева.
   -- Наша несчастная королева?
   -- Да, Генріэта Марія, продолжалъ владѣлецъ Чильдерлея, пожимая руку дочери.-- Оливія, сказалъ онъ послѣ минутнаго молчанія,-- ты сама дочь кавалера, и не заставишь меня раскаяться въ моемъ довѣріи къ тебѣ.
   -- Никогда въ жизни! воскликнула Оливія съ искреннимъ порывомъ молодости.
   Баронетъ одобрительно кивнулъ головой.-- Весь день я долженъ былъ скрыть ихъ въ моемъ замкѣ, сказалъ онъ,-- но вечеромъ мы угостимъ нашихъ гостей соотвѣтственно ихъ званію и чести дома Чильдерлей. Докторъ Гевиттъ также обѣщалъ придти къ ужину.
   -- Очень рада буду видѣть нашего почтеннаго священника. Онъ не только мой учитель, но и лучшій другъ.
   -- Прежде всего необходимо сохранить строжайшую тайну, продолжалъ сэръ Товій.-- Хотя я надѣюсь, что измѣна и лицемѣріе еще не успѣли проникнуть въ нашъ замокъ, но я могу ошибаться. Въ деревнѣ уже завелись ханжи; кто можетъ поручиться, что я обезпеченъ отъ этого зла въ своемъ домѣ. Въ одномъ человѣкѣ я вполнѣ увѣренъ, и знаю, что онъ стоитъ также твердо на своихъ ногахъ, какъ любой дубъ въ лонгстовскомъ лѣсу. Гдѣ Мартинъ Бумпусъ?
   Оливія поспѣшно удалилась, чтобы позвать Вумпуса, который былъ самой необходимой особой въ патріархальномъ хозяйствѣ кавалера Чильдерлей и, совмѣщая въ себѣ всевозможныя должности, былъ, такъ сказать, человѣкомъ на всѣ руки. Ему было знакомо ремесло плотника, бочара, столяра и маляра; при этомъ онъ былъ красивый малый, веселаго характера, силачъ и пользовался предпочтеніемъ молодыхъ дѣвушекъ, которыя охотно танцовали съ нимъ. Въ замкѣ Чильдерлей онъ не только завѣдывалъ всѣми кладовыми, но и погребомъ, гдѣ былъ большой запасъ бѣлыхъ и красныхъ испанскихъ и французскихъ винъ; при изготовленіи мѣстнаго вина изъ крыжовника онъ всегда принималъ самое дѣятельное участіе. Въ торжественныхъ случаяхъ онъ отправлялся на кухню и слѣдилъ за тѣмъ, чтобы вертелъ оборачивался съ надлежащей медленностью, а жиръ стекалъ въ одно мѣсто по всѣмъ правиламъ искусства. Никто лучше его не приготовлялъ дичины, которую онъ большею частью убивалъ собственными руками. Это преимущество было предоставлено ему за мѣткость выстрѣловъ, и на охотѣ онъ всегда ѣхалъ рядомъ съ своимъ господиномъ. Во время годичныхъ праздниковъ, которые справлялись по старинному обычаю, напримѣръ, Рождество, когда на столъ ставили кабанью голову или въ день его патрона св. Мартина, когда подавали гуся,-- онъ исполнялъ роль распорядителя пира -- "master of tlierevel". Если въ замкѣ были гости, то онъ являлся въ качествѣ церемоніймейстера. а въ обыкновенное время исполнялъ должность дворецкаго. Однимъ словомъ, не было случая, гдѣ бы Мартинъ Бумпусъ оказался неспособнымъ, хотя онъ былъ не только первымъ должностнымъ лицомъ въ господскомъ домѣ, но и послѣднимъ слугой; кромѣ того, баронетъ постоянно давалъ ему всевозможныя порученія.
   Мартинъ Бумпусъ, большею частью называемый бочаромъ но своей первоначальной профессіи, поспѣшилъ на зовъ своего господина, такъ какъ расторопность была не послѣднимъ его достоинствомъ. Окончивъ сооруженіе майскаго дерева на церковной площади, онъ немедленно вернулся въ замокъ, который былъ главнымъ центромъ его разнообразной дѣятельности.
   Бумпусъ предсталъ передъ своимъ господиномъ въ большомъ кожаномъ передникѣ, съ руками, засученными по локоть, и съ подковой въ рукѣ, такъ какъ въ случаѣ надобности исполнялъ обязанность кузнеца.
   -- Мартинъ, сказалъ баронетъ,-- я вижу, тебя оторвали отъ работы.
   -- Она будетъ окончена въ нѣсколько минутъ! отвѣтилъ вѣрный слуга.-- Я хотѣлъ только подковать пони молодой леди для завтрашняго выѣзда.
   -- Нѣтъ, оставь это до другаго раза, сказала Оливія, которая вслѣдъ за Мартиномъ вошла въ комнату.-- Пони и такъ пробѣжитъ въ лѣсу; тамъ ровная дорога. Ты нуженъ сегодня въ замкѣ, чтобы приготовить ужинъ для гостей.
   -- Господи помилуй! воскликнулъ съ удивленіемъ Мартинъ.-- Сегодня вечеромъ будетъ ужинъ! Гдѣ же гости?
   -- Они уже здѣсь, сказалъ баронетъ,-- совѣтую тебѣ держать языкъ за зубами и никому не болтать объ этомъ!
   -- Понимаю! отвѣтилъ Мартинъ многозначительнымъ тономъ; при этомъ лицо его приняло серьезное, сосредоточенное выраженіе.
   -- Наши гости, продолжалъ баронетъ,-- только что совершили длинный путь; поэтому нужно подкрѣпить ихъ порядочнымъ ужиномъ.
   -- Pro primo, сказалъ бочаръ, который на своей родинѣ, Гутингдонѣ, выучился немного по-латинѣ въ приходской школѣ, и любилъ употреблять латинскія слова въ тѣ минуты, когда владѣлецъ замка удостоивалъ его особеннымъ довѣріемъ.
   -- Позаботься также, чтобы не было недостатка въ винѣ; подай лучшее, какое у насъ есть въ погребѣ. Гости наши должны набраться силъ къ дорогѣ, хотя она и не такъ велика, какъ та, по которой они проѣхали, но можетъ быть еще опаснѣе и затруднительнѣе.
   -- Pro secundo, сказалъ бочаръ, между тѣмъ какъ его живая фантазія рисовала ему длинный рядъ разставленныхъ на столѣ бутылокъ всевозможной формы.
   -- Ты будешь самъ прислуживать намъ, продолжалъ баронетъ,-- никто въ замкѣ не долженъ знать: кто наши гости, какъ ихъ зовутъ и откуда они?
   -- Это тѣмъ легче исполнить, возразилъ вѣрный слуга,-- что я самъ ничего не знаю о нихъ.
   -- Ну, пойди и приготовь все, какъ я тебѣ приказалъ, добавилъ баронетъ,-- когда я позвоню, ты внесешь свѣчи въ большую залу.
   -- Хорошо, сэръ! все будетъ исполнено! отвѣтилъ Бумпусъ, поспѣшно выходя изъ комнаты съ подковой въ рукахъ.
   -- Теперь я тебя оставлю одну, Оливія, чтобы ты могла сдѣлать необходимыя распоряженія, сказалъ баронетъ, обращаясь къ дочери.-- Я надѣюсь, что ты надлежащимъ образомъ исполнишь роль хозяйки замка, хотя она совершенно новая для тебя. Само собою разумѣется, что нельзя научиться быть привѣтливой и услужливой, такъ какъ для этого нужно имѣть прежде всего доброе сердце. Но въ этомъ ты совсѣмъ похожа на мать, моя дорогая Оливія.
   Онъ подошелъ къ дверямъ и опять вернулся.
   -- Ты можешь сообщить брату о томъ, что я говорилъ тебѣ. Мальчугану скоро исполнится четырнадцать лѣтъ. Онъ долженъ научиться хранить тайны короля; можетъ быть, со временемъ на его долю выпадутъ не легкія испытанія. Сегодня вечеромъ онъ будетъ ужинать вмѣстѣ съ нами; посовѣтуй ему, чтобы онъ велъ себя какъ взрослый мужчина и честный человѣкъ, чтобы со временемъ сдѣлаться такимъ же храбрымъ и безупречнымъ кавалеромъ, какъ эти господа.
   !

ГЛАВА III.
Гости.

   Въ то время, какъ въ погребѣ замка Чильдерлей послышался необычайный шумъ и огонь ярко запылалъ на кухнѣ, сэръ Товій Кутсъ направился къ лѣстницѣ, ведущей къ средней части замка, которая только и была обитаема въ данное время. Боковые флигеля находились въ состояніи полнаго запустѣнія, такъ какъ уже много лѣтъ съ тѣхъ поръ, какъ начались междуусобія въ королевствѣ и особенно со смерти хозяйки дома, замокъ Чильдерлей не видѣлъ больше веселыхъ празднествъ, торжественныхъ пріемовъ и пировъ, которые такъ часто устраивались здѣсь для сосѣдняго дворянства. Большинство дворянскихъ фамилій въ Кембриджскомъ графствѣ и Гунтингдонѣ измѣнило королю и присоединилось къ парламенту. Одинъ изъ самыхъ крупныхъ землевладѣльцевъ этой мѣстности, лордъ Монтегъ, графъ Манчестеръ, замокъ котораго Кимбольтонъ находился не болѣе какъ въ десяти миляхъ отъ Чильдерлея,-- не только перешелъ на сторону парламента, но даже самъ сдѣлался предводителемъ мятежниковъ. Съ этихъ дней общаго разъединенія опустѣли гостепріимныя залы Чильдерлей-гауза, обширныя комнаты, роскошно убранныя галлереи, гдѣ нѣкогда баронетъ и его супруга радушно принимали изысканное общество сосѣднихъ графствъ: лордовъ, леди, ихъ юныхъ сыновей и дочерей. Теперь эти самыя залы, комнаты и галлереи были превращены въ кладовыя, гдѣ хранились овощи, запасы хлѣба и другіе съѣстые продукты.
   Владѣлецъ Чильдерлея вошелъ въ широкія сѣни, въ концѣ которыхъ находилась большая зала. Она не была освѣщена, но въ каминѣ противъ входной двери горѣли яркимъ пламенемъ съ трескомъ и хрустѣніемъ толстыя дубовыя полѣнья. Встарину люди не такъ скупились на дрова, какъ теперь; цѣлые лѣса уничтожались для топки печей и каминовъ; никто не бралъ въ разсчетъ время года, и не считалъ нужнымъ думать о томъ: можетъ ли онъ обойтись безъ огня или нѣтъ. Въ тѣ времена, когда щедрой рукой наполнялись, тарелки и кружки, также щедро уничтожались и дрова. Въ апрѣльскій вечеръ, о которомъ идетъ нашъ разсказъ, стало довольно свѣжо послѣ солнечнаго заката, особенно въ высокой мрачной залѣ, гдѣ поломъ служили каменныя плиты. Уютный свѣтъ огня далеко распространялся по полу, противоположной стѣнѣ и поднимался до самого потолка; между тѣмъ какъ остальная комната была погружена въ таинственный полумракъ. Налѣво, вдоль длинной стѣны, виднѣлся рядъ широкихъ стрѣльчатыхъ оконъ, стекла которыхъ казались бѣловатыми на туманномъ фонѣ; кое-гдѣ отражались въ нихъ полосы огня. Все было тихо въ залѣ и вокругъ нея.
   Баронетъ шелъ чуть слышными шагами на свѣтъ камина; затѣмъ подошелъ къ правой стѣнѣ, которая была украшена подъ потолкомъ оленьими рогами. Слабый отблескъ свѣта тускло освѣщалъ старинное и новѣйшее оружіе, развѣшанное на стѣнѣ: алебарды, пики, рыцарскія мечи, пистолеты и ружья. Баронетъ остановился у стѣны, и хотя онъ зналъ, что никого нѣтъ въ залѣ, но все-таки боязливо оглянулся по сторонамъ и началъ прислушиваться. Убѣдившись, такимъ образомъ, въ полной безопасности, онъ трижды постучалъ пальцемъ въ дубовую панель, покрывающую стѣну; въ тотъ же моментъ раздались глухіе шаги, которые поспѣшно приближались и остановились около стѣны съ другой стороны. Бароронетъ еще разъ постучалъ въ стѣну, и услышалъ мужской голосъ, который спросилъ:
   -- Вы ли это, сэръ Товій?
   -- Разумѣется, я; да поможетъ мнѣ Господь! отвѣтилъ почтенный джентльменъ, и, вынувъ ключъ изъ кармана, вложилъ его въ замокъ, прикрытый панелью; послѣдняя тотчасъ же подалась и за нею образовалось отверстіе, въ которое человѣкъ могъ пройти только согнувшись. За этимъ отверстіемъ была потайная комната; даже въ свѣтлый день она была едва освѣщена сверху; а теперь въ ней дарилъ такой мракъ, что невозможно было различить фигуры того человѣка, съ которымъ такъ таинственно разговаривалъ сэръ Товій.
   Въ тѣ времена въ Англіи чуть ли не въ каждомъ роялистическомъ замкѣ было устроено одно или нѣсколько такихъ убѣжищъ, называемыхъ "the priests' holes" т. е. "священническія норы", такъ какъ первоначально они не имѣли другаго назначенія, какъ только служить убѣжищемъ католическимъ священникамъ. На послѣднихъ прежде всего обрушилась злоба англійскаго народа въ первый періодъ возстанія, которое вскорѣ должно было переродиться въ революцію и междоусобную войну. Но въ одинъ прекрасный день священническія норы заняли люди съ иными лицами и покроемъ платья, принадлежащіе къ духовенству англиканской церкви. Хотя фактически, благодаря Лютеру, они были отдѣлены отъ католической церкви, но на нихъ пало подозрѣніе, что въ случаѣ крайности они не отказались отъ помощи, которую одни находили въ королѣ, другіе въ лицѣ королевы. Прошло еще нѣкоторое время и въ "священническихъ норахъ" появились богато одѣтые графы, маркизы, герцоги; сначала они поддерживали гонимыхъ священниковъ и епископовъ, а затѣмъ сами должны были спасаться отъ преслѣдованій въ тайникахъ, лишенныхъ свѣта и воздуха. Такъ, во время революціи, на сцену выступаютъ личности, всплываютъ то вверхъ, то опять опускаются внизъ и исчезаютъ, уступая мѣсто другимъ. Между тѣмъ, подъ землей неустанно несется мрачный могучій потокъ, который насильственно стремится къ цѣли съ роковой, неудержимой силой, тогда какъ на поверхности образуются партіи, обвиняютъ другъ друга въ измѣнѣ, ведутъ ожесточенную борьбу, побѣждаютъ одни другихъ и уносятся волной вмѣстѣ съ пѣной бурнаго потока.
   Быть можетъ, тѣ же мысли смутно проснулись въ головѣ баронета, когда онъ наклонился къ отверстію, чтобы подать руку таинственному человѣку, стоявшему за стѣной.
   -- Выходите, другъ мой! сказалъ онъ,-- только будьте осторожны, дверь настолько низка сверху и высока снизу, что можно легко упасть и сломать себѣ спинной хребетъ. Тѣмъ не менѣе, эта проклятая нора служила убѣжищемъ многимъ храбрымъ кавалерамъ, которымъ я желалъ бы доставить лучшее помѣщеніе.
   Тотъ, къ кому была обращена эта рѣчь, слѣдуя совѣту гостепріимнаго хозяина, осторожно вылѣзъ изъ отверстія; видно было, какъ онъ, войдя въ залу, выпрямился во весь ростъ, хотя въ темнотѣ нельзя было разглядѣть его фигуры, кромѣ гордой и внушительной осанки.
   -- Дайте мнѣ вашу руку, сэръ Гарри, сказалъ баронетъ,-- мнѣ всегда пріятно пожать руку честнаго человѣка. Будьте какъ дома въ замкѣ Чильдерлей! Сегодня сырая ночь; подойдите къ огню и погрѣйтесь.
   -- Въ этомъ нѣтъ никакой необходимости! замѣтилъ улыбаясь сэръ Гарри.-- Я сидѣлъ между двумя затопленными печами и не чувствовалъ холода.
   -- Ваша правда, я забылъ объ этомъ обстоятельствѣ. Но держу пари, что вы скоро забудете о своемъ неудобномъ помѣщеніи! Я принесъ вамъ хорошую вѣсть.
   Съ этими словами владѣлецъ замка повелъ своего гостя къ камину, красноватое пламя котораго ярко освѣтило фигуру незнакомца.
   Костюмъ его былъ полувоенный, но безъ панцыря и латъ, такъ что грудь и руки были открыты; на широкой перевязи висѣла прямая шпага; длинные темные волосы на половину прикрывали кружевной воротникъ. Лицо незнакомца то освѣщалось огнемъ камина, то снова исчезало въ полумракѣ; видѣнъ былъ высокій лобъ, впалыя щеки, рѣзко очерченный выразительный профиль и борода à la Henri IV, по придворной модѣ того времени, которая придавала какъ серьознымъ, такъ и беззаботнымъ лицамъ кавалеровъ, почти грустный оттѣнокъ, какъ мрачное воспоминаніе о давно исчезнувшихъ дняхъ рыцарства, безупречной честности и служенія женщинамъ.
   -- Завтра-же вы можете продолжать путь, сэръ Гарри,-- сказавъ баронетъ.-- Мнѣ очень жаль, что я долженъ такъ скоро разстаться съ такимъ хорошимъ собесѣдникомъ какъ вы; но когда я вспомню, что не могу вамъ доставить болѣе комфортабольнаго помѣщенія, какъ темной конуры на чердакѣ, то мирюсь съ мыслью о разлукѣ съ вами.
   -- Мы всѣ пережили лучшія времена, сэръ Товій! Я съ особеннымъ удовольствіемъ вспоминаю радушный пріемъ, который я нашелъ въ замкѣ Чильдерлей, нѣсколько лѣтъ тому назадъ, когда мы всѣ собрались здѣсь для охоты къ дню св. Губерта; гости были помѣщены въ прекрасныхъ комнатахъ обитыхъ шелковыми обоями;, постели были съ балдахинами пурпуроваго цвѣта и подушками обитыми золотой парчей...
   -- Потомокъ одной изъ самыхъ знатныхъ фамилій въ лѣсномъ округѣ Англіи дѣлаетъ мнѣ слишкомъ много чести, вспоминая объ этомъ! возразилъ хозяинъ дома.-- Но Богъ милостивъ, вы опять пріѣдете сюда на охоту, и будете ночевать въ тѣхъ же самыхъ комнатахъ, что и въ тѣ счастливыя времена, если только его королевскому величеству и нашей храброй арміи удастся раздавить гнѣздо лицемѣрныхъ дворянъ, которыхъ я невольно сравниваю съ змѣями, согрѣтыми на монаршей груди, и въ особенности, мятежный парламентъ и весь этотъ сбродъ странствующихъ проповѣдниковъ. Да, сэръ Гарри, это будетъ радостное событіе для Чильдерлей-гауза; и тогда съ божьей помощью я устрою такой праздникъ, какого еще до сихъ поръ не бывало, не только въ Кембриджѣ, но и въ другихъ графствахъ Англіи...
   При этомъ почтенный баронетъ настолько увлекся мыслью о торжествѣ своей партіи, что невольно воодушевился отъ собственныхъ словъ и возвысилъ голосъ.
   Гость счелъ нужнымъ напомнить ему, что время, о которомъ онъ говоритъ, наступитъ не скоро, и что въ непріятельской землѣ не слѣдуетъ выражать такъ громко ни своихъ надеждъ, ни своихъ опасеній.
   -- Вы совершенно правы, сэръ Гарри; я хотѣлъ собственно сказать вамъ, что завтра утромъ вы можете продолжать путь; и если мой планъ увѣнчается успѣхомъ, то черезъ нѣсколько дней вы предстанете передъ его величествомъ и исполните возложенное на васъ порученіе.
   -- Это было бы весьма важно какъ для государства, такъ и для самаго короля... Я уже говорилъ вамъ, что война должна принять другой оборотъ съ того момента, какъ король прочтетъ содержаніе бумаги, которую я доставлю его величеству.
   -- Отъ души вѣрю этому! возразилъ баронетъ.
   -- Видите ли, все затрудненіе заключается въ томъ, чтобы проѣхать благополучно наше графство, гдѣ благонамѣренные люди также рѣдки, какъ колосья на каменистой почвѣ. Не говоря уже о другихъ приходахъ, даже въ моей собственной деревнѣ завелись негодяи, которые гладко выбриваютъ себѣ волосы вокругъ головы и выставляютъ на-показъ свои ослиныя уши! Но къ счастью завтра первое мая. По старинному обычаю отсюда отправится торжественное шествіе въ Лонгстовскій лѣсъ къ такъ называемому "евангельскому" дубу, который стоитъ въ самой чащѣ. Само собой разумѣется, что мы безъ того подняли у нихъ всю желчь, такъ какъ сегодня вечеромъ поставили въ деревнѣ передъ самой церковью майское дерево, какъ въ доброе старое время, когда парламентъ былъ послушнымъ орудіемъ въ рукахъ короля. Я знаю, что сильно досадилъ имъ; но это собственно и была моя главная цѣль; врядъ ли они осмѣлятся предпринять что либо противъ владѣльца Чильдерлея и пойти противъ его желанія. Въ противномъ случаѣ, клянусь честью, никто не помѣшаетъ мнѣ повѣсить на стѣнѣ любаго изъ этихъ круглоголовыхъ, обагренныхъ кровью Босфордъ-Фильда или зарядить одинъ изъ пистолетовъ, изъ которыхъ мой храбрый предокъ стрѣлялъ въ чернь на улицахъ Лондона.
   -- Ну, Богъ дастъ, до этого не дойдетъ, сэръ Товій! сказалъ гость успокоительнымъ тономъ.
   -- Я бы самъ не желалъ этого! возразилъ баронетъ.-- Видите ли, шествіе состоится завтра утромъ съ восходомъ солнца. Вы и ваши спутники присоединитесь къ толпѣ въ крестьянскомъ платьѣ; и какъ только доберетесь до лѣсу, то будете внѣ опасности. Подойдите сюда, къ этому окну и вы поймете мой планъ...

-----

   Владѣлецъ Чильдерлея повелъ своего гостя къ одной изъ широкихъ нишъ, которыя окаймляли окна своими массивными изогнутыми арками и поднялъ окно. Свѣжій и влажный ночной воздухъ сразу наполнилъ комнату. Далеко можно было различить предметы въ весеннемъ туманѣ, который растилалъ по долинѣ свой тонкій колеблющійся покровъ. Весь ландшафтъ казался поддернутыхъ голубымъ цвѣтомъ и серебромъ; въ глубинѣ долины виднѣлись поля и рѣка, вдали лѣсъ, а напротивъ, на самомъ горизонтѣ, заходящій мѣсяцъ слабо освѣщалъ землю, умѣряя блескъ звѣздъ на ясномъ весеннемъ небѣ.
   Въ то время, какъ кавалеры разговаривали между собой за ихъ спиной, у потаенной двери, которую сэръ Товій оставилъ открытой, появилась голова съ роскошными темными локонами, за нею виднѣлась другая. Какъ двѣ серны въ лѣсной чащѣ, они съ любопытствомъ всматривались въ темному; въ это время пламя камина, раздуваемое легкимъ порывомъ вѣтра изъ окна, ярко освѣтило ихъ фигуры. Это были двое юношей въ первой порѣ молодости; одинъ изъ нихъ представлялъ собой типъ мужественной красоты и силы; другой робкій и боязливый по граціи движеній напоминалъ Эльфа.
   -- Войдемъ въ залу! шепнулъ первый.-- Иди за мной, не бойся.
   Съ этими словами онъ ловко проскользнулъ въ потайную дверь, и протянулъ руку товарищу, который нерѣшительно перешагнулъ черезъ нее.
   -- Вотъ мы и на свободѣ! сказалъ юноша, голова котораго была покрыта густыми темными локонами.
   -- Если-бы вы знали, милордъ, какъ у меня бьется сердце! отвѣтилъ шопотомъ нѣжный, мелодичный голосъ.
   -- Развѣ ты не чувствуешь пожатія моей руки, Мануэль?
   -- Вы не должны называть меня такъ, когда мы наединѣ; вспомните ваше обѣщаніе.
   -- Я дѣлаю это чтобы привыкнуть; вѣдь я могу ошибиться и назвать тебя иначе при людяхъ.
   -- Если-бы свѣту было все извѣстно, то я могла бы оправдаться въ его глазахъ; но онъ не проститъ мнѣ этой комедіи! Вы пользуетесь ею, чтобы отказать мнѣ въ томъ уваженіи, которое вы должны имѣть ко мнѣ. тѣмъ болѣе, что дали честное слово.
   -- Ну хорошо, Мануэлла, сказалъ молодой лордъ, дѣлая видъ, что хочетъ поцѣловать стоящую около него дѣвушку, одѣтую въ мужское платье.
   Но Мануэлла быстро отвернулась отъ него и энергически сжала свои хорошенькія губки.
   Владѣлецъ Чильдерлея былъ настолько погруженъ въ разговоръ съ гостемъ, что не слышалъ того, что дѣлалось на другомъ концѣ залы. Указывая рукой на ночной ландштафтъ, онъ объяснялъ пріѣзжему кавалеру, какое пространство нужно пройти до опушки лѣса.-- Лонгстовскій лѣсъ, сказалъ онъ,-- единственный въ здѣшней мѣстности; онъ стоитъ на рубежѣ двухъ смежныхъ графствъ; множество тропинокъ пересѣкаютъ его во всѣхъ направленіяхъ. Среди лѣса ростетъ большой старый дубъ, называемый "евангельскимъ", который пользуется особеннымъ почетомъ у многихъ человѣческихъ поколѣній. Каждое первое мая къ этому дереву отправлялось веселое шествіе, такъ какъ вѣтка его считалась необходимой, чтобы украсить верхушку майскаго дерева.
   -- Да, продолжалъ баронетъ, послѣ небольшой паузы,-- въ тѣ дни, когда люди оставались вѣрны королю, признавали законы и порядки, установленные Богомъ, мы могли радостно привѣтствовать утро перваго мая и возвращеніе весны. Но теперь, мой дорогой сэръ, когда самыя ожесточенныя битвы происходятъ между братьями, и вся Англія разъединена на партіи, кто можетъ веселиться и быть довольнымъ жизнью. Иногда мнѣ кажется страннымъ, что годъ въ своемъ неизмѣнномъ теченіи по прежнему надѣляетъ насъ дарами природы, что свѣтитъ солнце, поютъ птицы... Но, простите меня, сэръ, я кажется утомилъ васъ своими разсужденіями.
   -- Нѣтъ, напротивъ, я слушаю васъ съ величайшимъ вниманіемъ; но меня безпокоитъ мысль, какъ мнѣ удастся исполнить важное порученіе, которымъ удостоила меня королева...
   Говоря это, сэръ Гарри усиленно прислушивался, такъ какъ ему показалось, что онъ слышитъ на другомъ концѣ залы таинственный шопотъ.
   -- Не думайте, мой дорогой сэръ, продолжалъ баронетъ,-- что мы сочувствуемъ страданіямъ отечества, хотя эта часть графства, замокъ и деревня уцѣлѣли отъ ужасовъ войны. Если хлѣбъ созрѣваетъ на нашихъ поляхъ, въ то время какъ въ сосѣднихъ графствахъ мечъ и пушки собираютъ обильную жатву, то мы все-таки не можемъ наслаждаться душевнымъ спокойствіемъ. Шумная жизнь въ этомъ оазисѣ, среди междоусобной войны, служитъ мнѣ горькимъ упрекомъ; я увѣренъ, что чувствовалъ-бы себя счастливѣе, если бы видѣлъ свой замокъ въ развалинахъ, хижины моей деревни объятыя пламенемъ! Вѣрьте искренности моихъ словъ, сэръ Гарри. Меня терзаетъ мысль, что я спокойно сижу въ своемъ домѣ въ то время, когда мои друзья и братья тамъ, гдѣ ихъ призываетъ долгъ... у короля... Но къ несчастью, я связанъ... не спрашивайте меня: почему? а сынъ мой еще ребенокъ...
   Сэръ Гарри, занятый своими мыслями почти не слышалъ баронета, который продолжалъ растроганнымъ голосомъ:
   -- Я не считаю дѣло проиграннымъ, потому что королевское знамя еще развѣвается надъ нашей храброй арміей; одна выигранная битва можетъ разрѣшить эту запутанную задачу... Наконецъ, не находите ли вы страннымъ такое счастливое стечете обстоятельствъ? Это тайное шествіе, задуманное въ видѣ забавы, какъ будто нарочно устроенное для того, чтобы вы могли благополучно окончить путешествіе. Завтра, какъ только вы доберетесь до священнаго дуба въ Лонгстовскомъ лѣсу, сверните въ сторону: по близости дерева проселочная дорога, извѣстная весьма немногимъ, по которой вы въ нѣсколько часовъ можете доѣхать до замка сэра Гарлея, одного изъ вѣрнѣйшихъ слугъ его величества. Мой ключникъ, человѣкъ вполнѣ заслуживающій мое довѣріе, проводитъ васъ до безопаснаго мѣста, откуда вы съ Божьей помощью можете отправиться прямой дорогой въ Оксфордъ...
   Въ это время въ залѣ опять послышался шорохъ и сильнѣе прежняго. Молодой лордъ, замѣтивъ, что своимъ присутствіемъ привлекъ вниманіе одного изъ почтенныхъ джентльменовъ, сдѣлалъ быстрое движеніе, чтобы удалиться съ своимъ спутникомъ черезъ потайную дверь. Но сэръ Гарри предупредилъ его, такъ какъ внезапно оставилъ своего собесѣдника и вышелъ на средину залы.
   Баронетъ поспѣшилъ закрыть окно.
   -- Какъ вы не осторожны, милордъ! сказалъ сэръ Гарри, обращаясь съ упрекомъ къ одному изъ юношей.-- Я убѣжденъ, что вы до тѣхъ поръ будете гонятся за опасностями, пока, наконецъ, не встрѣтите ее въ недобромъ мѣстѣ.
   -- По крайней мѣрѣ не заставляйте меня возвращаться въ эту проклятую нору! отвѣтилъ съ веселымъ смѣхомъ тотъ, къ кому относилось замѣчаніе сэра Гарри.
   Между тѣмъ присутствіе постороннихъ лицъ видимо встревожило хозяина дома; сэръ Гарри поспѣшилъ успокоить его:
   -- Какъ видите, дорогой другъ, это мои спутники. Герцогъ хотѣлъ сдѣлать намъ сюрпризъ своимъ неожиданнымъ появленіемъ.
   -- Я ничего не имѣю противъ этого, возразилъ улыбаясь баронетъ.-- Невозможно требовать отъ молодежи, чтобы она сидѣла за стѣной въ душной норѣ, когда рядомъ просторная зала съ затопленнымъ каминомъ, и въ немъ ведутъ бесѣду двое честныхъ людей. Очень радъ, милордъ, что случай привелъ васъ въ мой замокъ! Но въ залѣ совсѣмъ темно; я велю принести огня, чтобы мы могли видѣть другъ друга. Надѣюсь, что намъ нечего бояться свѣта.
   Съ этими словами баронетъ потянулъ за шнурокъ, висѣвшій съ потолка по срединѣ залы, и въ ту-же минуту раздался звонъ колокола, настолько громкій, что его можно было разслышать за стѣнами замка, на дворцѣ и въ паркѣ. Въ тогдашнихъ домахъ вмѣсто нынѣшнихъ колокольчиковъ употреблялись настоящія колокола, которыхъ можно повѣсить на любую башню, такъ какъ въ тѣ времена все дѣлалось въ почтенныхъ размѣрахъ и вещи отличались прочностью работы.
   

ГЛАВА IV.
Докторъ Гевитъ и сэръ Гарри знакомятся другъ съ другомъ.

   Едва замолкъ колоколъ, какъ отворилась дверь, и въ комнату вошелъ Мартинъ Бумпусъ, держа въ каждой рукѣ по громадному серебрянному канделябру въ половину человѣческаго роста. Въ каждомъ изъ нихъ было вставлено по десяти большихъ восковыхъ свѣчей. Мартинъ высоко поднялъ руки, чтобы поставить ихъ на дубовый столъ, стоящій среди залы, которая вся освѣтилась сразу, потому что массивные канделябры походили на двѣ огненныя башни. Впрочемъ, эта была послѣдняя пара отъ полдюжины такихъ-же канделябровъ, нѣкогда освѣщавшихъ большую залу Чильдерлея въ торжественныхъ случаяхъ. Двѣ пары ихъ, вмѣстѣ съ другой серебрянной посудой очутились въ плавильной печи Оксфорда, и теперь въ. видѣ монеты съ изображеніемъ его величества на лицевой сторонѣ, переходили изъ рукъ въ руки солдатъ храброй арміи и ея благонамѣренныхъ сторонниковъ: содержателей тавернъ и пивныхъ. Равнымъ образомъ не пренебрегали этими деньгами приверженцы парламента: хозяева домовъ, лавочники и ремесленники, такъ какъ, серебро никогда не теряетъ своей цѣны.
   -- Изъ деревни пришелъ священникъ Гевитъ! доложилъ Мартинъ Бумпусъ своему господину.
   -- Попроси его сюда, отвѣтилъ баронетъ, оглядывая съ видимымъ удовольствіемъ свою залу, гдѣ на стѣнахъ блестѣло оружіе, ярко освѣщенное свѣчами, а за спиной сэра Гарри виднѣлись въ тѣни изящныя фигуры двухъ юношей.
   Священникъ вошелъ съ низкимъ поклономъ въ дверь, которую Мартинъ Бумпусъ настежъ отворилъ для него.
   -- Позвольте познакомить васъ съ докторомъ Гевитомъ, сэръ Гарри, сказалъ баронетъ, указывая рукой на священника;-- я не имѣю отъ него никакихъ тайнъ, вы можете смѣло говорить съ нимъ о возложенномъ на васъ порученіи.
   -- Если не ошибаюсь, то вы сэръ Гарри Олингсби? спросилъ священникъ съ вѣжливымъ поклономъ.
   -- Точно такъ, многоуважаемый докторъ! Очень радъ, что имѣю случай познакомиться съ такимъ ученымъ служителемъ алтаря и вѣрнымъ приверженцемъ короля. Вы на хорошемъ счету въ Оксфордѣ.
   -- Мнѣ очень лестно слышать это отъ васъ, сэръ, хотя я не -заслуживаю такихъ похвалъ! отвѣтилъ краснѣя молодой священникъ.-- Во всякомъ случаѣ мнѣ очень пріятно узнать, что меня не забыли въ Оксфордѣ, гдѣ я получилъ воспитаніе и провелъ нѣсколько лѣтъ.
   -- Тамъ составилось о васъ мнѣніе, какъ о спокойномъ и разумномъ человѣкѣ, который среди военныхъ смутъ вѣритъ въ возможность примиренія между враждующими партіями.
   -- Вѣдь это не болѣе какъ междоусобная война, сэръ! замѣтилъ священникъ.
   -- Или, другими словами, возразилъ съ живостью Олингсби,-- борьба на жизнь или смерть! Она можетъ кончится только йоднымъ уничтоженіемъ той или другой партіи. Если двѣ различныя націи ведутъ между собой войну, то они могутъ заключить миръ ради политическихъ цѣлей, изъ благоразумія или какихъ либо другихъ побужденій. Но въ такой борьбѣ какъ наша, когда враждуютъ граждане одного государства, сыновья одного отца или матери, вопросъ можетъ быть рѣшенъ только съ помощью обнаженнаго меча.
   -- Люди дѣйствуютъ подъ вліяніемъ страстей, которыя могутъ утихнуть, сказалъ священникъ взволнованнымъ голосомъ.-- Не разрушайте во мнѣ этой вѣры, она поддерживаетъ мое мужество, такъ какъ я не вижу иного исхода изъ настоящей тяжелой борьбы. Желаніе мира и надежда на примиреніе единственная связь, существующая между нами и нашими противниками. Если она порвется, то наша гибель неизбѣжна.
   -- Странно слышать это отъ служителя нашей церкви! воскликнулъ Олингсби съ удивленіемъ, въ которомъ слышался упрекъ.-- Весьма немногіе изъ людей вашего званія отнеслись бы снисходительно къ тому взгляду, который вы только что изволили выска-зать мнѣ.
   -- Вы совершенно правы, и это глубоко огорчаетъ меня. Тяжело жить въ такое время, когда люди, обязанные распространять евангеліе въ народѣ, проповѣдуютъ войну вмѣсто мира и месть вмѣсто прощенія.
   -- Мы слишкомъ далеко зашли, возразилъ Олингсби,-- теперь не можетъ быть и рѣчи о примиреніи или забвеніи обидъ. Затронуты наши основные принципы! Надѣюсь, г-нъ священникъ, что ваше милосердіе къ врагамъ не простирается до той степени чтобы усумниться въ божественномъ правѣ короля.
   Лицо молодаго священника приняло серьезное, сосредоточенное выраженіе.-- Божественное право короля, сказалъ онъ торжественнымъ тономъ,-- представляется мнѣ такимъ же непреложнымъ, какъ символъ вѣры; послѣ Бога это самое святое, что я признаю на землѣ.
   -- Тѣмъ не менѣе вы допускаете возможность соглашенія съ. мятежниками, которые отвергаютъ это право.
   -- Нѣтъ, они не думаютъ отвергать его, иначе и? могло быть, и рѣчи о соглашеніи.
   -- Какъ! воскликнулъ Слингсби,-- развѣ парламентъ не переполненъ этими негодяями пресвитеріанцами! развѣ онъ не объявилъ, войну королю и не хотѣлъ уничтожить наше епископальное правленіе! Вы еще защищаете эту шайку отверженцевъ общества, которые присягнули ковенату {Ковенатъ или неразрывный союзъ, заключенный около этого времени между Англіей и Шотландіей для поддержанія церковнаго порядка и парламента.} и измѣннически призвали шотландцевъ въ нашу страну!
   -- Я душевно скорблю объ ошибкахъ и заблужденіяхъ этой партіи, но пока я считаю себѣ вправѣ упрекать ихъ въ недостаткѣ уваженія къ королевской коронѣ и ея представителю, помазаннику Божьему. Если наступитъ день, когда преступная рука осмѣлится посягнуть на нихъ, то полный разрывъ неизбѣженъ, но не доводите до крайности нашихъ противниковъ. Правда, они ведутъ борьбу противъ короля, которому я поклялся въ вѣрности, противъ церкви, которой я посвятилъ свою жизнь; но тѣмъ не менѣе рядомъ я вижу, что Ферфаксъ вербуетъ свои войска "именемъ короля и парламента". Слѣдовательно, я не имѣю достаточно данныхъ, чтобы сдѣлать окончательное заключеніе о нашихъ врагахъ.
   -- Все это одно лицемѣріе! воскликнулъ съ горячностью сэръ Гарри.-- Каждый ихъ шагъ двухсмысленъ, но мы сорвемъ съ нихъ маску! Борьба должна скоро разразиться, и она будетъ безпощадная. Побѣдитель всегда правъ!
   -- Кто можетъ сказать заранѣе, на чьей сторонѣ будетъ побѣда, если же...
   Голосъ священника задрожалъ отъ волненія, онъ не могъ кончить начатой фразы.
   -- Побѣда всегда на сторонѣ праваго дѣла! сказалъ Слингсби;-- всякій храбрый солдатъ долженъ идти въ битву съ этимъ убѣжденіемъ.
   -- Но побѣдитель будетъ торжествовать надъ трупами своихъ соотечественниковъ. Англія съ ея цвѣтущими садами превратится въ пустыню; замолкнутъ большіе города, рынки, дѣятельные центры торговли и ремеслъ, пока не исполнится слово пророка Исаіи...
   -- Нѣтъ ужъ пожалуйста, избавьте отъ подобныхъ цитатъ! воскликнулъ сэръ Товій, который до этого молча слушалъ разговоръ двухъ собесѣдниковъ.-- Неужели я дожилъ до того, что въ собственномъ домѣ долженъ выслушивать выдержки изъ Ветхаго Завѣта, гдѣ приводятся слова этихъ ненавистныхъ жидовъ, которыхъ я не терплю, потому что они распяли Спасителя и еще болѣе за то, что ихъ текстами пользуются проповѣдники бунтовщиковъ противъ нашего короля.
   При послѣднихъ словахъ баронета, замѣтное безпокойство овладѣло однимъ изъ юношей, стоявшихъ вдали отъ стола. Онъ сдѣлалъ нетерпѣливое движеніе и машинально отодвинулъ отъ себя стулъ.
   -- Ради Бога, постарайся овладѣть собой! шепнулъ ему старшій товарищъ, наклонясь къ нему.
   Баронетъ испуганно оглянулся, между тѣмъ, какъ сэръ Гарри продолжалъ съ одушевленіемъ:
   -- Сорная трава должна быть вырвана съ корнемъ, чтобы произростало сѣмя, потому что для обоихъ нѣтъ мѣста на одной и той же почвѣ. Англія не достаточно велика для короля и парламента. Слѣдовательно, долой парламентъ!
   -- И чѣмъ скорѣе, тѣмъ лучше! добавилъ рѣшительно баронетъ.
   -- Позвольте замѣтить вамъ, господа, сказалъ священникъ,-- что вы слишкомъ мало знаете характеръ нашего народа. Англія желаетъ мира, и это требованіе вполнѣ естественно. Развѣ не будетъ стремиться къ дому и къ семьѣ тотъ, кто долго былъ разлученъ съ ними! Но съ другой стороны каждый англичанинъ скорѣе согласится умереть, видѣть груду пепла вмѣсто своего дома, оставить жену вдовой, дѣтей сиротами, чѣмъ отступиться отъ того, что онъ считаетъ своимъ неотъемлемымъ правомъ. Въ виду этого я не совѣтовалъ бы доводить нашихъ противниковъ до послѣдней крайности. Народъ жаждетъ мира; многочисленная и сильная партія какъ въ лагерѣ короля, такъ и парламента готова принять на себя роль посредницы.
   -- Я перевѣшалъ бы всѣхъ этихъ посредниковъ! воскликнулъ хозяинъ дома.
   -- Во всякомъ случаѣ партія эта будетъ уничтожена, сказалъ Слингсби.-- Горе тому, кто становится между молотомъ и наковальней. Правда можетъ быть только на одной сторонѣ, и поэтому не говорите мнѣ о посредничествѣ. Всѣмъ извѣстно къ чему послужили переговоры въ Окфордѣ и Уэксбриджѣ. Если бы его величество послѣдовалъ совѣту этихъ посредниковъ, то онъ былъ бы теперь властелиномъ безъ земли и войска, королемъ безъ короны, презрѣннымъ орудіемъ въ рукахъ парламента. Но къ счастію, вліяніе королевы настолько велико, что она избавила насъ отъ подобнаго позора! Хотя Генріетта Марія скитается въ чужой землѣ, вдали отъ супруга и дѣтей, почти безъ средствъ къ жизни, такъ какъ она заложила свои драгоцѣнности, чтобы вооружить нашу армію, но тѣмъ не менѣе эта мужественная дщерь Бурбоновъ осталась такой же неустрашимой, какой я видѣлъ ее однажды на кораблѣ, нагруженномъ оружіемъ и боевыми снарядами, который перевозилъ ее изъ Голландіи. Свирѣпствовала буря. Высоко поднималось море; вокругъ насъ свистѣли пули съ непріятельскаго военнаго судна. Всѣ были въ отчаяніи; самъ капитанъ ждалъ съ минуты на минуту, что бѣшенныя волны разобьютъ нашъ корабль въ дребезги. Но Генріетта Марія спокойно стояла у руля, устремивъ глаза въ ту сторону, гдѣ сквозь сѣроватый покровъ тумана виднѣлся берегъ Іоркшира. "Королевы не тонутъ!" сказала она окружающимъ, гордо приподнявъ голову. Она высадилась въ Бурлингтонѣ и во главѣ сѣверной арміи отправилась къ королю, всюду разбивая непріятеля, который встрѣчался на ея пути. Жаль, что у насъ нѣтъ ни одного такого мужчины, какъ она! Хотя она была нѣсколько разъ покинута своими и должна была спасаться бѣгствомъ, но тѣмъ не менѣе наша судьба въ ея рукахъ. Если волна возстанія поднимется еще выше, то эта женщина не колеблясь будетъ стоять среди бушующаго потока и поддержитъ наше мужество. Вотъ и теперь на моей груди ея письмо; оно положитъ конецъ этой нелѣпой войнѣ, которая продолжается уже три года. Одна наша королева думаетъ и дѣйствуетъ за насъ въ то время, какъ мы толкуемъ здѣсь о какихъ-то договорахъ и сдѣлкахъ. Нѣтъ, мы не нуждаемся въ нихъ; обнажимъ мечъ въ послѣдній разъ! Все обѣщаетъ намъ успѣхъ. Монрозъ, побѣдитель Арджайля и герой Инферлохи стоитъ на-готовѣ съ своими шотландцами; католики въ Ирландіи произвели возстаніе въ пользу короля и высадятся на нашъ берегъ подъ предводительствомъ графа Гламоргана. Данія, Голландія и Франція обѣщали намъ свою помощь... Но почему у васъ такой печальный видъ, г. докторъ? Это письмо должно возвратить прежній блескъ англійской коронѣ...
   Лицо молодого священника казалось блѣднѣе обыкновеннаго. Онъ отвѣтилъ взволнованнымъ голосомъ:-- сожгите это письмо, сэръ Гарри, умоляю васъ. Король можетъ лишится короны изъ-за него; или даже еще хуже...
   -- Милостивый государь, я не желалъ бы слышать подобныхъ словъ...
   -- Нѣтъ, выслушайте меня, пусть услышатъ всѣ, которые заинтересованы въ рѣшеніяхъ короля! продолжалъ Гевитъ.-- Англія ус-тала отъ кровопролитія и всѣмъ сердцемъ жаждетъ мира; съ другой стороны, неужели вы думаете, что Англія, этотъ вѣрный оплотъ протестантизма, отворитъ ворота католикамъ или будетъ спокойно смотрѣть, какъ чужеземныя арміи станутъ попирать ногами ея свободную почву! Нѣтъ, англійскій народъ еще не дошелъ до такого нравственнаго упадка; въ противномъ случаѣ я предпочелъ бы самое ужасное пораженіе полному исполненію вашихъ надеждъ...
   -- Докторъ Гевитъ, воскликнулъ съ запальчивость хозяинъ дома,-- вы сами не знаете, что говорите! Въ войнѣ, которую народъ ведетъ противъ своего природнаго повелителя, каждое средство дозволительно.
   -- Да, каждое, только не измѣна отечеству! возразилъ священникъ болѣе спокойнымъ голосомъ,-- Не вы ли, сэръ Гарри, нѣсколько минутъ тому назадъ назвали измѣнниками тѣхъ нашихъ соотечественниковъ, которые присягнули ковенанту и призвали шотландцевъ въ страну! Хотя, то и другое одинаково ненавистно мнѣ, но я считаю долгомъ замѣтить, что ковенантъ не болѣе какъ союзъ протестанскихъ сектантовъ, а шотландцы говорятъ на одномъ языкѣ съ нами, имѣютъ ту же вѣру, того же короля, Стюарта, шотландской крови. Вы же намѣреваетесь призвать въ страну католическихъ еретиковъ папистовъ, этихъ кровожадныхъ ирландцевъ, которые въ одну ночь перебили до сорока тысячъ нашихъ собратій протестантовъ. Мало этого, вы говорите о союзѣ съ давнишними врагами англичанъ -- французами!
   -- Это наше едиственное спасеніе! крикнулъ владѣлецъ Чильдерлея ударивъ такъ сильно кулакомъ по дубовому столу, что сотрясеніе было даже замѣтно на массивныхъ серебрянныхъ канделябрахъ.-- Да поможетъ мнѣ Господь, я скорѣе соглашусь быть французомъ, чѣмъ подчиняться этому проклятому парламенту...
   Молодой священникъ подошелъ къ баронету и, положивъ руку на его плечо, сказалъ.-- Если страсть настолько ослѣпляетъ васъ, сэръ, что вы не въ состояніи различить правды отъ несправедливости, то вспомните, по крайней мѣрѣ, о данномъ вами словѣ...
   Это предостереженіе и тонъ, съ которымъ говорилъ священникъ, произвели внезапную перемѣну въ почтенномъ кавалерѣ. Онъ овладѣлъ собой, но лицо его сильно покраснѣло и глаза сдѣлались влажными. Трудно было рѣшить: взволновало ли его воспоминаніе или въ эту минуту онъ испытывалъ тяжелое чувство принужденія, которому долженъ былъ покориться.
   -- Мое мнѣніе останется неимѣннымъ, хотя я долженъ умолчать о немъ, продолжалъ баронетъ послѣ небольшой паузы.-- Хорошо, по крайней мѣрѣ, что я имѣю сына, котораго могу воспитать въ моихъ принципахъ. Можно связать себя честнымъ словомъ, но это не имѣетъ никакого отношенія къ убѣжденіямъ!..
   Онъ направился къ двери, въ которую вошли его дѣти, и взявъ ихъ за руки, подвелъ къ камину и представилъ своимъ гостямъ.
   -- Милордъ, не угодно ли вамъ пожаловать сюда! сказалъ громко Слингсби, обращаясь въ ту сторону, гдѣ его спутникъ все еще стоялъ въ тѣни и, повидимому, старался убѣдить въ чемъ-то своего младшаго товарища, который дѣлалъ напрасныя усилія, чтобы вырвать свою руку изъ его рукъ. Одушевленный разговоръ джентльменовъ за дубовымъ столомъ, повидимому, очень мало занималъ молодаго герцога; но, услыхавъ зовъ сэра Гарри, онъ тотчасъ же подошелъ къ нему.
   Это былъ стройный юноша средняго роста и поразительной красоты. Роскошные каштановые локоны окаймляли его загорѣлое лицо; небольшая, едва пробивающаяся борода оттѣняла изящно очерченныя губы. Его голова и лобъ носили на себѣ отпечатокъ благородства, въ его статной и гибкой фигурѣ, въ выраженіи большихъ сѣрыхъ глазъ, было что-то смѣлое, вызывающее, какъ бы избытокъ силъ молодости и ненасытная жажда приключеній.
   -- Георгъ Виллье, герцогъ Бокингемъ! представилъ его сэръ Гарри.
   Священникъ почтительно поклонился молодому герцогу, потомку одной изъ самыхъ знатныхъ фамилій Англіи, и съ любопытствомъ взглянулъ на сына перваго красавца своего времени, любимца двухъ монарховъ -- Іакова І-го и Карла І-го, которому женщины оказывали особенное предпочтеніе. Говорили даже, что въ Бокингема-отца была влюблена французская королева Анна австрійская, мать Людовика XIV-го. Придворное дворянство боялось его, народъ ненавидѣлъ,-- такъ что въ лучшую пору своей жизни онъ былъ убитъ кинжаломъ фанатика. Это была первая жертва подымающейся грозы; съ этого дня мало-по-малу мрачныя тучи заволокли все небо, все ниже и ниже опускаются они надъ головой легкомысленнаго Карла І-го, который не могъ и не хотѣлъ понять знаменія своего времени. Прошло семнадцать лѣтъ послѣ смерти могущественнаго королевскаго любимца, и теперь сынъ его вернулся изгнанникомъ на родину своихъ предковъ,-- онъ, наслѣдовавшій отъ отца громкій титулъ, отъ матери самое громадное имѣніе, которое когда либо было въ рукахъ англійскаго подданнаго. Но теперь онъ почти нищій, потому что парламентъ конфисковалъ земли молодаго герцога, его лѣса и дома въ Ротлендширѣ и великолѣпный замокъ Іоркъ-гаузъ въ Лондонѣ, извѣстный своими садами и богатой картинной галлереей. Это случилось въ то время, когда шестнадцатилѣтній герцогъ, увлеченный чувствомъ преданности къ престолу, бросилъ свои занятія въ Кембриджѣ и примкнулъ къ лагерю роялистовъ. Онъ сдѣлалъ это тайно отъ своего опекуна, лорда Герарда, и съ разными приключеніями добрался до Стаффордшира, куда прибылъ въ тотъ самый день, когда принцъ Рупрехтъ съ горстью всадниковъ овладѣлъ укрѣпленнымъ городомъ Лихтфильдомъ. Здѣсь молодой герцогъ со славой началъ свое военное поприще среди града пуль, которыми пуритане осыпали кавалеровъ съ крыши собора, съ баррикадъ и изъ оконъ частныхъ домовъ. Но Георгъ Бокингемъ неустрашимо выдержалъ перекрестный огонь и остался невредимъ.
   -- Милордъ, сказалъ, по окончаніи битвы, принцъ Рупрехтъ. протягивая руку молодому герцогу,-- привѣтствую васъ, какъ храбраго собрата по оружію; нѣтъ никакой надобности посвящать васъ въ рыцари, потому что вы родились имъ!-- Король, которому онъ былъ представленъ, встрѣтилъ его словами: "очень радъ видѣть тебя! Сынъ Бокингема такъ же дорогъ мнѣ, какъ мои собственныя дѣти!"
   Послѣ этого молодой герцогъ участвовалъ въ слѣдующей кампаніи и въ несчастной битвѣ при Марстонъ-Мурѣ, которая особенно повредила королевскому дѣлу. Солдаты парламента вторглись въ наслѣдственную землю Бокингема, превратили въ казарму роскошное жилище его предковъ, "Burley-on-tlie Hill", разграбили въ конецъ и, уходя, подожгли замокъ, такъ что отъ прежняго великолѣпія ничего не осталось, кромѣ голыхъ стѣнъ, почернѣвшихъ отъ дыма. Неблагоразумный поступокъ молодаго герцога глубоко огорчилъ его мать. Оба ея сына: Георгъ и Францискъ въ началѣ междоусобной войны воспитывались вмѣстѣ съ королевскими дѣтьми; затѣмъ имъ назначенъ былъ опекунъ, въ лицѣ лорда Герарда. Герцогиня осыпала его совершенно незаслуженными упреками, такъ какъ ея сынъ оставилъ Кембриджъ безъ вѣдома своего опекуна. Тѣмъ не менѣе почтенный лордъ горячо принялъ сторону юноши и сказалъ раздраженной матери: "Гдѣ сильнѣе опасность, миледи, тамъ больше и чести"!..
   По ходатайству герцогини назначенъ былъ другой опекунъ, графъ Нортумберландскій, который доставилъ своему питомцу возможность бѣжать изъ Англіи. Герцогъ Георгъ объѣхалъ почти всю западную Европу, посѣтилъ Францію, Италію, прожилъ нѣкоторое время во Флоренціи и Римѣ и снова вернулся въ Англію. Что побуждало его къ этому: преданность ли къ королю, или жажда новыхъ приключеній?
   Сэръ Гарри Слингсби встрѣтилъ молодаго герцога въ Амстердамѣ, въ домѣ богатаго банкира-еврея, д'Акоста, который велъ денежныя дѣла королевы. Домъ д'Акоста, одинъ изъ тѣхъ бюргерскихъ дворцовъ съ круглымъ фронтомъ, готическими окнами и каменными лѣстницами, какіе еще до сихъ поръ можно увидѣть въ Амстердамѣ, былъ всегда открытъ для приверженцевъ Карла І-го. Многіе изъ кавалеровъ прибѣгали въ случаѣ крайности къ гостепріимству и щедрости главы дома, мингера Іосифа д'Акоста, или донъ Джозё д'Акоста, какъ онъ любилъ называть себя въ воспоминаніе своей португальской родины. Въ числѣ такихъ гостей былъ и Георгъ Бокингемъ, который прожилъ нѣсколько недѣль въ домѣ радушнаго еврея въ ожиданіи случая переправиться въ Англію. Здѣсь онъ встрѣтилъ Слингсби и, узнавъ, что почтенный джентльменъ ѣдетъ въ королевскій лагерь, присоединился къ нему. Судьба пока благопріятствовала имъ и они безъ всякихъ, приключеній добрались до замка Чильдерлей.
   Миссъ Оливія Кутсъ привѣтливо поклонилась молодому герцогу и подала ему руку, которую тотъ почтительно поднесъ къ своимъ губамъ. Хорошенькая бѣлокурая дѣвушка улыбаясь приняла эту любезность красиваго юноши, затѣмъ она обратилась въ ту сторону, гдѣ стоялъ его товарищъ, чтобы поздороваться съ нимъ въ качествѣ хозяйки дома, но остановилась въ нерѣшимости. Ее поразилъ мрачный взглядъ печальныхъ глазъ, устремленныхъ на нее. Отблекъ камина освѣщалъ блѣдное, типичное лицо молодаго иностранца, необыкновенно нѣжное и красивое по своимъ очертаніямъ, начиная отъ правильнаго носа съ легкой горбинкой, изящнаго рта, округленнаго подбородка, до глазъ, бровей и волосъ; послѣдніе имѣли синевато-черный оттѣнокъ южной лѣтней ночи. Этотъ блѣдный юноша съ его правильнымъ тонко-очерченнымъ лицомъ представлялъ собой въ массивномъ замкѣ англійскаго баронета такое же чуждое явленіе, какъ тропическій цвѣтокъ въ нашихъ оранжереяхъ, который напоминаетъ свою далекую родину не столько ароматомъ и блескомъ красокъ, сколько невыразимо тоскливымъ видомъ. Куртка и шаровары изъ голубаго бархата, обшитые серебромъ, облекали струйный станъ, въ которомъ, несмотря на грацію движеній, было что-то робкое и сдержанное.
   На лицѣ Оливіи выразилось удивленіе, но она тотчасъ же почувствовала съ вѣрнымъ инстинктомъ женщины, что даже этотъ нѣмой вопросъ можетъ оскорбить незнакомаго юношу. Она поспѣшно подала ему руку и почувствовала легкое пожатіе маленькой дрожащей руки.
   -- Это пажъ милорда, сказалъ въ видѣ объясненія Слингсби презрительнымъ тономъ, слегка повернувъ голову.
   При этихъ словахъ рука незнакомца еще сильнѣе задрожала въ рукѣ Оливіи.
   -- Позвольте добавить, что это не только мой пажъ, но другъ и будущій товарищъ по оружію, когда мы доберемся до королевскаго лагеря, mi buen compagnero, какъ говорятъ на его родинѣ! сказалъ герцогъ. При этомъ на губахъ его появилась своеобразная улыбка, такъ что трудно было рѣшить, говоритъ ли онъ шутя, или серьёзно. Та же веселая полусаркастическая улыбка видна была на его лицѣ всякій разъ, какъ онъ открывалъ ротъ, и она была тѣмъ неожиданнѣе, что представляла полный контрастъ съ открытымъ, добродушнымъ выраженіемъ его лица въ спокойномъ состояніи. Благодаря этой особенности, даже опытный наблюдатель затруднился бы сдѣлать окончательный выводъ о характерѣ молодаго герцога и сказать, что сильнѣе въ немъ: легкомысліе или природная доброта?
   -- Къ сожалѣнію, мой пажъ слишкомъ мало знакомъ съ нашимъ языкомъ, продолжалъ Бокингемъ,-- такъ что мнѣ приходится говорить за него. Отецъ его испанскій дворянинъ, знатнаго происхожденія, былъ убитъ въ послѣдней войнѣ съ французами и оставилъ свою семью въ крайней нуждѣ, что нерѣдко случается съ храбрыми людьми.
   -- Ваше замѣчаніе совершенно справедливо, милордъ! воскликнулъ сэръ Товій Кутсъ, бросивъ на пажа сострадательный взглядъ,-- хотя вообще испанцамъ не слѣдуетъ особенно довѣрять... Однако ты не долженъ этого принимать на свой счетъ, мой другъ; я не хотѣлъ оскорбить тебя, потому что сынъ храбраго дворянина, павшаго въ бою за короля, во всякомъ случаѣ составляетъ исключеніе. Замѣть это, Джонъ, и дружески протяни ему руку!..
   Съ этими словами баронетъ подвелъ къ пажу своего тринадцатилѣтняго сына.
   -- Мать его переѣхала въ Миланъ, сказалъ герцогъ въ видѣ заключенія къ своему разсказу;-- она жила тамъ довольно бѣдно, несмотря на родство съ правителемъ. Я случайно познакомился съ нею и, чтобы облегчить ея участь, взялъ ея сына въ пажи.
   -- Могу только похвалить васъ за это, милордъ, сказалъ хозяинъ дома.-- Какъ зовутъ вашего пажа?
   -- Мануэль!
   -- Красивое и короткое имя, хотя совсѣмъ иностранное! замѣтилъ баронетъ, ударивъ пажа по плечу съ такой силой, что тотъ пошатнулся.-- Очень радъ познакомиться съ тобой, Мануэль! Тебѣ нечего краснѣть! Ты можешь прямо смотрѣть мнѣ въ глаза! Хотя я только что выбранилъ твоихъ земляковъ, но считаю въ высшей степени похвальнымъ, что испанскій дворянинъ рѣшился пріѣхать сюда, чтобы драться съ англійскими бунтовщиками.
   Оливія воспользовалась этой минутой, чтобы подойти къ священнику.
   -- Я всегда рада видѣть васъ! сказала она,-- Вы единственный человѣкъ, съ которымъ я могу говорить о Лисбетъ... Скажите, пожалуйста, вы ничего не слыхали о ней?
   Вопросъ этотъ видимо смутилъ священника; онъ крѣпко пожалъ руку Оливіи вмѣсто отвѣта; затѣмъ приложилъ палецъ къ своимъ губамъ въ знакъ молчанія.
   Дѣйствительно, въ эту минуту неудобно было начать дружескую бесѣду, потому что Мартинъ Вумпусъ появился въ дверяхъ сосѣдней комнаты, откуда въ залу проникъ свѣтъ зажженныхъ свѣчей и запахъ жаренаго мяса. Веселое расположеніе духа прежнихъ дней вернулось къ баронету; онъ громко воскликнулъ:-- Милордъ, леди и джентльмены! Ужинъ на столѣ! Милости просимъ!
   Заманчивый видъ хорошо сервированнаго стола, кувшиновъ, наполненныхъ виномъ, и серебряныхъ бокаловъ, можетъ тотчасъ утѣшить человѣка въ минуты большаго горя. По крайней мѣрѣ, это всегда случалось съ добродушнымъ баронетомъ; но сегодня болѣе чѣмъ когда нибудь лицо его сіяло радостью при мысли, что ему удастся еще разъ поужинать съ дорогими гостями.
   

ГЛАВА V.
Ужинъ сэра Товія внезапно прерванъ неожиданными посѣтителями.

   Общество перешло въ небольшую продолговатую комнату, съ окнами обращенными на дворъ замка. Это была старинная оружейная; но она давно утратила свое прежнее назначеніе, хотя стѣны во всю длину были увѣшаны мечами, щитами, сѣкирами, копьями и другимъ средневѣковымъ оружіемъ. Посреди комнаты стоялъ длинный столъ, тѣсно уставленный всевозможными кушаньями, какія только Бумпусъ могъ приготовить въ такой короткій срокъ. Тутъ были большія и маленькія оловянныя блюда съ крышками, такъ тщательно вычищенными, что въ нихъ отражался огонь свѣчей, а также большое количество оловянныхъ тарелокъ, кувшиновъ различной формы, бокаловъ и кубковъ, изъ которыхъ одни были венеціанскаго стекла, другіе серебряные. Вокругъ стола, передъ каждымъ приборомъ стояли дубовые стулья съ красивыми рѣзными спинками, но очень неудобные для сидѣнья. Хозяева и гости размѣстились по своимъ мѣстамъ. Пажъ, по принятому обычаю, всталъ за стуломъ герцога Бокингема, Мартинъ Бумпусъ -- за стуломъ баронета, который въ качествѣ хозяина сѣлъ на концѣ стола; Оливія помѣстилась противъ него подъ большой картиной, писанной масляными красками и висѣвшей, высоко на стѣнѣ. Это былъ поясной портретъ дамы временъ послѣднихъ Тюдоровъ, въ костюмѣ той эпохи, съ широкими брыжжами вокругъ шеи и въ тяжеломъ парчевомъ платьѣ. Хотя съ тѣхъ поръ прошло не менѣе полвѣка, но живопись сохранила всю свѣжесть красокъ; рисунокъ отличался изяществомъ и строгимъ исполненіемъ деталей по способу Марка Жерарда, любимаго живописца при дворѣ королевы Елизаветы.
   Священникъ прочелъ передъ ужиномъ принятую молитву. Всѣ присутствующіе набожно сложили руки и повторили за нимъ: аминь!-- кромѣ пажа, который стоялъ неподвижно и безпокойно оглядывался.
   -- Что случилось съ вашимъ донъ-Мануэлемъ? шепнулъ сэръ Товій молодому герцогу, сидѣвшему направо отъ него.-- Да проститъ мнѣ Господь: у него были такіе испуганные глаза во время молитвы, какъ у порта, когда онъ увидитъ крестъ.
   -- Вы забываете, сэръ Товій, возразилъ Бокингемъ,-- что онъ изъ католической земли.
   -- Я лично ничего не имѣю противъ католиковъ, замѣтилъ баронетъ,-- если только они отъ чистаго сердца присоединяются къ тѣмъ, которые стоятъ за короля. Мнѣ все равно -- католикъ ли этотъ юноша, или нѣтъ! Но я не вижу причины, почему онъ не можетъ сказать "аминь", когда его произносятъ добрые христіане, принадлежащіе къ англиканской церкви!
   -- Чтобы молиться на какомъ нибудь языкѣ, нужно понимать его, сказалъ герцогъ,-- но ручаюсь вамъ, сэръ Товій, что онъ научится тому и другому; вы убѣдитесь въ этомъ при нашемъ будущемъ свиданіи.
   Баронетъ бросилъ недовѣрчивый взглядъ на своего собесѣдника, но ничего не отвѣтилъ, потому что не любилъ начинать споръ передъ ужиномъ.
   -- Будьте какъ дома, господа, сказалъ онъ, обращаясь къ своимъ гостямъ;-- но, къ сожалѣнію, я не могу предложить вамъ ничего лучшаго при нынѣшнихъ тяжелыхъ обстоятельствахъ.
   Съ этими словами онъ воткнулъ большую вилку въ стоявшій передъ нимъ сочный росбифъ и нарѣзалъ цѣлую гору толстыхъ кусковъ, свидѣтельствовавшихъ, объ его радушіи и хорошемъ апетитѣ гостей.
   -- Вотъ такъ! говорилъ онъ всякій разъ, наполняя одну за другой тарелки, которыя подавалъ ему Мартинъ, между тѣмъ какъ Оливія угощала гостей виномъ на другомъ концѣ стола. Хотя она въ первый разъ взяла на себя роль хозяйки, но исполняла ее такъ мило и ловко, что отецъ съ сердечнымъ удовольствіемъ слѣдилъ за ея движеніями.
   -- Странно, сказалъ сэръ Гарри, смотря на нее съ ласковой улыбкой,-- до чего вы похожи на портретъ, который виситъ надъ вами. Если бы надѣть на васъ такіе же брыжжя, корсажъ и фижмы, то право можно было бы вообразить, что этотъ портретъ ожилъ и вышелъ изъ старой рамки.
   -- Развѣ онъ все еще виситъ тутъ! воскликнулъ съ неудовольствіемъ сэръ Товій, стукнувъ по столу большимъ серебрянымъ кубкомъ, который онъ только что поднялъ, чтобы выпить за здоровье своихъ гостей.
   -- Не сердитесь, сэръ, вмѣшалась Оливія,-- вы знаете, что моя покойная мать очень дорожила этимъ портретомъ.
   -- Тѣмъ хуже! продолжалъ старый кавалеръ,-- онъ раздражаетъ меня и превращаетъ въ ядъ каждую каплю выпитаго мною вина.
   -- Но эта женщина сдѣлала мнѣ столько добра, робко возразила Оливія, смущенная тономъ отцовскаго голоса,-- и моя мать считала ее лучшимъ другомъ.
   -- Ты забываешь, что она мать этого негодяя! отвѣтилъ запальчиво сэръ Товій, возвысивъ голосъ.
   -- Вы напрасно горячитесь сэръ, замѣтилъ священникъ, обращаясь къ баронету.-- Она изъ дома Стюартовъ; въ ней отчасти течетъ королевская кровь, и поэтому, даже помимо ея личныхъ качествъ, къ ней слѣдуетъ относиться съ уваженіемъ. Что же касается ея сына, то какъ бы ни была велика его вина, онъ не заслуживаетъ того прозвища, которое вы только что дали ему.
   -- О комъ говорите вы, господа? спросилъ Слингсби, вмѣшиваясь въ разговоръ.
   -- Объ этомъ... этомъ... Да поможетъ мнѣ Господь, я не въ состояніи выговорить его имя.
   -- Объ Оливерѣ Кромвелѣ, сказалъ священникъ.
   Это имя смутило всѣхъ. Наступила минута томительнаго молчанія.
   Сэръ Гарри первый прервалъ его громкимъ насильственнымъ смѣхомъ:
   -- Если вы говорите объ этомъ пастырѣ овецъ, который въ одинъ прекрасный день превратился въ военнаго генерала, то, по правдѣ сказать, я не вижу причины, почему онъ можетъ безпокоить кого либо изъ насъ! Онъ скоро долженъ будетъ проститься съ своимъ войскомъ, такъ какъ съ его солдатами будетъ то же, что и съ его духовнымъ стадомъ; впрочемъ, кто разъ обанкрутился, тотъ не боится вторичнаго банкротства!
   При этихъ словахъ сэръ Гарри опять захохоталъ и выпилъ большой глотокъ вина изъ стоявшаго передъ нимъ кубка.
   -- Вы находитесь въ сильномъ заблужденіи, сэръ, замѣтилъ священникъ серьёзнымъ тономъ,-- и напрасно поднимаете на смѣхъ Кромвеля. Если бы его враги имѣли о немъ сколько нибудь вѣрное понятіе, то дѣло короля и его приближенныхъ было бы въ несравненно лучшемъ положеніи. Вы считаете Оливера ограниченнымъ чудакомъ, а я могу увѣрить васъ, что онъ не только замѣчательно умный, но и великій человѣкъ.
   -- Вы, повидимому, очень близко знаете враговъ его величества? замѣтилъ съ ироніей Слингсби.
   -- Дѣйствительно, я знаю Кромвеля, сказалъ священникъ спокойнымъ голосомъ,-- потому что въ былыя времена я часто имѣлъ случай видѣть его и не разъ бесѣдовалъ съ нимъ. Онъ былъ тогда мало-извѣстный членъ парламента, надъ которымъ было принято издѣваться, такъ что его имя не иначе упоминалось, какъ съ насмѣшкой. Мнѣ лично онъ никогда не казался смѣшнымъ. Въ этомъ человѣкѣ было нѣчто такое, что я не могу выразить по недостатку подходящаго слова, но чѣмъ онъ всегда поражалъ меня, даже прежде, нежели успѣлъ я обмѣняться съ нимъ одной фразой. Я часто встрѣчалъ его на лугахъ С. Ивсъ или на сжатомъ полѣ, подъ мрачнымъ осеннимъ небомъ. Онъ проходилъ мимо меня, не замѣчая моего присутствія, такъ какъ весь былъ поглощенъ своими мыслями или молитвой. Нерѣдко онъ громко бесѣдовалъ съ Богомъ; я могъ разслышать его слова среди шума и воя вѣтра; въ нихъ было столько силы и непроницаемаго мрака, что ужасъ охватывалъ мою душу. Не разъ я заставалъ его плачущимъ; такихъ слезъ я никогда не видалъ и не увижу въ моей жизни; это былъ какой-то раздирающій вопль среди пустаго пространства; онъ сѣтовалъ о своихъ и людскихъ грѣхахъ и, ломая руки, молилъ Бога явить ему знаменіе прощенія. Я стоялъ и слѣдилъ за нимъ до тѣхъ поръ, пока онъ не исчезалъ въ туманѣ. Въ такія минуты я испытывалъ тяжелое чувство. Мнѣ казалось, что мимо меня проносился духъ будущаго...
   Со двора послышались громкіе звуки трубы, которые внезапно нарушили тишину весенней ночи.
   Герцогъ Бокингемъ съ испугомъ оглянулся.
   -- Это что такое? воскликнулъ сэръ Гарри, невольно хватаясь за шпагу.
   -- Осмѣливаюсь доложить вашей милости, что это трубитъ сторожъ на башнѣ! сказалъ Мартинъ Бумпусъ.-- Пробило девять часовъ.
   -- Могу васъ увѣрить, сэръ Гарри, что вы напрасно составили себѣ такое дурное мнѣніе о Кромвелѣ, продолжалъ священникъ. Затѣмъ, обращаясь къ хозяину дома, онъ добавилъ:
   -- Меня особенно удивляетъ, что вы также раздѣляете это мнѣніе, многоуважаемый сэръ Товій, послѣ той сердечной дружбы, которая связывала васъ съ этимъ человѣкомъ. Мнѣ кажется, что мы должны навсегда сохранить въ нашей душѣ если не остатокъ любви, то, по крайней мѣрѣ извѣстное уваженіе къ тѣмъ, которые нѣкогда были дороги нашему сердцу. Человѣкъ въ своемъ прошломъ уважаетъ самого себя.
   -- Тѣмъ не менѣе, возразилъ баронетъ,-- это не должно помѣшать мнѣ сознаться, что я ошибся въ моей привязанности; могу ли я признавать кровное родство, противъ котораго возстаетъ все мое существо. Дружба наша порвалась въ тотъ самый день, когда этотъ человѣкъ, имени котораго я не произношу, поднялъ знамя и собралъ войско противъ его величества; вмѣстѣ съ тѣмъ умерло и всякое чувство къ нему въ моемъ сердцѣ.
   -- Имя вашей дочери, данное въ честь этого человѣка, будетъ всегда напоминать вамъ о немъ.
   -- Оливія... проговорилъ медленно баронетъ, бросивъ печальный взглядъ на свою дочь.-- Да, тогда все было лучше, чѣмъ теперь. Мы жили по сосѣдству, я любилъ его какъ роднаго брата, жены наши были дружны какъ сестры. Какъ часто ходили мы другъ къ другу въ гости по ближайшей дорогѣ между замкомъ Чильдерлей и Слипъ-Голлемъ. Я помню тотъ счастливый день, шестнадцать лѣтъ тому назадъ, когда тебя крестили, Оливія, въ нашей маленькой приходской церкви и назвали его именемъ...
   Баронетъ не могъ окончить фразы отъ волненія; въ глазахъ его блеснули слезы.
   -- Связь эта,-- сказалъ священникъ, обращаясь къ Слингсби,-- поддерживалась и послѣ. Когда миссъ Оливіи исполнилось семь лѣтъ, ее отвезли въ домъ тётки, незадолго до того времени, какъ Кромвель съ своей семьей удалился изъ этой мѣстности. Здѣсь миссъ Оливія прожила цѣлый годъ и подружилась съ Елизаветой Кромвель, самой милой, красивой и богато одаренной изъ дочерей Оливера; по своей кротости, терпѣнію и веселости, она представляетъ полный контрастъ съ отцомъ, хотя всего ближе подходитъ къ нему по своей натурѣ.
   Священникъ глубоко вздохнулъ при этихъ словахъ и продолжалъ:
   -- Когда я вспомню о С. Ивеѣ, то испытываю какое-то тихое и отрадное чувство. Воображеніе рисуетъ маленькій городъ и рыночную площадь; я стою на каменномъ мосту; мимо меня ѣдутъ фермеры въ телѣжкахъ и верхами; они дружелюбно кланяются мнѣ; я отвѣчаю имъ тѣмъ же. Подъ моими ногами Оуза; далеко и живописно извивается рѣка между буковыми деревьями; на темномъ фонѣ воды плывутъ два лебедя. На берегу виднѣются дома съ фронтонами, красными стѣнами и свѣтлыми окнами; на заднемъ планѣ изъ массы зелени возвышается стройная церковная башня. Я служилъ тогда помощникомъ у Генри Доунголля, викарія С. Ивской церкви, который былъ задушевнымъ другомъ Кромвеля, вмѣстѣ съ нимъ воспитывался въ Кембриджѣ и былъ крестнымъ отцомъ его старшаго сына. Мистеръ Доунголль познакомилъ меня съ семьей этого замѣчательнаго человѣка. Кромвель въ то время почти не выѣзжалъ изъ Слипъ-Голля, взятаго имъ въ аренду, гдѣ онъ жилъ до тѣхъ поръ, пока оставался въ С. Ивеѣ. Какъ часто ходилъ я тогда по дорогѣ, которая вела отъ городской площади къ его жилищу, между заборами и высокими вязами. Домъ, окруженный густой зеленью, стоялъ у глубокаго пруда; изъ оконъ видна была зеркальная поверхность воды и луга, которые тянулись на далекомъ пространствѣ до самаго горизонта. Тишина и миръ этого дома наполняли мою душу набожнымъ чувствомъ всякій разъ, когда я входилъ въ него. Искренняя привязанность связывала хозяина дома съ его женой, съ уваженіемъ относились они къ старой матери; между отцомъ и дѣтьми было полное довѣріе и любовь. Такимъ образомъ, я узналъ ближе этого святаго человѣка, который казался мнѣ такимъ загадочнымъ въ минуты своей душевной борьбы...
   -- Меня удивляетъ, замѣтилъ насмѣшливо сэръ Гарри,-- что вы, служитель англиканской церкви, признаете святость этого еретика. Онъ могъ легко совратить васъ съ истиннаго пути!
   -- Нисколько! отвѣтилъ спокойно священникъ.-- Но я только тогда понялъ вполнѣ значеніе слова терпимость, когда я познакомился съ этимъ человѣкомъ, который такъ смѣло отрекся отъ всѣхъ постановленій нашей церкви. Въ сущности онъ только разъ или два рѣшился противорѣчить мнѣ въ разговорѣ.-- "Я уважаю не меньше другихъ домъ Господень", сказалъ онъ однажды,-- "но, по моему мнѣнію, внѣшнія украшенія вовсе не служатъ къ восхваленію Создателя и человѣкъ не становится благочестивѣе отъ пестрыхъ, расписанныхъ оконъ"...
   -- Ну вотъ, развѣ я не былъ правъ! воскликнулъ сэръ Гарри.-- Я не хочу казаться лучше чѣмъ есть, потому что кавалеръ можетъ сражаться за церковь, если онъ даже не посѣщаетъ ее каждое воскресенье и не присутствуетъ при всякомъ богослуженіи. Но кто издѣвается надъ священническимъ облаченіемъ, образами и колѣнопреклоненіемъ, того я считаю измѣнникомъ противъ религіи, короля и отечества. Я глубоко убѣжденъ, что пока пуританизмъ не будетъ истребленъ до корня, нечего думать о спокойствіи въ государствѣ; поэтому мы и должны идти противъ него съ огнемъ и мечемъ.
   -- Очень жаль, что у васъ составилось такое убѣжденіе! возразилъ Гевитъ,-- Наша партія находилась бы теперь въ болѣе выгодныхъ условіяхъ, если бы мы могли настолько совладать съ собой, чтобы выносить то, чего мы измѣнить не въ силахъ. Прежде это еще было возможно, когда умы были въ броженіи и война еще не начиналась. Какъ жаль, что я не могу повторить всѣмъ приверженцамъ короля слова, сказанныя тогда Кромвелемъ. Въ нихъ разрѣшеніе нашей распри. Примите ихъ и вы этимъ возстановите миръ между королемъ и народомъ въ государствѣ и церкви!-- "Нашъ вѣкъ,-- сказалъ Кромвель,-- жаждетъ раздоровъ, и вражда кажется мнѣ тѣмъ пагубнѣе, что въ основаніи ея лежитъ религіозное несогласіе. Но горе государству, которое, избирая себѣ слугъ, обращаетъ вниманіе на ихъ религію, а не на желаніе вѣрно служить ему!"
   -- Значитъ, вы, г-нъ священникъ, возразилъ съ горькимъ смѣхомъ Слингсби,-- ничего не имѣете противъ того, чтобы Кромвель поступилъ на службу короля?
   -- Разумѣется, это даже мое искреннее желаніе.
   -- Вы должны знать, милостивый государь, что подобная фраза въ высшей степени оскорбительна для людей, участвовавшихъ въ сраженіяхъ при Эджегиллѣ и Ньюбери.
   -- Но она въ высшей степени назидательна для тѣхъ, которые дрались при Марстонсмурѣ.
   -- Вы не должны забывать, г-нъ священникъ, о кровавой смерти Лауда.
   -- А вамъ, г-нъ кавалеръ, не мѣшало бы помнить казнь Стаффорта по приговору парламента. Nolite confldere in principibus et tiliis hominum, quia non est salus in illis -- таковы были его послѣднія слова.
   -- Вы слишкомъ много позволяете себѣ, г-нъ священникъ!
   -- Я высказываю только свои искреннія убѣжденія, потому что не нахожу ничего невозможнаго или дурнаго въ томъ, если человѣкъ старается привлечь на свою сторону великаго противника, чтобы спасти себя и свое государство. Время раздѣленія на партіи давно прошло; теперь вопросъ идетъ о существованіи.
   -- Неужели вы серьёзно осмѣливаетесь предлагать подобное разрѣшеніе дѣла?
   -- Да, потому что нѣтъ другаго исхода. Возстаніе потрясло церковь и значеніе королевской власти. Меня приводитъ въ ужасъ...
   -- И вы все-таки видите спасеніе въ Кромвелѣ?
   -- Я надѣюсь на него, несмотря на страхъ, который онъ внушаетъ мнѣ. Онъ представляетъ для меня идеалъ мужской силы и выдержки, между тѣмъ какъ во главѣ нашей партіи стоитъ женщина.
   Сэръ Гарри, не помня себя отъ гнѣва, вскочилъ съ мѣста.
   Молодой герцогъ также казался разгоряченнымъ, хотя это скорѣе происходило отъ количества выпитаго вина, нежели отъ разговоровъ, которые велись за столомъ. Онъ отстегнулъ шпагу и отдалъ ее своему пажу, чтобы тотъ повѣсилъ ее на стѣну.
   Священникъ, несмотря на свою обычную кротость и спокойствіе, былъ видимо задѣтъ вызывающимъ тономъ своего собесѣдника. Лицо его поблѣднѣло; губы дрожали; глаза были устремлены въ пространство съ суровымъ задумчивымъ выраженіемъ.
   Въ залѣ водворилось молчаніе; священникъ прервалъ его замѣчаніемъ:
   -- Разница мнѣній въ частностяхъ не должна служить поводомъ для ссоры, тѣмъ болѣе, что мы съ вами, сэръ Гарри, принадлежимъ къ одной партіи. Если мы оба не измѣнимъ нашимъ основнымъ убѣжденіямъ, то, быть можетъ, когда нибудь дружески встрѣтимся съ вами...
   При этихъ словахъ священникъ всталъ съ мѣста и, взявъ бокалъ, чокнулся съ Слингсби.
   -- За здоровье его величества, англійскаго короля Карла І-гоІ громко провозгласилъ онъ.
   Слингсби поспѣшилъ отвѣтить на тостъ. Въ то время, какъ оба противника протянули другъ другу руки въ знакъ примиренія, за спиной герцога съ грохотомъ упала со стѣны массивная сѣкира и вонзилась въ полъ у ногъ пажа, который съ крикомъ отскочилъ въ сторону.
   Вслѣдъ затѣмъ со двора раздались звуки трубы, но на этотъ разъ громкіе и пронзительные, какъ крикъ о помощи.
   -- Боже мой, что это значитъ? воскликнулъ съ безпокойствомъ сэръ Гарри.-- Нужно было бы послать кого нибудь узнать, что дѣлается тамъ...
   Баронетъ поспѣшно отворилъ окно, выходившее на дворъ.
   -- Слишкомъ поздно! сказалъ онъ взволнованнымъ голосомъ.
   Дворъ замка былъ переполненъ шумной толпой; люди двигались взадъ и впередъ съ фонарями, насаженными на высокихъ палкахъ, которыя мелькали надъ ихъ головами. Насколько можно было видѣть при слабомъ отблескѣ свѣчей изъ открытаго окна, это была многочисленная шайка нищихъ въ жалкихъ лохмотьяхъ, вооруженная дубинами, палками, косами, цѣпами и вилами. Посреди двора развѣвалось знамя. Слышенъ былъ смѣшанный гулъ шаговъ, оружія и дикихъ голосовъ, который глухо раздавался среди тишины весенней ночи.
   

ГЛАВА VI.
Нейтральная партія.

   Сэръ Товій сдѣлалъ знакъ своимъ гостямъ, чтобы они удалились въ глубину комнаты; затѣмъ, выглянувъ изъ окна, онъ крикнулъ толпѣ:
   -- Къ сожалѣнію, господа, я лишенъ удовольствія видѣть ваши лица вслѣдствіе дурнаго освѣщенія; поэтому извините, если я рѣшаюсь спросить васъ; кто вы и чего вы желаете отъ меня?
   -- Вы дѣлаете разомъ два вопроса, сэръ! возразилъ изъ толпы густой басъ. Это былъ одинъ изъ тѣхъ выразительныхъ голосовъ, который самъ по себѣ даетъ понятіе о свойствахъ говорящаго и его наклонностяхъ. Когда слышишь подобный голосъ, то невольно представляешь себѣ одичалаго человѣка, съ взъерошенными волосами и краснымъ носомъ, свидѣтельствующимъ объ его пристрастіи къ крѣпкимъ напиткамъ.-- Клянусь честью, продолжалъ тотъ же голосъ, который точно выходилъ изъ глубокаго подземелья,-- я имѣю болѣе правъ, нежели вы, задавать вопросы! Другое дѣло, если бы вы могли показать мнѣ вашу legitimationem ad litem;, но она, вѣроятно, была уничтожена въ недавнее время, вмѣстѣ съ "Верховной комиссіей". Тогда бы я сказалъ: "этотъ случай подлежитъ рѣшенію "Звѣздной камеры", какъ говоритъ Робертъ Шаль, мировой судья въ графствѣ Глостеръ... Ну, да Богъ съ нимъ! Мнѣ поручили передать вамъ, сэръ, важную бумагу, и такъ какъ дѣло довольно щекотливое, то вы не можете быть въ претензіи, если я не тотчасъ отвѣчу на ваши вопросы.
   -- Провались я сквозь землю, если я понялъ одно слово изъ всей этой болтовни, воскликнулъ баронетъ.-- Не будьте такъ многорѣчивы, другъ мой, и скажите мнѣ прямо, въ чемъ заключается бумага, которую вы должны передать мнѣ; тогда и все остальное выяснится для меня.
   -- Вы называете меня вашимъ другомъ! отвѣтилъ голосъ снизу,-- если такъ, то мы приступимъ къ чтенію; посланіе написано чернилами на бѣлой бумагѣ, если можно назвать ее бѣлой, когда она сдѣлана изъ лохмотьевъ бѣдняковъ... Ну, вы, ночныя совы, возлюбленныя дѣти луны! Если вы будете освѣщать воздухъ своими фонарями, которые вы утащили случайно или, лучше сказать, противъ воли хозяевъ съ конюшенъ мызы, то я ничего не увижу. Держите пониже свои свѣтильники! Здѣсь такъ темно, что я не могу разглядѣть собственной руки, не только прочесть то, что нацарапано на этой бумагѣ. Надѣюсь, вы не требуете отъ меня, чтобы я зналъ на память всѣ адресы на пакетахъ, которые ношу съ собой. Это было бы слишкомъ много!
   При этихъ словахъ нѣсколько человѣкъ выступило изъ толпы; они наклонили свои фонари и встали полукругомъ около оратора, багровое лицо котораго было окаймлено длинными косматыми волосами.
   -- Осторожнѣе! крикнулъ онъ,-- не подожгите здѣсь чего нибудь.
   -- Не безпокойтесь, послышалось въ отвѣтъ,-- мы достаточно насмотрѣлись на пожары и наша единственная цѣль оградить себя отъ нихъ.
   -- Ну, слушайте, продолжалъ ораторъ и, вынувъ изъ кармана большой пакетъ, прочелъ адресъ: "Достопочтенному сэру Товію Кутсъ, кавалеру и владѣльцу замка Чильдерлей въ округѣ Честертонъ, графства Кембриджъ"...
   -- Любезный другъ, сказалъ баронетъ, прерывая чтеца,-- пакетъ адресованъ на мое имя; всѣ титулы поименованы вѣрно. Но прежде чѣмъ принять бумагу, я долженъ узнать: чьимъ именемъ вы дѣйствуете, кто вы такой и чего хотятъ отъ меня эти люди, которые въ такое позднее, чтобы не сказать неприличное, время ворвались въ дворъ моего замка?
   -- Сэръ Товій, возразилъ ораторъ,-- вы имѣете привычку задавать разомъ множество вопросовъ. Не мѣшало бы вамъ иногда измѣнять этой привычкѣ. Вы видите, у меня языкъ прилипаетъ къ гортани; а умъ мой, также какъ и ноги, ослабѣлъ отъ голода и ходьбы.
   -- Несчастный! сказалъ про себя баронетъ, въ которомъ состраданіе всегда пересиливало всякія соображенія.-- Другъ мой, добавилъ онъ громко,-- вы были бы первый человѣкъ, который вышелъ со двора Чильдерлей въ томъ состояніи, въ какомъ вы находитесь. Но, къ несчастью, времена гостепріимства прошли; приходится узнавать, съ кѣмъ дѣлишься своимъ хлѣбомъ!.. Простите, другъ мой, это не моя вина; во всякомъ случаѣ вы нисколько не повредите себѣ, если прямо объявите мнѣ, что вы и ваши товарищи не бунтовщики и не приверженцы парламента.
   Ораторъ обратился къ толпѣ и передалъ слова баронета.
   Въ отвѣтъ на это раздались десятки голосовъ:
   -- Нѣтъ, нѣтъ! Мы не сражаемся за парламентъ!
   -- Слава тебѣ, Господи! воскликнулъ баронетъ, въ голосѣ кокотораго слышалась сердечная радость.-- Значитъ, вы за короля?
   -- Нѣтъ, нѣтъ! заревѣла опять толпа.-- Мы не сражаемся за короля!
   Баронетъ на одну минуту онѣмѣлъ отъ удивленія, испуга и гнѣва.
   -- Какъ, крикнулъ онъ, когда даръ слова вернулся къ нему.-- Вы не стоите ни за короля, ни за парламентъ? На чьей же вы сторонѣ?
   -- Мы не принадлежимъ ни къ той, ни къ другой партіи, сказалъ предводитель, указывая на свое небольшое войско, часть котораго была освѣщена слабымъ свѣтомъ фонарей, между тѣмъ какъ остальные стояли въ тѣни подъ высокими стѣнами замка.-- Мы явились сюда изъ южныхъ графствъ, чтобы основать союзы и навербовать приверженцевъ. Мы ведемъ войну, чтобы достигнуть мира, и, главнымъ образомъ, ведемъ ее противъ войны. Мы не трогаемъ того, кто насъ оставляетъ въ покоѣ, и бьемъ того, кто бьетъ насъ! Быть можетъ, мои слова покажутся вамъ безумными, но "въ нихъ есть метода", какъ говоритъ Полоній.
   Баронетъ отошелъ отъ окна и присоединился къ своимъ гостямъ, стоявшимъ въ глубинѣ комнаты:
   -- Чудакъ боится, чтобы его не сочли за сумасшедшаго! сказалъ онъ взволнованнымъ голосомъ,-- но мнѣ кажется, что это скорѣе преступникъ, бѣжавшій отъ правосудія...
   -- Ни то, ни другое! возразилъ Слингсби.-- Мнѣ уже не въ первый разъ приходится встрѣчать этого рода людей. Вѣроятно, они также принадлежатъ къ клубной арміи Дорсета и Вильтшира! У этихъ философовъ палка замѣняетъ принципы. Во время прошлогодняго похода у насъ даже была стычка съ подобной шайкой. Сначала они вылѣзли изъ ближайшаго лѣса съ мушкетами и охотничьими ружьями, а когда имъ пришлось плохо, то вооружились пиками, алебардами, кузнечными молотами и дубинами; но вслѣдъ затѣмъ они не только сдружились съ нашими солдатами, но даже напивались вмѣстѣ съ ними въ тавернахъ. Повѣрьте, съ этими людьми нетрудно сговориться; ихъ діалектика также плоха, какъ и ихъ одежда.
   -- Скажите же наконецъ: кто они такіе?
   -- Разорившіеся фермеры и крестьяне-поденщики безъ работы, слуги безъ мѣстъ! отвѣтилъ со смѣхомъ Слингсби.-- Какъ видите, народъ несовсѣмъ надежный; но они все-таки годятся на то, чтобы служить пушечнымъ мясомъ въ королевской арміи, если только удастся склонить ихъ на свою сторону. Но вообще они люди неопасные, ведутъ главнымъ образомъ войну противъ стадъ домашняго скота, и больше жаждутъ водки, нежели крови. Имъ безразлично у кого украсть лошадь или поджечь домъ; сегодня они ограбятъ роялиста, завтра бунтовщика. Въ этомъ отношеніи они отличаются рѣдкимъ безпристрастіемъ. Ежедневно совершаютъ они какой нибудь грѣхъ, и вслѣдъ затѣмъ стараются загладить его добрыми дѣлами до наступленія ночи. Однимъ словомъ, многоуважаемый сэръ, могу вамъ поручиться, что вы дешево отдѣлаетесь отъ нихъ.
   -- Но я не имѣю никакого желанія кормить и поить на свой счетъ враговъ короля! возразилъ баронетъ.
   -- Разумѣется, объ этомъ и думать нечего! Они въ самое короткое время уничтожили бы всѣ ваши запасы и выпили все вино въ погребѣ. Вы можете безъ угрызенія совѣсти предоставить ихъ собственной участи, хотя всѣ они рано или поздно обречены на голодную смерть. Это настоящія государственныя піявки или шакалы, какъ ихъ принято называть въ послѣднее время; но въ сущности они ни такъ дурны, какъ кажутся съ перваго взгляда. Я замѣтилъ, что они съ особеннымъ удовольствіемъ грабятъ помѣстья нашихъ противниковъ и не разъ выказали примѣрную храбрость, нападая на аріергардъ парламентской арміи. Ферфаксъ, какъ только поймаетъ ихъ, приказываетъ вѣшать и разстрѣливать. Это довольно важная причина, чтобы мы были съ ними полюбезнѣе. Если вамъ будетъ угодно послушать моего совѣта, сэръ, то прикажите имъ подать ѣды и вина, они не избалованы въ этомъ отношеніи. Что же касается предводителя, то позовите его сюда, здѣсь будетъ чѣмъ накормить его. Любопытно взглянуть на этого чудака, и, вдобавокъ, нужно попытаться: нельзя ли склонить его на нашу сторону. У него растаетъ душа, когда онъ увидитъ всѣ эти бутылки и услышитъ запахъ жаркаго.
   -- Съ удовольствіемъ послѣдую вашему совѣту, отвѣтилъ хозяинъ дома;-- пріятно накормить голоднаго человѣка. Я всегда говорилъ, что голодъ главный врагъ человѣческаго рода; если воинъ кровожаденъ, то это объясняется тѣмъ, что онъ вѣчно голоденъ. Наполните глотку человѣку -- и онъ сдѣлается миролюбивымъ добродѣтельнымъ гражданиномъ.
   Сэръ Товій подошелъ къ окну и, возвысивъ голосъ, сказалъ:
   -- Слушайте, другъ мой, придите къ намъ наверхъ;ужинъ на столѣ. Принесите также съ собой ваши бумаги; здѣсь удобнѣе прочесть ихъ, нежели внизу, и вы, вдобавокъ, можете подкрѣпить себя стаканомъ вина.
   Небесной музыкой, нѣжной какъ Эолова арфа, прозвучало это приглашеніе въ ушахъ бѣдняка, хотя голосъ почтеннаго баронета не имѣлъ ничего эѳирнаго. Онъ провелъ рукой по лицу, пригладилъ свои взъерошенные волосы и, обращаясь къ товарищамъ, сказалъ:
   -- Ну, друзья мои, надѣюсь, что вы не уйдете отсюда голодные. Въ этихъ замкахъ, если готовятъ ужинъ на одного, то можно смѣло накормить сто человѣкъ!-- Принтомъ онъ указалъ на кухню, гдѣ все еще горѣлъ сильный огонь на очагѣ.-- Но только прошу васъ, не производите никакихъ безпорядковъ; если кто увѣренъ, что получитъ приглашеніе, то не долженъ ничего хватать преждевременно. Поняли ли вы меня? Это гораздо приличнѣе и въ большинствѣ случаевъ выгоднѣе
   Окончивъ свою рѣчь, онъ направился къ главному входу, и въ тотъ же моментъ, какъ бы въ подтвержденіе его словъ, изъ кухонныхъ дверей вышелъ Мартинъ Бумпусъ, въ сопровожденіи нѣсколькихъ работницъ и слугъ, которые несли большія корзины, наполненныя хлѣбомъ, мясомъ и огромными кувшинами пива. Все это было раздѣлено по-ровну между непрошенными гостями. Они воткнули въ землю свои палки съ фонарями и принялись усердно ѣсть и пить, восхваляя щедрость владѣльца замка.
   

ГЛАВА VII.
Юргенъ исполняетъ возложенное на него порученіе.

   -- Честь имѣю кланяться всѣмъ присутствующимъ! сказалъ предводитель народной партіи, входя въ столовую, гдѣ баронетъ снова занялъ свое мѣсто за столомъ, пригласивъ гостей послѣдовать его примѣру.
   ...Внезапный переходъ отъ мрака къ свѣту ослѣпилъ незнакомца, который въ эту минуту походилъ на сову или летучую мышь, влетѣвшую съ улицы въ освѣщенную комнату. Волосы покрывали его лобъ до бровей; сначала онъ не могъ ничего различить; но первое, что онъ увидѣлъ, это было превосходное жаркое, съ воткнутой въ него огромной вилкой, часть котораго была изрѣзана баронетомъ.
   -- Съ вашего позволенія, сказалъ онъ и, зацѣпивъ вилкой огромный кусокъ, проглотилъ его въ одно мгновеніе. На лицѣ его выразилось удовольствіе и вмѣстѣ съ тѣмъ нѣкоторое смущеніе, потому что, кромѣ превосходныхъ вещей, стоящихъ на столѣ, онъ замѣтилъ нѣсколько постороннихъ лицъ, внимательно слѣдившихъ за его движеніями. Какъ бы желая удостовѣриться въ этомъ, онъ еще разъ окинулъ глазами комнату и поспѣшно положилъ вилку на столъ.
   -- Другъ мой, сказалъ добродушно хозяинъ,-- вилка эта слишкомъ велика; возьмите поменьше, вамъ будетъ удобнѣе.
   Затѣмъ, желая загладить непріятное впечатлѣніе, которое могло произвести его замѣчаніе на незнакомца, онъ подалъ ему кубокъ, въ который влилъ цѣлую бутылку бургонскаго.
   Этотъ залпомъ выпилъ вино.
   -- Ну, славу Богу, сказалъ улыбаясь баронетъ,-- жажда не уступаетъ у васъ аппетиту.
   -- Ad imguem! Super nagulum! Выпито до дна! воскликнулъ предводитель шайки, мундиръ котораго состоялъ изъ разорваннаго кителя, а вооруженіе изъ охотничьяго ножа, пистолета и палки. Единственнымъ отличительнымъ знакомъ его достоинства была бѣлая лента, обвязанная вокругъ руки.-- Super nagulum, повторилъ онъ, опрокинувъ на столъ кубокъ.
   -- Вы отлично говорите по-латыни! замѣтилъ сэръ Гарри, невольно любуясь одичалой, но вмѣстѣ съ тѣмъ мускулистой и статной фигурой молодаго незнакомца, не лишенной своеобразной красоты.
   -- Несовсѣмъ, отвѣтилъ онъ,-- я научился латинскому языку въ школѣ, но забылъ его въ "Inner-Tempel'ѣ".
   -- Значитъ, вы юристъ и хорошо знаете законы?
   -- Да, въ былыя времена я готовился къ этому поприщу! возразилъ незнакомецъ печальнымъ тономъ, и взявъ вилку и ножъ отъ своего прибора, отрѣзалъ себѣ огромный кусокъ ростбифа.
   -- Но какимъ образомъ вы сдѣлались предводителемъ этой шайки оборванцевъ? спросилъ Слингсби.
   -- Окольными путями, сэръ, отвѣтилъ незнакомецъ, вставая съ своего стула, чтобы достать бутылку рейнвейна, которая попалась ему на глаза.
   Пажъ герцога, замѣтивъ это движеніе, посторонился, чтобы дать ему дорогу, и вышелъ изъ тѣни, такъ что незнакомецъ увидѣлъ его профиль при яркомъ освѣщеніи восковыхъ свѣчей. Невидимому профиль этотъ поразилъ его, потому что онъ внезапно остановился и провелъ рукой по лбу и глазамъ, какъ будто припоминая что-то. Но это продолжалось всего нѣсколько секундъ; онъ взялъ бутылку и, усѣвшись на прежнее мѣсто, усердно принялся за ѣду. Утоливъ голодъ, онъ поднялъ кубокъ и сказалъ:
   -- Пью за здоровье хозяина этого дома, оказавшаго гостепріимство Юргену, который не стоитъ ни за парламентъ, ни за короля, и остается безпристрастнымъ среди нашихъ междоусобныхъ распрей.
   -- Васъ зовутъ Юргеномъ? спросилъ баронетъ, отвѣтивъ на тостъ.-- Юргенъ!.. Какое странное имя для англичанина!
   -- Я присвоилъ его себѣ въ Германіи, гдѣ люди также находили страннымъ имя Георгъ, данное мнѣ при крещеніи. Съ тѣхъ поръ я называю себя Юргенъ по привычкѣ.
   -- Вы жили въ Германіи! воскликнулъ съ удивленіемъ сэръ Товій.-- Позвольте же спросить васъ: кто вы такой?
   -- Я сынъ портнаго, бывшаго много лѣтъ альдерманомъ въ лондонскомъ Сити. Но, къ несчастью, отецъ самымъ несправедливымъ образомъ лишилъ меня наслѣдства.
   -- Теперь я понимаю, вмѣшался сэръ Гарри,-- почему вы примкнули къ партіи людей, недовольныхъ существующимъ порядкомъ вещей! Испытавъ на себѣ несправедливость, вы рѣшили олицетворить въ своей особѣ справедливость, оставаясь безпристрастнымъ среди борьбы партій.
   -- Можетъ быть, вы правы, сэръ! Но во всякомъ случаѣ отрадно терпѣть крайнюю нужду изъ-за своихъ убѣжденій! возразилъ Юргенъ, выпивая залпомъ кубокъ вина.-- Много ли нужно человѣку съ убѣжденіями, чтобы быть довольнымъ своей судьбой: свѣжій воздухъ, свободная жизнь, чуждая принужденій, и, время отъ времени, кусокъ хлѣба...
   -- Да, послѣднее необходимо, чтобы поддержать силы и не измѣнить своимъ убѣжденіямъ! замѣтилъ съ улыбкой Слингсби.-- Это весьма похвальные принципы, другъ мой; держу пари, что ваши люди раздѣляютъ ихъ.
   -- Вы напрасно насмѣхаетесь надъ моими товарищами, сэръ! Они настолько хороши, насколько могутъ быть; не въ моей власти исправить ихъ. Не я выбиралъ ихъ, а они выбрали меня. Это храбрые и надежные люди, хотя, говоря словами Фальстафа, они имѣютъ такой же несчастный видъ, какъ Лазарь, изображаемый на обояхъ.
   -- Вы такъ свободно цитируете слова нашего безсмертнаго Вильяма изъ Стратфорда, что, вѣроятно, хорошо знакомы съ нимъ.
   -- Мы старые знакомые и хорошіе друзья; одно время были неразлучны, какъ двое супруговъ, и нѣжно любили другъ друга.
   -- Какъ! воскликнулъ сэръ Гарри,-- вы были актеромъ? значитъ, вы находились на службѣ его величества?
   -- Да, сэръ, но съ тѣхъ поръ прошло много времени.
   -- Скажите, пожалуйста, на какомъ театрѣ вы играли тогда?
   -- На королевскомъ театрѣ, въ Друриленѣ!
   -- Онъ былъ закрытъ въ 1642 году этими негодяями, засѣдающими въ парламентѣ, замѣтилъ Слингсби.-- Лицемѣры утверждали, что молитва и постъ скорѣе могутъ утишить гнѣвъ Господенъ.
   -- Да обрушится на нихъ самихъ гнѣвъ Господенъ! воскликнулъ владѣлецъ Чильдер лея.-- Въ ихъ устахъ молитва и постъ не болѣе, какъ пустыя слова... Вотъ, другъ мой, откормленный каплунъ; не хотите ли попробовать?
   -- Къ сожалѣнію, я совершенно сытъ, отвѣтилъ съ нѣкоторымъ уныніемъ бывшій актеръ, наполняя виномъ свой кубокъ.
   -- Но какъ это случилось, спросилъ Олингсби,-- что вы отстали отъ своихъ товарищей, которые теперь всѣ въ Оксфордѣ? Когда я былъ тамъ послѣдній разъ, то видѣлъ Гарта, Бурта, Чатереля, Могуна и многихъ другихъ; они всѣ служатъ въ королевскомъ войскѣ...
   -- Посредственные актеры бываютъ иногда отличными солдатами.
   -- На какомъ основаніи, сказалъ Слингсби,-- отзываетесь вы съ такимъ презрѣніемъ о людяхъ одного съ вами ремесла? Я Желалъ бы знать, въ какихъ роляхъ выступали вы передъ публикой?
   -- Въ какихъ роляхъ? повторилъ Юргенъ.-- Держу пари, что вы видѣли меня въ 1635 году, на маскарадѣ, устроенномъ въ Темплѣ во время масляницы, на которомъ было изображено: "Торжество принца амура". Я изображалъ амура; весь дворъ восхищался мной. Въ это время я былъ еще студентомъ и изучалъ законовѣдѣніе; но вскорѣ послѣ того я бросилъ избранную мною профессію и вступилъ на сцену. Сперва я дебютировалъ въ женскихъ роляхъ, и однажды исполнялъ роль младшей дочери короля Лира; но тутъ нашли, что мой голосъ нѣсколько грубъ и борода слишкомъ велика; тогда я увидѣлъ, что нужно взяться за другую отрасль театральнаго искусства и сдѣлался клоуномъ.
   Несмотря на серьёзное настроеніе общества, собравшагося въ столовой Чильдерлейскаго замка, никто изъ присутствующихъ не могъ удержаться отъ смѣха при послѣднихъ словахъ Юргена.
   -- Прошу извиненія, сказалъ сэръ Гарри, обращаясь къ бывшему актеру,-- но о васъ можно сказать то же, что и о вашемъ пріятелѣ Фальстафѣ; вы не только сами отличаетесь веселостью, но возбуждаете ее во всѣхъ, кто встрѣчается съ вами. Если вы наполовину такъ хорошо владѣете саблей, какъ языкомъ, то для короля большая потеря, что вы не въ его войскѣ. Вы можете смѣло разсчитывать на хорошій пріемъ въ Окфордѣ. Тамъ умѣютъ цѣнить людей съ вашими способностями и щедро награждаютъ ихъ. Поэтому простите, если я рѣшаюсь сдѣлать нескромный вопросъ: отчего вы не въ лагерѣ его величества, гдѣ вы можете принести дѣйствительную пользу?
   -- Судьба, сэръ, человѣкъ не можетъ идти противъ судьбы! Когда закрыли нашъ театръ, мы перешли въ частный домъ и продолжали давать представленія: трагедіи, комедіи и интермедіи съ большимъ успѣхомъ. Но, къ несчастью, дѣло получило огласку, и въ одинъ прекрасный день, когда мы играли пьесу Миддельтона "Подкидышъ", и Роббинсъ исполнялъ главную роль, а я роль шута, явились неожиданно мировые судьи и лондонскіе шерифы, между которыми былъ мой отецъ. Они разогнали публику и прочитали длинный актъ, по которому мы были признаны "мошенниками", а они имѣли уполномочіе посадить насъ въ тюрьму и, кромѣ того, наказать извѣстнымъ количествомъ розогъ. Отецъ узналъ меня, несмотря на напудренное лице и колпакъ; я слышалъ, какъ онъ кричалъ: "давайте сюда этого малаго; у него длинные ноги! арестуйте его скорѣе!" Я былъ увѣренъ, что мнѣ не миновать кулаковъ отца, если попадусь въ его руки, и рѣшилъ, во что бы то ни стало, избѣгнуть этого угощенія. Товарищи вполнѣ раздѣляли мой взглядъ; и поэтому, не теряя времени, мы выбѣжали изъ дому заднимъ ходомъ и очутились въ другомъ графствѣ, прежде чѣмъ они успѣли дочитать свой нескончаемый актъ. Судьба на этотъ разъ благопріятствовала намъ; мы благополучно достигли береговъ Голландіи на суднѣ, нагруженномъ селедками. Голландцы приняли насъ самымъ радушнымъ образомъ, такъ какъ это люди со вкусомъ и крайне вѣжливые. Намъ дозволили давать представленія на ярмаркахъ и во время церковныхъ празднествъ, такъ что мы рѣшились отправиться въ Гагу и выступить на столичной сценѣ. Здѣсь мы не разъ удостоились играть въ присутствіи супруги будущаго штатгальтера, который женатъ на дочери нашего короля Карла I. Затѣмъ, не далѣе какъ годъ тому назадъ, черезъ Амстердамъ проѣзжала ея величество Ганріэта Марія, и мы, по желанію принца Оранскаго, давали драматическое представленіе въ домѣ богатаго еврея Джозё д'Акоста.
   Пажъ герцога, повидимому, болѣе понималъ по-англійски, нежели утверждалъ его господинъ, такъ какъ онъ слѣдилъ съ напряженнымъ вниманіемъ за разсказомъ Юргена.
   -- Что вы такъ пристально смотрите на него? сказалъ съ неудовольствіемъ Бокингемъ, замѣтивъ, что Юргенъ не спускаетъ глазъ съ его пажа.
   -- Прошу извинить меня, милордъ, но сознаюсь откровенно, что вашъ пажъ нисколько не интересуетъ меня; но онъ напомнилъ мнѣ одно лицо, которое я видѣлъ годъ тому назадъ. Въ тотъ вечеръ, когда мы давали представленіе въ честь нашей королевы, въ первомъ ряду зрителей сидѣла замѣчательно красивая еврейка. Говорили, что она дочь хозяина дома банкира д'Акоста. Она пристально смотрѣла на меня своими большими темными глазами, такъ что я совсѣмъ растерялся и сталъ путать свою роль, чего со мной прежде никогда не случалось. Я былъ печаленъ, когда нужно было смѣяться, и наоборотъ. Мы играли драму "Сладость любви превращается въ горечь смерти". Эта піеса очень похожа на "Ромео и Джулъета" Шекспира; по недостатку актрисъ я исполнялъ роль кормилицы. Не знаю почему, но у меня тутъ впервые проснулось сознаніе своего ничтожества, которое я никогда не испытывалъ передъ кѣмъ либо другимъ, ни да нее передъ отцомъ, хотя онъ часто называлъ меня блуднымъ сыномъ. Черные глаза красавицы какъ будто впились въ мою душу; я весь дрожалъ въ женскомъ тафтяномъ платьѣ, а брыжжи и румяна душили меня, точно мельничный жорновъ. Тѣмъ не менѣе это была еврейка, дочь еврея, помолвленная за раввина, какъ я узналъ впослѣдствіи. Когда въ третьемъ дѣйствіи мнѣ пришлось сказать: "Господь да пошлетъ вѣчную жизнь каждому христіанину!" то я не могъ произнести ни одного слова, такъ что актеръ Томасъ, исполнявшій роль горничной, не дожидаясь моего монолога, состоящаго изъ тринадцати строфъ, сказалъ совершенно не кстати: "Довольно, не будемъ говорить объ этомъ! Прошу васъ, успокойтесь!...
   -- Скажите, пожалуйста, къ чему вы сообщаете намъ всѣ эти подробности? спросилъ Слингсби.
   -- Вы правы, сэръ, перейдемъ къ дѣлу. Послѣ этого представленія мои товарищи вернулись въ Гагу, а я остался въ Амстердамѣ и, живя въ гостинницѣ, проводилъ дни въ какомъ-то неопредѣленномъ страхѣ. Ночью я прокрадывался къ дому прекрасной еврейки и ходилъ подъ ея окнами безъ всякой цѣли. Тутъ только я понялъ, что она околдовала меня своими черными глазами, и отъ души пожалѣлъ, что это случилось въ Амстердамѣ, а не въ Лондонѣ или въ другомъ англійскомъ породѣ. Я помирился бы съ своимъ отцомъ альдерманомъ, и онъ навѣрно избавилъ бы меня отъ проклятой "чародѣйки. Въ лондонскомъ Сити они не стали бы церемониться съ нею; но въ Голландіи совсѣмъ другое дѣло! Евреи живутъ тамъ открыто въ великолѣпныхъ домахъ, не хуже нашихъ лордовъ, имѣютъ свои синагоги, гдѣ они молятся и поютъ по страннымъ книгамъ и сверткамъ; но что еще хуже, голландцы оказываютъ имъ такое-же уваженіе, какъ и христіанамъ. Многіе изъ нихъ считаютъ себя важными особами, чуть-ли не дворянами; между ними даже есть доктора. Однимъ словомъ, я проводилъ дни въ горѣ и мученіяхъ, пока на меня не подалъ жалобу въ судъ Каспаръ Гейцигъ, хозяинъ гостинницы, которому я задолжалъ порядучную сумму; но къ счастью я встрѣтилъ тогда одного стараго знакомаго, нѣмецкаго актера Гессе; съ его помощью я бѣжалъ изъ Голландіи и поступилъ на военную службу къ нѣмцамъ.
   -- Значитъ, съ этого времени,-- замѣтилъ Слингсби,-- вы измѣнили музамъ и взялись за знамя бога войны.
   -- Не говорите мнѣ о немъ! воскликнулъ Юргенъ;-- онъ сталъ скрягой и теперь плохо вознаграждаетъ тѣхъ, кто служитъ ему. Когда я пріѣхалъ въ Германію, тогда война была при послѣднемъ издыханіи. Мои предшественники такъ хорошо распоряжались въ продолженіи двадцати пяти лѣтъ, что нечѣмъ было поживиться солдату. Вмѣсто деревень лежали груды мусора и пепла, и на сто миль въ окружности нельзя было добыть ни одной курицы. Конница шла пѣшкомъ, потому что всѣ лошади были съѣдены, а ландскнехты не знали съ кого собирать контрибуцію, такъ какъ города были въ самомъ бѣдственномъ положеніи. Наконецъ, небо сжалилось надо мною; насъ такъ жестоко поколотили въ Фрейбургѣ, что нечего было думать оставаться въ Германіи. Войско было разсѣяно въ разныя стороны; я воспользовался удобнымъ случаемъ и отправился въ Дюнкирхенъ, гдѣ сѣлъ на корабль, шедшій въ Лондонъ; но вмѣсто этого буря выбросила насъ на южный берегъ Англіи. Здѣсь также было мало утѣшительнаго. Принцъ Рупрехтъ съ своей конницей опустошилъ страну съ одного конца до другаго, истопталъ поля, сравнялъ замки съ землей, сжегъ деревни и города, такъ что ему очень кстати дано прозвище "принцъ-разбойникъ". Другъ или недругъ -- ему все равно: лишь бы накормить солдатъ. Я не узналъ Англіи; мнѣ казалось, что я не переплывалъ моря и все еще нахожусь въ Германіи. У меня явилось сильное желаніе отправиться къ принцу, который безъ разбора принималъ всѣхъ на свою службу. Но оказалось, что положеніе дѣлъ сильно измѣнилось въ мое отсутствіе. Парламентская армія была уже не прежняя разрозненная, безпорядочная толпа, какъ при Эссексѣ и Манчестерѣ; я услышалъ что начальство перешло въ руки новаго генерала, а именно Кромвеля. Я видалъ его въ домѣ моего отца и даже учился въ школѣ съ его сыномъ Ричардомъ. Но мнѣ тогда и въ голову не приходило, что этотъ человѣкъ при своей мужицкой наружности и пасторскомъ краснорѣчіи могъ сдѣлаться военнымъ. Тѣмъ не менѣе о немъ разсказываютъ чудеса: онъ набралъ себѣ цѣлую армію изъ обывателей графствъ и мѣстечекъ; они вмѣстѣ съ нимъ молятся, поютъ псалмы и одерживаютъ побѣды. У нихъ красные мундиры и стальные панцыри, такъ что почти невозможно ранить котораго либо изъ нихъ; они маршируютъ, ѣздятъ верхомъ, строятся въ каре, нападаютъ цѣлой массой. Всѣ, они какъ одинъ человѣкъ, мужественно встрѣчаютъ врага, съ твердымъ упованіемъ на Бога; пули, точно градъ, отлетаютъ отъ нихъ, и они остаются невредимыми. Говорятъ, что въ войскѣ Кромвеля введена строжайшая дисциплина. Грабежъ запрещенъ подъ страхомъ смертной казни; а если кто позволитъ себѣ небольшую вольность относительно женскаго пола, того вѣшаютъ безъ всякихъ церемоній. Разумѣется, все это не въ моемъ вкусѣ, потому что солдатъ долженъ пользоваться извѣстной свободой. У нихъ даже преслѣдуются самыя невинныя вещи; если человѣкъ напьется, то ему приходится пройти сквозь строй, а если кто затянетъ плясовую пѣсню, того сажаютъ подъ арестъ; только плачъ Іереміи считается дозволительнымъ. Волынка и псалмы -- ихъ единственная военная музыка,
   -- Все это, конечно, не можетъ нравиться артисту, возразилъ Слингсби,-- но вы могли устроиться такимъ образомъ, что никто не мѣшалъ бы вамъ нѣтъ, свистать и играть на какихъ угодно инструментахъ.
   -- Я самъ былъ того же мнѣнія, сказалъ Юргенъ,-- и поэтому мнѣ было трудно на что нибудь рѣшиться; утромъ мнѣ казалось, что я долженъ поступить на службу къ королю; вечеромъ меня мучили сомнѣнія относительно парламента. Тутъ, къ счастью, представился исходъ изъ моего неопредѣленнаго положенія. Многіе почтенные люди въ южныхъ графствахъ, дворяне и землевладѣльцы, не захотѣли больше платить контрибуціи Ферфаксу, предводителю парламентской арміи, между тѣмъ какъ простые люди, арендаторы по деревнямъ и горожане, возмутились противъ генерала-грабителя, принца Рупрехта. Въ одинъ прекрасный день всюду зазвонили въ колокола и отъ мѣста до мѣста разосланы были гонцы. Толпа людей, недовольныхъ обѣими партіями, собралась въ открытомъ полѣ и рѣшила составить третью нейтральную партію. Они написали петицію королю и парламенту и умоляли обоихъ возстановить миръ, такъ какъ не могутъ долѣе выносить тяжести налоговъ, грабежа и военнаго постоя. Они все надѣялись, что ихъ положеніе улучшится безъ пролитія христіанской крови, но обманулись въ своихъ ожиданіяхъ и должны опасаться новыхъ бѣдъ, которыя будутъ вызваны продолженіемъ этой войны. Но такъ какъ они не берутъ на себя смѣлость вмѣшиваться въ великую распрю и касаться особы и власти короля и неразрывно связанныхъ съ ними прерогативъ, а равно и священныхъ правъ парламента, то рѣшили защищать свою шкуру отъ гнета обѣихъ партій и остаться нейтральными между королемъ и парламентомъ.
   -- Вотъ вамъ компромиссъ въ наилучшемъ видѣ,-- замѣтилъ вполголоса сэръ Гарри, обращаясь къ священнику.-- Самый фактъ существованія этой партіи показываетъ всю несостоятельность вашихъ доводовъ лучше самыхъ вѣскихъ доказательствъ.
   -- Къ несчастью, самыя высокія идеи попадаютъ иногда въ дурныя руки, отвѣтилъ Гевитъ,-- но это не говоритъ противъ идей, а только противъ примѣненія ихъ. Компромиссъ составляетъ противоположность нейтралитету, и въ смѣшеніи этихъ двухъ несовмѣстимыхъ принциповъ заключается главная ошибка и безнадежность этого движенія, кто-бы ни стоялъ во главѣ его. Впрочемъ, мнѣ кажется, что руководители королевской партіи могутъ привлечь на свою сторону народныя толпы и воспользоваться ими для своихъ цѣлей.
   -- Я не только надѣюсь, но убѣжденъ въ этомъ, возразилъ рѣзко сэръ Гарри.-- Иначе я не сталъ бы такъ долго разговаривать съ этимъ господиномъ!
   Священникъ замолчалъ. Онъ не вѣрилъ въ успѣхъ партіи, которая прибѣгаетъ къ безнравственнымъ средствамъ, чтобы поддержать себя, и этимъ самымъ осуждаетъ на печальную участь своихъ болѣе честныхъ приверженцевъ, которые должны пасть не за самое дѣло и не за партію, а за ея ошибки.
   Прошло довольно много времени, пока Юргенъ, окончивъ разсказъ о своихъ приключеніяхъ, дошелъ до того пункта, когда, по его словамъ, онъ перешелъ душой и тѣломъ на сторону народнаго союза. Тутъ онъ остановилъ потокъ своего краснорѣчія и вынулъ письмо, которое послужило поводомъ его посѣщенія Чильдерлей-гауза, и подалъ его хозяину замка.
   Письмо было написано въ формѣ приказа, хотя въ самыхъ вѣжливыхъ выраженіяхъ, отъ имени казначея союза, нѣкоего Дарлейна. Отъ баронета требовали займа въ пятьдесятъ фунтовъ стерлинговъ, которые онъ долженъ былъ передать присяжному констэблю союза и предводителю одной изъ его сотенъ, Юргену.
   Мы уже упоминали выше, что ученость не далась баронету, а письма еще больше затрудняли его, нежели чтеніе книгъ и брошюръ, которыя, по модѣ того времени, печатались крупными черными буквами. Поэтому сэръ Гарри, съ разрѣшенія владѣльца замка, взялъ бумагу и громко прочелъ ее.
   -- Сумма не особенно велика! сказалъ онъ, окончивъ чтеніе;-- а, съ другой стороны, бумага подписана дворянами преданными королю и священниками ихъ приходовъ. Имена всѣхъ этихъ господъ служатъ ручательствомъ, что деньги будутъ употреблены съ пользой, такъ что вы, сэръ Товій, можете смѣло вручить требуемую сумму ихъ довѣренному лицу.
   Затѣмъ Слингсби обратился къ бывшему актеру и сказалъ:
   -- Теперь, г-нъ Юргенъ, позвольте васъ спросить, какъ вы намѣрены распорядиться своей дальнѣйшей судьбой? Могу ли я надѣяться, что мы скоро увидимся съ вами въ Оксфордѣ?
   -- Случалось ли вамъ, сэръ, отвѣтилъ Юргенъ,-- стоять на перекресткѣ двухъ расходящихся дорогъ. Трудно взвѣсить премущества одной дороги и невыгоды другой, когда вѣсы показываютъ вамъ, что они совершенно одинаковы.
   -- Вы славный малый, Юргенъ, и набрались житейской мудрости, благодаря участію въ нѣмецкой войнѣ, которая послужила школой для нашихъ лучшихъ генераловъ. Повѣрьте мнѣ, что въ королевскомъ лагерѣ у васъ не будетъ недостатка въ деньгахъ и почетѣ. Что вы скажете, напримѣръ, если на вашихъ вѣсахъ, на сторонѣ выгодъ, очутится, между прочимъ, офицерскій патентъ?
   -- Нужно время, чтобы обдумать это, сэръ; я долженъ посовѣтоваться съ товарищами. Самый воздухъ пропитанъ теперь принципами; вы дышите ими, даже помимо вашей воли. Я стою на распутьи между двуми лагерями, и прежде чѣмъ рѣшусь на что нибудь, мнѣ необходимо время для размышленій.
   Сэръ Товій тщательно сложилъ бумагу, переданную ему Юргеномъ.-- Завтра утромъ, сказалъ онъ, обращаясь къ послѣднему,-- вы получите деньги передъ вашимъ уходомъ, такъ какъ надѣюсь, что вы и ваши товарищи не откажетесь отъ гостепріимства, которое я предлагаю вамъ на эту ночь.
   -- Разумѣется, сэръ, и мнѣ остается только благодарить васъ за него. Если Юргенъ когда нибудь забудетъ ласку и довѣріе, которое онъ встрѣтилъ въ вашемъ домѣ, то вы можете назвать его какъ вамъ угодно. Тотъ, кто мало пользовался земными благами въ "своей жизни, тотъ всегда помнитъ о нихъ.
   Юргенъ печально произнесъ эти слова и, отвѣсивъ почтительный поклонъ хозяину дома и его гостямъ, медленно направился къ двери. Онъ былъ такъ занятъ своими мыслями, что не замѣтилъ, съ какимъ состраданіемъ смотрѣлъ на него пажъ герцога.
   Сэръ Товій неожиданно остановилъ его, назвавъ по имени.
   -- Скажите, другъ мой, куда вы намѣрены отправиться завтра утромъ? спросилъ онъ.
   -- Въ Гатлеу-Голль въ Бедфордширѣ, сэръ, отвѣтилъ Юргенъ съ поклономъ и вышелъ изъ комнаты.
   -- Судьба положительно покровительствуетъ вамъ! воскликнулъ "баронетъ, обращаясь къ Слингсби.-- Вы должны отправиться той же дорогой. Какъ вы думаете, не воспользоваться ли вамъ этимъ случаемъ?..
   -- Разумѣется, отвѣтилъ Слингсби,-- нужно только устроить такимъ образомъ, чтобы эта толпа присоединилась къ шествію, которое направится въ Лонгстовскій лѣсъ. Если все пойдетъ какъ слѣдуетъ, и мы выберемся отсюда въ обществѣ г-на Юргена, то, быть можетъ, дорогой мнѣ удастся убѣдить этого блуднаго сына и его шайку, что казначей союза не прогнѣвается на нихъ, если они промѣняютъ свои дреколія на королевскіе мушкеты.
   Былъ уже поздній часъ ночи. Священникъ всталъ съ своего мѣста, чтобы идти въ деревню. Онъ пожалъ руку сэру Гарри, почтительно поклонился герцогу и, подойдя къ Оливіи, поцѣловалъ ее въ лобъ.
   -- Дорогой другъ мой, сказала ему вполголоса молодая дѣвушка.-- Всякій разъ, когда вы уходите отъ насъ, я чувствую неопредѣленный страхъ; мнѣ кажется, что съ нами должно случиться несчастіе...
   -- Я всегда съ вами, потому что мысль объ васъ никогда не покидаетъ меня. Теперь вы самые близкіе люди моему сердцу, сказалъ священникъ и, пожавъ руку Оливіи, дружески простился съ владѣльцемъ замка. Затѣмъ онъ бросилъ ласковый взглядъ на своего любимца Джона, который спалъ крѣпчайшимъ сномъ, прислонившись къ стѣнѣ, и вышелъ изъ комнаты въ сопровожденіи Мартина.
   -- Что за честный человѣкъ этотъ Гевитъ!-- сказалъ сэръ Товій, обращаясь къ Слингсби.-- Я не въ состояніи разсердиться на него, хотя онъ часто огорчаетъ меня.
   -- Провались онъ съ своей честностью! воскликнулъ Слингсби.-- Терпѣть не могу людей, которые говорятъ вамъ только непріятныя вещи и какъ вороны вѣчно предсказываютъ несчастье. Трудно ожидать успѣха тамъ, гдѣ заранѣе вычисляютъ шансы неудачи. Полководецъ, который не убѣжденъ въ побѣдѣ, никогда не одержитъ ее. Однако покойной ночи, сэръ Товій; намъ не долго придется ждать солнечнаго восхода. До скораго свиданія.

-----

   Въ залахъ Чильдерлейскаго замка водворилась мертвая тишина. На дворѣ у догорающаго костра расположилась толпа бѣдняковъ съ своимъ предводителемъ, которому снились черные глаза еврейки, околдовавшей его въ Амстердамѣ. Сновидѣнія, сотканныя изъ майской зелени и солнечнаго сіянія, проносились свѣтлыми призраками въ чистой душѣ Оливіи. Владѣлецъ Чильдерлея спалъ сномъ праведника; маленькій Джонъ почти безсознательно перешелъ изъ столовой на свою постель. Сэру Гарри снился его прекрасный замокъ и паркъ на сѣверѣ Англіи, дѣти и его возвращеніе домой послѣ одержанныхъ побѣдъ. Благодатный сонъ, широко раскрывъ свои крылья, медленно проносился надъ землей съ своими неразлучными спутниками -- золотыми звѣздами и серебрянымъ мѣсяцемъ, щедро разсыпая цвѣты надеждъ и несбыточныхъ желаній.. Все было объято сномъ въ деревнѣ Чильдерлей и въ замкѣ на вершинѣ холма; только въ саду щелкалъ и заливался соловей; его пѣсня, полная страстнаго томленія и любви, звонко раздавалась среди уединенія весенней ночи.
   

ГЛАВА VIII.
Мануэлла.

   -- Наконецъ-то мы одни, Мануэлла, воскликнулъ молодой герцогъ, и обхвативъ обѣими руками гибкій станъ своего пажа, высоко приподнялъ его.-- Я чувствую себя такимъ счастливымъ, что, кажется, готовъ былъ бы обнять весь міръ, выскочить изъ окна, закричать во все горло отъ удовольствія! Да здравствуетъ свобода! Позволь, по крайней мѣрѣ, поцѣловать тебя, Мануэлла; долженъ же я выразить чѣмъ нибудь, какъ я счастливъ и какъ я люблю тебя!
   Герцогу и его пажу была отведена крошечная комната на чердакѣ немного больше той, которую занималъ сэръ Гарри, но она имѣла то преимущество, что въ ней было окно или, вѣрнѣе сказать, оконная рама, вставленная между кирпичами крыши.
   Небольшая стеклянная лампа въ свинцовой оправѣ висѣла на гвоздѣ у низкой потолочной балки, придавая жалкой тѣсной комнатѣ тотъ таинственный полусвѣтъ, который, благодаря тѣнямъ, увеличиваетъ предѣлы пространства и, отрѣшая предметы отъ дѣйствительности, придаетъ имъ новыя яркія краски. Такое фантастическое освѣщеніе можно встрѣтить на картинахъ голландскихъ маэстро, благодаря эффектному отраженію золота или кармина, которымъ изображено пламя. Фигура Мануэллы, освѣщенная полосой свѣта среди окружающей тьмы, показалась герцогу прекраснѣе, чѣмъ когда либо; изящныя очертанія головы, тонкія и правильныя линіи ея лица рельефно выступали на темномъ фонѣ какъ будто на старинной картинѣ, но только съ теплымъ колоритомъ жизни.
   -- Мануэлла! воскликнулъ герцогъ,-- что же ты молчишь?
   -- Вы обѣщали мнѣ ваше покровительство, милордъ! сказала она звучнымъ голосомъ,-- но теперь ведете себя далеко не такъ, какъ я могла ожидать отъ васъ.-- Вы забываете, что я послѣдовала за вами не изъ любви къ вамъ.
   -- Я не могу видѣть и не любить тебя, Мануэлла! сказалъ онъ умоляющимъ голосомъ, протягивая къ ней руки.-- Любовь проснулась въ моемъ сердцѣ, какъ только я увидѣлъ тебя.
   -- Неужели вы думаете, что вы можете заставить меня насильно" полюбить васъ!-- Вы меня не знаете, Георгъ Виллье. Сегодня, впродолженіе немногихъ часовъ, которые мы провели въ обществѣ этихъ господъ, я была глубоко возмущена, слушая васъ! Не прерывайте меня... Мнѣ показалось, что человѣкъ, который можетъ такъ легко говорить неправду, способенъ совершить нечестный поступокъ.
   -- Ты упрекаешь меня, что я не разсказалъ всего этимъ добродушнымъ кавалерамъ! воскликнулъ Бокингемъ.
   -- Я уже говорила вамъ, что притворство невыносимо для меня, и я считаю нечестнымъ съ вашей стороны, что вы хотите воспользоваться этимъ. Мое глупое и неловкое положеніе не даетъ вамъ права заявлять какія либо притязанія. Прочь съ этой кукольной комедіей! Когда я вамъ довѣрила свою тайну въ Амстердамѣ, то была убѣждена тогда, что имѣю дѣло съ джентльменомъ; но теперь вижу, что должна обратиться въ прежнюю Мануэллу, чтобы дать вамъ почувствовать, что вы обязаны уважать меня!
   Щеки ея разгорѣлись отъ гнѣва; стиснувъ свои красивые бѣлые зубы, она сорвала съ себя бархатную куртку, охватывающую ея станъ, и бросила на полъ, какъ будто самое прикосновеніе къ ненавистной одеждѣ оскорбляло ее. Взволнованная дѣвушка не замѣтила въ своей поспѣшности, что плечи ея едва прикрыты тонкой рубашкой.
   Кровь бросилась въ голову молодому герцогу, у него потемнѣло въ глазахъ. Онъ протянулъ руки, чтобы обнять ее.
   -- Мануэлла! воскликнулъ онъ.-- Ты будешь моей, клянусь честью!
   Она съ негодованіемъ оттолкнула его отъ себя.
   -- Не клянитесь такъ легкомысленно вашей честью, милордъ!-- Неужели вы думаете, что дочь д'Акоста согласится быть игрушкой вашего каприза.
   -- Ты бросила домъ твоего отца!
   -- Но это не мѣшаетъ мнѣ дорожить его честнымъ именемъ.
   -- Никто не повѣритъ твоей невинности, возразилъ герцогъ,-- свѣтъ объяснитъ твое бѣгство извѣстнымъ образомъ.
   -- Это должно тѣмъ скорѣе побудить меня доказать свѣту, что онъ ошибся. Я знаю, что я глубоко огорчила моего отца; но у меня не было другаго исхода, чтобы избавиться отъ несчастія, которое казалось мнѣ хуже смерти. Часто стояла я у окна нашего дома и смотрѣла на воду, которая была въ нѣсколькихъ шагахъ отъ главной лѣстницы. Мнѣ приходило въ голову, что когда вода скроетъ меня и унесетъ мой трупъ въ море, то все будетъ кончено. Но мысль, что я сдѣлаюсь самоубійцей и что это будетъ позоромъ для всѣхъ, кто носитъ мою фамилію, останавливала меня. Несчастная жертва не возвратится къ жизни, чтобы опровергнуть слухи, которые связаны съ подобной смертью; даже близкіе люди будутъ стыдиться произносить ея имя. Въ виду этого, я продпочла на время оставить родину и переплыть море. Такимъ образомъ, у меня осталась возможность опять вернуться къ своимъ и сказать: я здѣсь; то, что говорили обо мнѣ, ложь; вамъ нечего краснѣть за меня. Если я рѣшилась на бѣгство и переодѣванье, то не для того, чтобы прикрыть свой позоръ. Необходимость принудила меня играть комедію, сдѣлала робкой и боязливой, но я осталась такою же, какъ была прежде...
   -- Ты храбришься здѣсь подъ крышей, замѣтилъ герцогъ,-- но вспомни, какъ ты струсила, когда мы очутились среди этихъ господъ. Баронетъ горячій приверженецъ англиканской церкви; ты видѣла, онъ только по природной добротѣ согласился принять молодаго испанца въ своемъ домѣ, и неособенно вѣжливо обошелся съ нимъ. Неизвѣстно, что сказалъ бы онъ, если бы...
   -- Кончайте, если только вы осмѣлитесь выразить то, что вы думаете! отвѣтила Мануэлла.
   -- Тебя это не должно оскорблять, моя дорогая, сказалъ герцогъ, дѣлая новую попытку, чтобы обнять ее.-- Природа, одаривъ тебя такой необыкновенной красотой, дала тебѣ патентъ выше дворянскаго, передъ которымъ преклоняются короли.
   -- И кавалеры, не такъ ли? добавила она съ горькой усмѣшкой.-- Но это поклоненіе не болѣе, какъ случайная милость и капризъ, и унижаетъ тѣхъ, кто принимаетъ его. Неужели у меня нѣтъ другихъ правъ на уваженіе, кромѣ красоты, и я должна принимать за истину то, что мнѣ пришлось выслушать сегодня! Я едва вѣрила моимъ собственнымъ ушамъ! Этотъ бродяга, котораго я тотчасъ же узнала, осмѣливается говорить съ презрѣніемъ о народѣ и еще о какомъ народѣ...
   Губы Мануэллы задрожали; но она пересилила свое волненіе и продолжала:
   -- Онъ не знаетъ, что этотъ народъ состоитъ изъ поколѣній знати; каждый человѣкъ въ немъ потомокъ первосвященника, или царя, или наслѣдникъ рода древнѣе самаго древняго изъ королевскихъ домовъ въ Европѣ. Неужели и другіе думаютъ такъ, какъ онъ?
   -- Къ несчастью, да! Но клянусь честью, что моя рука готова защищать тебя противъ предразсудковъ цѣлаго свѣта.
   -- Вы хотите удостоить меня такой милостью, г-нъ герцогъ! возразила она, гнѣвно отталкивая Бокингема, который хотѣлъ взять ея руку.
   -- Ты видишь, что въ Англіи иначе смотрятъ на васъ, чѣмъ въ Голландіи. Но ты должна имѣть настолько силы воли, чтобы узнать всю правду, и это только докажетъ тебѣ, насколько неизмѣрима моя любовь къ тебѣ. Да будетъ тебѣ извѣстно, что у насъ въ Англіи нѣтъ ничего презрѣннѣе и ненавистнѣе самаго имени "еврейки".
   -- Еврейки! повторила она выпрямившись; глаза ея сверкнули.-- Такъ знайте же, Георгъ Виллье, герцогъ Бокингемъ, что съ этого времени задача всей моей жизни, всѣ мои стремленія и дѣйствія будутъ направлены къ тому, чтобы показать вамъ и вашимъ соотечественникамъ, что вы можете ненавидѣть еврейку, но не презирать ее.
   -- Дорогая моя, прости, если я оскорбилъ тебя! сказалъ герцогъ умоляющимъ голосомъ. Никогда Мануэлла не казалась ему прекраснѣе, какъ въ эту минуту, когда въ глазахъ ея свѣтился мрачный огонь и густая краска выступила на ея лицѣ.
   -- Оставьте меня! воскликнула она съ негодованіемъ.
   -- Неужели ты отталкиваешь меня, Мануэлла, изъ-за моей ненависти къ евреямъ! Моя привязанность къ тебѣ служитъ доказательствомъ противнаго. Надѣюсь, что ты не захочешь оскорбить меня незаслуженнымъ упрекомъ.
   -- Не говорите мнѣ больше объ этомъ! сказала Мануэлла болѣе спокойнымъ, но рѣшительнымъ голосомъ.-- Когда я уѣзжала изъ Голландіи и разставалась съ родиной, чтобы избѣгнуть угрожавшей мнѣ опасности, у меня не было ни малѣйшей искры любви къ вамъ, и вы не могли сомнѣваться въ этомъ.
   -- Видитъ Богъ и святой Георгъ, я надѣялся, что ты полюбишь меня.
   -- У васъ довольно странныя понятія о любви, милордъ. Вы всѣ называете себя рыцарями, хвастаетесь своей честью и девизами на старинныхъ гербахъ, и въ то же время попираете ногами женщину, чтобы вѣрнѣе овладѣть ею, унижаете ту, которую удостаиваете своей любовью.
   -- Ты не можешь сказать этого обо мнѣ! возразилъ герцогъ съ новымъ порывомъ страсти.-- Какъ только я вошелъ въ домъ твоего отца и увидѣлъ тебя... Но зачѣмъ стану я повторять то, что уже говорилъ столько разъ! Я полюбилъ тебя всѣмъ сердцемъ; видя гнѣвъ, который тяготѣетъ надъ тобой, я чувствовалъ себя несчастнымъ не менѣе тебя. Несчастіе соединило насъ и дало мнѣ смѣлость заговорить съ тобой о моихъ чувствахъ, и ты...
   -- Я должна была тогда заставить васъ замолчать!
   -- Но ты не сдѣлала этого, и даже разъ спросила меня: достанетъ ли у меня мужества оказать тебѣ важную услугу?
   -- Вы отвѣтили, что шпага Бокингема всегда готова на защиту отечества, а что для короля и женщинъ вы пожертвуете послѣдней каплей вашей крови.
   -- То, что я сказалъ тогда, могу повторить и теперь. Затѣмъ ты сама заговорила о переодѣваніи, которымъ такъ тяготишься теперь, и первая подала мнѣ эту мысль'...
   -- Этимъ только я доказала вамъ, насколько я довѣряю вашей честности.
   -- А я, соглашаясь на это, слишкомъ разсчитывалъ на свое самообладаніе. Ты не знаешь, чего требуешь отъ меня, Мануэлла! Я люблю тебя страстной, безумной любовью, мучительное томленіе овладѣло всѣмъ моимъ существомъ, умъ измѣняетъ мнѣ... всѣ мои помыслы направлены къ удовлетворенію одного желанія... Сжалься надо мной, Мануэлла! Я не въ состояніи выносить долѣе этихъ мученій. Ты видишь, я у ногъ твоихъ! Скажи одно слово, чтобы убѣдить меня, что ты живое существо, а не образъ, созданный моей фантазіей, который исчезаетъ всякій разъ, какъ только я прикасаюсь къ нему.
   Стоя передъ нею на колѣняхъ, онъ порывисто обнималъ ее.
   -- У васъ хорошая память, милордъ,-- сказала она тономъ, который охватилъ его сердце своимъ леденящимъ холодомъ; -- вы помните все, что было сказано между нами, когда неожиданное прибытіе сэра Гарри въ Амстердамъ дало намъ средство къ бѣгству! Но вы забыли ваше обѣщаніе; поэтому позвольте напомнить вамъ о немъ. Вы дали честное слово относиться ко мнѣ съ полнымъ уваженіемъ; подъ этимъ условіемъ я приняла тогда ваше покровительство.
   -- Я не могу ничего другаго сдѣлать, какъ только избавить тебя отъ моихъ объятій, сказалъ Бокингемъ, поднимаясь съ колѣнъ.-- Не лишай меня по крайней мѣрѣ послѣдней надежды; я не могу жить безъ нея.
   -- Милордъ, сказала она болѣе кроткимъ голосомъ,-- ни одна женщина не въ состояніи слышать голосъ страсти, чтобы не почувствовать состраданія даже къ нелюбимому человѣку. Не лишайте меня возможности остаться съ вами въ дружескихъ отношеніяхъ, особенно теперь, когда цѣль моего путешествія почти достигнута. Я рѣшилась бѣжать въ Англію въ надеждѣ найти убѣжище у графини Дизаръ, которая знаетъ моего отца, и думала, что она позволятъ остаться въ ея домѣ, пока мнѣ не удастся выпросить прощенія у моихъ родныхъ; я даже разсчитывала на ея посредничество. Но послѣ всего, что я слышала сегодня вечеромъ, особенно отъ васъ, милордъ; мнѣ кажется, какъ будто цѣль отдалилась отъ меня, и путь мой становится труднѣе и опаснѣе. Я еврейка и всей душой предана моей вѣрѣ!
   Она сказала эти слова твердымъ и спокойнымъ тономъ глубокаго убѣжденія; полусвѣтъ мрачной низкой комнаты придавалъ ея лицу и всей фигурѣ сходство съ вдохновленными пророчицами, какими ихъ изображаетъ фантазія художниковъ.
   Молодой герцогъ почти съ испугомъ отступилъ назадъ. Ни гнѣвъ, ни угрозы молодой дѣвушки не могли сильнѣе подѣйствовать на него, какъ этотъ проблескъ религіознаго чувства. Ея красота, которая еще за минуту передъ тѣмъ такъ сильно волновала его, какъ будто исчезла въ его глазахъ. Ему казалось, что передъ нимъ стоитъ другая Мануэлла, которая не имѣетъ ничего общаго съ нимъ и съ человѣческими страстями. Онъ видѣлъ въ ней какое-то высшее существо, но обаяніе женщины исчезло.
   Мануэлла, занятая своими мыслями, продолжала послѣ нѣкотораго молчанія:
   -- Вы сказали, милордъ, что въ этой странѣ презираютъ народъ, къ которому я принадлежу?
   -- Да, и въ такой степени, что евреи не могутъ имѣть здѣсь ни крова, ни отечества, ни постояннаго мѣста жительства. Они изгнаны отсюда въ силу королевскаго декрета, и вотъ уже около четырехъ сотъ лѣтъ ни одинъ еврей не смѣетъ вступить на почву Англіи. Гдѣ бы онъ ни находился у насъ, онъ долженъ скрываться и можетъ ежеминутно ожидать всевозможныхъ оскорбленій и непріятностей. Шерифъ ближайшаго округа имѣетъ право выгнать его изъ страны, первый попавшійся альдерманъ можетъ заключить въ темницу. Ему нечего ждать правосудія отъ нашихъ законовъ, а только однихъ наказаній. Если лордъ встрѣтитъ еврея въ своихъ владѣніяхъ, то никто не помѣшаетъ ему травить его своими собаками. Простому народу предоставлено право разрушить домъ, въ которомъ евреи собираются для молитвы; даже ихъ мертвые не могутъ найти успокоенія на англійской почвѣ. Въ нашемъ государствѣ не можетъ быть похороненъ ни одинъ еврей.
   Глаза Мануэллы заблестѣли отъ волненія.-- А я?.. что могутъ со мной сдѣлать?-- спросила она дрожащимъ голосомъ.
   -- Если бы ты пріѣхала сюда одна, то тебѣ было бы также небезопасно оставаться здѣсь, какъ и твоимъ соотечественникамъ. Сэръ Товій не долженъ знать, что въ Чильдерлейскомъ замкѣ оказано гостепріимство еврейкѣ, такъ какъ онъ сильно разсердился бы на это и считалъ свой домъ оскверненнымъ, а меня выбранилъ бы еретикомъ, хотя никто не можетъ сомнѣваться въ моемъ благочестіи.
   Бокингемъ лгалъ въ данномъ случаѣ, потому что онъ ничему не вѣрилъ. Вся его религія заключалась въ томъ, что онъ презиралъ пуританъ и находилъ, что ихъ вѣра неприлична для джентльмена.
   -- Неужели всѣ ваши соотечественники, милордъ, думаютъ такъ, какъ баронетъ?-- спросила Мануэлла.
   -- Да, всѣ англичане, считающіе себя вѣрными подданными его величества и приверженцами англійской епископальной церкви. Но видишь ли, Мануэлла, тѣ изъ насъ, которые много путешествовали и видѣли чужія страны, составляютъ исключеніе.
   -- Исключеніе!-- повторила печально Мануэлла,-- значитъ, и ваша королева представляетъ собой такое же исключеніе.
   -- Я несовсѣмъ понимаю, что ты хочешь этимъ сказать?
   -- Вы слышали, милордъ, что разсказывалъ этотъ бродяга, который называетъ себя Юргеномъ. Онъ сразу узналъ меня; глаза мои напомнили ему тотъ вечеръ, когда онъ съ товарищами игралъ въ Амстердамѣ, въ домѣ моего отца. Я была въ первомъ ряду зрителей; около меня съ правой стороны сидѣла королева Генріэтта Марія; слѣва одна изъ принцессъ. Въ этотъ вечеръ я не считала себя ничтожнѣе тѣхъ фрейлинъ и дворянъ, которые окружали государыню. Лучъ ея величія падалъ и на меня; я думала о далекомъ прошломъ, о моемъ царскомъ родѣ, объ испанскихъ и португальскихъ короляхъ, у которыхъ мои предки были послами и министрами. Посѣщеніе англійской королевы казалось мнѣ визитомъ особы, равной намъ по происхожденію. Съ какой радостью увидѣла я, какъ она подъѣхала къ нашему дому! Мы привѣтствовали королеву съ балкона, выходившаго на главную улицу. Передъ нами открывался прекрасный видъ на городъ и обширную гавань. Сотни лодокъ скользили по голубой поверхности воды около королевской барки. Паруса блестѣли, освѣщенные яркими лучами утренняго солнца; мѣрно поднимались и опускались весла. Гордо выдѣлялась среди нихъ королевская яхта, позолоченная внутри и снаружи, украшенная дорогими картинами и статуями, съ пурпуровыми парусами и шелковыми флагами всевозможныхъ цвѣтовъ. Королева сошла на берегъ и стала подниматься по лѣстницѣ нашего дома. Вся знать Амстердама, представители Остъ-Индской компаніи, заслуженные моряки, вышли изъ своихъ яхтъ и почтительно поклонились ея величеству. Она милостиво отвѣчала на поклоны, всѣмъ сказала какое нибудь привѣтствіе, но только одну меня обняла, поцѣловала въ лобъ и назвала: "мое милое дитя!"
   -- Что же изъ этого?-- спросилъ съ нетерпѣніемъ Бокингемъ.
   -- Вотъ теперь я невольно задаю себѣ вопросъ: какимъ образомъ такая милостивая и добрая королева можетъ выносить со стороны своихъ подданныхъ такую неслыханную несправедливость противъ цѣлой націи!
   -- Ты забываешь, что бѣдная королева сама въ изгнаніи и не въ состояніи что либо сдѣлать для другихъ. Развѣ ты не слышала, что говорили объ этомъ кавалеры!
   -- А король? спросила Мануэлла.
   -- Разумѣется, король приметъ тебя милостиво. Я обѣщалъ тебѣ это его именемъ и надѣюсь, что онъ не обманетъ моихъ ожиданій. Ты требовала, чтобы я проводилъ тебя въ Оксфордъ къ леди Дизаръ, съ которой ты познакомилась въ домѣ твоего отца, когда она пріѣзжала въ Амстердамъ въ свитѣ королевы. Я ничего не имѣю противъ этого плана, потому что Дизаръ давно вернулась въ Англію и пользуется общимъ уваженіемъ при дворѣ за свой умъ и красоту. Мнѣ казалось всего удобнѣе, чтобы ты осталась у ней до тѣхъ поръ, пока не пройдутъ эти бурныя времена, такъ какъ я надѣялся доставить тебѣ впослѣдствіи болѣе вѣрное и обезпеченное положеніе.
   -- Вы дѣйствительно мечтали тогда о дальнѣйшемъ устройствѣ моей участи, а не я. Мое единственное желаніе заключалось въ томъ, чтобы найти убѣжище у леди Дизаръ и остаться у ней до тѣхъ поръ, пока для меня не откроется родительскій домъ. Тогда я преслѣдовала только личныя цѣли; но, быть можетъ, Богъ отцовъ моихъ предназначаетъ меня на нѣчто лучшее, и мнѣ удастся тронуть сердце короля.
   -- Короля!-- воскликнулъ Бокингемъ почти тономъ сожалѣнія.-- Ну, объ этомъ мы поговоримъ съ тобой въ другой разъ; я чувствую сильнѣйшую усталость, а намъ часа черезъ два опять нужно будетъ двинуться въ путь.
   Въ комнатѣ становилось свѣтло; на дворѣ дулъ утренній вѣтерокъ, предвѣстникъ солнечнаго восхода; лампа горѣла тусклымъ желтоватымъ свѣтомъ.
   -- Какъ холодно здѣсь! сказала Мануэлла.
   Герцогъ подалъ ей плащъ, она завернулась въ него и сѣла на низкой скамьѣ у стѣны, прислонившись головой къ деревянной кровати.
   Она сидѣла нѣсколько минутъ молча въ глубокой задумчивости. Они не обмѣнялись больше между собой ни однимъ словомъ. Въ комнатѣ и въ замкѣ была такая тишина, что слышенъ былъ шелестъ деревьевъ въ паркѣ.
   Мануэлла шепотомъ читала молитву Богу Израиля. Немного погодя, она заснула.
   Герцогъ сѣлъ въ кресло въ другомъ углу комнаты, положивъ шпагу себѣ на колѣни. Въ нѣсколькихъ шагахъ отъ него спала прелестная дѣвушка, которая еще такъ недавно составляла предметъ его страстныхъ желаній. Но ангелы-хранители, которыхъ она поминала въ своей молитвѣ, защищали ее; онъ не рѣшился подойти къ ней. Нѣкоторое время молодой герцогъ пристально смотрѣлъ на нее; но мало-по-малу она стала представляться ему какъ въ туманѣ. Ему казалось, что онъ видитъ ее во снѣ; наконецъ, сонъ дѣйствительно овладѣлъ имъ. Его разбудилъ рѣзкій звукъ рожка на дворѣ замка и веселое пѣніе.
   Онъ вскочилъ на ноги въ полусознательномъ состояніи, припоминая съ усиліемъ событія прошлаго дня. Мануэлла спала; золотистый свѣтъ утренней зари, пробиваясь изъ маленькаго окна въ крышѣ, освѣщалъ красивую головку дѣвушки, окаймленную темными волосами.
   Снизу раздавалась веселая хоровая пѣсня:
   
   "Проснись, красавица! проснись!
   Спѣши на-встрѣчу мая!
   Пойдемъ въ тѣнистый темный лѣсъ,
   Свивать вѣнки цвѣтовъ весеннихъ,
   Проснись, красавица! проснись!
   Спѣши навстрѣчу мая!"
   
   Мануэлла открыла глаза.-- Что это значитъ!-- воскликнула она, робко оглядываясь.
   
   Радостнѣе прежняго звучала пѣсня:
   "Спѣши, моя краса!
   Звѣзда любви златая Взошла на небеса,
   Безмолвно мѣсяцъ покатился"...
   
   Мануэлла поспѣшно поднялась съ своего мѣста; маленькая комната и весь міръ были ярко освѣщены утренними лучами солнца.
   

ГЛАВА IX.
Приключеніе въ лѣсу.

   Утренняя заря, заглянувъ въ маленькую комнату подъ крышей Чильдерлейскаго замка, мало-по-малу пробилась сквозь густую листву Лонгстовскаго лѣса и ярко окрасила верхушку священнаго дуба великолѣпіемъ своихъ красокъ.
   Солнце, которое и теперь одинаково свѣтитъ злымъ и добрымъ людямъ, не отличало и въ тѣ времена "круглоголовыхъ" отъ "кавалеровъ" и равнодушно смотрѣло съ высоты на непримиримую ненависть людскую и кровавыя битвы.
   Было прелестное майское утро; пѣли раннія птицы; на вѣткахъ слышалось ихъ радостное щебетанье. Жаворонки высоко поднимались къ небу, которое здѣсь, въ глухомъ лѣсу, видно было только въ просѣкахъ небольшими клочками. Они казались какими-то голубыми островами среди моря зелени и благоуханій; серебристыя капли росы висѣли, какъ жемчугъ, на вѣткахъ, блестѣли алмазами ла цвѣточныхъ чашечкахъ; нѣкоторые листья были совсѣмъ покрыты ими.
   Священный дубъ стоялъ въ самой чащѣ лѣса; но вокругъ него было довольно большое незанятое пространство, такъ что можно было видѣть его во всемъ его величіи. Сильныя массивныя вѣтви поднимались надъ землей на высотѣ человѣческаго роста; далеко раскинулись корни, образуя цѣлый холмъ у его подножья. Онъ казался патріархомъ среди окружающихъ деревьевъ; много лѣтъ пронеслось надъ нимъ; онъ видѣлъ, какъ одни поколѣнія людей смѣнялись другими. Жители окрестныхъ деревень ходили къ нему на поклоненіе съ незапамятныхъ временъ; дѣти слѣдовали примѣру отцовъ, перенявшихъ этотъ обычай отъ своихъ дѣдовъ и прадѣдовъ. Никто изъ обитателей этой мѣстности не могъ себѣ представить Лонгстовскаго лѣса безъ этого дуба,-- одинаково, если бы въ рѣкѣ Кэмъ, по которой названо было ихъ графство, не оказалось воды. Съ давнихъ поръ духовные говорили проповѣди подъ этимъ дубомъ и здѣсь справлялись религіозныя торжества. Въ ночь на 24-е іюня здѣсь зажигались огни; во времена католичества окрестные поселяне собирались сюда для празднованія "дня всѣхъ святыхъ"; асъ тѣхъ поръ, какъ страна обратилась къ протестанству, вокругъ дуба плясала молодежь, возвращаясь съ обѣдни и рынка. Но это были послѣдніе остатки веселыхъ церковныхъ праздниковъ для добродушныхъ поселянъ, которые въ непродолжительномъ времени должны будутъ навсегда разстаться съ ними.
   При этомъ Лонгстовскій дубъ былъ не только почтеннымъ памятникомъ прошлаго, каѳедрой для проповѣдниковъ и свидѣтелемъ веселія наростающихъ поколѣній, но имѣлъ и другое, не менѣе важное значеніе. Мѣсто, на которомъ онъ росъ, представляло пунктъ, гдѣ сходилась земля различныхъ округовъ; отсюда шли четыре дороги къ четыремъ церковнымъ приходамъ и далѣе къ тремъ пограничнымъ графствамъ: Бедфордъ, Букингемъ и Гунтингдонъ. У дуба сходились начальники округовъ, которые ежегодно обходили границы подвластныхъ имъ общинъ и подъ сѣнью дерева прочитывали главу изъ евангелія. Здѣсь же мельникъ Пикерлингъ назначилъ ночную сходку своимъ единомышленникамъ изъ окрестныхъ деревень. Это были большею частью арендаторы фермъ, мелкіе землевладѣльцы и ремесленники; и хотя число ихъ было значительно, но, вслѣдствіе холода, они имѣли довольно жалкій видъ. Всѣ были одѣты въ темное платье -- черное или сѣрое и въ войлочныхъ черныхъ шляпахъ, похожихъ на маленькія церковныя башни и такія же острыя; волосы у всѣхъ были коротко обстрижены въ кружокъ, такъ что уши казались торчащими. Они встали въ болѣе или менѣе близкомъ разстояніи отъ дерева, подъ которымъ расположился благочестивый мельникъ, взявшій на себя роль вожака, такъ какъ, выражаясь ихъ языкомъ, онъ считался у нихъ "избраннымъ сосудомъ Божіимъ". Тѣмъ не менѣе, они слушали его назидательную рѣчь дрожа отъ холода, такъ какъ ночь была сырая, и многіе, отправляясь въ путь, не сочли нужнымъ подкрѣпить себя пищей.
   -- Дорогіе друзья мои и братья во Христѣ! началъ мельникъ глухимъ голосомъ,-- сей день будетъ днемъ борьбы за святое евангеліе, Господа нашего Христа и Божье правосудіе въ Англіи! Вамъ, извѣстны беззаконія, которыя совершаются въ Пильдерлейскомъ приходѣ и какимъ искушеніямъ подвержены маловѣрные. Въ то время, какъ кругомъ въ семи графствахъ умножается число людей, чтущихъ Бога, здѣсь властвуетъ антихристъ и прельщаетъ слабыхъ и невѣрующихъ на вѣчную гибель. Во всей Англіи сокрушаютъ твердыни нечестивыхъ, усмиряютъ грѣшниковъ, дѣлятъ ихъ имущество между благомыслящими людьми, а у насъ, какъ бы въ насмѣшку надъ страданіями Господа нашего Іисуса Христа, оставляютъ нетронутымъ замокъ этого нечестивца, который носитъ незаслуженное имя Товита! Его слѣдовало бы называть Вараввой! Его домъ -- разбойничье гнѣздо, притонъ гонцовъ изъ арміи папистовъ. Долой всѣхъ ихъ! Въ писаніи сказано: "бодрствуйте, молитесь; ибо не знаете, когда наступитъ это время"... Истинно говорю я вамъ: время это уже наступило! Мѣра злодѣяній переполнилась; ихъ беззаконія вопіютъ къ небу. Здѣшняя англиканская церковь съ ея языческимъ великолѣпіемъ скорѣе походитъ на храмъ, гдѣ служатъ идоламъ, нежели на мѣсто христіанской молитвы. Въ то время, какъ богобоязненные слуги Господни возвѣщаютъ истинную пресвитеріанскую вѣру, здѣсь сидитъ Гевитъ, проклятый приверженецъ англиканской церкви, вѣрующій въ святость своихъ англиканскихъ епископовъ вмѣсто единаго Бога; онъ наряжается въ рясу и воротнички, присѣдаетъ во время богослуженія и всячески оскорбляетъ Господа. Прочь его! прочь папистовъ и приверженцевъ епископальной церкви! Они главный тормазъ къ распространенію евангелія! Изъ-за нихъ Англія лишена своихъ законныхъ правъ. Долой ихъ! Впередъ во имя мученическаго вѣнца Христова и ковенанта.
   -- Во имя вѣнца Христова и ковенанта! крикнули въ одинъ голосъ люди, собравшіеся около Лонгстовскаго дуба, потрясая топорами, которые они захватили съ собой по приказанію мельника.
   -- Мы разрушимъ ихъ идолы и жертвенники! продолжалъ съ воодушевленіемъ Пикерлингъ,-- срубимъ до корня это дерево ихъ невѣрія! Всѣ ихъ майскіе шесты должны пасть, какъ этотъ дубъ, который богохульники осмѣливаются называть "евангельскимъ". Уничтожимъ всѣхъ нечестивцевъ, подобно Іисусу Навину, который "никого не оставилъ бы, кто уцѣлѣлъ бы въ землѣ непріятельской!" Поразимъ ихъ жрецовъ остріемъ меча и разрушимъ ихъ святыню нашими топорами. Братья, я дѣлаю первый ударъ. Послѣдуйте моему примѣру!
   Съ этими словами мельникъ подошелъ къ дубу и, поднявъ топоръ, ударилъ имъ изо всѣхъ силъ по массивному стволу; дерево не пошатнулось и только отлетѣлъ большой кусокъ коры, твердой какъ камень. Нижнія вѣтви стряхнули покрывавшую ихъ росу на трудившагося человѣка; но старый дубъ, благодаря избытку силъ, не почувствовалъ нанесеннаго ему оскорбленія.
   Между присутствующими поднялся ропотъ. Они любили старое дерево, какъ очагъ въ домѣ своихъ предковъ; привыкли къ нему съ дѣтства и не рѣшались поднять на него руку.
   -- Чего вы боитесь! воскликнулъ мельникъ.-- Вы способствуете служенію Ваала и не смѣете прикоснуться къ его жертвеннику, подобно тому царю израильскому, который поставилъ два алтаря: одинъ истинному Богу, другой аммонитянскому чудищу. Вы очистили ваши церкви отъ идолопоклонства, разбили пестрыя стекла, каменныя и деревянныя статуи, которымъ до сихъ поръ поклоняются паписты и которымъ поклонялись ваши отцы. Развѣ вы хотите молиться Богу и идоламъ въ одно и то же время!
   -- Онъ правъ! сказалъ одинъ изъ толпы, обращаясь къ остальнымъ.-- Мы должны ниспровергнуть ложныхъ боговъ, чтобы единый Богъ Саваосъ могъ властвовать на землѣ. Помните первую заповѣдь: "да не будутъ тебѣ бози иніи развѣ Мене". Всѣ мы читали въ третьей Книгѣ Царствъ, глаза XVIII, какъ Илія приказалъ схватить четыреста пятьдесятъ пророковъ Бааловыхъ и какъ онъ отвелъ ихъ къ потоку Киссону и закололъ тамъ. А здѣсь дѣло гораздо проще!
   Съ этими словами ораторъ нанесъ вторую рану маститому дубу.
   Еще одинъ человѣкъ выдѣлился изъ толпы и, подойдя къ дереву, поднялъ топоръ, но тотчасъ же опустилъ его.-- Нѣтъ, сказалъ онъ,-- я не въ состояніи прикоснуться къ нему; сердце мое такъ сжалось, какъ будто я поднялъ топоръ на мою собственную плоть и кровь -- на брата или отца!
   -- Слышите-ли, что онъ говоритъ! воскликнулъ насмѣшливо Пикерлингъ. Онъ называетъ дерево "плотью отъ плоти его". Маловѣрный, вспомни о томъ богоугодномъ человѣкѣ, которому отрѣзали уши по приказанію Звѣздной камеры за то, что онъ въ своей книгѣ сравнилъ Англію съ Эдомомъ и возсталъ противъ англійскаго короля, который пляшетъ на балахъ, какъ язычникъ, между тѣмъ какъ королева посѣщаетъ театръ и предается сатанинскимъ удовольствіямъ. Этотъ святой человѣкъ не пожалѣлъ собственной крови для защиты истинной вѣры, а ты жалѣешь дерево! Могу припомнить тебѣ и другаго человѣка, котораго сожгли за то, что онъ сравнилъ Карла съ Ахавомъ, царемъ израильскимъ, а его ханаанскую жену съ дочерью царя сидонскаго. Ты говоришь о своемъ отцѣ! Но тебѣ это не пришло бы въ голову, если бы ты видѣлъ, какъ я того почтеннаго священника, котораго, несмотря на сѣдые волосы и преклонныя лѣта, привязали къ позорной телѣжкѣ и потащили по улицамъ Лондона къ висѣлицѣ, стоящей въ Тибурнѣ, все это изъ-за того, что онъ въ своихъ проповѣдяхъ говорилъ противъ англійскихъ епископовъ и сказалъ, что они въ нечестіи не уступаютъ папистамъ. Я жилъ тогда въ Лондонѣ; съ тѣхъ поръ прошло девять лѣтъ, но я все помню до малѣйшихъ подробностей, какъ будто это случилось сегодня. Огромная толпа сопровождала шествіе; тутъ были работники, крестьяне, ремесленники, простой народъ; всѣ плакали. Я стоялъ въ нѣсколькихъ шагахъ отъ старика и видѣлъ слугъ палача, орудія пытки, капли крови, падающія на землю. Я громко вскрикнулъ, лицо мое помертвѣло. Онъ замѣтилъ меня, улыбнулся и сказалъ: "Сынъ мой, не пугайся, я спокойно встрѣчаю смерть; если бы силы начали измѣнять мнѣ, то Господь подкрѣпилъ бы меня...
   Мельникъ видѣлъ впечатлѣніе, какое произвели его слова на слушателей, и продолжалъ свою рѣчь въ томъ же тонѣ.
   -- Вспомните о мученикахъ, преслѣдуемыхъ за вѣру! сказалъ онъ дрожащимъ голосомъ, въ которомъ слышалось сдержанное рыданіе,-- вспомните объ осужденныхъ, объ узникахъ! Они страдаютъ ради спасенія нашей души! Многіе изъ вѣрующихъ бросили свой домъ и имущество и отправились въ чужія земли съ разбитымъ сердцемъ. Они оставили землю своихъ отцовъ; рѣшились лучше выносить бури на морѣ, бродить въ пустынѣ, вести борьбу съ кровожадными звѣрями, нежели терпѣть насиліе надъ своей совѣстью и измѣнить истинному Богу. Чего вы медлите,-- топоры въ вашихъ рукахъ! Въ пятой книгѣ Моисея, въ VII главѣ, сказано какъ поступать съ ними: "Жертвенники ихъ разрушьте, столбы ихъ сокрушите, и рощи ихъ вырубите, и истуканы ихъ сожгите огнемъ!"...
   Пикерлингъ замолчалъ отъ изнеможенія. Рѣчь его произвела желаемое дѣйствіе: удары со всѣхъ сторонъ посыпались на дерево. Но это была тяжелая жертва для Суровыхъ защитниковъ благочестія, хотя впродолженіе трехлѣтней междоусобной войны они видѣли, какъ мало-по-малу рушилось все то, что было освящено закономъ и обычаемъ въ государствѣ, церкви и ихъ приходахъ. Въ извѣстномъ отношеніи человѣкъ остается неизмѣннымъ во всѣ времена. Онъ привыкаетъ къ крупнымъ перемѣнамъ и преобразованіямъ, какія совершаются въ мірѣ, но упорно сопротивляется незначительнымъ измѣненіямъ, которыя въ чемъ либо нарушаютъ порядокъ его жизни. Мы съ удивленіемъ видимъ, что государственные перевороты кончаются ничѣмъ, революціонеры не достигаютъ своихъ цѣлей, дѣлаютъ ложный шагъ и погибаютъ. Между тѣмъ все это происходитъ отъ того, что люди, имѣющіе въ себѣ настолько нравственной силы, чтобы уничтожить вѣковыя учрежденія государствъ, не могутъ окончательно отрѣшиться отъ маленькой слабости, которую мы называемъ "человѣческимъ сердцемъ".
   Старый дубъ, какъ все, что создается столѣтіями, имѣлъ глубокіе и сильные корни. Хотя изуродованный и надрубленный въ нѣсколькихъ мѣстахъ, онъ стоялъ твердо, какъ герой, панцырь котораго пробитъ стрѣлами и ударами меча. Далеко разлетались куски коры; но стволъ оставался непоколебимымъ. Сопротивленіе въ данномъ случаѣ, какъ всегда, дѣйствовало возбуждающимъ образомъ; стремленіе къ разрушенію усиливалось вмѣстѣ съ актомъ разрушенія; всякій направленный ударъ увеличивалъ общее соревнованіе. Между тѣмъ взошло солнце и, освѣтивъ лѣсъ, наполнило его благоуханіемъ зелени и цвѣтовъ. Живительная свѣжесть весенняго утра и солнечные лучи усилили энергію работающихъ людей. Звонко раздавалось по лѣсу эхо отъ ударовъ, наносимыхъ топорами. Въ это время издали послышалось пѣніе:
   
   "Спѣши, моя краса!
   Звѣзда любви златая
   Взошла на небеса"...
   
   Мельникъ опустилъ топоръ.-- Это они, достойные чада Ваала! воскликнулъ онъ.
   Звуки пѣсни то приближались, то удалялись вмѣстѣ съ порывами теплаго весенняго вѣтра, напитаннаго благоуханіемъ цвѣтовъ. Дружно пѣлъ хоръ молодыхъ голосовъ:
   
   "Чуть показались ранніе цвѣточки,
   Какъ изъ келейки медовой
   Вылетаетъ первая пчелка.
   Полетѣла по раннимъ цвѣточкамъ
   О красной веснѣ развѣдать:
   Скоро ли будетъ гостья дорогая,
   Скоро-ль луга зазеленѣютъ"...
   
   -- Слышите ли, какъ эти идолопоклонники поютъ свои языческія пѣсни! продолжалъ съ негодованіемъ Пикерлингъ. Но они въ нашихъ рукахъ и мы заставимъ ихъ бѣжать съ позоромъ отъ ихъ собственнаго алтаря.
   Съ этими словами мельникъ сошелъ съ своего мѣста и, размахивая топоромъ, подалъ знакъ своимъ приверженцамъ, чтобы они группировались около него въ боевомъ порядкѣ, такъ какъ теперь можно было ежеминутно ожидать непріятеля.
   Пѣніе приближалось. Слышенъ былъ лошадиный топотъ и шаги многочисленной толпы людей. Сильные мужскіе голоса пѣли одну изъ тѣхъ простыхъ народныхъ пѣсенъ, очаровательныя мелодіи которыхъ сохранились до нашего времени. Даже теперь, послѣ двухъ-трехъ столѣтій, эти отголоски старой веселой Англіи имѣютъ для насъ невыразимую прелесть, въ нихъ какъ бы чувствуется роскошь ея лѣсовъ и жизнь, полная первобытной поэзіи:
   
   "Робинъ-Гудъ и Джонъ
   Встали съ утренней зарей
   Для встрѣчи лѣта, встрѣчи мая.
   Тѣнистъ и теменъ старый лѣсъ"...
   
   Съ звуками пѣсни сливалось радостное щебетаніе птицъ, шелестъ листьевъ, ржаніе лошадей и возгласы веселой толпы, сопровождавшей шествіе. Все это услышалъ Пикерлингъ прежде, нежели увидѣлъ своихъ враговъ, потому что дорога отъ Чильдерлейскаго замка шла полукругомъ въ недалекомъ разстояніи отъ дуба. Но въ его воображеніи живо представлялась вся процессія, потому что въ прежнія времена онъ далеко не былъ такимъ благочестивымъ, какъ теперь. Въ молодости онъ ежегодно сопровождалъ майское шествіе; его голосъ въ хорѣ раздавался громче всѣхъ, и онъ всегда изъ первыхъ вступалъ въ хороводъ. Но съ тѣхъ поръ Пикерлингъ остепенился и сталъ другимъ человѣкомъ; это случилось въ тотъ день, когда Ганна Грингорнъ, краснощекая дочь трактирщика, отказалась выйти за него замужъ, а вслѣдъ затѣмъ владѣлецъ Чильдерлея пригрозилъ выгнать его съ мельницы за мошенническія продѣлки, которыя онъ позволялъ себѣ при продажѣ муки.
   Съ этого времени онъ чувствовалъ глубокую ненависть къ баронету, къ трактирщику Грингорну, его дочери, влюбленной въ Мартина Бумпуса, и ко всѣмъ "дщерямъ и сынамъ Вельзевула". Онъ коротко обстригъ себѣ волосы, нахлобучилъ высокую остроконечную шапку и съ такимъ успѣхомъ сталъ подвизаться въ благочестіи, что между мѣстными сектантами прослылъ за "избранника Божія", тѣмъ болѣе, что подвергся несправедливому гоненію со стороны Чилдерлейскаго "Голіаѳа". Нерѣдко случалось, что набожный мельникъ ошибался относительно времени своего обращенія на путь истины и распространялся "о дняхъ своей скорби и сокрушенія о грѣхахъ" въ такомъ-то году, тогда какъ еще въ эту пору онъ плясалъ вмѣстѣ съ другими около воздвигнутаго ими "золотаго тельца".
   Между тѣмъ шествіе выступило на дорогу, ведущую къ дубу.
   -- Вотъ онъ! воскликнулъ Пикерлингъ, указывая на человѣка, ѣхавшаго впереди всѣхъ на лошади, украшенной раковинами. Это былъ Мартинъ Бумпусъ въ костюмѣ отца Тука, одѣтый въ коричневое монашеское платье францисканскаго ордена; на плечѣ у него былъ большой посохъ, называемый "quarter staff", какой въ тѣ времена носили лѣсные стражи. Лицо его было выкрашено въ яркій красный цвѣтъ; онъ постоянно покачивалъ головой во время пѣнія, складывалъ руки на груди, трясъ палку и бормоталъ съ опущенными глазами: "ora pro nobis", намекая этимъ на свою двойную роль монаха и браконьера.
   По правую его руку ѣхала Ганна Грингорнъ, переодѣтая въ маленькаго Джона, въ курткѣ и шляпѣ съ перомъ; ее можно было узнать по безпрестанному хихиканью и щекамъ, которыя были, какъ всегда, багрово-краснаго цвѣта. За ними слѣдовала пара, составлявшая средоточіе майскаго праздника. Это былъ Робинъ-Гудъ, любимый герой англійской народной поэзіи, благородный бандитъ и защитникъ бѣдняковъ. Рядомъ съ нимъ ѣхала Маріана, королева лѣсовъ и невѣста Робинъ-Гуда. Роль перваго исполнялъ молодой баронетъ; подругу его изображала Оливія. Костюмъ Джона состоялъ изъ зеленой туники, обшитой золотой бахромой; шляпа и панталоны были бѣлые съ голубымъ; онъ держалъ въ рукахъ лукъ; у пояса висѣлъ пучекъ стрѣлъ и охотничій рожокъ. Оливія была въ блѣдно-голубомъ платьѣ; на плечахъ ея была накинута длинная мантія, вышитая серебромъ; серебряный кушакъ обхватывалъ стройную талію; длинные золотистые волосы падали локонами по плечамъ; на головѣ былъ одѣтъ вѣнокъ изъ бѣлыхъ фіалокъ. Робинъ-Гудъ и его невѣста ѣхали на лошадяхъ, украшенныхъ гирляндами весеннихъ цвѣтовъ; по принятому обычаю, ихъ окружали шесть лѣсничихъ въ зеленыхъ туникахъ, зеленыхъ шляпахъ и панталонахъ; у каждаго висѣлъ рожокъ, привязанный къ поясу; за ними слѣдовали шесть молодыхъ дѣвушекъ въ голубыхъ платьяхъ и въ вѣнкахъ изъ желтыхъ скороспѣлокъ. Затѣмъ шли шесть молодыхъ людей въ кожаныхъ курткахъ, съ топорами на плечахъ; головы ихъ были убраны вѣнками изъ плюща и боярышника.
   Но это было только начало шествія, остальная часть котораго была еще скрыта за деревьями. Кромѣ названныхъ лицъ, въ процессіи участвовалъ неизмѣнный Билль Стукели съ своими товарищами, принадлежащими къ доблестной шайкѣ Робинъ-Гуда Микъ, съ длиннымъ шестомъ, къ обоимъ концамъ котораго были привязаны пузыри. Затѣмъ шли подруги Маріаны, въ бѣлыхъ платьяхъ и оранжевыхъ кушакахъ, молочницы и, наконецъ, деревенскіе жители въ качествѣ зрителей. Многочисленная толпа людей съ бѣлымъ знаменемъ замыкала шествіе; они были вооружены палками, дубинами, косами и вилами, которыя просвѣчивали сквозь вѣтви деревьевъ.
   Мартинъ Бумпусъ, выѣхавъ на открытую дорогу, увидѣлъ издали Пикерлинга и его приверженцевъ, занявшихъ позицію въ нѣсколькихъ шагахъ отъ дуба; ему нетрудно было догадаться, что они явились сюда съ непріязненными намѣреніями:
   -- Ora pro nobis! проговорилъ Бумпусъ громкимъ голосомъ и, осадивъ лошадь, крикнулъ мельнику:-- Прочь съ дороги или я угощу тебя своей палкой!
   Благочестивый мельникъ, увидя ненавистнаго Бумпуса и предметъ своей любви -- Ганну Грингорнъ, воспламенился гнѣвомъ, и съ нетерпѣніемъ ожидалъ начала битвы, такъ какъ разсчитывалъ на топоры своихъ союзниковъ. Въ это время Бумпусъ замѣтилъ поврежденіе, произведенное "вѣрующими" на старомъ дубѣ, къ которому направлялось шествіе.
   Лицо молодаго парня поблѣднѣло, несмотря на густой слой краски. Сердце его усиленно билось, губы дрожали; онъ соскочилъ съ лошади и, размахивая по воздуху своей тяжелой палкой, бросился на мельника съ крикомъ:
   -- Негодяй, что ты сдѣлалъ съ деревомъ!
   -- Помогите, онъ задушитъ меня! завопилъ мельникъ, отбиваясь отъ своего противника, который схватилъ его за горло обѣими; руками.
   Пуритане, испуганные этимъ неожиданнымъ нападеніемъ, остановились въ нерѣшимости, и только нѣсколько человѣкъ сдѣлали видъ, что хотятъ помочь своему предводителю, который ловко пользовался цитатами изъ Библіи, но плохо владѣлъ оружіемъ.
   -- Гнѣздо лицемѣровъ! кричалъ Бумпусъ не помня себя отъ ярости.-- Я проучу васъ! Кто позволилъ вамъ распоряжаться здѣсь? Если кто изъ васъ подойдетъ ко мнѣ, то я такъ хвачу его моей палкой, что отобью охоту встать съ мѣста!
   При этихъ словахъ Бумпусъ повалилъ мельника на землю, и замахнулся на него своимъ легендарнымъ посохомъ.
   Когда первый испугъ прошелъ, пуритане выступили впередъ, чтобы освободить своего предводителя отъ неминуемой опасности. Но въ этотъ моментъ подъ сводомъ зеленыхъ вѣтвей выступила толпа людей съ бѣлымъ знаменемъ, на которомъ было написано большими черными буквами:
   "Смерть всѣмъ, кто будетъ противиться намъ!"
   Пуритане вторично остановились и съ безпокойствомъ смотрѣли на непріятеля, который быстро приближался къ нимъ подъ, предводительствомъ Юргена.
   -- Отлично! крикнулъ послѣдній, увидя мельника, распростертаго у ногъ Мартина.-- Придави хорошенько этотъ кожаный мѣшокъ; будь покоенъ, никто не заступится за него! Юргенъ проучитъ всякаго, кто посмѣетъ прикоснуться къ которому либо изъ его друзей.
   Съ этими словами онъ пригрозилъ своей дубиной безмолвно стоящимъ пуританамъ и остановился въ нѣсколькихъ шагахъ отъ Бумпуса, любуясь его сильной и мускулистой фигурой.
   -- Вотъ такъ! продолжалъ онъ, одобрительно кивая головой.-- Не давай ему спуску! Чѣмъ онъ скорѣе издохнетъ, тѣмъ лучше.
   -- Это было бы для него слишкомъ легкимъ наказаніемъ! возразилъ Мартинъ, стиснувъ зубы отъ ярости,-- мы будемъ колотить его понемногу, ударъ за ударомъ, какъ онъ рубилъ дубъ. Пусть отвѣтитъ за каждую щепку, которая лежитъ тутъ. У насъ съ нимъ длинный счетъ; мы не оставимъ его въ покоѣ до тѣхъ поръ, пока онъ не поколѣетъ на мѣстѣ.
   Говоря это, Бумпусъ ударилъ ногой своего врага, чтобы заставить его подняться на ноги; затѣмъ изо всѣхъ силъ толкнулъ въ толпу поселянъ, которые, услыхавъ шумъ, выступили впередъ и, стоя въ нѣсколькихъ шагахъ отъ Робинъ-Гуда и его невѣсты, съ глубокимъ огорченіемъ толковали о несчастій, постигшемъ ихъ любимое дерево.
   Странное впечатлѣніе производили пестрые фантастическіе костюмы участниковъ процессіи среди толпы людей съ опечаленными и взволнованными лицами, между тѣмъ какъ высоко надъ ними, почти неподвижно въ утреннемъ воздухѣ, виднѣлось бѣлое знамя съ крупными черными буквами.
   Въ этотъ моментъ, когда всѣ были заняты своими мыслями и ощущеніями и никто не обращалъ вниманія на то, что дѣлалось около нихъ, высокій всадникъ подъѣхалъ къ прекрасной майской королевѣ, сидѣвшей на своемъ бѣломъ пони.
   Это былъ Слингсби, одѣтый крестьяниномъ.
   -- Моя дорогая миссъ, сказалъ онъ,-- наступила удобная минута; я долженъ разстаться съ вами. Если бы мы заранѣе все устраивали, то не могли бы придумать ничего лучшаго, какъ то, что случилось здѣсь помимо насъ. До свиданья; надѣюсь опять встрѣтиться съ вами... будущее неизвѣстно; быть можетъ, мнѣ удастся увидѣть васъ при дворѣ короля, гдѣ умѣютъ цѣнить красоту и быть благодарнымъ за вѣрность въ несчастьи... Поклонитесь вашему отцу отъ преданнаго друга. Вотъ и герцогъ; онъ желаетъ проститься съ вами.
   Бокингемъ былъ также въ крестьянскомъ платьѣ; онъ поцѣловалъ руку Оливіи и съ удивленіемъ замѣтилъ грустное выраженіе ея лица.
   -- Неправда ли, мы поступаемъ совершенно не по-рыцарски? сказалъ онъ, осаживая свою лошадь.-- Намъ не слѣдовало бы оставлять васъ среди этой толпы работниковъ и крестьянъ, между ними легко можетъ произойти общая свалка...
   -- Нѣтъ, милордъ, возразила Оливія; -- вашъ примѣръ убѣждаетъ меня, что и подъ крестьянской одеждой можетъ быться храброе сердце.
   Молодой кавалеръ немного смутился, такъ какъ не зналъ, принять ли ея слова за любезность, или насмѣшку.
   Но Оливія продолжала тѣмъ же тономъ:
   -- Мнѣ хотѣлось бы, чтобы вы были уже въ безопасномъ мѣстѣ, милордъ; я боюсь за васъ обоихъ и за успѣхъ возложеннаго на васъ порученія.
   -- Не безпокойтесь, миссъ Кутсъ, возразилъ Бокингемъ съ веселой улыбкой.-- Гдѣ опасность, тамъ настоящая жизнь. Мы ѣдемъ на службу короля, и на прощанье прелестные глаза привѣтствуютъ насъ!
   Герцогъ сдѣлалъ знакъ своему пажу, чтобы онъ слѣдовалъ за нимъ, и, пришпоривъ свою лошадь, еще разъ поклонился хорошенькой дочери баронета.
   Бархатная одежда пажа была покрыта длиннымъ холщевымъ плащемъ. Онъ ловко сидѣлъ на сѣдлѣ и искусно правилъ вороной лошадью, повидимому еще совершенно невыѣзженной, такъ какъ она пугливо оглядывалась по сторонамъ и пѣна валила клубомъ изъ ея рта. Когда сѣдокъ немного ослабилъ поводья, она поѣхала крупной рысью, но скоро должна была замедлить шагъ отъ прибывавшей толпы, которая спѣшила къ дубу.
   Оливія задумчиво смотрѣла вслѣдъ уѣзжающему мальчику. Она видѣла его прощальный взглядъ, обращенный на нее съ выраженіемъ благодарности и симпатіи, и отвѣтила ему ласковой улыбкой. Какое-то странное чувство, въ которомъ она не могла дать себѣ отчета, влекло ее къ нему: было ли это любопытство, состраданіе или своего рода предчувствіе близкой бѣды?
   -- Сюда! за мной! крикнулъ сэръ Гарри своимъ спутникамъ, указывая имъ на дорогу по правую сторону дуба.-- Мы не должны терять ни одной минуты.
   Между тѣмъ ярость поселянъ, увидѣвшихъ вблизи изуродованное дерево, все болѣе и болѣе возрастала. Огорченіе смѣшивалось у нихъ съ гнѣвомъ,;они осыпали бранью и упреками пуританъ; всѣхъ больше досталось благочестивому мельнику, который еще не могъ опомниться отъ здоровыхъ кулаковъ Бумпуса и стоялъ молча, съ опущенными глазами. Но тутъ съ нимъ неожиданно произошла перемѣна; онъ поднялъ голову и сталъ прислушиваться.
   -- Они ѣдутъ сюда! воскликнулъ онъ.
   Никто не обратилъ вниманія на это восклицаніе, потому что среди крика, брани толпы и ржанія лошадей, нетерпѣливо бившихъ копытами о землю, нельзя было различить отдѣльныхъ словъ.
   Пикерлингъ, не спуская глазъ съ лѣса, прислушивался съ напряженнымъ вниманіемъ и черезъ минуту громко крикнулъ:
   -- Они ѣдутъ сюда! Что это значитъ?
   Въ эту минуту уже можно было ясно разслышать протяжный, хотя довольно отдаленный звукъ трубы, сопровождаемый глухимъ шумомъ. Сначала шумъ походилъ на мѣрное паденіе воды, но мало-по-малу принялъ опредѣленную форму; звуки трубы долетали совершенно ясно.
   Блѣдное лицо мельника просіяло отъ радостной увѣренности; онъ поспѣшно поднялъ съ земли свой топоръ, и прежде чѣмъ озадаченный Бумпусъ успѣлъ остановить его, онъ бросился къ своимъ приверженцамъ съ громкимъ крикомъ:
   -- Радуйтесь, идутъ наши! Слышите... Это трубачъ Кромвеля, Леви Макъ Алистеръ. Да возликуютъ тѣ, которые могутъ назвать себя сынами божьими!
   Теперь можно было отчетливо различить топотъ приближающейся конницы.
   -- Это "желѣзные панцырники" Кромвеля! воскликнули пуритане.
   Сквозь свѣтлую зелень деревъ виднѣлись красные мундиры и сверкала сталь. Все громче и громче игралъ трубачъ; прошло еще нѣсколько секундъ и, въ тактъ мѣрныхъ ударовъ копытъ, раздалось пѣніе.
   -- Они поютъ пятьдесятъ первый псаломъ! воскликнулъ Пикерлингъ.-- Преклоните колѣни и послѣдуйте ихъ примѣру!
   Пуритане сняли шляпы и, вставъ на колѣни у полуразрушеннаго дерева, присоединили свои голоса къ голосамъ солдатъ. Мрачна и торжественно, полными аккордами, раздавалось по лѣсу пѣніе;, слова священной пѣсни, сливаясь съ звуками трубы, производили потрясающее впечатлѣніе:
   "Вѣчно буду славить Тебя за то, что Ты содѣлалъ, и уповать на имя Твое, ибо оно благо передъ святыми Твоими!.."
   Медленно замерли послѣднія слова въ тишинѣ весенняго утра, и вслѣдъ затѣмъ изъ зелени деревьевъ появилось черное парламентское знамя, на которомъ были вышиты коричневымъ шелкомъ три книги Библіи и слова: "Господь за насъ!"
   

ГЛАВА X.
Стильтонскіе драгуны.

   -- Пришпорьте своихъ лошадей до крови и не отставайте отъ меня! крикнулъ сэръ Гарри, обращаясь къ своимъ спутникамъ.-- Если мы промедлимъ хотя одну минуту, то мы погибли!
   Появленіе кавалеристовъ одинаково взволновало какъ сторонниковъ ихъ, такъ и враговъ. Мельникъ и пуритане встрѣтили ихъ братскими привѣтствіями, между тѣмъ какъ толпа, сопровождавшая веселое майское шествіе, стала замѣтно уменьшаться. Нѣкоторые бросились назадъ въ деревню, чтобы сообщить своимъ о случившемся; другіе попрятались за деревьями, и только самая незначительная часть собралась около молодыхъ господъ Чильдерлей-гауза, которые спокойно оставались на прежнемъ мѣстѣ.
   Юргенъ приказалъ своимъ людямъ выдвинуться впередъ.
   -- Пусть они видятъ ваши бѣлыя повязки на рукахъ! крикнулъ онъ.-- Выкиньте также знамя мира. Они увидятъ два знамени: одно за войну, другое противъ нея, и могутъ выбрать любое! Маршъ!
   Съ этими словами бывшій актеръ, потрясая своей дубиной, какъ маршальскимъ жезломъ, выступилъ первый; его маленькая армія оборванцевъ, для которой дневной свѣтъ не былъ особенно выгоденъ, безпрекословно послѣдовала за нимъ.
   Между тѣмъ пуритане успѣли присоединиться къ прибывшимъ кавалеристамъ.
   Это былъ небольшой передовой отрядъ конницы подъ начальствомъ широкоплечаго капрала, Зосима Розе, изъ Стильтонскаго "округа въ Гунтингдонскомъ графствѣ, гдѣ онъ былъ богатымъ арендаторомъ. Вооруженіе его было оковано серебромъ; онъ твердо сидѣлъ на своей рослой лошади; выплюнувъ изъ рта табакъ, онъ крикнулъ сильнымъ басомъ: "Стройся!"
   Кавалеристы сдвинулись въ каре подъ мѣрный топотъ копытъ. У всѣхъ были собственныя лошади и всѣ они вооружились и одѣлись на свой счетъ и служили безъ жалованья. Это были лучшія силы страны, представители ея цивилизаціи, богатства, торговли и промышленности; они добровольно предложили свои услуги для защиты родины, чтобы возвратить ей свободу, права и вѣру, на которыя посягнула святотатственная рука.
   Они были такими же хорошими наѣздниками, какъ и строевыми людьми. Панцыри ихъ были изъ стали, одежда ярко-краснаго цвѣта, вооруженіе состояло изъ карабиновъ и драгунскихъ сабель. Блестящіе шлемы украшали ихъ головы; на рукѣ была зеленая повязка, служившая отличительнымъ знакомъ парламентской арміи.
   Капралъ отдалъ приказъ трубачу быть на-готовѣ, чтобы, въ случаѣ надобности, протрубить атаку.
   Неожиданное прибытіе кромвелевскаго отряда произвело такое смятеніе, что Слингсби, несмотря на всѣ свои старанія, все еще не могъ выбраться изъ толпы съ своими спутниками. Пока дорога по правую сторону дуба была свободна, онъ надѣялся благополучно доѣхать до нея, такъ какъ, по его соображеніямъ, стычка между пѣхотой Юргена и кавалеристами должна была произойти налѣво. Медленно, но вѣрно подвигался впередъ его сильный конь; его спутники слѣдовали за нимъ; еще нѣсколько шаговъ и они будутъ внѣ опасности.
   Но тутъ увеличивающійся шумъ испугалъ чернаго коня, на которомъ ѣхала Мануэлла; ноздри его раздулись, глаза налились кровью, и онъ сталъ бросаться изъ стороны въ сторону. Слингсби и герцогъ въ это время уже выбрались на дорогу, осѣненную густой зеленью старыхъ деревьевъ; оба были настолько поглощены мыслью о собственной безопасности, что ни одинъ изъ нихъ не вспомнилъ о несчастной дѣвушкѣ, которая употребляла напрасныя усилія, чтобы выбраться изъ толпы. Раздавшійся въ этотъ моментъ пистолетный выстрѣлъ, повторенный лѣснымъ эхомъ, рѣшилъ ея судьбу. Лошадь поднялась на дыбы и сбросивъ ее со всего размаху, умчалась въ лѣсъ.
   Мануэлла лежала на землѣ, вся покрытая кровью и безъ малѣйшихъ признаковъ жизни; около нея тотчасъ же образовалась толпа. Всѣ взоры были обращены на тропинку, по которой направились Слингсби и герцогъ, такъ какъ лошадь безъ сѣдока бросилась въ эту сторону.
   -- Несчастный! Что вы хотите дѣлать? воскликнулъ Слингсби, видя, что его спутникъ поворачиваетъ свою лошадь.-- Неужели изъ-за этого мальчика вы рѣшитесь подвергнуть опасности короля и королевскую корону? Подумайте о письмѣ, которое я долженъ доставить его величеству.
   -- Ну, уѣзжайте, я не держу васъ, а меня оставьте здѣсь.
   -- Тутъ вопросъ не въ вашей и не въ моей жизни, такъ какъ каждый изъ насъ обязанъ умереть за короля. Но теперь мы должны остаться цѣлы, чтобы выполнить возложенное на насъ порученіе.
   Съ этими словами онъ схватилъ за поводья лошадь Бокингема. который сопротивлялся изо всѣхъ силъ.
   -- Оставите ли вы меня въ покоѣ! крикнулъ герцогъ, вынимая ножъ, спрятанный у него на груди.
   -- Еще этого не доставало! отвѣтилъ Слингсби, блѣднѣя отъ гнѣва.-- Видитъ Богъ, что я не задумался бы застрѣлить васъ въ эту минуту, если бы меня не удерживалъ страхъ, что мертвый или живой вы можете навести бунтовщиковъ на мой слѣдъ. Ради Бога, не упрямьтесь, милордъ,-- добавилъ онъ болѣе спокойнымъ, почти умоляющимъ голосомъ.-- Что связываетъ васъ съ этимъ мальчикомъ? Король долженъ быть для васъ дороже его.
   -- Это не мальчикъ, сказалъ Бокингемъ,-- а дѣвушка, и я люблю ее!
   -- Что же изъ этого! воскликнулъ Слингби.-- Неужели король лишится престола изъ-за какой нибудь любовной исторіи.
   Съ этими словами Слингсби, не дожидаясь отвѣта, снова схватилъ лошадь своего товарища и потащилъ ее за собой; когда герцогъ освободился отъ него, то уже не было возможности вернуться назадъ, потому что кромвелевскіе драгуны и пуритане встали у тропинки и загородили имъ путь.
   -- Какъ вы смѣли употребить надо мной насиліе! воскликнулъ съ негодованіемъ герцогъ, опечаленный потерей Мануэллы и досадуя на то, что Слингсби пересилилъ его.-- Негодный трусъ! Я вамъ заплачу за это.
   -- Какой хотите монетой! отвѣтилъ Слингсби спокойнымъ голосомъ.-- Вы назвали меня негоднымъ трусомъ; можете дать мнѣ еще какую нибудь оскорбительную кличку, я ничѣмъ не отвѣчу вамъ въ данный моментъ. Но я не знаю, какъ назвать человѣка, который обманулъ меня самымъ недостойнымъ образомъ и настолько забылъ свою честь и обязанности относительно короля и родины, что готовъ былъ пожертвовать ими изъ-за любовной интриги. Сердце мое обливается кровью при одной мысли объ этомъ. Если въ лагерѣ короля много такихъ господъ, какъ вы, милордъ, то Чильдерлейскій священникъ совершенно правъ: "мы можемъ считать себя побитыми прежде, чѣмъ вступимъ въ бой съ нашими врагами!" Съ этими словами сэръ Гарри пришпорилъ свою лошадь, предоставляя герцогу слѣдовать за нимъ или вернуться къ своей возлюбленной.
   

ГЛАВА XI.
Франкъ Гербертъ.

   Пистолетный выстрѣлъ, имѣвшій такія печальныя послѣдствія для Мануэллы, привелъ въ смущеніе обѣ враждующія стороны. Онѣ остановились въ нерѣшимости, и хотя многіе высказывали желаніе прійти на помощь несчастному окровавленному мальчику, но никто не двигался съ мѣста. Одна Оливія, подъ вліяніемъ великодушнаго порыва молодости, соскочила съ своего пони и поспѣшно подошла къ раненому, не обращая вниманія на широкія сабли драгуновъ, косы, дубины и палки, которыми была вооружена шайка Юргена. Она опустилась на колѣни, чтобы разстегнуть окровавленную куртку пажа; сдѣлала она это спокойно и неторопливо; но тутъ слегка вскрикнула и закрыла лицо обѣими руками. Это продолжалось всего одну секунду; она опомнилась и, быстро отстегнувъ свою длинную мантію, покрыла ею раненаго, который все еще лежалъ безъ сознанія.
   -- Что, онъ умеръ? спросилъ Зосимъ Розе, выдвинувъ свою лошадь изъ фронта.
   Юргенъ также счелъ нужнымъ подойти и наклонился, чтобы взглянуть на пажа, который еще наканунѣ привлекъ его вниманіе. Видъ блѣднаго лица съ длинными черными рѣсницами произвелъ потрясающее впечатлѣніе на этого сильнаго и здороваго человѣка. Онъ задрожалъ всѣмъ тѣломъ и торопливо приподнялъ легкую ткань мантіи съ груди раненаго.
   -- Это она! воскликнулъ Юргенъ взволнованнымъ голосомъ.-- Боже всемогущій! Какъ попала сюда еврейка изъ Амстердама?
   Слова эти поразили Оливію, какъ ударъ грома; она обомлѣла отъ ужаса, но, пересиливъ свое волненіе, шепнула Юргену:-- Тише, ради Бога! Никому не говорите объ этомъ. Сжальтесь надъ несчастной! Она еще дышетъ! Не губите ея. Никто не долженъ знать, кто она!..
   Но Пикерлингъ, глаза и уши котораго были всегда на-сторожѣ, гдѣ можно было навлечь на кого нибудь несчастіе, видѣлъ и слышалъ достаточно, чтобы догадаться о сущности тайны.
   -- Зосимъ, воскликнулъ онъ, обращаясь къ коренастому капралу,-- клянусь спасеніемъ моей души, что намъ измѣнили самымъ низкимъ способомъ. Оба крестьянина, которые только что проѣхали мимо насъ, ничто иное, какъ переодѣтые кавалеры, рабы тирана!
   -- Замолчишь ли ты, паршивая собака! сказалъ Бумпусъ.-- Если бы ты былъ поближе отъ меня, то я поколотилъ бы тебя какъ слѣдуетъ моей палкой.
   Мельникъ не удостоилъ его отвѣтомъ и продолжалъ, возвысивъ голосъ:
   -- Что же касается, третьяго изъ этихъ нечестивцевъ, который лежитъ у вашихъ ногъ, пораженный судомъ Божіимъ, то вы напрасно считаете его мальчикомъ... Это дѣвушка!
   Пикерлингъ нагнулся, чтобы сорвать мантію, покрывавшую Мануэллу; но Юргенъ съ негодованіемъ оттолкнулъ его.
   -- Прочь отсюда! если ты осмѣлишься прикоснуться къ ней, то я убью тебя!
   Между тѣмъ слова мельника произвели свое дѣйствіе; всѣ столпились, чтобы увидѣть загадочную дѣвушку.
   -- Взгляните на нее! ораторствовалъ мельникъ,-- и вы убѣдитесь въ правдивости моихъ словъ. Кто можетъ сомнѣваться въ томъ, что противъ насъ былъ составленъ заговоръ. Вѣрьте мнѣ, что прежде всего нужно разрушить Чильдерлейскій домъ, это гнѣздо невѣрія! Мы должны сдѣлать это до заката солнца. Зосимъ, почему ты не рѣшаешься напасть на этихъ идолопоклонникъ, которые подняли свои знамена противъ истиннаго Бога и его святыхъ?
   -- Въ этомъ нѣтъ никакой надобности! возразилъ капралъ съ невозмутимымъ спокойствіемъ, вынимая изъ кармана новый свертокъ табаку для жеванія.-- Они безъ того въ нашихъ рукахъ.
   Съ этими словами онъ указалъ на лѣсъ, гдѣ за плечами шайки Юргена показался отрядъ кавалеріи, гораздо многочисленнѣе перваго. Затѣмъ Розе поправился на сѣдлѣ и, приказавъ трубачу заиграть маршъ, выдвинулъ впередъ своихъ драгунъ.
   Небольшая армія Юргена была со всѣхъ сторонъ окружена непріятелями. Нечего было думать о бѣгствѣ и еще менѣе о сопротивленіи. Если бы Юргенъ послѣдовалъ совѣту сэра Гарри, то теперь, быть можетъ, онъ былъ бы на дорогѣ въ Оксфордъ, гдѣ его ждали почести и офицерскій чинъ! Вмѣсто этого его обезоружили и связали, прежде чѣмъ онъ успѣлъ прійти въ себя отъ такой неожиданности.
   -- Sic transit gloria mundi! Право сильнаго!.. сегодня счастье на ихъ сторонѣ, завтра на нашей!-- бормоталъ онъ сквозь зубы, опустивъ печально голову.
   Та же процедура была примѣнена къ людямъ, составлявшимъ его шайку. Ихъ связали, загнали какъ стадо въ одну кучу и окружили двойнымъ рядомъ красныхъ мундировъ и лошадей. Затѣмъ сорвано было бѣлое знамя съ грозной хвастливой надписью, а древко разломано на мелкіе куски. Все это было сдѣлано въ нѣсколько минутъ.
   Не сегодня и не вчера отданъ былъ приказъ преслѣдовать нейтральныхъ. Цѣлыми недѣлями отрядъ парламентской арміи ходилъ за ними по пятамъ, подкарауливая ихъ. Они составляли тягость для страны и лишнюю помѣху при военныхъ дѣйствіяхъ.
   Четыре недѣли тому назадъ, парламентская армія выступила изъ своей главной квартиры въ Виндзорѣ и направилась въ двѣ противоположныя стороны, подъ предводительствомъ двухъ военачальниковъ. Главнокомандующій всей арміи, генералъ Ферфаксъ, двинулся съ нею на западъ въ такъ называемыя "среднія графства", между тѣмъ какъ генералъ-лейтенантъ Кромвель, главный начальникъ кавалеріи, направилъ свое войско къ сѣверо-востоку, въ такъ называемые "семь соединенныхъ графствъ", гдѣ три года тому назадъ, въ началѣ междоусобной войны, впервые организовалось подъ его руководствомъ военное сопротивленіе королю. Этотъ человѣкъ, который былъ извѣстенъ какъ горячій приверженецъ ученія Пима и Гемидена, неожиданно выказалъ себя въ новомъ свѣтѣ. Его военныя доблести не уступали его гражданскимъ добродѣтелямъ, такъ что въ непродолжительномъ времени имя Кромвеля затмило имена другихъ дѣятелей этой эпохи. Мѣстность, въ которой онъ теперь стоялъ съ войскомъ, была его родина. Кавалеристы, которыми онъ командовалъ, были большею частью его сосѣди, друзья или ихъ дѣти. Старшій и любимый его сынъ Оливеръ былъ недавно убитъ въ одномъ изъ сѣверныхъ графствъ; два младшихъ сына -- Ричардъ и Генрихъ служили подъ его командой. Одинъ изъ нихъ, а именно Ричардъ, находился въ эскадронѣ, который Кромвель снарядилъ и обмундировалъ на свой счетъ, снабдилъ оружіемъ и лошадьми и назвалъ "драгунами Слипъ-Голля", отчасти по мѣсту ихъ родины и частью въ память своего долгаго пребыванія въ C.-Ивсѣ. Каждый взводъ назывался именемъ графства, округа или прихода, изъ котораго были навербованы люди. Такимъ образомъ, каждый воинъ носилъ имя земли, на которой онъ родился, и это дорогое для него имя среди шума битвъ невольно напоминало ему, что солдатъ только защищаетъ права мирныхъ гражданъ и самъ онъ ни что иное, какъ вооруженный гражданинъ. Быть можетъ, благодаря этому сознанію, и еще болѣе вслѣдствіе строгой дисциплины, введенной Кромвелемъ, его солдаты не предавались разгулу, не грабили земель, по которымъ проходили, и не позволяли себѣ никакихъ жестокостей относительно беззащитныхъ жителей.
   Но тѣмъ сильнѣе возбуждалъ противъ себя общее негодованіе принцъ Рупрехтъ, подъ начальствомъ котораго находились тогда королевскія войска. Отступивъ отъ честнаго способа веденія войны, принятаго обѣими партіями, онъ позволялъ своимъ кавалеристамъ убивать безъ пощады людей, грабить и разорять все, что имъ попадалось подъ руку. Тѣ же неистовства позволяла себѣ и третья такъ называемая, "нейтральная" партія, которая возбуждала противъ себя тѣмъ большее ожесточеніе, что никто не признавалъ ее за партію и всѣ считали ее шайкой грабителей и бродягъ, принадлежащей къ войску Рупрехта. Не разъ передовые отряды парламентской арміи были свидѣтелями разоренія, производимаго въ странѣ отдѣльными шайками "нейтральныхъ"; постоянно жаловались на нихъ мирные жители, умоляя парламентъ избавить ихъ отъ этого "бича страны". Наконецъ, Кромвель рѣшилъ отправить цѣлый эскадронъ "Стильтонскихъ драгунъ", чтобы по возможности переловить бродягъ, величавшихъ себя "нейтральной" партіей, и наказать надлежащимъ образомъ предводителей отдѣльныхъ шаекъ.
   Посланный отрядъ, выслѣдивъ шайку Юргена до Чильдерлейскаго замка, захватилъ ее врасплохъ на другой день въ Лонгстовскомъ лѣсу и, окруживъ съ двухъ сторонъ, какъ мы видѣли выше, обезоружилъ безъ малѣйшаго труда.
   -- Проводите ихъ въ Гунтингдонъ! приказалъ капралу Розе начальникъ эскадрона, по имени Франкъ Гербертъ, молодой человѣкъ, съ внушительной осанкой высшаго военнаго чина. Это была одна изъ симпатичныхъ личностей, которыя, даже исполняя по необходимости актъ насилія, остаются гуманными и не теряютъ своего достоинства. Несмотря на суровый тонъ, который онъ принялъ, говоря съ своимъ подчиненнымъ, и серьезное выраженіе лица, во всей его наружности была какая-то особенная привлекательность, чему до извѣстной степени способствовалъ блескъ его обстановки и эффектный нарядъ. Подъ стальнымъ панцыремъ былъ надѣтъ камзолъ изъ тонкаго краснаго сукна, богато вышитый золотомъ и серебромъ. На шлемѣ развѣвались черныя и зеленыя перья. Лошадь была покрыта до колѣнъ чепракомъ, обшитымъ золотой бахромой.
   -- Смотрите, чтобы никто изъ нихъ не сбѣжалъ дорогой, продолжалъ Францъ Гербертъ,-- Держите ихъ въ Гунтингдонѣ до моего возвращенія. Тѣ изъ нихъ, которые выкажутъ раскаяніе и пожелаютъ вернуться въ свои семьи, могутъ быть отпущены на родину. Но предводитель и двое его товарищей, руководившіе шайкой, должны быть во всякомъ случаѣ посажены въ тюрьму и ихъ будутъ судить военнымъ судомъ!
   Зосимъ Розе молча выслушалъ приказъ и, отдавъ честь начальнику, тотчасъ же двинулся въ путь съ своимъ отрядомъ и военноплѣнными по дорогѣ въ Гунтингдонъ.
   -- Что это значитъ? воскликнулъ съ удивленіемъ Гербертъ,-- такъ какъ только въ эту минуту онъ замѣтилъ группу людей, стоявшую въ нѣсколькихъ шагахъ отъ дуба.
   Странное, зрѣлище представилось его глазамъ. Онъ не могъ дать себѣ яснаго отчета: снится ли ему сонъ, или онъ въ самомъ дѣлѣ видитъ передъ собой эту дѣвушку съ длинными, золотистыми локонами, въ пестрой одеждѣ сказочной королевы. Она стояла на колѣняхъ около раненаго, обрызганнаго кровью, который лежалъ неподвижно на землѣ, покрытый легкой серебристой мантіей. Рядомъ съ нею стояли еще два не менѣе фантастическихъ существа: красивый мальчикъ въ зеленой туникѣ и съ золотымъ лукомъ и капуцинъ въ коричневой монашеской одеждѣ съ выкрашеннымъ лицомъ.
   Одинъ только молодой баронетъ и вѣрный слуга Мартинъ Бумпусъ не покинули бѣдной лѣсной королевы. Всѣ остальные -- подруги невѣсты, лѣсничіе, егеря, разбойники, актеры и зрители обратились въ бѣгство при появленіи эскадрона.
   Гербертъ, несмотря на свою молодость, не разъ участвовалъ въ сраженіяхъ; глазъ его привыкъ издали оцѣнивать силы непріятеля; никакія случайности не приводили его въ смущеніе. Но теперь сердце его усиленно забилось; догадки одна другой невѣроятнѣе проносились въ его головѣ безсвязной вереницей. Откуда явились въ лѣсу эти личности старинной англійской легенды, которыя живо напоминали ему разсказы, слышанные въ дѣтствѣ? Живые ли это люди, или ихъ создала его фантазія и они исчезнутъ также внезапно, какъ появились?
   Онъ былъ такъ занятъ своими мыслями, что не замѣтилъ впечатлѣнія, произведеннаго имъ на участниковъ поразившей его сцены. Оливія подняла голову, и руки ея невольно протянулись къ нему съ мольбой. Могло ли быть иначе! Одно его присутствіе, укротило необузданную толпу и избавило отъ поруганія несчастную дѣвушку, къ которой она чувствовала глубокое состраданіе. Среди всѣхъ этихъ чужихъ, суровыхъ или враждебныхъ лицъ, къ. кому другому могла она обратиться съ просьбой о защитѣ и помощи! Развѣ онъ не былъ лучше и красивѣе всѣхъ? Рельефно выдѣлялась его рыцарская наружность, вся въ красномъ и золотѣ, на высокой лошади; все остальное блѣднѣло и стушевывалось передъ нимъ.
   -- Помогите! проговорила съ усиліемъ Оливія, указывая ему рукой на безпомощное существо, лежавшее на землѣ.
   Въ это время Пикерлингъ, пользуясь удобной минутой, разсказывалъ молодому полковнику длинную исторію о владѣльцѣ замка, который, по его словамъ, осквернялъ день субботній, былъ другомъ злонамѣренныхъ людей и ярымъ непріятелемъ вѣрующихъ. При этомъ ораторъ въ подтвержденіе каждаго своего обвиненія приводилъ цитаты изъ Библіи; наконецъ, видя, что слушатель его выказываетъ нетерпѣніе, онъ сослался на своего пріятеля трубача:
   -- Сдѣлайте одолженіе, мой другъ Леви, засвидѣтельствуйте справедливость моихъ словъ! Мы не можемъ долѣе оставаться подъ властью этого нечестиваго кавалера! Онъ какъ невѣрный рабъ, о о которомъ упоминается въ писаніи...
   -- Прочь! крикнулъ Гербертъ, отстраняя рукою мельника.-- Оставьте меня въ покоѣ, вы разскажете мнѣ это въ болѣе удобное время!
   Съ этими словами онъ соскочилъ съ лошади и, бросивъ поводья трубачу, поспѣшилъ къ Оливіи, такъ какъ замѣтилъ ея умоляющій жестъ, хотя не могъ разслышать ея словъ. Несмотря на тяжелое вооруженіе, онъ шелъ легкой и граціозной поступью, представляя собой олицетвореніе мужественной красоты и силы. Ярко отсвѣчивала на солнцѣ его шитая золотомъ одежда, красиво развѣвались на шлемѣ черныя и зеленыя перья.
   -- Онъ мнѣ положительно не нравится! замѣтилъ съ неудовольствіемъ Пикерлингъ, отходя въ сторону.-- Волосы у него точно у Авессалома!
   -- Но у него такое же доброе сердце, какъ у Давида! возразилъ трубачъ, который счелъ нужнымъ вступиться за своего любимаго начальника.
   Пикерлингъ былъ правъ съ своей точки зрѣнія. Роскошные каштановые волосы окаймляли лицо красиваго юноши и опускались локонами изъ подъ стальнаго шлема.
   Гербертъ подошелъ къ Оливіи. Глаза ихъ встрѣтились.
   -- Чѣмъ могу я служить вамъ, миссъ? спросилъ онъ съ почтительнымъ поклономъ; въ голосѣ его было столько искренняго участія и доброты, что Оливія была тронута до глубины души.
   Сконфуженная, съ опущенной головой, стояла она на колѣняхъ передъ рыцаремъ, который съ такой готовностью явился къ ней на помощь и молча ждалъ ея отвѣта.
   Краска стыдливости еще сильнѣе выступила на ея щекахъ; она сдѣлала надъ собой усиліе, чтобы отвѣтить ему, но губы отказывались служить ей.
   -- Простите мой невольный вопросъ, миссъ; вѣрьте, что я дѣлаю его не изъ пустаго любопытства! продолжалъ Гербертъ, склоняясь къ ней, чтобы помочь ей встать съ колѣнъ.
   Рука и грудь его, покрытыя сталью, не могли чувствовать, какъ дрожала молодая дѣвушка, когда онъ прикоснулся къ ней.
   То, что она испытывала теперь, было такъ ново и непонятно ей; это былъ какой-то неопредѣленный страхъ и радостное сознаніе, что она можетъ вполнѣ довѣриться незнакомцу и что онъ, съ своей стороны, готовъ все сдѣлать для нея. Слезы, въ которыхъ она не могла отдать себѣ отчета, душили ее; наконецъ, овладѣвъ собой, она сказала взволнованнымъ голосомъ, указывая на Мануэллу:
   -- Спасите эту несчастную, умоляю васъ...
   Вниманіе Герберта было настолько поглощено личностью Оливіи, что онъ только теперь замѣтилъ несчастную дѣвушку, лежавшую у его ногъ. Онъ поднялъ покрывавшую ее мантію и увидѣлъ блѣдное лицо безукоризненной правильности, которое не утратило своей прелести, несмотря на подобіе смерти. Но это была красота мраморныхъ статуй; глаза были закрыты длинными шелковистыми рѣсницами, которыя скрывали цѣлый миръ очарованія и любви; маленькія красивыя губы были полуоткрыты, за ними виднѣлся рядъ жемчужныхъ зубовъ. Съ перваго взгляда ее можно было принять за мертвую, если бы не кровь, которая, медленно просачиваясь на лѣвомъ плечѣ, текла на открытую грудь.
   -- Боже, она истекаетъ кровью! воскликнулъ почти съ упрекомъ Франкъ Гербертъ и, снявъ съ себя шелковый шарфъ, плотно перевязалъ рану. Затѣмъ онъ обратился къ одному изъ своихъ капраловъ и приказалъ ему принести воды.
   Оливія, взволнованная различными ощущеніями, которыя она переживала въ эти минуты, смотрѣла съ благоговѣніемъ и благодарностью на молодаго незнакомца.
   Лицо ея было настолько краснорѣчиво, что онъ невольно улыбнулся и сказалъ ласковымъ, успокоительнымъ тономъ:
   -- Она не умретъ! Я убѣжденъ, что намъ удастся возвратить ей жизнь.
   Капралъ, отыскавъ ручей, протекавшій въ недалекомъ разстояніи отъ дуба, принесъ воды въ шлемѣ и подалъ своему начальнику.
   Гербертъ взялъ горсть воды и брызнулъ ею въ безжизненное лицо Мануэллы. Затѣмъ онъ наклонился надъ нею и началъ тереть ей виски. Чуть слышно бился пульсъ въ тонкихъ жилахъ лба; медленно пробуждалась жизнь въ похолодѣвшемъ тѣлѣ подъ теплымъ прикосновеніемъ его руки.
   Оливія задумчиво слѣдила за его движеніями. Тихое счастье, которое она никогда не испытывала прежде, наполняло ея сердце какъ бы солнечнымъ сіяніемъ. Въ этомъ чувствѣ было что-то набожное, мечтательное, благоговѣйное. Красивый незнакомецъ казался ей посланнымъ свыше, приносящимъ съ собой свѣтъ и жизнь. Ощущеніе страха исчезло. Она была убѣждена, что все, что онъ предприметъ, должно удасться ему.
   Дѣйствительно, старанія его не остались безуспѣшными. Безжизненное тѣло стало оживать, пульсъ бился сильнѣе; замѣтно было легкое движеніе мускуловъ. Медленно, но съ неудержимою силою возвращался потокъ жизни; мѣрно, какъ удары волны, приливала и отливала кровь. Гербертъ наклонился къ губамъ Мануэллы и, казалось, хотѣлъ вдохнуть въ нихъ свое дыханіе. На ея лицѣ появилась мимолѣтная краска вмѣстѣ съ улыбкой, которая подернула углы рта. Губы обоихъ невольно прикоснулись. Мануэлла открыла свои большіе темные глаза и въ ту же секунду опять закрыла ихъ; но на лицѣ осталась радостная улыбка.
   Изъ груди Оливіи вырвался легкій подавленный крикъ.
   -- Она жива! сказалъ Франкъ Гербертъ, поднимаясь на ноги.
   Но что случилось съ Оливіей! Странное волненіе овладѣло ея дѣвическимъ сердцемъ. Она чувствовала себя глубоко несчастной. Ей хотѣлось быть на мѣстѣ Мануэллы, которой онъ выказалъ такую нѣжную заботливость; ей казалось, что она готова умереть въ эту минуту, чтобы почувствовать прикосновеніе его губъ.
   Гербертъ надѣлъ перчатку и поправилъ шлемъ на головѣ.
   -- Она возвращена къ жизни, сказалъ онъ, обращаясь къ Оливіи,-- но необходимо доставить ей удобное помѣщеніе и оказать помощь болѣе дѣйствительными средствами.
   Оливія боялась, что незнакомецъ спроситъ ее объ имени больной. Если бы она открыла ему тайну, то измѣнила бы довѣрію, которое оказалъ ей отецъ; но, съ другой стороны, ей казалось невозможнымъ солгать этому человѣку, къ которому она чувствовала безграничное довѣріе.
   Но Франкъ Гербертъ не былъ способенъ сдѣлать нескромный вопросъ, который могъ привести въ замѣшательство его самого или другаго человѣка. Онъ замѣтилъ смущеніе Оливіи, когда обратился къ ней съ предложеніемъ отнести больную въ болѣе удобное помѣщеніе; отъ его глазъ не ускользнула нѣкоторая натянутость въ томъ участіи, какое она принимала въ больной. Но, считая любопытство неумѣстнымъ, онъ успокоилъ себя догадкой, что таинственная дѣвушка, одѣтая въ мужское платье, вѣроятно, участвовала въ майской процессіи въ числѣ другихъ лицъ, которыя такъ поразили его въ первый моментъ.
   Въ виду этого юнъ ограничился простымъ вопросомъ:
   -- Вы, кажется, сильно безпокоились о ней, миссъ?
   -- Да! отвѣтила совершенно искренно Оливія, подъ вліяніемъ пережитыхъ ею мучительныхъ ощущеній; ее тревожила мысль, что чужая дѣвушка осталась на ея рукахъ и что она должна взять ее на свою отвѣтственность, несмотря на предубѣжденіе отца противъ евреевъ.
   -- Куда прикажете отнести ее? спросилъ Гербертъ.
   -- Въ Чильдерлейскій замокъ! отвѣтила Оливія, на которую его присутствіе дѣйствовало успокоительнымъ образомъ. Черты его лица, обращеніе, тонъ голоса -- все нравилось ей и увеличивало то довѣріе, которое она почувствовала къ нему съ первой минуты ихъ встрѣчи.
   Гербертъ приказалъ двумъ кавалеристамъ приготовить носилки изъ вѣтвей и положить на нихъ шинели. Затѣмъ онъ осторожно поднялъ съ земли Мануэллу, прикрылъ мантіей и, отдавъ приказъ нести ее въ замокъ Чильдерлей, вернулся къ Оливіи, которая ласково протянула ему руку въ знакъ благодарности.
   -- Вы, вѣроятно, дочь почтеннаго баронета Кутсъ и родственница генерала Кромвеля? спросилъ онъ.
   Оливія утвердительно кивнула головой вмѣсто отвѣта. Онъ помогъ ей сѣсть на лошадь; ему также подвели его коня, который нетерпѣливо билъ копытами о землю отъ долгаго ожиданія. Затѣмъ, по знаку Герберта, всѣ двинулись въ путь. Пикерлингъ былъ крайне недоволенъ поведеніемъ молодаго полковника, но счелъ нужнымъ присоединиться съ своими приверженцами къ кавалерійскому отряду, которому отданъ былъ приказъ идти въ Чильдерлей.
   Братъ Оливіи и Мартинъ Бумпусъ слѣдовали издали за красными мундирами. Нѣкоторые изъ кавалеристовъ курили табакъ изъ глиняныхъ трубокъ; другіе пѣли псалмы и духовныя пѣсни на плясовые народные мотивы, находя, что послѣдніе слишкомъ хороши, чтобы тѣшить ими Вельзевула.
   Оливія и Гербертъ замыкали шествіе. Онъ старался занять ее разговоромъ, такъ какъ видѣлъ, что глаза ея съ безпокойствомъ слѣдили за носилками и она становилась все болѣе и болѣе разсѣянной и грустной.
   Онъ заговорилъ съ ней о своемъ прошломъ, о замкѣ МертонъГоллѣ, близъ Стильтона, на сѣверѣ Гунтингдонскаго графства, въ которомъ онъ родился и гдѣ до сихъ поръ жилъ его отецъ. Замокъ былъ расположенъ среди огромнаго пустыннаго болота, съ безконечнымъ горизонтомъ, и только кое-гдѣ виднѣлись небольшіе холмы и лѣсъ; но мѣсто это такъ нравилось ему, что онъ не промѣнялъ бы его ни на какое другое. Затѣмъ, мало-по-малу, увлекаясь воспоминаніями, онъ разсказалъ ей о своемъ дѣтствѣ, нѣсколькихъ дняхъ, проведенныхъ въ Лондонѣ, и счастливыхъ годахъ студенчества въ Кембриджѣ. Но тутъ ему неожиданно пришлось разстаться съ этой безмятежной жизнью, такъ какъ долгъ призывалъ всѣхъ на защиту отечества.
   -- Никакія сомнѣнія не тревожили меня, продолжалъ Гербертъ;-- но мнѣ было тяжело покинуть высокія залы коллегіи, обширные дворы, зеленый садъ -- это почтенное мѣсто учености и спокойствія. Я живо помню сентябрскій вечеръ, когда я въ послѣдній разъ ходилъ подъ высокими липами и мысленно прощался съ готическимъ зданіемъ, гдѣ я оставлялъ то, что мнѣ было дорого въ то время: мои книги и мечты юности. Глаза мои случайно остановились на другомъ небольшомъ зданіи, стоявшемъ по сосѣдству съ нашей коллегіей. Это былъ Sidney-Sussey; пестрыя окна капеллы, окаймленныя осеннею зеленью, ярко блестѣли при свѣтѣ угасающей вечерней зари... Въ моемъ воображеніи предстали два человѣка, которые нѣкогда жили здѣсь рядомъ, ходили въ этихъ садахъ, не зная другъ друга, не предчувствуя будущаго... Одинъ изъ нихъ -- поэтъ Джонъ Мильтонъ, другой -- Оливеръ Кромвель, два величайшихъ генія нашего столѣтія, которые рано или поздно должны встрѣтиться на своемъ жизненномъ пути...
   Франкъ Гербертъ замолчалъ; Оливія не рѣшалась сдѣлать ему какой либо вопросъ, хотя смыслъ его послѣднихъ словъ былъ не ясенъ для нея.
   -- Да, воскликнулъ онъ черезъ нѣсколько минутъ, какъ бы отвѣчая на собственную мысль,-- теперь никто не видитъ этого, но я глубоко вѣрю и предчувствую, что этимъ двумъ людямъ суждено создать новое могущественное государство изъ нашей жалкой безпомощной страны, изнемогающей въ предсмертной борьбѣ. Англія въ настоящее время представляетъ собой ничто иное, какъ мячикъ, который бросаютъ изъ стороны въ сторону безъ опредѣленной цѣли; даже ея собственныя дѣти стыдятся произносить на чужбинѣ имя своей родины! Но рано или поздно Кромвель и Мильтонъ прославятъ ее и заставятъ другія націи относиться къ ней съ уваженіемъ: одинъ возвратитъ ей свободу и утраченный блескъ, другой возвеличитъ ея имя...
   Гербертъ опять остановился, нѣмѣя передъ грандіозной картиной, нарисованной его воображеніемъ.
   -- Надежда на лучшую будущность поддержала меня, продолжалъ онъ болѣе спокойнымъ голосомъ;-- я оставилъ Кембриджъ и вернулся въ мой наслѣдственный замокъ съ твердой рѣшимостью пожертвовать жизнью для родины и тотчасъ же именемъ парламента снарядилъ полкъ. Весь мой отрядъ, который вы видите передъ собой, состоитъ изъ моихъ прежнихъ арендаторовъ, вассаловъ, свободныхъ землепашцевъ, обработывавшихъ мою землю, или сосѣдей. Сборы наши были непродолжительны; покончивъ дѣла, я отправился въ Лондонъ для полученія патента отъ парламента. Здѣсь я познакомился съ Мильтономъ; онъ жилъ тогда въ маленькомъ домѣ, въ убогой комнатѣ; большіе шкапы съ книгами -- одна роскошь, которую онъ позволялъ себѣ; игра на арфѣ составляла его единственное развлеченіе. Такой божественной музыки мнѣ никогда не приходилось слышать раньше и врядъ ли удастся еще услышать когда нибудь. Изъ Лондона я вернулся домой и, собравъ своихъ драгунъ, немедленно выступилъ съ ними въ походъ. Я увидѣлъ Кромвеля въ день сраженія при Марстонмурѣ. Былъ жаркій лѣтній день; но мало-по-малу тучи заволокли все небо. Передъ нами на обширномъ полѣ стояла рядами непріятельская армія. Долго Кромвель сдерживалъ своихъ солдатъ; между тѣмъ разразилась гроза, ежеминутно сверкала молнія и раздавались удары грома. Дождь и градъ били о наши панцыри; наконецъ, Кромвель подалъ знакъ къ битвѣ. Мы бросились впередъ; менѣе чѣмъ въ два часа все поле было усѣяно трупами; кавалерія Рупрехта и пѣхота Ньюкестля были разбиты на-голову...
   Гербертъ говорилъ съ увлеченіемъ, хотя онъ зналъ, что Оливія дочь роялиста и, вѣроятно, раздѣляетъ образъ мыслей своего отца; но не считалъ нужнымъ стѣсняться этимъ въ виду ея близкаго родства съ Кромвелемъ. Оливія внимательно слушала молодаго незнакомца; уваженіе, съ какимъ онъ относился къ великому полководцу, не могло оскорблять ее; она сама невольно преклонялась передъ геніальнымъ человѣкомъ, одно появленіе котораго приводило въ ужасъ враговъ. Она не могла ненавидѣть Кромвеля уже потому, что искренно любила его въ дѣтствѣ; жена его замѣнила ей мать и самая нѣжная дружба связывала ее съ его дочерью Елизаветой. Но въ данную минуту ее не столько занимало то, что говорилъ Гербертъ, сколько онъ самъ; его голосъ, выраженіе лица, манеры -- обаятельно дѣйствовали на нее и возбуждали въ ея сердцѣ болѣзненное и вмѣстѣ съ тѣмъ радостное ощущеніе. Поэтическіе образы, вызванные очарованіемъ его словъ, ослѣпляли ее; роскошный, благоуханный лѣсъ, освѣщенный весеннимъ солнцемъ, закрывалъ пропасть, къ которой она приближалась.
   

ГЛАВА XII
Обѣщаніе, данное владѣльцемъ Чильдерлейскаго замка.

   Наступилъ полдень; солнце поднялось высоко надъ башней Чильдерлейскаго замка, по ступенямъ которой почтенный баронетъ всходилъ несчетное число разъ въ это утро. Несмотря на свою тяжеловѣсную фигуру, онъ взбирался на самую верхушку башни, окруженной землянымъ валомъ, и снова возвращался въ свою комнату. Башня вся поросла плющемъ отъ времени и составляла угловое зданіе между замкомъ и паркомъ.
   Отсюда открывался великолѣпный видъ на солнечный весенній ландшафтъ. Мирно разстилались луга; на тучныхъ пастбищахъ паслись стада коровъ и овецъ, на-половину закрытыя травой. Низко наклонялись ольхи и ивы съ обѣихъ сторонъ рѣки; бряканье колокольчиковъ пасущихся стадъ, жужжаніе пчелъ и пѣніе жаворонка, кружившагося въ высотѣ,-- были единственные звуки, нарушавшіе утреннюю тишину. Воздухъ былъ такъ прозраченъ, что, несмотря на далекое разстояніе, можно было различить тонкія очертанія верхушекъ Лонгстовскаго лѣса и массу зелени, подернутую голубоватымъ туманомъ. Но не видно было ни малѣйшаго признака жизни на дорогѣ, ведущей къ замку; не слышно было ни человѣческаго голоса, ни шума шаговъ.
   Добродушный баронетъ сильно безпокоился. Дѣти его давно уже должны были вернуться въ замокъ. Солнечные часы на башнѣ показывали одиннадцать на исходѣ; группы деревьевъ у рѣки и въ долинѣ бросали густую тѣнь; камни на площадкѣ башни, гдѣ стоялъ сэръ Товій, раскалились подъ отвѣсными лучами полуденнаго солнца. Ничто не защищало ихъ отъ зноя, такъ какъ широкій чильдерлейскій флагъ, который нѣкогда развѣвался на вершинѣ башни, былъ снятъ; одинокая палка стояла обнаженная, какъ дерево, преждевременно прибитое морозомъ. Флагъ исчезъ съ башни съ того дня, какъ баронетъ долженъ былъ опустить королевское знамя -- бѣлое и голубое съ изображеніями льва, однорога, лилій и арфы.
   Наконецъ, сэръ Товій, измученный долгимъ ожиданіемъ, приказалъ подать себѣ палку и, надвинувъ на голову шляпу съ бѣлымъ перомъ, отправился въ деревню Чильдерлей въ надеждѣ узнать что нибудь о своихъ дѣтяхъ.
   Изгибы дороги, окаймленной холмами, деревьями и низкимъ кустарникомъ, скрывали отъ его глазъ группы бѣглецовъ, спѣшившихъ со всѣхъ сторонъ изъ Лонгстовскаго лѣса, такъ что только при входѣ въ деревню и на площади, гдѣ со вчерашняго вечера красовалось майское дерево, онъ увидѣлъ нѣсколькихъ участниковъ процессіи. Они были первые, которые явились домой сообщить о случившемся -- съ перепуганными лицами, покраснѣвшими отъ скорой ходьбы; но такъ какъ они обратились въ бѣгство при первой тревогѣ, то имъ приходилось дополнять принесенныя ими вѣсти вымыслами своей фантазіи.
   Шумъ и суета, произведенные ихъ неожиданнымъ появленіемъ, прервали занятія священника, который сидѣлъ, окруженный книгами, въ своей уютной комнатѣ, освѣщенной лучами весеннягосолнца. Боязнь, что въ деревнѣ случилось какое нибудь несчастіе, заставила его поспѣшно выбѣжать изъ дому, такъ что баронетъ засталъ его на площади среди бѣглецовъ, число которыхъ ежеминутно увеличивалось.
   -- Во всемъ виноватъ Пикерлингъ!.. воскликнулъ одинъ изъ прибѣжавшихъ, съ трудомъ переводя дыханіе.
   -- Да, все этотъ негодяй мельникъ! кричалъ другой.-- Онъ собралъ ханжей чуть ли не изъ цѣлаго графства...
   -- Я предвидѣлъ это вчера; онъ недаромъ разослалъ своихъ людей по деревнямъ! добавилъ третій.
   Священникъ старался успокоить взволнованныхъ разскащиковъ, прерывавшихъ другъ друга, но впродолженіе нѣсколькихъ минутъ ничего не могъ добиться отъ нихъ, кромѣ отрывочныхъ восклицаній.
   -- Скажите же, наконецъ, что случилось съ вами? спросилъ онъ съ нетерпѣніемъ.-- Вы видите, я до сихъ поръ ничего не понялъ изъ вашихъ словъ и даже не могу себѣ представить, что напугало васъ!
   -- Ахъ, если бы вы знали! воскликнула сквозь слезы молодая дѣвушка, исполнявшая роль подруги Маріанны.-- Они срубили дубъ въ лѣсу.
   -- Всѣ они были вооружены топорами и разомъ набросились на насъ, сказалъ молодой парень, переодѣтый лѣсничимъ, который, несмотря на охватившій его страхъ, сильно покраснѣлъ при этихъ словахъ.-- Къ несчастью, съ нами не было другаго оружія, кромѣ лука и стрѣлъ безъ наконечниковъ...
   -- Молчи и стыдись своей трусости! прервалъ его суровый мужской голосъ. Это былъ почтенный Грингорнъ, хозяинъ трактира подъ вывѣской "Свинья и Свистокъ", одѣтый въ бѣлый передникъ и праздничную ермолку съ кисточкой. Онъ нарядился по случаю праздника и стоялъ передъ дверями своего дома съ трубкой во рту, заложивъ руки за спину. Если онъ не отправился сегодня утромъ въ лѣсъ, то главная причина была та, что дома было много дѣла: пришлось откупорить бочки, приготовить кувшины, убрать комнаты и окна зеленью и цвѣтами для пріема посѣтителей. Но теперь все вышло иначе, нежели онъ предполагалъ. Ему было досадно, что онъ не попалъ въ лѣсъ и не участвовалъ въ свалкѣ, тѣмъ болѣе, что всѣмъ сердцемъ любилъ Мартина Бумпуса и семью баронета. Къ этому примѣшивалась его давнишняя ненависть къ Пикерлингу,-- для него было бы лучшимъ праздникомъ отомстить врагу. Мысль, что онъ упустилъ такой удобный случай проучить мельника, раздражала его; онъ съ особеннымъ удовольствіемъ придрался къ словамъ молодаго парня, чтобы излить свое неудовольствіе.
   -- У васъ не хватаетъ храбрости даже на такіе пустяки! продолжалъ онъ съ досадой.-- Это позоръ для нашей деревни! Ну, я постоялъ бы за себя, хотя и старше всѣхъ васъ; держу пари, что Бумпусъ не сдвинулся съ мѣста, если даже всѣ бросили его...
   Рѣчь Грингорна была прервана неожиданнымъ появленіемъ его дочери, которая бросилась къ нему съ громкимъ плачемъ:
   -- Спасите его! Они убьютъ его!.. Одинъ уже умеръ... Всѣ бросили его. Нашъ молодой баронетъ и миссъ Оливія между ними... О Боже, что я видѣла тамъ!
   Ганна была внѣ себя отъ горя и страха. Трудно было понять что либо изъ ея безсвязныхъ словъ. Праздничный нарядъ ея висѣлъ въ лохмотьяхъ; она разорвала его въ нѣсколькихъ мѣстахъ о терновникъ во время бѣгства; шляпа упала съ ея головы; длинные густые волосы падали въ безпорядкѣ по ея плечамъ.
   Баронетъ до этого момента слушалъ молча и съ замираніемъ то, что говорилось вокругъ него. Никто почти не замѣтилъ его присутствія. Теперь онъ подалъ знакъ, что хочетъ говорить, и толпа немедленно разступилась. Хотя всѣ были заняты своими личными дѣлами и интересами, но особа баронета имѣла въ себѣ нѣчто внушительное для жителей деревни Чильдерлей, которые относились къ нему съ искреннимъ уваженіемъ.
   На площади водворилась мертвая тишина. Баронетъ выступилъ изъ толпы и сказалъ твердымъ голосомъ:-- Очень радъ слышать, что дѣти мои остались въ лѣсу съ ними. Вотъ все, что я могъ понять изъ вашихъ разсказовъ и для меня этого довольно! Да поможетъ мнѣ Господь и поддержитъ мои силы! Но я лучше желаю видѣть дѣтей моихъ мертвыми, чѣмъ знать, что они спасли себѣ жизнь постыднымъ бѣгствомъ...
   Сэръ Товій запнулся и замолчалъ. Онъ дышалъ съ трудомъ и отвернулся отъ толпы, чтобы скрыть слезы, которыя выступили на его глазахъ.
   Священникъ Гевитъ взялъ его за руку и сказалъ:
   -- Не безпокойтесь о вашихъ дѣтяхъ, другъ мой. Господь не оставитъ ихъ. Ни одинъ волосъ не упадетъ съ вашей головы помимо Его святой воли.
   Подобное утѣшеніе не могло найти доступъ къ сердцу баронета и показалось ему совершенно неумѣстнымъ. Онъ холодно поблагодарилъ священника и сказалъ:
   -- Дѣло не въ этомъ! Неужели вы думаете, что только мысль о дѣтяхъ безпокоитъ меня? Никогда еще безнадежность нашего положенія не представлялась мнѣ съ такой ясностью, какъ теперь. Оказывается, что я уже не господинъ въ моемъ помѣстьѣ, точно также какъ нашъ король не властелинъ въ своемъ государствѣ! Какое значеніе могутъ имѣть отдѣльныя личности тамъ, гдѣ расшатаны основы государственнаго порядка, попрано достоинство власти, осмѣяны божественные законы!..
   -- Вы отвергаете единственное утѣшеніе, которое остается у насъ, когда все исчезаетъ, единственную помощь, которая можетъ спасти погибающаго! возразилъ священникъ.-- Вы отталкиваете руку Вседержителя, забывая, что Онъ выше королей и властителей сего міра и что царство Его вѣчное!..
   Баронетъ молчалъ. Это былъ въ своемъ родѣ благочестивый, человѣкъ, но въ данный моментъ слова священника не производили ка него никакого впечатлѣнія. Несмотря на свою природную мягкость и добродушіе, онъ становился рѣзкимъ, упрямымъ и безпощаднымъ въ тѣхъ случаяхъ, когда встрѣчалъ противорѣчіе. Онъ выросъ и воспитывался въ строгихъ правилахъ своей церкви; не считалъ христіанами тѣхъ, которые стояли внѣ ея, и не допускалъ мысли, чтобы къ нимъ могли относиться слова Спасителя: "люби ближняго, какъ самого себя". Умственный кругозоръ баронета былъ довольно ограниченъ; онъ безусловно вѣрилъ въ непогрѣшимость англиканской церкви. Въ его понятіяхъ съ представленіемъ о Богѣ неразрывно связано было глубокое уваженіе къ королю; то и другое пустило глубокіе корни въ его душѣ.
   Событія послѣднихъ лѣтъ тяжело поразили его, но пока еще онъ относился къ нимъ въ качествѣ безучастнаго зрителя и твердо вѣрилъ въ успѣхъ королевскаго дѣла. Только сегодня, въ мучительное пережитое имъ утро, онъ понялъ настоящее положеніе вещей и ужаснулся при видѣ той пропасти, какая открылась передъ нимъ. Въ сильномъ волненіи стоялъ онъ, окруженный толпой безпомощныхъ поселянъ, не зная, что сдѣлалось съ тремя уѣхавшими кавалерами и его собственными дѣтьми. Горе боролось въ немъ съ гнѣвомъ, чувство униженія съ гордостью.
   -- Дѣлать нечего, друзья мои! сказалъ онъ, наконецъ, послѣ продолжительнаго молчанія.-- Намъ не осталось другаго исхода! Они вооружились топорами, мы будемъ защищаться ружьями и саблями! Если они были настолько низки и малодушны, что осмѣлились напасть на беззащитныхъ людей, то мы имѣемъ право поступить съ ними, какъ съ безсмысленными животными. Идите за мной въ замокъ! Снимите оружіе со стѣнъ, захватите съ собой пороху и свинцу. Мы опять поднимемъ старое королевское знамя! Да здравствуетъ нашъ король Карлъ І-й!
   Слова баронета подѣйствовали, какъ электрическая искра, на собравшихся поселянъ. Ему нетрудно было побудить ихъ на самое смѣлое предпріятіе, тѣмъ болѣе, что всѣ они находились подъ впечатлѣніемъ утреннихъ событій.
   Но въ это время послышались громкіе крики и говоръ многочисленной толпы, которая быстро приближалась къ деревнѣ. Это былъ мельникъ Пикерлингъ; онъ шелъ изъ лѣсу въ сопровожденіи своихъ приверженцевъ, вооруженныхъ топорами, блестѣвшими на солнцѣ. Воодушевленные пѣніемъ и молитвой, отуманенные фанатизмомъ, они смѣло подвигались впередъ, разгоняя послѣднихъ бѣглецовъ, попадавшихся на пути. Позади ихъ виднѣлись красные мундиры кавалеристовъ; лѣвой рукой держали они поводья своихъ лошадей, въ правой обнаженныя шпаги.
   Деревенскіе жители при видѣ ихъ обомлѣли отъ ужаса; ими "владѣлъ паническій страхъ, чему въ значительной мѣрѣ способствовали дикія крики бѣглецовъ:-- Они идутъ! Спасайтесь!.. Они перебьютъ всѣхъ насъ!
   Пикерлингъ, увидя баронета въ толпѣ, стоявшей около майскаго дерева, кинулся къ нему съ поднятымъ топоромъ. Глаза его блестѣли, пѣна выступила изъ рта:-- Проклятъ, проклятъ! кричалъ онъ, не помня себя отъ бѣшенства.-- Пошлетъ Господь на тебя смятеніе и несчастіе, доколѣ не будешь истребленъ!.. И будетъ трупъ твой пищей всѣмъ птицамъ и звѣрямъ...
   Сэръ Товій стоялъ молча и не дѣлалъ ни малѣйшаго движенія, чтобы отстранить грозившій ему ударъ. Окружавшіе его поселяне невольно попятились назадъ; но въ эту минуту Николай Грингорнъ бросился на изступленнаго человѣка и выхватилъ топоръ изъ его рукъ. Священникъ съ своей стороны взялъ подъ руку баронета и увлекъ за собою въ церковь, которую тотчасъ же заперъ на ключъ.
   Въ церкви царила тишина и полумракъ. Полуденное солнце, проникая сквозь раскрашенныя окна, освѣщало матовымъ свѣтомъ пестрый мраморный полъ; толстыя каменныя стѣны заглушали шумъ и говоръ толпы, стоявшей на площади.
   Баронетъ въ изнеможеніи опустился на деревянную скамью и долго сидѣлъ, молча опустивъ голову. Когда онъ заговорилъ, то голосъ его странно раздался среди уединенія и таинственнаго мрака высокой церкви.
   -- Нѣтъ, сказалъ онъ,-- меня не безпокоитъ ни моя собственная участь, ни участь моихъ дѣтей. Какое имѣетъ значеніе жизнь всѣхъ насъ! Когда этотъ негодяй замахнулся на меня топоромъ, то я окаменѣлъ отъ ужаса, лишился всякой силы воли при мысли, что они не задумаются поднять святотатственную руку на... Голосъ замеръ въ груди почтеннаго кавалера, гнѣвъ душилъ его.-- Ради Бога, не держите меня! проговорилъ онъ съ усиліемъ,-- я хочу идти на-встрѣчу опасности, а не избѣгать ея. Оставаясь въ бездѣйствіи, мы не можемъ служить дѣлу; наши колебанія губятъ его. Мнѣ надоѣла вся эта комедія; война объявлена; я не намѣренъ больше скрывать своихъ убѣжденій.
   Сэръ Товій порывисто всталъ съ мѣста и, подойдя къ церковнымъ дверямъ, хотѣлъ открыть ихъ, но священникъ остановилъ его.-- Нѣтъ, сказалъ онъ,-- вы не уйдете отсюда; вспомните обѣщаніе, данное вами вашей покойной женѣ!..
   Слова священника обезоружили баронета; онъ машинально послѣдовалъ за нимъ къ алтарю, покрытому по старому обычаю чернымъ сукномъ, съ богатой серебряной вышивкой, хотя въ окрестностяхъ Чильдерлея и почти во всей Англіи съ перемѣной правительства, церкви давно приняли иной видъ. На алтарѣ стояли серебряные подсвѣчники и распятіе изъ слоновой кости, которое въ числѣ другихъ вещей было принесено въ даръ благочестивыми владѣльцами Чильдерлея. Въ небольшомъ деревянномъ храмѣ сохранился еще весь блескъ и великолѣпіе англійскихъ эпископальныхъ церквей: яркія краски, образа и статуэтки. На пестрой живописи оконъ, среди гербовъ и другихъ украшеній виднѣлись освѣщенныя солнечными лучами слова: "Beati pacifici" (Блаженны миротворцы), составлявшія любимое изреченіе короля Іакова І-го, въ царствованіе котораго была возобновлена церковь.
   За алтаремъ висѣла небольшая золотая лампада; свѣтъ ея падалъ на одинъ изъ тѣхъ массивныхъ мраморныхъ саркофаговъ, которые встрѣчаются не только въ соборахъ, но и въ старыхъ приходскихъ церквахъ Англіи. Хотя они не всегда отличаются художественными достоинствами, но производятъ трогательное впечатлѣніе на посѣтителя, такъ какъ въ нихъ болѣе или менѣе живо выражено горе пережившихъ потерю дорогаго существа или надежда на будущую жизнь. На мраморной крышѣ памятника покоилась спящая фигура женщины въ натуральную величину, съ кроткимъ страдальческимъ лицомъ и руками, сложенными на груди. Волосы ея были подобраны чепчикомъ à la Stuart; голова лежала на подушкѣ; длинное платье покрывало ее широкими складками до самыхъ ногъ. Скульпторъ, сдѣлавшій эту статую, вѣроятно, изучилъ до тонкости наружность женщины, послужившей ему моделью, потому что всѣхъ поражало сходство этого мраморнаго лица, съ портретомъ, висѣвшимъ въ столовой Чильдерлейскаго замка, и Оливіей, дочерью баронета. На боковой доскѣ саркофага виднѣлась крупными золотыми буквами слѣдующая надпись:

"Подъ сводомъ этого памятника
покоится прахъ
Леди Екатерины Кутсъ,
супруги сэра Товія Кутсъ, кавалера и владѣльца Чильдерлея въ Кембриджѣ, урожденной Стюартъ, единственной дочери сэра Томаса Стюартъ въ упомянутомъ графствѣ.
"Она скончалась 25 сентября 1642,
38 лѣтъ отъ роду".

   У изголовья саркофага былъ изображенъ фамильный гербъ Стюартовъ: рука въ желѣзной перчаткѣ, державшая сердце съ девизомъ: "Nil desperandum"; въ ногахъ на черной дощечкѣ красовался гербъ фамиліи Кутсъ: вѣтка плюща на красномъ щитѣ съ надписью: "je meurs où je m'attache".
   Священникъ взялъ подъ руку баронета, подвелъ его къ памятнику и, указывая на безжизненную мраморную фигуру, сказалъ:-- Вотъ конецъ всего земнаго! Этотъ конецъ -- могила, она всегда готова принять насъ! Благо тому, кто, похоронивъ дорогое существо, слышитъ изъ его гроба слова предостереженія и любви...
   Могильная тишина, таинственный полумракъ, воспоминаніе о горячо любимой женѣ и людяхъ, дорогихъ для нихъ обоихъ, съ которыми ему пришлось разстаться въ послѣднее время, благодѣтельно подѣйствовали на измученное сердце бѣднаго баронета. Смерть въ этомъ видѣ представляетъ для насъ нѣчто успокаивающее и отрадное. Человѣкъ, удрученный бѣдствіями и нравственными противорѣчіями, которыя со всѣхъ сторонъ скопляются вокругъ него, какъ грозныя тучи, радостно привѣтствуетъ смерть и видитъ въ ней единственный возможный для него исходъ. Онъ думаетъ о ней, какъ о далекомъ другѣ, невидимое присутствіе котораго даетъ ему силы переносить жизнь.
   Баронетъ задумчиво смотрѣлъ на мраморное изображеніе своей жены. Она была совсѣмъ такая въ послѣдніе дни своей жизни! Такая же прекрасная, спокойная и блѣдная! сказалъ онъ съ глубокою грустью, какъ бы разсуждая самъ съ собой.-- Совершенно такъ были сложены руки, когда она связала меня обѣщаніемъ... Я далъ обѣщаніе и это настолько успокоило мою бѣдную Люси, что она почти не чувствовала приближеніе смерти и улыбалась среди страданій. На ея долю выпало немного счастливыхъ дней; въ послѣдніе годы болѣзнь не оставляла ее. Душа ея постепенно разставалась съ тѣмъ, что она любила; только тяжелая забота о будущности дѣтей и мужа поддерживала ея силы и связывала съ жизнью... Вражда уже созрѣла тогда и распространилась въ воздухѣ, какъ зараза; распря между королемъ и парламентомъ все болѣе и болѣе усиливалась, проникла въ семьи и, наконецъ, раздѣлила весь англійскій народъ на двѣ непріязненныя партіи. Хотя всѣ наши друзья измѣнили королю, но Люси оставалась вѣрна ему и молилась за него до послѣдней минуты своей жизни. Мрачное предчувствіе умирающей овладѣло ею. За нѣсколько дней до ея смерти герольды принесли извѣстіе, что король окружилъ себя въ Роттингемѣ преданными ему лордами и кавалерами и первый началъ борьбу, поднявъ знамя съ королевскимъ гербомъ и надписью: "Отдайте Кесарево Кесарю!" Въ этотъ день была сильная буря; вѣтеръ сорвалъ королевское знамя. Тогда рѣшено было до окончанія битвы поставить его на другой сторонѣ холма, гдѣ стѣна защищала бы его отъ вѣтра; но почва была настолько камениста, что всѣ попытки вырыть болѣе или менѣе глубокую яму оказались напрасными и люди должны были поперемѣнно придерживать его цѣлыми часами, чтобы оно не упало. Когда Люси услыхала объ этомъ, то сильно огорчилась и сказала: "ничья рука не въ состояніи будетъ удержать его, Господь противъ этого". Въ тотъ же день вечеромъ неожиданно явился къ намъ этотъ человѣкъ... Не заставляйте меня... Я не въ состояніи произнести его имя у этой могилы. Онъ явился вооруженный съ головы до ногъ въ великолѣпномъ одѣяніи, какъ демонъ искуситель, съ полной увѣренностью, что ему удастся совратить меня съ истиннаго пути. Онъ объявилъ мнѣ, что семь графствъ соединились противъ короля, что все готово къ возстанію и въ Кембриджѣ составился комитетъ, который поручилъ ему пригласить меня присоединиться къ нимъ... Какова дерзость! Онъ осмѣлился сдѣлать мнѣ подобное предложеніе, мнѣ!... Я былъ возмущенъ до глубины души и не стѣсняясь высказалъ ему свое негодованіе. Тогда онъ потребовалъ, чтобы я сохранилъ нейтралитетъ. Это окончательно взбѣсило меня; я не помнилъ себя отъ ярости... Жена была въ сосѣдней комнатѣ и слышала нашъ разговоръ; она все еще любила его; сердце ея не могло отрѣшиться отъ того, что нѣкогда было дорого ей! Господь избавилъ ее отъ новаго горя; ей не суждено было увидѣть, до какихъ крайностей дошелъ этотъ человѣкъ!
   -- Оливеръ! крикнула она.
   Мы вошли въ ея комнату. Люси протянула ему руку и сказала слабымъ голосомъ:
   -- Ты долженъ исполнить мою послѣднюю просьбу, Оливеръ! Обѣщай мнѣ, что каковъ бы ни былъ исходъ затѣяннаго тобою предпріятія, ты не сдѣлаешь никакого вреда этому дому и пощадишь моего мужа и дѣтей.
   -- Клянусь спасеніемъ моей души, воскликнулъ лицемѣръ, что я исполню ваше желаніе, моя дорогая кузина! Только онъ также долженъ дать обѣщаніе -- не поднимать руки противъ парламента и не вредить дѣлу, которому онъ не сочувствуетъ.
   -- Обѣщаешь ли ты это? спросила умирающая такимъ тономъ, что противорѣчіе казалось мнѣ невозможнымъ.
   -- Я даю обѣщаніе, сказалъ я; -- но подъ условіемъ, чтобы меня не принуждали измѣнить королю. Въ тотъ день, когда особа помазанника Божія подвергнется опасности, я буду считать себя свободнымъ отъ своего обѣщанія.
   -- Разумѣется! отвѣтилъ онъ.-- Но вы можете быть спокойны, кузенъ, никто не помышляетъ объ этомъ...
   Онъ подалъ руку умирающей и немедленно уѣхалъ изъ замка. Въ тотъ же день съ Чильдерлейской башни снято было королевское знамя.
   

ГЛАВА XIII.
Гдѣ добродѣтель наказана и порокъ торжествуетъ.

   Разсказъ баронета былъ неожиданно прерванъ сильными ударами въ церковную дверь.-- Вы видите, сказалъ онъ священнику,-- они дошли до послѣдней крайности. Иначе быть не можетъ! Кто отвергаетъ порядокъ, установленный Богомъ, тотъ отступился отъ самого Бога. Пустите меня! Пустите меня! Я не могу долѣе оставаться здѣсь.
   -- Нѣтъ, я никогда не допущу до этого! возразилъ Гевитъ и, отстранивъ рукой баронета, поспѣшно отворилъ дверь и вышелъ самъ на паперть. За нимъ виднѣлась полутемная церковь; солнце ярко освѣщало его лицо и стройную фигуру.-- Что вамъ нужно? спросилъ онъ разсвирѣпѣвшую толпу, которая тотчасъ же обступила его.-- Зачѣмъ вы хотите нарушить миръ Божьяго храма?
   -- Богъ папистовъ и идолопоклонниковъ -- не нашъ Богъ! Только ложные боги блестятъ и свѣтятся! воскликнулъ Пикерлингъ, указывая своимъ приверженцамъ на открытую церковь, гдѣ полуденное солнце, просвѣчивая сквозь пестрыя стекла оконъ, осыпало огненными искрами металлическія и каменныя украшенія стѣнъ.-- Очистите святыню! Разрушьте гнѣздо идолопоклонниковъ! Возстаньте, сыны Господни! Поднимите свои мечи на защиту истинной вѣры! Теперь Чильдерлейскій замокъ и церковь въ нашихъ рукахъ!
   Еще минута и деревенская церковь вѣроятно подверглась бы полному разоренію отъ руки фанатиковъ; но въ это время за ихъ спиной раздался громкій повелительный голосъ:
   -- Прочь отсюда! Чильдерлей-гаузъ находится подъ особеннымъ покровительствомъ Кромвеля!
   Кавалеристы, приставшіе къ шайкѣ Пикерлинга подъ вліяніемъ его краснорѣчія, оторопѣли, услыхавъ этотъ голосъ. Они выстроились и отдали честь. Это былъ Франкъ Гербертъ, который неожиданно появился среди площади на взмыленной лошади.-- Кто этотъ человѣкъ? спросилъ онъ, указывая на мельника.-- По какому праву онъ принялъ на себя роль начальника и осмѣливается склонять парламентскихъ солдатъ къ нарушенію дисциплины?
   Мельникъ видимо смутился при этихъ словахъ. Онъ снялъ съ головы свою пирамидальную войлочную шляпу и, подойдя къ полковнику, сказалъ:
   -- Эти благочестивые люди также какъ и я были убѣждены, что вы посланы къ намъ съ той цѣлью, чтобы выслушать наши просьбы и оказать намъ помощь...
   -- Но развѣ благочестивые люди должны прибѣгать къ топорамъ, чтобы заставить себя выслушать! прервалъ его Гербертъ.
   -- Въ писаніи сказано: возразилъ мельникъ -- "съ мечами"...
   -- Молчать, крикнулъ Гербертъ;-- я уже довольно слышалъ объ этомъ!
   Затѣмъ, онъ подозвалъ кавалеристовъ и прочелъ имъ бумагу, которую вынулъ изъ кармана. Это было форменное предписаніе самого Кромвеля, чтобы "ни одинъ изъ солдатъ парламентской арміи, подъ страхомъ строжайшаго наказанія, не осмѣливался вступать въ замокъ и владѣнія Чильдерлейскаго баронета съ какою либо непріязненною цѣлью".
   Гербертъ, окончивъ чтеніе, поднялъ листъ бумаги надъ своей головой, чтобы всѣ могли видѣть твердый и крупный почеркъ генерала и его гербовую печать, на которой былъ изображенъ левъ съ кольцомъ въ правой лапѣ и девизомъ: Dies et "ingenium".
   Такого рода листы, называемые "protections", на языкѣ того времени, не составляли рѣдкости, такъ какъ несмотря на упорство, съ какимъ велась междоусобная война, замѣтно было извѣстное рыцарство въ отношеніяхъ обѣихъ сторонъ, которыя какъ будто хотѣли показать этимъ, что взялись за оружіе только въ силу печальной необходимости. Между борцами обѣихъ партій были лучшіе люди государства, уважавшіе другъ друга за честность и умъ; изъ нихъ многіе были нѣкогда друзьями и сосѣдями. Хотя рѣшеніе распри въ данный моментъ зависѣло отъ острія ихъ шпагъ, преданія прошлыхъ дней были настолько сильны въ нихъ, что они старались по возможности сохранить семьямъ прежнихъ друзей имущество, котораго они должны были лишиться вслѣдствіе суровыхъ законовъ войны. Мемуары и хроники того времени переполнены описаніемъ случаевъ, какъ вліятельный человѣкъ въ парламентѣ отклонилъ тѣмъ или другимъ способомъ секвестръ, наложенный на имѣніе убитаго или беззащитнаго роялиста; не мало было и такихъ примѣровъ, когда предводитель королевскихъ войскъ доказывалъ своими поступками, что партизанскій фанатизмъ не убилъ въ немъ чувства прежней дружбы. Подобное великодушіе вполнѣ понятно со стороны народной арміи: по мѣрѣ того, какъ выростала ея сила отъ сознанія внутренной твердости и увеличивалась самоувѣренность, благодаря блестящимъ одержаннымъ побѣдамъ, у ней могло явиться чувство забвенія обидъ и всепрощенія относительно враговъ, которыхъ она больше не боялась. Совсѣмъ при иныхъ условіяхъ находилось королевское войско, ослабленное раздорами и отсутствіемъ дисциплины. Пасть его была въ рукахъ королевы, которая дѣлала распоряженія, живя въ Парижѣ, другая была подчинена пфальграфу Рупрехту; но никто не признавалъ властелиномъ короля, такъ какъ имъ управляли тѣ или другіе любимцы, и безнадежное колебаніе было его нормальнымъ состояніемъ. Въ описываемое время, вѣсы королевской милости склонились на сторону принца Рупрехта, который пользовался безграничнымъ вліяніемъ въ придворномъ оксфордскомъ лагерѣ. Онъ былъ племянникъ короля, храбрый рубака, но плохой полководецъ. Ничто не связывало его съ землей, по которой онъ проводилъ свою кавалерію, и съ врагами, противъ которыхъ онъ направлялъ войско. Болѣе, чѣмъ кто либо, онъ способствовалъ отчужденію страны отъ интересовъ несчастнаго короля; въ современныхъ книгахъ мы встрѣчаемъ много разсказовъ объ его жестокости относительно побѣжденныхъ и плѣнныхъ. Между тѣмъ, народная армія хотя и преслѣдовала съ безпощадною строгостью всякія излишества, но никогда не увлекалась местью. Новый человѣкъ внесъ въ нее новые элементы. Пощада врагамъ, уваженіе къ собственности, неприкосновенность личности и свобода совѣсти -- таковы были принципы, провозглашенные Кромвелемъ. Они обаятельно дѣйствовали на массу. "Съ евангеліемъ въ одной рукѣ и шпагой въ другой, онъ покорилъ Англію!", какъ выразился о немъ Вольтеръ.
   Кавалеристамъ не показалось страннымъ, когда Франкъ Гербертъ прочелъ имъ бумагу, въ которой, личность Чильдерлейскаго баронета, его замокъ и имущество были объявлены подъ непосредственнымъ покровительствомъ Кромвеля. Они молча опустили свои сабли, не выразивъ ни малѣйшаго неудовольствія.
   Въ это время Гербертъ, стоявшій спиной къ церкви повернулъ свою лошадь, чтобы очистить дорогу небольшой группѣ людей, слѣдовавшей за носилками Мануэллы, которую онъ далеко оставилъ за собой, услыхавъ шумъ на деревенской площади. Взглядъ его случайно упалъ на священника, все еще стоявшаго въ церковныхъ дверяхъ. Яркая краска выступила на его лицѣ.
   -- Боже мой, ты ли это Гевитъ!-- воскликнулъ онъ съ радостной улыбкой. Дорогой другъ, сколько лѣтъ мы не видѣлись съ тобой.
   Священникъ давно узналъ его по голосу.
   Они были товарищами по старой лондонской школѣ "Merchant Taylors", гдѣ воспитывались многіе великіе люди Англіи. Оба тогда горячо любили другъ друга. Это была одна изъ тѣхъ юношескихъ привязанностей, которая продолжается всю жизнь, не смотря на разницу общественнаго положенія и убѣжденій, и кончается только смертью. Какое значеніе можетъ имѣть въ этомъ случаѣ долгая разлука! При встрѣчѣ, подъ грудой пепла, насыпаннаго жизнью, опять поднимается старое пламя, разцвѣтаютъ прежнія розы, которыя такъ довѣрчиво извивались около старыхъ сѣрыхъ стѣнъ, въ наши юношескіе годы, расточали все великолѣпіе своихъ красокъ въ полдень, вечеромъ повѣряли свои тайны проносившемуся вѣтру и каждое утро распускались вновь вѣчно свѣжія и юныя, покрытыя серебристой росой. Въ этомъ собственно и заключается для насъ очарованіе первой дружбы и первой любви, что мы вносимъ въ нихъ свѣжесть нашихъ ощущеній, нетронутыхъ жизнью.
   Они не видѣлись съ того дня, какъ разстались въ школѣ. Все перемѣнилось съ тѣхъ поръ: разгорѣлась межоусобная война и произошелъ окончательный разрывъ между обѣими партіями. Франкъ Гербертъ всталъ на сторону парламента и обнажилъ свою шпагу за права народа, его нравственную и политическую свободу; священникъ непоколебимо стоялъ за божественное право короля и эпископальную англійскую церковь, и готовъ былъ защищать ихъ до послѣдней капли крови. При такихъ условіяхъ могло ли быть еще какое либо соглашеніе между ними? Что соединяло ихъ теперь?
   Франкъ Гербертъ первый протянулъ священнику свои покрытыя сталью руки, и прежніе школьные товарищи, по старому, заключили другъ друга въ объятія.
   -- Я былъ увѣренъ что ничто не разлучитъ насъ!-- сказалъ Гербертъ.
   -- Если бы это даже случилось, возразилъ взволнованный священникъ, то, рано или поздно, мы бы опять сошлись другъ съ другомъ.
   Пикерлингъ съ неудовольствіемъ отошелъ отъ нихъ.
   -- Вы видите, сказалъ онъ, обращаясь къ своимъ приверженцамъ, Саулъ и Амалекъ заключили между собой союзъ. Это не предвѣщаетъ ничего хорошаго въ будущемъ; я начинаю вѣрить въ правдивость слуховъ, дошедшихъ до насъ изъ Лондона. Ковенантъ скоро окончитъ свое существованіе, а эти солдаты совсѣмъ не такіе, какими мы воображали ихъ! Что же касается Оливера, то онъ обманулъ насъ...
   -- Тише! ради Бога! воскликнули въ одинъ голосъ нѣсколько пуританъ. Они могутъ услышать тебя!
   Но опасное слово было произнесено. Одинъ изъ кавалеристовъ подошелъ къ Пикерлингу и положилъ ему на плечо свою руку, окованную сталью.
   Это былъ юноша съ блѣднымъ преждевременно исхудалымъ лицомъ и съ большими выразительными глазами, въ которыхъ просвѣчивала мрачная непоколебимая твердость.
   -- Ты смѣешь отзываться такимъ образомъ о человѣкѣ, на котораго мы возлагаемъ лучшія наши надежды! сказалъ онъ спокойнымъ, но рѣшительнымъ голосомъ. Горе тебѣ и твоей душѣ! Развѣ ты забылъ что сказано въ священномъ писаніи: "побѣждающій облечется въ бѣлыя одежды; и не изглажу имени его изъ книги жизни и исповѣдаю имя его предъ Отцемъ Моимъ и предъ Ангелами его..."
   Онъ замолчалъ. Товарищи окружили его.-- На него сошелъ духъ пророчества; онъ началъ проповѣдь! говорили между собой кавалеристы.
   Франкъ Гербертъ также присоединился къ нимъ; но и онъ не рѣшился прервать проповѣдника.
   Это былъ сынъ его арендатора, юноша слабаго тѣлосложенія, мечтательный отъ природы. Со времени своего поступленія въ армію, онъ былъ охваченъ распространеннымъ въ то время мистическимъ ученіемъ, основаннымъ на пророчествахъ Даніила, тѣмъ болѣе, что между кромвелевскими солдатами было довольно много милленаріевъ. Они ожидали скораго исполненія словъ пророка и были убѣждены, что послѣ уничтоженія четырехъ баснословныхъ животныхъ, означавшихъ, согласно толкованію, четыре царства, наступитъ пятое -- настоящее царство Божіе, которое будетъ продолжаться тысячу лѣтъ и въ которомъ Іисусъ Христосъ будетъ единымъ владыкой. Но это царство должно было возникнуть съ паденіемъ Карла I, злобнаго и нечестиваго короля, противъ котораго они вели войну. Въ Кромвелѣ они видѣли человѣка "избраннаго святыми", призваніе котораго состояло въ томъ, чтобы приготовить міръ ко второму пришествію. Это ученіе въ большинствѣ случаевъ имѣло неотразимую силу на людей признававшихъ его; распѣвая псалмы, они радостно шли на смерть съ твердымъ убѣжденіемъ, что по ихъ трупамъ пережившіе войдутъ въ "царствіе". Они не признавали священническаго сана, такъ какъ у нихъ священникомъ могъ быть всякій, на кого находило наитіе свыше. Всѣ храмы были для нихъ безразличны, какъ богатыя эпископальныя церкви, такъ и пресвитеріанскія съ ихъ бѣлыми обнаженными стѣнами. Они мечтали о раздѣлѣ собственности, уничтоженіи различія между богатыми и бѣдными, объ евангельскомъ равенствѣ и братской любви. Относительно своихъ политическихъ убѣжденій, они были республиканцами и въ то же время индепендентами въ церковномъ смыслѣ. Епископальная церковь была разрушена, но пресвитеріанство грозило замѣнить свергнутую тиранію прелатовъ деспотизмомъ синода; ни съ той, ни съ другой стороны не было терпимости. Поэтому индепенденты, не смотря на свои мрачныя суровыя фигуры, представляли до извѣстной степени отрадное явленіе, такъ какъ они признавали, что всякое искреннее убѣжденіе свято, и что къ нему слѣдуетъ относиться съ уваженіемъ. Великія слова, сказанныя Кромвелемъ въ Палатѣ Общинъ по поводу сектантства, господствовавшаго въ его арміи, должны быть записаны золотыми буквами на знамени свободы совѣсти: "Пресвитеріане и индепенденты, сказалъ онъ, одинаково проникнуты духомъ молитвы и вѣры, и по ихъ убѣжденію всѣмъ должно быть предоставлено право существованія и свободнаго слова. Въ этомъ у нихъ нѣтъ разногласія и всѣ они солидарны. Горе тѣмъ, кто думаетъ иначе! Истинное единство можетъ быть только при этихъ условіяхъ..."
   Хотя Франкъ Гербертъ не сочувствовалъ лжеученію милленаріевъ и вообще былъ довольно равнодушенъ къ религіознымъ вопросамъ, но изъ уваженія къ Кромвелю относился снисходительно къ сектантамъ, тѣмъ болѣе, что особенно дорожилъ молодымъ проповѣдникомъ. Несмотря на слабое здоровье, молодой фанатикъ мужественно выступилъ на защиту родины, покинувъ стариковъ родителей, невѣсту и богатую арендаторскую ферму. Гербертъ чувствовалъ особенное состраданіе, когда онъ видѣлъ юношу послѣ проповѣди: онъ изнемогалъ отъ усталости; его впалые щеки были покрыты густымъ румянцемъ, глаза горѣли лихорадочнымъ блескомъ.
   -- Локіеръ, сказалъ онъ, обращаясь къ юношѣ, ты напрасно принимаешь къ сердцу слова этого человѣка, мы накажемъ его другимъ, болѣе дѣйствительнымъ способомъ!
   -- Полковникъ, отвѣтилъ этотъ, ничто не должно казаться намъ маловажнымъ, когда вопросъ идетъ о служеніи Тому, Кто говоритъ моими устами.
   Гербертъ подозвалъ мельника и, смѣривъ его съ головы до ногъ недовольнымъ взглядомъ, спросилъ: кто ты и какъ тебя зовутъ?
   -- Я чильдерлейскій мельникъ, сэръ,-- отвѣтилъ смиренно Пикерлингъ съ низкимъ поклономъ. Смѣю увѣрить вашу милость, что я богобоязненный человѣкъ и никому не дѣлаю зла...
   -- Мы уже слышали эти рѣчи и не придаемъ имъ никакого значенія, отвѣтилъ Гербертъ. Но такъ какъ ты хотѣлъ отклонить моихъ солдатъ отъ данной имъ клятвы къ повиновенію начальству и, вдобавокъ, самовольно собралъ и привелъ сюда этихъ людей... то, по нынѣшнимъ военнымъ законамъ, ты будешь присужденъ къ висѣлицѣ!
   Мрачно выслушали пуритане слова Герберта.
   -- Это уже не первый разъ, угрюмо ворчали они, что насъ заставляютъ молчать подобнымъ способомъ. Оказывается, что мы не въ лучшемъ положеніи, нежели были наши отцы! Ихъ подвергали жестокимъ казнямъ, ссылали въ отдаленныя пустыни, клеймили раскаленнымъ желѣзомъ... Мы думали, что гнѣвъ Божій, наконецъ, обратился противъ нашихъ враговъ и что наступила наша очередь...
   -- Ваша очередь! воскликнулъ запальчиво Гербертъ. Кто вамъ далъ право посягать на жизнь и имущество вашихъ сосѣдей, составлять заговоръ противъ здѣшняго владѣльца! Это вы называете вашей очередью! Если было время, когда васъ преслѣдовали, ссылали, казнили, то вы хотите примѣнить тотъ же способъ дѣйствій къ другимъ. Въ этомъ заключается ваше ученіе!..
   -- Да, мы будемъ преслѣдовать, жечь желѣзомъ, подвергать казнямъ и изгнанію нашихъ враговъ, возразилъ одинъ пуританинъ, выдвигаясь изъ толпы. Мы будемъ дѣлать это не потому, что съ нами поступали тѣмъ же способомъ, но для прославленія имени Господа нашего. Подобно тому, какъ нѣкогда священники эпископальной церкви, эти высокомѣрные служители тираніи ставили насъ къ позорному столбу за то, что мы отстаивали чистоту евангелія, мы будемъ привязывать къ позорному столбу тѣхъ, которые гнѣвятъ Бога, говоря о скоромъ пришествіи Спасителя и страшномъ судѣ. Мы стоимъ за ковенантъ, который торжественно заключенъ между обѣими церквами...
   Между кавалеристами послышался ропотъ, нѣкоторые изъ нихъ невольно схватились за оружіе. Но одного взгляда Герберта было достаточно, чтобы удержать ихъ отъ дальнѣйшихъ проявленій неудовольствія.
   -- Намъ толкуютъ о парламентѣ!-- продолжали товарищи оратора; но если такъ будетъ впредь и благочестивые люди будутъ по старому подвергаться насилію, то скоро эта образцовая армія съ своими начальниками возьметъ верхъ надъ парламентомъ и генералъ сдѣлается властелиномъ Англіи...
   -- Я считаю безполезнымъ вступать съ вами въ пренія, возразилъ Гербертъ, и предупреждаю васъ, что по вашимъ деревнямъ будутъ разставлены отряды моихъ кавалеристовъ, можетъ быть это убѣдитъ васъ, насколько разумны и преступны произнесенныя вами слова. Что же касается этого человѣка, добавилъ онъ, указывая на мельника, то его ждетъ достойное наказаніе!..
   Вниманіе Герберта было привлечено баронетомъ, который вышелъ изъ церковныхъ дверей, чтобы встрѣтить приближавшуюся группу людей. Онъ горячо обнялъ своихъ дѣтей и сказалъ съ своей обычной добродушной улыбкой, что "ему остается благодарить Бога за ихъ благополучное возвращеніе, и что теперь одинъ изъ худшихъ дней его жизни кажется ему не такимъ ужаснымъ".
   -- Послѣ Бога, мы должны благодарить этого джентльмена за наше спасеніе, сказала Оливія, указывая на Франка Герберта, который въ это время подошелъ къ нимъ. Въ ея голосѣ и взглядѣ выразилась глубокая признательность, которую она чувствовала къ своему новому знакомому.
   Баронетъ молчалъ. Ему были хорошо извѣстны ненавистные цвѣта и значки парламентской арміи, но въ то же время онъ ясно сознавалъ, что обязанъ сохраненіемъ жизни, дѣтей и имущества тому, кто носилъ ихъ. Въ душѣ его происходила тяжелая борьба между естественнымъ чувствомъ благодарности и боязнью измѣнить своимъ убѣжденіямъ. Такого рода противорѣчія встрѣчаются въ каждой единичной жизни, но принимаютъ трагическій характеръ среди обстоятельствъ, не допускающихъ примиренія. Наружность красиваго статнаго юноши располагала баронета въ его пользу. Ему нравилось открытое чистосердечное выраженіе лица Герберта и его скромныя манеры, такъ какъ онъ, повидимому, старался скорѣе избѣгнуть благодарности, нежели ожидалъ ея, хотя имѣлъ полное право требовать, чтобы баронетъ не отличалъ друзей отъ недруговъ въ данный моментъ и имѣлъ бы мужество отдать ему справедливость. Но сэру Товію казалось постыднымъ и унизительнымъ принимать благодѣянія отъ человѣка, который несъ знамя парламента и былъ неумолимымъ врагомъ короля.
   Гербертъ не далъ ему времени прійти къ какому либо рѣшенію. Онъ вѣжливо поклонился баронету и попросилъ его послѣдовать за нимъ на средину площади, гдѣ мельникъ стоялъ на прежнемъ мѣстѣ въ ожиданіи рѣшенія своей участи.
   -- Сэръ, сказалъ Гербертъ, этотъ человѣкъ называетъ себя вашимъ арендаторомъ?
   -- Да, это мельникъ Пикерлингъ! Къ сожалѣнію, онъ получилъ по наслѣдству мельницу, которая поставлена на моей землѣ и отдавались въ ленъ его предкамъ сотни лѣтъ, чуть ли не съ того времени, какъ выстроенъ мой замокъ. Да поможетъ мнѣ Господь, я, кажется, ничѣмъ не заслужилъ ту непріязнь, съ какой онъ относится ко мнѣ...
   -- Вѣроятно наслѣдственное пользованіе мельницей было неразрывно связано съ взаимнымъ обязательствомъ вѣрности, какъ все, что перешло къ намъ отъ временъ рыцарства?-- спросилъ Франкъ. Онъ, вѣроятно, принесъ вамъ клятву въ вѣрности!
   -- Разумѣется и самымъ торжественнымъ образомъ, какъ это было всегда въ обычаѣ между землевладѣльцемъ и арендаторомъ. Въ день своего водворенія на мельницѣ, онъ подалъ мнѣ обѣ руки и сказалъ: "Съ этого дня я принадлежу вамъ душой и тѣломъ и буду вѣрно служить вамъ за полученный отъ васъ участокъ земли насколько это не будетъ въ ущербъ вѣрности, въ которой я клялся другому и высшему господину, моему королю"!
   Баронетъ намѣренно возвысилъ голосъ при послѣднихъ словахъ и добавилъ: вѣдь это, какъ вамъ извѣстно, старое juramen tum homagii et fidelitatis!
   Легкая тѣнь неудовольствія пробѣжала по лицу Герберта. Но онъ тотчасъ же овладѣлъ собой и сказалъ спокойнымъ тономъ:
   -- Этотъ человѣкъ нагло нарушилъ данную клятву, поднявъ оружіе противъ своего леннаго господина. Власть не должна допускать подобныхъ вещей, хотя, вслѣдствіе печальнаго стеченія обстоятельствъ, она находится въ разладѣ съ другой властью государства и никто не можетъ сказать заранѣе, каковъ будетъ исходъ борьбы. Но въ Англіи еще существуетъ правосудіе и права отдѣльныхъ личностей останутся неприкосновенными. Судъ можетъ утвердить или отмѣнить мое рѣшеніе, тѣмъ неменѣе, въ виду исключительныхъ обстоятельствъ, я произношу именемъ парламента предварительный приговоръ, по которому Пикерлингъ лишается права пользованія мельницей; а вы, сэръ, можете назначить кого нибудь другого на его мѣсто.
   -- Да поможетъ мнѣ Господь!-- возразилъ баронетъ, кому же могу я передать мельницу, какъ не Мартину Бумпусу!
   Эти слова вызвали громкіе крики радости со стороны поселянъ. Всѣхъ ихъ болѣе или менѣе тривожила боязнь лишиться своего добраго господина, а теперь они видѣли, что онъ облеченъ такою же властью, какъ и прежде. Къ тому же вполнѣ одобряли выборъ, сдѣланный баронетомъ, и столпились около Мартина съ поздравленіями.
   Вумпусъ представлялъ собой довольно жалкую фигуру въ эту минуту, несмотря на удовольствіе, сіявшее на его лицѣ: посохъ его былъ сломанъ; краска сошла со лба и щекъ. Не помня себя отъ радости, онъ указалъ на майское дерево, стоявшее на прежнемъ мѣстѣ, и громко воскликнулъ: -- Не теряйте мужества друзья мои Господь да сохранитъ баронета Чильдерлей! Затѣмъ, обращаясь къ краснощекой дочери Грингорна, онъ шепнулъ ей на ухо:
   -- Ну, Ганна, кто могъ ожидать этого! Пожалуй скоро устроимъ нашу свадьбу!
   -- Какъ тебѣ не стыдно, Мартинъ, говорить о подобныхъ вещахъ! отвѣтила она вполголоса, скромно опуская глаза, но въ то же время крѣпко пожала ему руку.
   Мельникъ почти равнодушно выслушалъ свой приговоръ; онъ готовился къ смерти, и поэтому былъ очень доволенъ, что отдѣлался такой дешевой цѣной, тѣмъ болѣе, что не считалъ мельницу окончательно потерянной для себя.
   -- Подожди немного! сказалъ онъ показывая кулакъ своему смертельному врагу Бумпусу. Ты скоро запоешь другую пѣсню; достанется и твоему господину!
   Бумпусъ не удостоилъ отвѣтомъ благочестиваго мужа; между тѣмъ какъ пуритане, схвативъ послѣдняго подъ руки, поспѣшно увели его въ предупрежденіе дальнѣйшей ссоры.
   -- Уйдемъ скорѣе отсюда! говорили они вполголоса, обращаясь къ своему пострадавшему брату. Мы устроимъ тебя не хуже прежняго. По крайней мѣрѣ намъ теперь извѣстно, чего можно ожидать отъ этой образцовой арміи и ея примѣрныхъ генераловъ!..
   -- Да, хороши, нечего сказать! возразилъ съ негодованіемъ мельникъ, когда онъ очутился на разстояніи ружейнаго выстрѣла отъ деревни и никто изъ враговъ не могъ разслышать его словъ. Неужели вы думаете, что этимъ дѣло кончится! Нѣтъ я не допущу, чтобы безбожники радовались нашему униженію. Гдѣ же послѣ этого справедливость! Награждаютъ людей, которые въ заговорѣ съ кавалерами и даютъ имъ средства бѣжать въ Оксфордъ! а насъ, которые съ опасностью жизни взялись за оружіе, чтобы остановить беззаконіе, гонятъ изъ дому, лишаютъ послѣдняго крова! Но вооружимся терпѣніемъ!... продолжалъ ораторъ, воодушевляясь все болѣе и болѣе и грозя кулакомъ шествію, которое въ это время поднималось по холму въ замокъ въ сопровожденіи носилокъ. Желалъ бы я знать, откуда взялась эта дѣвушка: изъ Вавилона или Рима; но она въ недобрый часъ переступитъ порогъ Чильдерлійскаго дома; неизбѣжная гибель ожидаетъ всѣхъ ихъ!.. Пойдемте братья! я взялъ посохъ и послѣдовалъ за вами, чтобы представить мое дѣло на совѣтъ праведныхъ. Господь сказалъ своему избраннику Іакову: "Я съ тобой, и сохраню тебя вездѣ, куда ты ни пойдешь и возвращу тебя въ сію землю..."
   

ГЛАВА XIV.
Друзья.

   Франкъ Гербертъ былъ отраслью боковой линіи знатной фамиліи Гербертовъ Пемброкъ и Монгомери, многіе представители которой прославились въ исторіи Англіи въ качествѣ военачальниковъ, государственныхъ людей, философовъ, поэтовъ и мыслителей. Родъ этотъ, развѣтвляясь все болѣе и болѣе, распространялся отъ юго-запада Англіи до сѣвернаго Уэльса и такъ называемыхъ "среднихъ графствъ". Религіозныя несогласія очень рано разъединили эту семью, какъ и многія другія въ Англіи; къ этому скоро примѣшалась борьба парламента съ королевской властью. Дѣдъ и отецъ Франка Герберта, умершіе до начала войны, были протестанты и ярые приверженцы парламента; въ этихъ традиціяхъ сложился умъ и характеръ юноши. Въ Кембриджѣ Франкъ воспитывался съ молодымъ Бокингемомъ, который по матери былъ его близкимъ родственникомъ, и между ними завязались пріятельскія отношенія. Но прочная дружба была немыслима между этими двумя противоположными натурами: строгими, нравственными принципами и серьезнымъ характеромъ одного и суетнымъ легкомысліемъ другого. Рано или поздно они должны были разойтись въ разныя стороны, еслибы даже война не разъединила ихъ. Теперь оба принадлежали къ двумъ враждебнымъ лагерямъ, и это былъ наилучшій исходъ для подобныхъ случайныхъ отношеній, которыя въ большинствѣ случаевъ приводятъ къ мелочнымъ личнымъ ссорамъ.
   Франкъ Гербертъ, выражаясь языкомъ того времени, принадлежалъ къ "круглоголовымъ", хотя это названіе вовсе не подходило къ нему, такъ какъ густые каштановые волосы окаймляли его лицо. Само собою разумѣется, что этимъ онъ навлекалъ на себя недовѣріе фанатиковъ партіи, соблюдавшихъ всѣ внѣшніе признаки пуританизма. Въ тѣ, давно минувшія времена, когда эта мрачная секта, которой Англія обязана своей свободой, впервые должна была связать религіозную опозицію съ политической и черезъ это преобразовалась въ партію, наиболѣе ревностные представители ея, мужчины и женщины, старались выдѣлиться изъ остальной массы особымъ покроемъ платья, манерами и языкомъ. Эта разница всего болѣе выказывалась въ своеобразномъ способѣ, какимъ они стригли себѣ волосы. Въ пренебреженіи, съ какимъ всѣ относились къ нимъ, они видѣли извѣстное мученичество, которое хотѣли навлечь на себя тѣмъ или другимъ способомъ. Поэтому каждый пуританинъ, какое бы ни было его положеніе въ свѣтѣ, званіе или состояніе, считалъ своимъ долгомъ такъ коротко обстричь себѣ волосы, чтобы уши оставались открытыми. Нѣкоторыя и особенно духовныя лица доходили до такой крайности, что совершенно выбривали себѣ головы въ кружокъ и оставляли только небольшіе клочки волосъ, что придавало имъ комическій видъ и навлекло на нихъ насмѣшливую кличку "круглоголовыхъ". Но для нихъ это былъ отличительный признакъ религіозныхъ убѣжденій и какъ бы соблюденіе религіознаго обряда.
   Но эти времена давно прошли. Только угнетенная партія можетъ нуждаться въ наружныхъ признакахъ, по которымъ ея представители узнаютъ другъ друга; но если перевѣсъ на ея сторонѣ и она становится господствующей, то подобныя внѣшнія отличія должны быть отброшены, такъ какъ они при этомъ условіи лишены всякаго смысла. Франкъ Гербертъ при своемъ развитомъ вкусѣ считалъ пуританскую стрижку нелѣпымъ ребячествомъ и, къ соблазну фанатиковъ, носилъ волосы по модѣ королевскихъ приверженцевъ.
   Равнымъ образомъ, онъ не находилъ нужнымъ говорить на ихъ жаргонѣ -- въ носъ гнусливымъ тономъ "святыхъ избранниковъ", какъ величали себя пуритане. Франкъ, какъ и всѣ болѣе дальновидные энергичные люди того времени, чуждые предразсудковъ, предвидѣлъ революцію, которая должна быть послѣдствіемъ междоусобной войны, и сознавалъ, что существуютъ болѣе серьезныя и высокія цѣли, нежели тѣ, которыя преслѣдовали фанатики при своей ограниченности и деспотизмѣ. Рознь, возникшая въ великой партіи, которая такъ единодушно выступила на защиту родины, проявилась сначала въ мелочныхъ и, повидимому, незначительныхъ фактахъ. Великій человѣкъ, ратовавшій за свободу личности въ своемъ отечествѣ, не могъ требовать, чтобы она находилась подъ гнетомъ внѣшности и формы. Его армія и штабъ, болѣе чѣмъ когда либо сплоченные строжайшей дисциплиной, мало по малу отрѣшились отъ мрачнаго однообразія въ одеждѣ и одѣлись въ пурпуръ, золото и яркіе цвѣта, которые такъ могущественно дѣйствуютъ на фантазію простыхъ солдатъ. Самъ Кромвель, болѣе чѣмъ кто нибудь, держался того мнѣнія, что можно любить отечество и свободу и быть истинно добрымъ и благочестивымъ человѣкомъ, не порывая связи съ жизнью и остальнымъ обществомъ.
   Хотя Франкъ Гербертъ не былъ ни поэтомъ, ни писателемъ, какъ многіе изъ его предковъ, но съ увлеченіемъ читалъ поэтовъ и особенно историковъ. Въ послѣднее время онъ преимущественно изучалъ Тацита и посвящалъ этому чтенію тѣ немногіе часы, которые были въ его распоряженіи въ короткіе промежутки между военными дѣйствіями. Въ исторіи римскихъ междоусобныхъ войнъ онъ искалъ утѣшенія въ бѣдствіяхъ своей родины, среди которыхъ закинула его судьба. Нерѣдко по вечерамъ, наканунѣ битвъ сидя у бивуачнаго огня, онъ думалъ о тихомъ уютномъ замкѣ своихъ предковъ, тѣнистыхъ старыхъ деревьяхъ парка и ясной зеркальной поверхности пруда. Въ дни своей ранней юности, онъ мечталъ провести тутъ всю жизнь среди книгъ, природы и близкихъ людей; теперь это желаніе было тѣмъ сильнѣе, что дѣйствительность все болѣе и болѣе отдаляла эту мечту. Чтеніе Тацита поддерживало въ немъ мужество и вселяло надежду на лучшую будущность для своей родины; примѣръ великой римской республики указывалъ ему въ чемъ заключается спасеніе государства и счастье народа.
   "Vir magnus, quantum licebat", говорилъ Гербертъ, повторяя слова своего любимаго писателя, сказанныя имъ въ описаніи жизни Агриколы {Агрикола римскій полководецъ род. въ 40 г. послѣ P. X. ум. въ 96 г., тесть Тацита, который составилъ описаніе его жизни. Императоръ Веспасіанъ назначилъ Агриколу правителемъ завоеванной имъ Великой Британіи, но Домиціанъ лишилъ его этой должности.}, который былъ великимъ человѣкомъ, насколько вообще можно быть великимъ при такой безграничной монархіи, какой была римская имперія. Знакомство съ классиками и другими историческими сочиненіями, а равно и собственныя размышленія привели Герберта къ глубокому убѣжденію, что человѣкъ можетъ достигнуть полнаго проявленія своихъ природныхъ способностей и нравственнаго величія только тамъ, гдѣ личность его совершенно ограждена закономъ отъ всякаго произвола и гдѣ ему нечего опасаться какихъ либо случайностей.
   Но не эти размышленія занимали Герберта въ тотъ моментъ, когда онъ вошелъ въ уютную комнату приходскаго священника. Онъ проводилъ баронета и его дочь до воротъ замка и здѣсь простился съ ними. Одну минуту рука молодой дѣвушки довѣрчиво лежала въ его рукѣ; затѣмъ она еще разъ кивнула своей бѣлокурой головой и исчезла подъ мрачной аркой, возвышавшейся на другой сторонѣ моста.
   Кто станетъ оспаривать, что подобныя минуты имѣютъ иногда рѣшающее вліяніе на нашу дальнѣйшую судьбу. Сердце Герберта болѣзненно сжалось; имъ овладѣло такое тяжелое чувство одиночества и безпомощности, что онъ готовъ былъ броситься вслѣдъ за Сильвіей; и только неожиданное появленіе сторожа заставило его опомниться и отойти отъ воротъ.
   Почти машинально сошелъ онъ съ холма, на которомъ стоялъ замокъ, и повернулъ на дорогу ведущую въ домъ священника. Послѣдній видимо ожидалъ его, такъ какъ при входѣ дорогого гостя поспѣшно положилъ книгу, которую держалъ въ рукахъ, и радушно привѣтствовалъ его.
   -- Какъ хорошо у тебя въ этой комнатѣ! воскликнулъ Гербертъ. Я охотно провелъ бы здѣсь всю мою жизнь!..
   Гербертъ говорилъ совершенно искренно, такъ какъ домашняя обстановка священника произвела на него самое пріятное впечатлѣніе и успокоительно подѣйствовала на его возбужденные нервы. Убранство комнаты было крайне просто; въ ней не было ни педантичнаго порядка и никакихъ лишнихъ украшеній; все было на своемъ мѣстѣ и вездѣ простота соединялась съ изяществомъ и комфортомъ, на сколько послѣдній былъ доступенъ для священника гонимой церкви. Двѣ стѣны до самаго потолка были заняты полками книгъ, которыя составляли лучшее и единственное развлеченіе Гевита. Они заставляли его забывать о печальной дѣйствительности и давали возможность жить мечтательной жизнью, чуждой противорѣчій и борьбы. Хотя у него было свое глубокое затаенное горе, но онъ молча выносилъ его; и поэтому врядъ ли печальное лицо священника поражало простодушныхъ поселянъ, которые привыкли обращаться къ своему пастырю за совѣтомъ во всѣхъ важныхъ случаяхъ жизни. Онъ никому не отказывалъ въ своей помощи и всегда съ искреннимъ сочувствіемъ относился къ чужому страданію, но при первой возможности снова возвращался въ уединеніе своей тихой комнаты, къ своимъ любимымъ книгамъ. Сюда пришелъ онъ и сегодня, какъ только утихъ шумъ на церковной площади и его присутствіе оказывалось лишнимъ; но около дома все еще слышался топотъ лошадей и говоръ кавалеристовъ, ожидавшихъ приказа, чтобы двинуться въ путь. Лучи вечерняго солнца проникая въ окно, обращенное къ западу, наполняли комнату золотистымъ свѣтомъ и отражались на корешкахъ книгъ, покрывавшихъ стѣны, такъ что взглядъ Герберта невольно остановился на нихъ.
   Старые товарищи обнялись; затѣмъ священникъ подвелъ посѣтителя къ скамьѣ и сѣлъ рядомъ съ нимъ. Изъ окна открывался прекрасный видъ на холмъ, покрытый лѣсомъ, на вершинѣ котораго виднѣлась башня Чильдерлейскаго замка.
   -- Мирная жизнь среди полей, вдали отъ многолюдныхъ городовъ, всегда была конечною цѣлью моихъ желаній! сказалъ Франкъ, указывая на окно.-- Посмотри, какъ свѣтитъ солнце, зеленѣютъ луга! Живущіе здѣсь люди могли бы наслаждаться полнымъ безмятежнымъ счастьемъ! Но кто поручится, что не сегодня-завтра сюда явятая войска; суровый солдатъ не пощадитъ этого весенняго великолѣпія и равнодушно растопчетъ молодую траву и ростки хлѣбныхъ зеренъ, посѣянныхъ съ такимъ трудомъ... En quo discordia cives perduxit miseros!.. Вотъ печальные результаты всякихъ междоусобныхъ войнъ!
   -- Значитъ ты также желаешь мира? спросилъ священникъ.
   -- Было бы преступленіемъ не желать прекращенія этой несчастной войны!-- возразилъ Гербертъ.
   -- Но развѣ тебя не радуетъ торжество партіи, къ которой ты принадлежишь и слава одержанныхъ ею побѣдъ?
   -- Хороша слава, которая подноситъ лавры покрытые траурнымъ крепомъ! воскликнулъ Гербертъ. Въ междоусобной войнѣ не можетъ быть рѣчи о торжествѣ; никакія побѣды не могутъ радовать насъ, и мы подчиняемся только горькой необходимости.
   -- Я опять узнаю тебя въ этихъ словахъ Франкъ! сказалъ священникъ, дружески пожимая руку своему школьному товарищу.
   Гербертъ всталъ съ мѣста и безпокойно большими шагами ходилъ взадъ и впередъ по комнатѣ.
   -- Тебѣ, быть можетъ, это покажется страннымъ, сказалъ онъ, останавливаясь передъ окномъ и бросивъ задумчивый взглядъ на холмъ и башню Чильдерлейскаго замка, но съ самаго утра, когда я вошелъ въ лѣсъ и въ эту деревню, гдѣ увидѣлъ тебя и... горячее желаніе мира опять проснулось во мнѣ сильнѣе, чѣмъ когда либо... Я желалъ бы знать... зачѣмъ намъ суждено было встрѣтиться тамъ...
   Франкъ Гербертъ произнесъ послѣднія слова съ видимымъ усиліемъ, лицо его приняло печальное озабоченное выраженіе.
   Священникъ только отчасти понялъ слова Герберта.
   Если желаніе мира такъ сильно въ вашей партіи, какъ ты говоришь, сказалъ онъ, то, что мѣшаетъ вамъ дать его нашей родинѣ, которая подверглась такимъ тяжелымъ испытаніямъ. Теперь это въ вашей власти.
   -- Pax samnitica, pax infida, pax incerta!-- воскликнулъ Франкъ съ горькой усмѣшкой, кто можетъ желать подобнаго мира!..
   -- Но развѣ ты не помнишь, возразилъ священникъ, великія слова, сказанныя Цицерономъ по поводу междоусобной войны, что "наихудшій миръ, лучше самой законной войны" -- Iniquissimum pacem justissimo bello antefero. Великій римскій гражданинъ предвидѣлъ печальный исходъ борьбы для своей родины.
   -- Но развѣ твоя партія желаетъ мира?-- спросилъ Франкъ. Возможно ли вести съ вами какіе либо переговоры, когда вашъ король нѣсколько разъ заявлялъ публично, что "нѣтъ никакой надобности держать слово, данное бунтовщикамъ".
   -- Если чьи либо слова могутъ быть истолкованы двоякимъ способомъ, замѣтилъ священникъ, то джентльменъ даетъ имъ то значеніе, которое наиболѣе сообразно съ его честью. Король, заключивъ перемиріе, отнесется совершенно иначе къ вашей партіи, и бранное слово "бунтовщика" потеряетъ тотъ смыслъ, какой ему придаютъ теперь.
   Гербертъ недовѣрчиво покачалъ головой.-- Я не хочу огорчать тебя, такъ какъ тебѣ дорогъ человѣкъ, котораго называютъ англійскимъ королемъ. Но какое значеніе можетъ онъ имѣть для насъ! Развѣ онъ не нарушилъ тысячи разъ своихъ клятвъ, съ того момента, какъ шестнадцать лѣтъ тому назадъ, въ присутствіи всего парламента утвердилъ своею подписью прошеніе о правахъ, (petition of rights), обезпечивающее свободу Англіи, а затѣмъ втайнѣ отрекся отъ него. Наконецъ, наступилъ многознаменательный день, когда онъ заодно съ арміей составилъ заговоръ противъ своего парламента; къ счастью заговоръ этотъ былъ обнаруженъ благодаря измѣнѣ одного изъ его военачальниковъ, что и послужило поводомъ къ бѣгству короля и сигналомъ къ междоусобной войнѣ... Но не станемъ больше говорить объ этомъ. Я знаю, что ты не раздѣляешь моего взгляда.
   -- Дѣйствительно, наша распря не можетъ быть окончена словами, отвѣчалъ священникъ.-- Зачѣмъ стану я отвѣчать на обвиненія твоей партіи или повторять то, что говорятъ противъ васъ королевскіе приверженцы. Время споровъ и словесныхъ преній давно прошло; но среди невыразимыхъ бѣдствій междоусобной войны, разгара страстей, изъ разоренныхъ городовъ, опустошенныхъ земель слышишь общій вопль о мирѣ. Всѣ жаждутъ мира, не говорю о безчисленномъ множествѣ людей, лишенныхъ крова и бѣжавшихъ изъ своихъ ограбленныхъ замковъ, домовъ и хижинъ... Меня лично не пугаютъ потери, которыя ожидаютъ насъ. Я поклоняюсь непреложнымъ принципамъ и знаю, что они вѣчны. Но мнѣ казалось болѣе разумнымъ и гуманнымъ, если бы каждая партія признала законность существующихъ фактовъ и не старалась преждевременно уничтожать то, что должно пасть само собой въ силу естественнаго хода вещей.
   Гербертъ засмѣялся злобнымъ смѣхомъ.-- Я не знаю ни одного примѣра въ исторіи, сказалъ онъ, гдѣ бы привилегированные люди добровольно отказались отъ своего титула или отъ которой нибудь изъ присвоенныхъ ими прерогативъ!
   -- Противъ этого я не стану спорить, такъ какъ ты совершенно правъ. Но развѣ мы для того изучаемъ исторію, чтобъ повторять ее? Неужели наша участь -- вѣчно подражать прошлому! Мы стоимъ на перекресткѣ двухъ дорогъ, и мнѣ кажется наступило время выйти на новый путь. Готовятся великія перемѣны! Мы не можемъ вернуться назадъ къ нашей исходной точкѣ и должны волей-неволей двигаться впередъ. Когда отдаленный шумъ оружія долетаетъ до стѣнъ моей уединенной комнаты, въ моемъ воображеніи рисуются картины будущаго. Въ тѣ времена, когда новыя идеи зарождаются среди хаоса бродячихъ элементовъ, Господь посылаетъ своего избранника, воплощающаго въ себѣ человѣческую личность въ полномъ и широкомъ значеніи этого слова. Онъ неожиданно указываетъ удивленному міру его задачи, говоритъ ему, чего онъ хочетъ, предписываетъ то, что онъ долженъ дѣлать. Смущеніе, овладѣвшее массой, не подавляетъ его всеобъемлющаго и могучаго ума. Онъ не слѣдуетъ за общественнымъ мнѣніемъ, а составляетъ его. Мелочныя, школьныя различія партій становятся смѣшными передъ величіемъ этого человѣка. Его соотечественники сначала не замѣчаютъ его, затѣмъ борятся съ нимъ орудіемъ презрѣнія или насмѣшки, поперемѣнно называютъ его мечтателемъ, идеалистомъ, дикаремъ, попирающимъ права другихъ людей; и, въ концѣ концовъ, преклоняются пристыженные передъ геройствомъ этого человѣка. Въ подобномъ признаніи исчезаютъ всякія различія между партіями; ими же созданные предразсудки разлетаются, какъ карточные домики. Затѣмъ наступаетъ продолжительный свѣтлый моментъ, когда людьми овладѣваетъ блаженное чувство братскаго единенія. Всѣ съ восторгомъ привѣтствуютъ того, котораго невидимому выбрало само Провидѣніе, чтобы онъ вывелъ свой народъ на новый славный путь и запечатлѣлъ на челѣ столѣтія печать своего генія... У Англіи есть такой человѣкъ! Это...
   Это Кромвель!-- воскликнулъ Гербертъ. Только о немъ могъ ты говорить такимъ образомъ! Что можетъ разъединять насъ, когда мы сходимся во взглядѣ на этого геніальнаго человѣка!
   -- Все!-- возразилъ грустнымъ тономъ священникъ. Одна только любовь къ родинѣ соединяетъ насъ неразрывной связью. Ты идешь по прямому пути, который открытъ передъ тобой. Но обрати вниманіе на мои слова и обдумай ихъ. Быть можетъ, они впослѣдствіи не покажутся тебѣ такими дикими, какъ теперь, и ты захочешь содѣйствовать тому, что я предложу тебѣ. У меня одна надежда: это свиданіе короля съ Кромвелемъ.
   -- Свиданіе короля съ Кромвелемъ!-- повторилъ машинально Гербертъ, взглянувъ съ удивленіемъ на своего друга.
   -- Да, я не отрекаюсь отъ своихъ словъ, продолжалъ спокойно священникъ. Король никогда не видалъ Кромвеля и слышалъ о немъ насмѣшливые и презрительные отзывы людей, не имѣющихъ никакого понятія объ его нравственной высотѣ, громадномъ могуществѣ и значеніи. Я знаю, что это крайнее средство; но имѣемъ ли мы право быть разборчивыми при настоящемъ положеніи дѣлъ.
   -- Это невозможно!-- воскликнулъ Гербертъ.
   Въ эту минуту, среди торжественной вечерней тишины, раздался на площади протяжный звукъ трубы.
   -- Они садятся на коней; я долженъ послѣдовать ихъ примѣру! сказалъ Гербертъ. Война призываетъ меня; теперь не время предаваться золотымъ мечтамъ о счастьи и мирѣ. Дорогой другъ, мнѣ тяжело разстаться съ тобой послѣ такого короткаго свиданія, но солдатъ долженъ повиноваться долгу, а не влеченію сердца... Милое видѣніе должно исчезнуть также внезапно, какъ оно явилось предо мною... Это была одна мечта... я долженъ уѣхать!
   Онъ подошелъ къ окну и задумчиво смотрѣлъ на весенній ландшафтъ, озаренный золотистыми лучами заходящаго солнца; вдали на высотѣ холма виднѣлся Чильдерлейскій замокъ, окруженный зеленью деревъ. На красивомъ мужественномъ лицѣ молодаго кавалериста выразилась тяжелая внутренняя борьба. Онъ видимо колебался, затѣмъ, пересиливъ себя, сдѣлалъ нѣсколько шаговъ по комнатѣ и остановился передъ столомъ, за которымъ сидѣлъ священникъ.
   -- Еще одно слово, сказалъ онъ вполголоса, какъ бы изъ боязни, что его могутъ подслушать; -- передай дочери баронета, что я никогда не забуду нашей встрѣчи, что бы ни случилось въ будущемъ... но мы не властны надъ нимъ и надъ нашимъ сердцемъ...
   -- Оливіи?-- спросилъ священникъ съ невольнымъ удивленіемъ.
   -- Да, Оливіи; это имя будетъ всегда дорого мнѣ!..
   -- Но зачѣмъ ты не останешься здѣсь, хотя бы на сегодняшній вечеръ; ты бы могъ самъ сказать ей это.
   Нѣтъ, сегодня вечеромъ мы должны соединиться на дорогѣ къ С. Ивсъ съ отрядомъ кромвелевскаго полка, которымъ командуетъ Клейполь. Ты кажется знаешь его? Онъ изъ Нортемитона; это отличный юноша! Говорятъ Кромвель хочетъ выдать за него свою вторую дочь Елизавету.
   Гербертъ произнесъ эти слова мимоходомъ, не придавая имъ никакого значенія; но сердце священника замерло при этихъ словахъ; лицо его покрылось смертельною блѣдностью; губы задрожали. Но это продолжалось одну секунду; онъ снова овладѣлъ собою; между тѣмъ, влюбленный юноша, былъ такъ занятъ своими мыслями, что не замѣтилъ внезапной перемѣны, которая произошла съ его другомъ.
   -- Сдѣлай одолженіе, окажи мнѣ небольшую услугу, продолжалъ Гербертъ, потому что, Богъ знаетъ, увидимся ли мы опять съ нею... Столько храбрыхъ людей было убито на моихъ глазахъ, что я не имѣю права думать, что составляю счастливое исключеніе... Мнѣ хотѣлось бы что нибудь оставить на память Оливіи... Передай ей эту книгу отъ моего имени; можетъ быть, она доставитъ ей нѣкоторое удовольствіе...
   Священникъ взялъ изъ рукъ Герберта маленькую книгу, переплетенную въ бархатъ съ красивымъ золотымъ бордюромъ, и обѣщалъ передать ее по назначенію.
   Затѣмъ они молча обнялись; священникъ проводилъ своего друга до воротъ, выходившихъ на деревенскую площадь.
   Солнце скрылось за противоположнымъ лѣсомъ, но въ яркомъ отблескѣ его лучей, на зубцахъ Чильдерлейскаго замка Франку мерещилась изящная бѣлокурая головка лѣсной королевы.
   Въ долинѣ начинало смеркаться. Священникъ сидѣлъ одинъ у открытаго окна и держалъ въ рукахъ книгу, которую Франкъ далъ ему для Оливіи.
   На заглавномъ листѣ, были напечатаны слѣдующія слова:
   Стихотворенія Джона Мильтона. Лондонъ. А. Д. 1645.
   

Часть II.

ГЛАВА I.
Лагерь роялистовъ.

   Теперь мы оставимъ на время почтеннаго баронета и его семью, а равно и Франка Герберта, который, бросивъ послѣдній прощальный взглядъ на зубцы Чильдерлейскаго замка, двинулся въ путь съ своими драгунами, и попросимъ читателя послѣдовать за нами въ незнакомую для него мѣстность въ графствѣ Лейстеръ. Цѣлый мѣсяцъ прошолъ со времени описанныхъ нами сценъ. Здѣсь, въ прелестныхъ долинахъ Бардонъ Гилля, также цвѣтутъ розы; великолѣпные луга покрываютъ своей блестящей изумрудной зеленью берега рѣкъ; тутъ же беретъ начало и рѣка Эвонъ, обязанная своей славой Шекспиру, и которая постепенно направляется къ Уорвикширу и Стратфорту. Но, въ іюнѣ 1645 года, врядъ ли кто либо изъ англичанъ думалъ о розахъ и великомъ поэтѣ.
   Всего меньше думалъ о нихъ одинокій всадникъ, ѣхавшій по большой дорогѣ изъ Маркетъ-Герборо въ Лейстеръ, главный городъ графства того же имени. Приглядѣвшись ближе, мы узнаемъ нашего стараго знакомаго -- сэра Гарри Слингсби, съ которымъ мы разстались въ Лонгстовскомъ лѣсу, въ моментъ его ссоры съ молодымъ герцогомъ Бокингемомъ.
   Онъ уже не въ крестьянскомъ платьѣ, и лошадь его твердо ступаетъ по землѣ, занятой роялистами. Лейстеръ въ рукахъ короля; его величество живетъ тутъ, и королевская армія расположена по близости.
   Но герцогъ Бокингемъ не сопровождаетъ почтеннаго кавалера. Въ тотъ день, когда благодаря любовной исторіи съ "искательницей приключеній", какъ Слингсби назвалъ Мануэллу, письмо королевы едва не попало въ руки враговъ, они разстались съ непріязнью. Бокингемъ изъ ребяческаго упрямства поворотилъ свою лошадь въ противоположную сторону и сказалъ своему спутнику, что "во всякомъ случаѣ, надѣется раньше его быть въ королевскомъ лагерѣ, чтобы приготовить ему тамъ хорошій пріемъ".
   -- Убирайся куда хочешь!-- сказалъ сквозь зубы Слингсби.-- Не велика бѣда, если ты попадешь въ руки непріятеля; чѣмъ меньше будетъ такихъ молодцовъ, какъ ты, въ королевскомъ лагерѣ, тѣмъ лучше.
   Въ виду важнаго возложеннаго на него порученія, сэръ Гарри соблюдалъ возможную осторожность во время дороги и больше думалъ о безопасности ввѣренныхъ ему депешъ, нежели о собственной особѣ. Онъ отдыхалъ днемъ въ замкѣ того или другого кавалера, преданнаго королю, и ѣхалъ ночью подъ прикрытіемъ темноты: этимъ способомъ ему удалось пробраться изъ Бедфордшира въ Бокингемское графство, а оттуда въ Оксфордширъ. Но когда онъ, послѣ шестидневнаго путешествія, подъѣхалъ къ Оксфорду, гдѣ онъ надѣялся по прежнему застать королевскій дворецъ въ Christchurch-College, то ему сказали, что его величество только что оставилъ городъ и направился къ сѣверо-западу, такъ какъ пришло извѣстіе, что парламентская армія, подъ предводительствомъ Ферфакса, приближается съ юго-востока. Теперь храброму Слингсби предстояло или быть запертымъ въ Оксфордѣ, въ случаѣ если непріятель будетъ блокировать городъ, или попасть въ руки враговъ, что было еще хуже.
   Желая избѣгнуть того и другого, онъ поѣхалъ еще медленнѣе, хотя его путешествіе и до этого не отличалось особенной быстротой. Цѣлыми сутками приходилось ему выжидать удобной минуты, чтобы двинуться въ путь, подобно кораблю, ожидающему попутнаго вѣтра. Между тѣмъ, военныя приготовленія мятежной арміи принимали все болѣе и болѣе грандіозные и угрожающіе размѣры. Онъ могъ бы многое разсказать объ этомъ, такъ какъ изъ различныхъ "священническихъ норъ", которыя теперь сдѣлались чуть-ли не главнымъ мѣстомъ его пребыванія, ему нерѣдко приходилось видѣть многое, что происходило около него, иногда даже больше, нежели онъ могъ желать этого по чувству чести. Въ былыя времена, онъ наравнѣ съ другими кавалерами надсмѣхался надъ непріятельской арміей, потому что не имѣлъ о ней никакого понятія. Роялисты утверждали, что "бунтовщики" и "поджигатели" парламента, какъ они называли индепендентовъ, потому и настояли на томъ, чтобы ни одинъ народный представитель, засѣдающій въ парламентѣ и занимающій правительственную должность, не могъ одновременно командовать арміей, чтобы отстранить отъ кормила правленія лордовъ и военачальниковъ, носившихъ фамиліи знатныхъ англійскихъ родовъ, какъ Робертъ Деверё, графъ Эссексъ, Эдуардъ Монтегъ, баронъ Кимбольтонъ и Виконтъ Манчестеръ, и избавиться такимъ образомъ отъ единственныхъ великихъ генераловъ, какіе были въ Англіи. Этотъ билль, названный "актомъ добровольнаго отреченія" особенно служилъ поводомъ для всевозможныхъ шутокъ въ королевской арміи; придворные кавалеры подсмѣивались надъ ловкостью "болотнаго" лорда (какъ они называли Кромвеля), который съумѣлъ обойти рѣшеніе парламента, такъ что послѣдній по прежнему предоставлялъ ему командовать арміей. Такимъ образомъ, говорили они, черезъ нѣсколько мѣсяцевъ образовалась "новая образцовая армія", состоящая изъ "толстоголовыхъ" мужиковъ и проповѣдующихъ ремесленниковъ. Побѣда непріятеля при Морстонмурѣ, по ихъ мнѣнію, могла быть объяснена тѣмъ, что въ то время въ кромвелевской арміи было много наемныхъ европейскихъ солдатъ и старыхъ служакъ. "Но теперешняя нищенская армія не нюхала пороха; она состоитъ изъ подмастерьевъ и сыновей арендаторовъ, которые не могутъ жить мирно; и еще недавно, ихъ главнокомандующіе Ферфаксъ и Кромвель поколотили другъ друга палками!.."
   Такъ говорили и думали роялисты, на основаніи самыхъ неправдоподобныхъ слуховъ. Но сэръ Гарри перемѣнилъ мнѣніе о непріятельской арміи, такъ какъ имѣлъ случай близко познакомиться съ нею во время своихъ невольныхъ рекогносцировокъ, когда ему приходилось пробираться ночью сквозь цѣпи ея постовъ. Онъ мысленно рѣшилъ не скрывать истины отъ короля, если судьба дастъ ему возможность явиться передъ его величествомъ.
   Теперь онъ приближался къ цѣли своего путешествія. Была пятница, 13-е іюня; всадникъ уже не имѣлъ надобности скрываться и ѣхалъ, какъ мы уже говорили, по большой дорогѣ, такъ какъ его конь ступалъ по королевской землѣ и кругомъ расположились королевскія войска. Онъ миновалъ передовые посты; передъ нимъ былъ Маркетъ-Герборо, главная квартира принца Рупрехта, а на двухъ-часовомъ разстояніи отсюда -- Лейстеръ, гдѣ стояла пѣхота.
   Сэръ Гарри подъѣхалъ къ небольшому лѣсу, за которымъ открывался широкій видъ на окружающую мѣстность; вдали можно было различить небольшой городокъ. Насталъ вечеръ, солнце почти скрылось за лѣсомъ; но верхушки и стволы деревьевъ были ярко освѣщены его пурпуровыми лѣтними лучами.
   Въ это время изъ лѣсу раздался смѣхъ, пѣніе и топотъ лошадиныхъ копытъ. Хотя почтенный кавалеръ зналъ, что здѣсь ему нечего опасаться встрѣчи съ непріятелемъ, но все-таки, изъ предосторожности, счелъ нужнымъ остановиться; лошадь его также навострила уши. Между тѣмъ, пѣніе приближалось и стало настолько ясно, что сэръ Гарри окончательно успокоился. Это была шуточная пѣсня, сочиненная въ насмѣшку надъ парламентской арміей; а никто не могъ пѣть ее, кромѣ роялистовъ. Сэръ Гарри ускорилъ шагъ своей лошади; онъ думалъ съ удовольствіемъ о встрѣчѣ съ друзьями, хотя въ то же время ему было непріятно видѣть, что роялисты такъ легко относятся къ непріятелю, которымъ ни въ какомъ случаѣ не слѣдовало пренебрегать.
   "March, march, pinks of election", пѣли веселые голоса. Громко раздавался по лѣсу игривый мотивъ пѣсни, которая, подъ названіемъ "марша Давида Лесли", была настолько популярна въ лагерѣ роялистовъ, что удержалась до послѣдняго времени и встрѣчается во многихъ сборникахъ стихотвореній.
   Сэру Гарри была знакома эта пѣсня, въ которой заключались намеки на "побѣды" чернаго марграфа Монроза въ шотландскихъ горахъ и выражалась надежда на скорое соединеніе горцевъ съ королевскими войсками. Приверженцы короля заранѣе предвкушали побѣду надъ "откормленными каплунами" и "святошами", какъ они называли пресвитеріанъ, связанныхъ ковенантомъ (союзомъ) съ парламентской арміей. При этомъ въ пѣснѣ было изображено, какъ стоявшіе на сѣверѣ враги, подъ начальствомъ Лесли, помчатся во всю прыть, когда издали, на границѣ Англіи и Шотландіи, покажутся "голубые шапки клановъ".
   Но тутъ пѣніе прекратилось, и изъ лѣсу показалась толпа всадниковъ; впереди всѣхъ ѣхалъ принцъ Морицъ, младшій братъ принца Рупрехта, соучастникъ его военныхъ дѣйствій я любовныхъ приключеній и такой же вѣрный приверженецъ своего дяди, короля. Третій братъ ихъ, курфирстъ Карлъ Людвигъ, лишенный своихъ владѣній (такъ какъ имперское войско заняло Пфальцъ), оставался нейтральнымъ между королемъ и парламентомъ, чтобы въ удобную минуту принять сторону того, кто въ состояніи будетъ возвратить ему наслѣдственныя его земли, потому что въ большинствѣ случаевъ у сверженныхъ принцевъ вырабатывается особый кодексъ приличій и чести.
   Принцъ Морицъ съ своими спутниками возвращался съ послѣобѣденной прогулки, на которую они отправились верхами. Пользуясь удобнымъ случаемъ, они посѣтили сосѣднія деревни, гдѣ любезничали съ красивыми дочерьми арендаторовъ и крестьянъ и веселились отъ души, какъ настоящіе доблестные кавалеры.
   -- Если не ошибаюсь, это сэръ Гарри Слингсби!-- воскликнулъ принцъ Морицъ, обращаясь къ своимъ спутникамъ, которые въ свою очередь узнали почтеннаго джентльмена и привѣтствовали его громкими криками.
   Слингсби почтительно поклонился принцу и отвѣтилъ на поклонъ его веселыхъ товарищей.
   -- Объясните пожалуйста, спросилъ принцъ, куда вы спѣшите и зачѣмъ?
   -- Я долженъ немедленно явиться къ его величеству и передать ему депеши изъ Парижа.
   Король давно ждетъ ихъ, но только мнѣ кажется, что вы пріѣхали поздно!-- замѣтилъ принцъ, съ добродушной улыбкой, закручивая кверху свои усы.
   -- Какимъ образомъ? спросилъ озадаченный кавалеръ.
   -- Какъ будто вы не знаете?-- возразилъ принцъ. У васъ была какая-то ссора съ его свѣтлостью герцогомъ Бокингемомъ. Онъ пріѣхалъ сюда восемь дней тому назадъ, или нѣтъ,-- четырнадцать. А вы знаете пословицу: кто пріѣхалъ послѣдній, тотъ всегда оказывается виноватымъ!
   -- Но я надѣюсь, спросилъ Слингсби взволнованнымъ голосомъ, что не обратили вниманія на болтовню легкомысленнаго мальчишки, и...
   -- Не горячитесь мой милый сэръ! Вы забываете, что отецъ молодого герцога, былъ величайшимъ другомъ...
   -- Тѣмъ болѣе, молодой герцогъ долженъ былъ...
   -- Дайте мнѣ договорить сэръ Гарри; молодой герцогъ Бокингемъ пользуется большой милостью его величества... Ну, да, Богъ съ нимъ!-- воскликнулъ со смѣхомъ принцъ. Мы вѣдь всегда были съ вами въ хорошихъ отношеніяхъ, мой почтенный сэръ. Помните тотъ день, когда мы гнались на лошадяхъ за бѣгущей толпой, состоящей изъ всякаго сброда до городскихъ воротъ Ридинга. Еслибы намъ позволили тогда ѣхать дальше и послѣдовали за нами, то быть можетъ, король былъ бы теперь въ своемъ лондонскомъ дворцѣ, а не въ жалкой деревушкѣ Льюбенгемѣ, близь Лейстера. Вотъ осталось и на вашу долю, старый дружище! добавилъ принцъ, протягивая сэру Гарри рогъ съ виномъ. Глотокъ хорошаго сента лучше всего подкрѣпитъ ваши силы. Не даромъ говорится въ пѣснѣ.
   
   Хвала тебѣ нашъ мудрый Аристиппъ
   Твоя наука -- чаша стараго вина...
   
   Эти строфы старой студенческой пѣсни были громко пропѣты веселымъ принцемъ, который прибавилъ къ нимъ еще пару куплетовъ. Онъ выучилъ эту пѣсню въ Оксфордѣ и часто пѣлъ ее вмѣстѣ съ студентами, которые во время пребыванія королевскаго двора въ городѣ, бросивъ всѣ занятія, расхаживали съ рапирами по улицамъ и позволяли себѣ всякія безчинства, какъ въ трезвомъ, такъ и въ пьяномъ состояніи.
   Сэръ Гарри ѣхалъ молча, печально понуривъ голову, между тѣмъ, какъ принцъ всячески старался развлечь его пѣніемъ и разговорами. Наконецъ лѣсъ кончился, и они увидѣли передъ собой небольшой городокъ Маркетъ-Герборо, уже погруженный въ вечерніе сумерки. Мѣстами зажигались огни. Всюду мелькали военные мундиры, драгуны и кирасиры расхаживали взадъ и впередъ съ своими длинными саблями, гремѣвшими по мостовой. Горожане и солдаты громко перебранивались между собой; слышны были женскіе голоса, звавшіе на помощь.
   -- Ну, этому не слѣдуетъ придавать серьезнаго значенія; повѣрьте, что онѣ совершенно довольны своей судьбой! замѣтилъ со смѣхомъ принцъ Морицъ, и пропѣлъ по этому поводу новую пѣсню, только что сочиненную сэромъ Феншау, секретаремъ принца Рупрехта.
   Всѣ трактиры, мимо которыхъ имъ приходилось проѣзжать, были переполнены народомъ; даже на подоконникахъ сидѣли посѣтители. Громкій говоръ голосовъ смѣшивался съ апплодисментами, бряканьемъ оловянныхъ кружекъ и постукиваньемъ костей на игорныхъ столахъ. На площади стоялъ караулъ. Онъ отдалъ честь принцу Морицу. Подъ сводами открытыхъ галерей большаго дома, выходившаго окнами на площадь, виднѣлись королевскія знамена и штандарты и между ними богато вышитое знамя, посланное королевой, съ короной посрединѣ, окруженной восемнадцатью золотыми лиліями. На другой сторонѣ площади, въ лучшемъ трактирѣ городка, помѣщалась главная квартира принца Рупрехта. Стоявшіе у воротъ солдаты доложили принцу Морицу, что главнокомандующій выѣхалъ на охоту съ своей свитой и неизвѣстно когда вернется. Въ эту пору года запрещено стрѣлять дичь; но кавалеры не обращали на это вниманія, такъ какъ имъ необходимо было развлечься чѣмъ нибудь среди скуки лагерной жизни.
   Принцъ Морицъ предложилъ своимъ спутникамъ присоединиться къ охотникамъ, которые должны были находиться въ недалекомъ разстояніи отъ города. Сэръ Гарри отказался отъ этого предложенія подъ предлогомъ усталости и отправился одинъ въ общую залу трактира, гдѣ спросилъ себѣ кружку вина. Но вино оставалось нетронутымъ; онъ сидѣлъ у стола подперевъ голову рукой и мрачно смотрѣлъ на противоположную стѣну, не замѣчая окружавшей его обстановки. Онъ достигъ цѣли своего долгаго опаснаго путешествія, но сердце его не предвидѣло ничего хорошаго въ будущемъ. Не стало многихъ его друзей; лучшіе и самые умные изъ нихъ были убиты или сдѣлались жертвой жалкой интриги. Сошелъ со сцены храбрый и честный лордъ Фальклендъ! Онъ самъ искалъ смерти и нашелъ ее въ одной изъ послѣднихъ несчастныхъ битвъ. Утромъ этого дня Фальклендъ торжественно одѣлся какъ бы собираясь на праздникъ. "Если меня убьютъ, сказалъ онъ подъ вліяніемъ грустнаго предчувствія, то я не хочу, чтобы мой трупъ былъ найденъ въ грязномъ бѣльѣ". Враги были опечалены его смертью не менѣе друзей. Его отыскали только на третій день, подъ грудой убитыхъ, съ раздробленнымъ вискомъ... Лордъ Кларендонъ гдѣ-то скитался теперь въ западныхъ графствахъ съ принцемъ Уэльскимъ; лордъ Дерби съ своей супругой Луизой, урожденной де-ла-Тремуль, сидѣлъ въ плѣну на островѣ Мэнѣ, въ ожиданіи мученической смерти, которая скоро должна была постигнуть его въ родномъ городѣ Больтонъ-ле-Муръ. Здѣсь ему пришлось умереть на эшафотѣ, воздвигнутомъ на развалинахъ его собственнаго замка Летомъ-гауза...
   Эти и многіе другіе печальные образы и картины проносились въ головѣ почтеннаго кавалера, одиноко сидѣвшаго въ большой пустынной залѣ. Странные намеки, сдѣланные легкомысленнымъ принцемъ, внушали ему серьезныя опасенія. Чѣмъ больше думалъ онъ, тѣмъ яснѣе становилось для него, что принцъ Рупрехтъ будетъ смотрѣть съ недовѣріемъ на каждый шагъ королевы, чтобы удержать власть въ своихъ рукахъ, и постарается отстранить тѣхъ, которые будутъ дѣйствовать именемъ королевы. Сэръ Гарри имѣлъ и до этого много случаевъ убѣдиться, какіе мелочные интересы занимали Карла І-го, среди великихъ міровыхъ событій, которыя совершались вокругъ нихъ.
   Въ это время съ улицы раздались громкіе звуки военной музыки. Возвращались охотники въ обществѣ красивыхъ амазонокъ, въ которыхъ не было недостатка въ лагерѣ роялистовъ. Тутъ была и прекрасная графиня Ричмондъ, сестра Бокингема, выразившая желаніе сопровождать своего супруга на охоту, хотя злые языки говорили, что это было сдѣлано для принца Рупрехта; затѣмъ леди Изабелла Тэйнъ, леди д'Обиньи, остроумная Кэтъ, мужъ которой былъ убитъ три года тому назадъ, что однако не имѣло никакого вліянія на ея остроуміе и красоту. Въ длинныхъ амазонкахъ, съ хлыстами въ рукахъ вошли они въ общую залу трактира, которая неожиданно наполнилась цвѣтомъ англійскаго стариннаго дворянства. Что за блескъ молодости и красоты! Сколько храбрости и какая полнота жизненныхъ силъ сказывалась въ надменной готовности всѣхъ этихъ господъ смѣяться надъ опасностью, и въ то же время сколько легкомыслія и честности! Гордо держали они свои головы, хотя было не далеко то время, когда многіе изъ нихъ должны были пасть на плахѣ, а другіе погибнуть отъ непріятелькихъ пуль. Дерзкая отвага виднѣлась на лицахъ. "Жизнь -- маскерадъ и веселая перемѣна декорацій!-- казалось, говорили они.-- Вчера танцовали мы въ вуайтголлѣ, пировали въ парадныхъ залахъ, украшенныхъ Рубенсомъ. Всѣ мы были въ богатыхъ платьяхъ, перьяхъ, брилліантахъ, рвали розы въ Сентъ-Джемскомъ паркѣ, катались по Темзѣ въ великолѣпно убранныхъ лодкахъ. А теперь мы говоримъ вмѣстѣ съ королемъ: poverty's a royal thing! Что можетъ быть лучше бѣдности. Господь да хранитъ короля!"
   Непреклонно стояло большинство ихъ передъ неумолимой судьбой; съ пренебреженіемъ относились они къ непріятелю, который могъ уничтожить ихъ, но не унизить. Всѣ эти изящныя аристократическія личности спокойно шли на поле битвы, на встрѣчу неизвѣстной будущности, хотя, быть можетъ, темница и смерть ожидали ихъ. Они живутъ и до сихъ поръ на полотнѣ Ванъ-Дика въ старинныхъ англійскихъ замкахъ; ихъ грустныя улыбающіяся лица, съ оттѣнкомъ легкой ироніи и твердой рѣшимости, разсказываютъ намъ печальную пережитую ими повѣсть; живописецъ, придавъ это выраженіе ихъ лицамъ, какъ будто предвидѣлъ ожидавшую ихъ будущность. Изящныя женщины, воспитанныя для удовольствія и наслажденій жизни въ роскошныхъ замкахъ, раздѣляли опасности и суровую жизнь мужчинъ. Музы послѣдовали, за ними въ лагерь, актеры обоихъ театровъ столицы и поэты, Тутъ былъ и Ричардъ Ловеласъ, пѣвецъ любви, извѣстный красавецъ того времени, вѣрный королю и возлюбленной своего сердца, который пріѣхалъ сюда какъ бы для того, чтобы видѣть послѣдніе проблески великолѣпія старой Англіи и затѣмъ умереть въ одинокомъ заключеніи и нищетѣ. Онъ разстался съ предметомъ своей любви, миссъ Люси Зегверель, воспѣтой имъ подъ именемъ Льюкасты, чтобы раздѣлить участь короля; но въ прощальныхъ стихахъ, обращенныхъ къ дорогому существу, выразилась тяжелая, происходившая въ немъ борьба, когда ему пришлось отказаться отъ любви и счастья. Это стихотвореніе, переложенное на музыку, сдѣлалось любимымъ романсомъ приверженцевъ Карла І-го; и даже въ ту минуту, когда большая зала квартиры главнокомандующаго наполнялась пестрой толпой, пѣсня любви раздавалась въ одной изъ сосѣднихъ комнатъ, такъ какъ игра на арфѣ и пѣніе были въ большомъ ходу между роялистами:
   
             Передъ войной Льюкастѣ.
   
   "Милая, не упрекай меня въ жестокости,
   "Если я, покинувъ святыню
   "Твоей цѣломудренной любви,
   "Обратился къ войнѣ и славѣ.
   
   "Новая владычица призываетъ
   "Полчища всадниковъ въ поле;
   "Рука моя, повинуясь роковой судьбѣ,
   "Будетъ нести отнынѣ шпагу и щитъ.
   
   "Оставляя тебя, я не измѣнилъ тебѣ,
   "Сердце мое изнывало при разлукѣ съ тобою,
   "Тебя ли не любилъ я милая,
   "Но честь призываетъ меня на поле брани!
   
   Послѣдніе, отставшіе охотники вошли въ залу. Между ними былъ Георгъ Виллье, герцогъ Бокингемъ и его младшій братъ Францисъ Виллье, шестнадцатилѣтній юноша, который былъ еще красивѣе и одаренъ выдающимися умственными способностями. Подъ руку съ герцогомъ Георгомъ шла графиня Дизаръ, которая была, если не самая красивая, то во всякомъ случаѣ самая привлекательная и остроумная изъ всѣхъ дамъ, послѣдовавшихъ за Карломъ І-мъ, въ дни его несчастія. Лицо ея при нѣжныхъ и правильныхъ очертаніяхъ было всегда оживлено милой граціозной улыбкой. Бѣлоснѣжный цвѣтъ лица и розоватый румянецъ щекъ придавалъ еще большую прелесть ея глубокимъ темнымъ глазамъ; между тѣмъ, какъ во всѣхъ ея движеніяхъ, въ тонѣ голоса и ямочкѣ на подбородкѣ, проглядывала неистощимая веселость, обаятельно дѣйствовавшая на окружающихъ. Она не относилась серіозно къ жизни; но въ ней было много самообладанія, и поэтому она безгранично властвовала надъ своими поклонниками. Въ правой рукѣ она держала хлыстъ съ золотымъ набалдашникомъ; маленькія изящно обутыя ноги выглядывали изъ подъ длинной приподнятой амазонки.
   Графиня Дизаръ рано вышла замужъ за стараго сэра Ліонелля Тольмаха, который ни въ чемъ не стѣснялъ ее при жизни и даже съумѣлъ умереть во-время. Графскій титулъ принадлежалъ ей по праву; Карлъ І-й, еще будучи принцомъ Уэльскимъ, далъ дворянство ея отцу, своему бывшему воспитателю, а дочери его -- графскій титулъ.
   -- Скажите, пожалуйста, милордъ, какія вѣсти получили вы отъ прекрасной миссисъ Киркъ? спросила она младшаго Виллье, который шелъ слѣва рядомъ съ нею. Я не понимаю, какъ можете вы такъ долго выносить разлуку съ своей возлюбленной?
   Графиня сдѣлала этотъ вопросъ шутливымъ тономъ. Всѣ въ лагерѣ подсмѣивались надъ мечтательной любовью шестнадцатилѣтняго Франциса Виллье къ одной дамѣ, которая пользовалась нѣкоторою извѣстностью въ анналахъ того времени подъ именемъ Цирцеи. Ходили слухи, что она оказывала предпочтеніе болѣе существенной склонности принца Морица и не особенно дорожила платонической любовью молодаго лорда. Между тѣмъ, Францисъ Виллье привязался къ ней съ горячностью первой любви, которая преимущественно избираетъ предметомъ своего невиннаго поклоненія особу болѣе зрѣлаго возраста. Всѣмъ было извѣстно, что передъ выступленіемъ королевской арміи изъ Оксфорда, онъ похитилъ голубой бантъ изъ волосъ своей Цирцеи и добросовѣстно носилъ его на своемъ сердцѣ. Онъ прикоснулся къ банту рукой и продекламировалъ послѣднія слова пѣсни къ Льюкастѣ:
   
   "Тебя ли не любилъ я милая,
   "Но честь призывзетъ меня на поле брани!
   
   Графиня улыбнулась, и еще ближе прильнула къ рукѣ герцога Георга, который быстро и увѣренно велъ ее сквозь тѣсную толпу дамъ, съ длинными шлейфами, и кавалеровъ въ самыхъ разнообразныхъ мундирахъ. Хотя Георгъ не носилъ съ собой ленты на память о своей возлюбленной, но образъ Мануэллы еще не окончательно стушевался въ его сердцѣ. Впослѣдствіи онъ не заслужилъ особенно хорошей репутаціи, такъ какъ отличался непостоянствомъ въ любви и въ политическихъ убѣжденіяхъ; но въ данный моментъ ему было всего девятнадцать лѣтъ, и поэтому естественно, что воспоминаніе о прекрасной израильтянкѣ еще не успѣло изгладиться изъ его памяти въ четыре недѣли. Прнэтомъ любовь его "не была лишена пикантности", какъ выразилась прекрасная графиня Дизаръ, которой Бокингемъ повѣрилъ свою тайну.
   Графиня помнила молодую дѣвушку, домъ ея родителей и тотъ вечеръ, когда въ присутствіи королевы труппа странствующихъ актеровъ играла трагедію: "Ромео и Джульетта". "Дочь д'Акосты была тогда красивымъ ребенкомъ, съ прелестными черными глазами!" -- сказала графиня, взглянувъ кокетливо на Бокингема своими темными выразительными глазами, которые засвѣтились алмазными искрами. Мысль, что молодая бѣглянка желаетъ пріѣхать къ ней, забавляла ее. "Я ничего не имѣю противъ этого, добавила она; быть можетъ благодаря ея присутствію, мы пріобрѣтемъ притягательную силу, въ которой отказала намъ судьба".
   При этомъ Дизаръ подняла голову съ гордымъ сознаніемъ своей красоты и откинула назадъ роскошные локоны своихъ темныхъ волосъ съ такимъ граціознымъ жестомъ, что Бокингемъ невольно воскликнулъ:
   -- Вы графиня болѣе, чѣмъ кто-нибудь можете оцѣнить постоянство моего сердца и глубину моей любви, если идя подъ руку съ вами я еще могу думать о другой.
   Этотъ комплиментъ былъ принятъ съ благосклонной улыбкой.
   -- Но я желала бы знать, продолжала Дизаръ съ видимымъ колебаніемъ, говорите только правду... вы похитили эту дѣвушку или... она увлекла васъ?
   -- Клянусь святымъ Георгомъ, что я самъ не знаю этого! Вы требуете, миледи, чтобы я говорилъ правду, и я готовъ исполнить ваше желаніе. Сначала мнѣ казалось, что мои признанія въ связи съ другими благопріятными обстоятельствами произвели извѣстное впечатлѣніе на прекрасную еврейку; но когда мы остались съ ней вдвоемъ въ этой проклятой комнатѣ, на чердакѣ Чильдерлейскаго замка, то она прямо объявила мнѣ, что не любитъ меня. Какъ вы думаете, миледи, чему я долженъ больше вѣрить: желаніямъ моего сердца или словамъ этой недоступной красавицы?
   -- Вы спрашиваете меня объ этомъ, милордъ?-- воскликнула Дизаръ, пожимая плечами. Насколько мнѣ приходилось видѣть, судьба женщины всегда въ рукахъ мужчины.
   Въ этихъ словахъ былъ легкій оттѣнокъ ироніи, и если бы герцогъ былъ менѣе занятъ своими мыслями, то, вѣроятно, замѣтилъ бы, что она думаетъ совершенно противное. Ея гордый ротъ и глаза, казалось, говорили: ваша судьба въ моихъ рукахъ! каждый изъ васъ почувствуетъ мою силу, если я захочу этого!
   Но она не сочла нужнымъ сообщить свои размышленія и сказала: вы мужчины властелины міра, и, по моему мнѣнію, милордъ, если вамъ не удастся побѣдить сердце прекрасной еврейки, то вы сами будете въ этомъ виноваты.
   -- Мудрость говоритъ вашими устами, миледи! воскликнулъ Бокингемъ. Каждое ваше слово для меня законъ!
   -- Безхарактерный дуракъ! подумала графиня. Всякая, сколько-нибудь умная и честолюбивая женщина превратитъ тебя въ своего раба и будетъ водить за носъ!
   Но такъ какъ не принято сообщать подобныхъ мыслей въ свѣтскомъ разговорѣ, то графиня добавила вслухъ: -- Браво герцогъ, вы также любезны, какъ всегда! Знаете ли, мнѣ очень хотѣлось бы, чтобы прекрасная еврейка очутилась при нашемъ дворѣ! Изъ этого можетъ выйти презабавная исторія!..
   Герцогъ Бокингемъ былъ въ наилучшемъ расположеніи духа. Вся его личность сіяла высокомѣріемъ юности; самодовольство выражалось въ смѣлыхъ, сѣрыхъ глазахъ, въ улыбкѣ красиваго рта. Роскошные каштановые волосы опускались локонами на большой кружевной воротникъ, покрывавшій половину груди и плечи. На его коричневой, бархатной одеждѣ блестѣла алмазная орденская звѣзда, пожалованная ему Генріетой-Маріей; въ лѣвой рукѣ онъ держалъ испанскую шляпу, украшенную перомъ. Графиня Дизаръ шла рядомъ съ нимъ, слегка опираясь на его правую руку; но когда они дошли до средины залы, Бокингемъ неожиданно остановился и положилъ руку на позолоченную рукоятку своей сабли, какъ бы ожидая нападенія.
   -- Что съ вами милордъ? спросила графиня.
   -- Не стоитъ говорить объ этомъ! отвѣтилъ со смѣхомъ Бокингемъ. Я увидѣлъ моего почтеннаго друга, сэра Гарри Слингсби.
   Этотъ также замѣтилъ герцога и всталъ съ своего мѣста. Хотя онъ былъ годами старше герцога и поведеніе послѣдняго въ Лонгстовскомъ лѣсу глубоко оскорбило его; но ему казалось неумѣстнымъ сводить частные счеты среди кровавой междоусобной войны, отъ которой зависѣла участь ихъ общаго отечества. Поэтому, сдѣлавъ надъ собою усиліе, онъ пошелъ на встрѣчу герцогу и хотѣлъ первый подать ему руку примиренія.
   Но Бокингемъ не отвѣтилъ ему на поклонъ и повернулъ спину глубоко оскорбленному человѣку.
   Слингсби остановился въ недоумѣніи.-- Неужели, пробормоталъ онъ голосомъ дрожащимъ отъ гнѣва и стыда, дошло до того, что человѣкъ, состарѣвшійся на королевской службѣ, долженъ выносить оскорбленія отъ какого-нибудь мальчишки!
   Онъ перешелъ на другую сторону залы. Немногіе знакомые ему джентльмены въ толпѣ придворныхъ видимо избѣгали встрѣчи съ нимъ, между тѣмъ, какъ около герцога и графини Дизаръ Образовалась группа кавалеровъ и дамъ, которые чему-то громко смѣялись.
   Герцогъ разсказывалъ имъ, въ шутливомъ тонѣ, свое приключеніе съ Слингсби. По его словамъ, грубый, неблаговоспитанный дворянинъ позволилъ себѣ, относительно его, такія вещи, которыя не можетъ выносить ни одинъ порядочный человѣкъ и, что на гербѣ Бокингемовъ будетъ неизгладимое пятно, если онъ позволитъ кому-нибудь, относительно себя, подобное обращеніе.-- Въ виду этого, добавилъ герцогъ, я хотѣлъ потребовать удовлетворенія отъ дерзкаго дворянина, но король воспротивился этому, такъ какъ считаетъ такія ссоры неумѣстными въ нашемъ лагерѣ. Затѣмъ, когда я подробно разсказалъ всю исторію его величеству, онъ объявилъ, что сэръ Гарри Слингсби будетъ удаленъ отъ двора...
   Въ это время, слуга отворилъ настежъ двери сосѣдней комнаты: главный начальникъ королевскаго войска, выслушавъ доклады командировъ отдѣльныхъ полковъ, велѣлъ объявить, что онъ къ услугамъ всѣхъ, кому угодно его видѣть по какимъ-либо дѣламъ.
   Сэръ Гарри приказалъ слугѣ доложить принцу о своемъ желаніи переговорить съ нимъ.
   Принцъ Рупрехтъ, вмѣсто того, чтобы потребовать къ себѣ сэра Гарри, самъ неожиданно появился въ дверяхъ, отдѣлявшихъ его комнату отъ залы, и въ тотъ же моментъ смолкли разговоры, смѣхъ, шумъ и шелестъ шаговъ. Наступила глубокая тишина; взоры всѣхъ придворныхъ устремились на королевскаго любимца.
   Принцъ Рупрехтъ былъ въ красномъ мундирѣ своего полка. Это былъ молодой человѣкъ, лѣтъ двадцати шести. Полудѣтское лицо, изображенное Ванъ-Дикомъ, приняло болѣе суровое и жесткое выраженіе среди бурь военной жизни; изящная рука, которую обезсмертилъ живописецъ, съ того времени несчетное число разъ обагрялась кровью. Но въ большихъ, ясныхъ глазахъ все еще просвѣчивало добродушіе, которымъ онъ, преимущественно, расположилъ къ себѣ сердца солдатъ. Между тѣмъ, сильно изогнутый орлиный носъ и рѣзко очерченныя полныя губы ясно указывали, что этотъ смѣлый искатель приключеній, при всей своей личной храбрости, можетъ погубить дѣло, которому онъ служитъ, вслѣдствіе свойственной ему безумной удали и самонадѣянности.
   -- Сэръ Гарри Слингсби? спросилъ онъ, едва отвѣтивъ на поклонъ почтеннаго кавалера. Я требую именемъ короля, чтобъ вы сперва отдали мнѣ привезенныя вами депеши, а затѣмъ вашу шпагу.
   Судорожно сжались кулаки несчастнаго кавалера, къ которому были обращены эти слова въ присутствіи толпы придворныхъ.
   -- Чѣмъ я заслужилъ подобный позоръ? спросилъ Слингсби дрожащимъ голосомъ. Я всегда честно носилъ шпагу и привезѣ сюда депеши съ опастностью жизни!..
   -- Ваши вопросы совершенно неумѣстны, сэръ! сухо замѣтилъ принцъ. Вы должны повиноваться королю!
   Мысли путались въ головѣ несчастнаго кавалера; ноги отказывались служить ему. Наконецъ, онъ настолько овладѣлъ собою, что отстегнулъ шпагу и, взявъ ее въ руки, сказалъ взволнованнымъ голосомъ:
   -- Эта шпага вѣрно служила королямъ Англіи; она принадлежала моимъ предкамъ и я надѣялся передать ее моимъ потомкамъ. Но его величество рѣшилъ иначе; онъ можетъ переломить эту шпагу, но никто не рѣшится упрекнуть въ невѣрности того, кто носилъ ее!
   Съ этими словами Слингсби подалъ свою шпагу принцу Рунрехту, который, взявъ ее, спросилъ:
   -- Гдѣ же депеши сэръ?
   -- Прошу извиненія у вашей свѣтлости! Моя шпага принадлежитъ королю, но депеши поручены мнѣ ея величествомъ.
   Принцъ Рупрехтъ стиснулъ зубы отъ нетерпѣнія и досады, при мысли, что королева, несмотря на свое изгнаніе, становится на его дорогѣ.
   -- Депеши адресованы королю, продолжалъ Слингсби рѣшительнымъ тономъ, и я долженъ отдать ихъ въ руки его величеству!
   Неизвѣстно чѣмъ кончилась бы эта сцена, потому что нельзя было поручиться, что принцъ при своемъ вспыльчивомъ характерѣ не употребитъ насилія. Но въ эту минуту съ улицы послышался какой-то странный шумъ, и вслѣдъ затѣмъ, по мостовой раздались удары копытъ множества лошадей. Караульные отдавали честь королю; громко проносились по пустынной площади слова команды офицеровъ.
   На городской башнѣ пробило двѣнадцать часовъ ночи.
   Въ залѣ была мертвая тишина; всѣ стояли въ нѣмомъ ожиданіи.
   Всадники остановились у воротъ и сошли съ лошадей. Двери залы были отворены настежъ. Появился отрядъ молодыхъ нобельменовъ въ богатыхъ мундирахъ, составлявшихъ лейбъ-гвардію короля, и всталъ у входа въ строевомъ порядкѣ. Этотъ, такъ-называемый "золотой эскадронъ", сформированный изъ высшаго дворянства страны, находился подъ начальствомъ лорда Дигби, который былъ непримиримымъ врагомъ принца Рупрехта и лучшимъ другомъ лорда Жермина, шталмейстера ея величества Генріеты Маріи. Послѣдній отправился вслѣдъ за королевою въ изгнаніе, и не только молва, но и оффиціальное донесеніе французскаго посланника гласило о немъ, что "ему не трудно было замѣнить короля для Генріеты Маріи".
   Карлъ I вошелъ въ залу сквозь двойную шпалеру блестящихъ мундировъ и сверкающаго оружія; придворные привѣтствовали его громкимъ восклицаніемъ: "God save the king!" (Боже храни короля!).
   Король былъ въ темнофіолетовомъ бархатномъ платьѣ, украшенномъ орденомъ Подвязки; на плечахъ былъ накинутъ синій плащъ; на груди была вышитая серебряная звѣзда; королевскій орденъ св. Георга, художественно сдѣланный изъ драгоцѣнныхъ камней, красовался на его лѣвомъ плечѣ. Большой кружевной воротникъ низко спускался по обоимъ плечамъ; въ одномъ ухѣ было продѣто кольцо съ жемчугомъ. Его тонкая худощавая фигура была въ высшей степени представительна; но на блѣдномъ лицѣ видны были слѣды глубокой душевной тревоги. Прекрасно очерченный лобъ, покрытый глубокими морщинами свидѣтельствовалъ о тяжелой вынесенной имъ борьбѣ. Но длинные, падающіе до плечъ, волосы все еще были каштановаго цвѣта и густая борода и усы, оттѣнявшіе нижнюю часть лица, сохранили прежній, слегка рыжеватый оттѣнокъ. Хотя ему было не болѣе сорока пяти лѣтъ, но въ глазахъ замѣтно было утомленіе жизни и какъ бы гнетъ преждевременной старости. Густые брови плохо гармонировали съ красноватыми опухшими вѣками; крѣпко сжатыя губы придавали меланхолическое выраженіе его длинному худощавому лицу, въ которомъ было нѣчто мрачное и печальное, точно предчувствіе ожидавшей его судьбы. Его называли "бѣлымъ королемъ" по цвѣту платья одѣтаго имъ во время своего королевскаго вѣнчанія и по таинственному преданію объ одномъ пророческомъ видѣніи. Сегодня, болѣе чѣмъ когда-нибудь, это названіе подходило къ нему. Онъ уже спалъ глубокимъ сномъ въ своей главной квартирѣ, близь Льюбенгема, когда его подняли съ постели извѣстіемъ, которое привело его сюда въ такой поздній часъ ночи. Впослѣдствіи расказывали, что во время этого короткаго, неожиданно прерваннаго сна, ему явилась окровавленная тѣнь Страффорда, неотступно преслѣдовавшая его, какъ упрекъ совѣсти. Король дѣйствительно былъ склоненъ къ суевѣрію, но кто можетъ сказать, что собственно тяготило его душу въ это время.
   Много страданій вынесъ этотъ человѣкъ; даже теперь, когда прошло болѣе двухъ столѣтій, послѣ трагической смерти Карла I, портретъ его возбуждаетъ въ насъ чувство глубокаго сожалѣнія. Не подлежитъ сомнѣнію, что вѣскія обвиненія тяготѣютъ на его памяти. Но, вызывая его тѣнь на судъ исторіи, мы не должны забывать, что Карлъ I, съ своей точки зрѣнія, вѣрно служилъ дѣлу, котораго онъ былъ представителемъ. Если онъ и обманывалъ враговъ этого дѣла, слѣдуя іезуитской морали не пренебрегалъ никакими средствами для достиженія цѣли, но онъ всегда держалъ слово данное друзьямъ и съ непоколебимою твердостью до конца жизни оставался вѣренъ своимъ убѣжденіямъ.
   Съ полнымъ достоинствомъ, неоставлявшимъ его даже въ повседневной жизни, раскланивался Карлъ I съ придворными дамами, кавалерами и командирами войскъ, которые почтительно привѣтствовали его. Онъ узналъ между ними сэра Гарри Слингсби, и темные печальные глаза его остановились на минуту на почтенномъ джентльменѣ, который былъ тронутъ этимъ до слезъ.
   -- Ваше величество, проговорилъ онъ взволнованнымъ голосомъ, склоняя колѣно передъ королемъ и сдѣлавъ движеніе, чтобы поцѣловать его руку. Я пріѣхалъ изъ Франціи...
   Мимолетная печальная улыбка появилась на лицѣ короля и тотчасъ же исчезла. Изъ Франціи, подумалъ онъ, отъ Генріеты Маріи, любимой жены, имя которой даже издали обаятельно дѣйствовало на него. Сердце его болѣзненно сжалось при этомъ воспоминаніи; онъ остановился и видимо хотѣлъ сказать что-то, но губы его произносили только неясные звуки. Всѣмъ было извѣстно, что онъ заикался, какъ и его отецъ, и въ минуты душевнаго волненія, долго не могъ справиться съ своимъ языкомъ. Онъ приходилъ въ особенное смущеніе, когда это случалось въ присутствіи придворныхъ. Богровая краска выступала на его блѣдномъ лицѣ. Принцъ Рупрехтъ поспѣшилъ воспользоваться этимъ, чтобы увести короля изъ залы отъ ненавистнаго для него Слингсби.
   Король поспѣшно удалился, не протянувъ руки сэру Гарри, который моментально всталъ на ноги и, отойдя въ уголъ залы, въ изнеможеніи опустился на стулъ. Слезы душили его.
   -- Вотъ пріемъ приготовленный мнѣ королемъ, проговорилъ онъ, съ сдержаннымъ рыданіемъ, закрывъ лицо руками.
   Карлъ I вошелъ въ кабинетъ принца Рупрехта. Это была низкая комната; посреди стоялъ большой столъ, окруженный креслами, на которомъ горѣли зажженныя свѣчи. Король сѣлъ въ первое попавшееся кресло и пригласилъ жестомъ руки стоявшихъ въ углубленіи комнаты генераловъ и начальниковъ различныхъ отрядовъ занять мѣста у стола. Затѣмъ двери въ залу были наглухо закрыты, такъ какъ начался военный совѣтъ. Король счелъ нужнымъ объяснить присутствующимъ причину своего неожиданнаго появленія въ такой поздній часъ ночи:
   -- Меня подняли со сна, сказалъ онъ, извѣстіемъ, что непріятель показался на высотахъ Незби. Говорятъ, что даже видѣнъ огонь его бивуаковъ.
   Въ глазахъ принца Рупрехта сверкнулъ гнѣвъ. Держу заранѣе пари, что мы поколотимъ ихъ! воскликнулъ онъ, ударивъ кулакомъ по столу.
   Болѣе пожилые генералы съ сомнѣніемъ покачали головой и замѣтили, что прежде всего нужно познакомиться съ позиціей непріятеля.
   Король потребовалъ карту Лейетеришра и сосѣднихъ графствъ, которую принцъ Рупрехтъ тотчасъ же подалъ ему.
   Холмъ и деревня Незби находились всего на разстояніи нѣсколькихъ миль отъ аванпостовъ королевской арміи, расположенныхъ между Маркетъ-Герборо до Льюбенгема; остальное войско было протянуто внизъ по долинѣ, между обѣими цѣпями холмовъ. Вопросъ заключался въ томъ: можно ли было напасть на непріятеля, не имѣя точныхъ свѣдѣній объ его силахъ? Хотя было извѣстно, что Ферфаксъ занималъ высоты Незби, но никто не зналъ, гдѣ въ эту минуту находился Кромвель.
   -- Стоитъ ли такъ долго говорить объ этомъ слухѣ! Пусть онъ провалится ко всѣмъ чертямъ!-- воскликнулъ принцъ Рупрехтъ.-- Я рѣшительно не понимаю, почему всѣ такъ интересуются имъ?
   -- Въ распоряженіи Кромвеля цѣлая армія! замѣтилъ спокойнымъ голосомъ сэръ Мармадьюкъ Лангдаль, одинъ изъ самыхъ старыхъ и опытныхъ военачальниковъ.
   Большинство было того мнѣнія, что армія Кромвеля еще не успѣла соединиться съ арміей Ферфакса.
   -- Въ этихъ случаяхъ нужно знать, а не предполагать! возразилъ тѣмъ же тономъ Лангдаль.
   Лордъ Эстлей подтвердилъ слова стараго военачальника и поднялъ вопросъ о томъ, не лучше ли будетъ выманить непріятеля изъ его позиціи, нежели самимъ аттаковать его?
   Лордъ Дигби нашелъ послѣднее слишкомъ рискованнымъ, такъ какъ онъ былъ увѣренъ, что принцъ Рупрехтъ, по своему обыкновенію, будетъ отстаивать наступательный способъ дѣйствій.
   -- Я слышалъ, сказалъ онъ, мягкимъ и вѣжливымъ тономъ человѣка, усвоившаго придворные нравы, что сэръ Гарри Слингсби привезъ депеши отъ королевы. Мнѣ кажется, что необходимо узнать ихъ содержаніе, прежде чѣмъ остановиться на какомъ нибудь рѣшеніи.
   -- Какое значеніе могутъ имѣть для насъ эти депеши въ настоящую минуту?-- возразилъ съ запальчивостью принцъ Рупрехтъ.
   Лордъ Дигби, замѣтивъ, что поднятый имъ вопросъ крайне непріятенъ принцу, продолжалъ еще съ большею настойчивостью:
   -- Если будетъ угодно вашему величеству, то я приведу сюда почтеннаго сэра Гарри.
   -- Я рѣшительно протестую противъ этого, воскликнулъ принцъ. Мнѣ только что пришлось взять отъ него шпагу по приказанію его величества, и слѣдовательно Слингсби не можетъ больше явиться передъ королемъ.
   -- А депеши? спросилъ лордъ Дигби, видя что противникъ его все болѣе и болѣе горячится.
   -- Я знаю, что нѣкоторые люди стараются посѣять раздоръ между истинными друзьями короля, пробормоталъ сквозь зубы принцъ Рупрехтъ; и затѣмъ добавилъ вслухъ: этотъ господинъ отказался вручить мнѣ привезенныя имъ депеши.
   -- Пусть потребуютъ ихъ отъ него моимъ именемъ, сказалъ король.
   Лордъ Дигби вышелъ въ сосѣднюю комнату и тотчасъ же вернулся назадъ съ депешами.
   Это были письма Генріеты Маріи. Въ глазахъ короля промелькнулъ мимолетный лучъ радости, когда онъ увидѣлъ знакомый почеркъ дорогаго для него существа; рука его замѣтно дрожала, когда онъ сорвалъ шнурокъ и печать съ поданнаго ему пакета.
   "Мой дорогой другъ, писала королева своему мужу (письмо было изъ Парижа и написано болѣе двухъ мѣсяцевъ тому назадъ), тебѣ не зачѣмъ объяснять, почему я рѣшилась отправить тебѣ это письмо, которое передастъ мой посланный". Затѣмъ слѣдовали числа и шифрованныя буквы, съ оговоркой, что король пойметъ ихъ. Генріета Марія сообщала своему супругу, что послала особаго гонца къ Монрозу и что кромѣ того ея уполномоченные Гоффе и Кохране ведутъ дѣятельные переговоры съ Голландіей и Даніей. "Такимъ образомъ, добавила она, съ Божіею помощью, въ концѣ мая или въ началѣ іюня 6.000 ирландцевъ высадятся въ западныхъ графствахъ, гдѣ все дворянство поднимется на защиту короля. Посланные съ ними корабли будутъ блокировать Мильфордъ, голландцы уже готовы для этой экспедиціи, помимо испанцевъ, которые въ свою очередь выступятъ изъ Дюнкиркена". Королева не особенно разсчитывала на помощь Мазарена; "но вчера, добавляла она, я получила письмо отъ лотарингскаго герцога; онъ изъявляетъ готовность привести къ тебѣ на помощь 10.000 человѣкъ, если ты пожелаешь принять его услуги". Передъ нѣкоторыми фразами были кресты (+), которые королева ставила въ тѣхъ случаяхъ, когда выражала какое нибудь особенное желаніе или хотѣла обратить вниманіе короля на свои слова. Подобный крестъ былъ поставленъ передъ фразой: "умоляю тебя во имя твоей собственной чести, не вступай больше ни въ какія сдѣлки съ парламентомъ; если ты уступишь въ чемъ либо бунтовщикамъ, то черезъ это лишишь себя помощи Ирландіи и другихъ католическихъ государствъ". Затѣмъ слѣдовалъ еще крестъ передъ словами: "не забывай бѣдныхъ католиковъ, которые оказали тебѣ такія важныя услуги".
   Въ другомъ письмѣ, написанномъ нѣсколькими днями позже, Генріета Марія сообщала, что Монрозъ намѣренъ въ концѣ лѣта присоединиться къ королевской арміи съ 20,000 человѣкъ, и что, по донесеніямъ Гоффе и Кохране, Голландія и Данія готовы поддержать диверсію ирландцевъ, какъ только относительно этого состоится формальное соглашеніе, и что, наконецъ, герцогъ лотарингскій ждетъ только прибытія судовъ, чтобы переправить въ Англію 10,000-й отрядъ...
   -- Во всякомъ случаѣ, сказалъ король, эти депеши весьма важны для рѣшенія занимающаго насъ вопроса, а именно: должны ли мы сами атаковать непріятеля въ занятой имъ позиціи или принять иной способъ дѣйствій? Намъ сообщаютъ, что къ концу лѣта нашъ комплектъ войска, людей и оружія болѣе чѣмъ удвоится. Въ виду этого, мнѣ кажется, что мы вѣрнѣе достигнемъ цѣли, если отложимъ на время военныя дѣйствія и подвинемся еще дальше къ сѣверу для соединенія съ Монрозомъ.
   -- Неужели мы должны бѣжать отъ непріятеля, который только что былъ вынужденъ снять осаду съ Оксфорда, воскликнулъ съ досадой принцъ Рупрехтъ.-- Врядъ ли ваше величество будетъ отстаивать подобное рѣшеніе!
   "Король, на свое несчастіе", по вѣрному замѣчанію одного современника, отличался чрезмѣрнымъ упорствомъ въ сношеніяхъ съ непріятелемъ и въ то же время былъ всегда слишкомъ податливъ относительно своихъ друзей, такъ какъ считалъ ихъ мнѣнія лучше своего собственнаго, хотя это не всегда было въ дѣйствительности.
   Карлъ былъ въ нерѣшимости и почти не обращалъ вниманія на происходившія около него пренія; но тутъ раздались рѣзкія звуки трубъ, возвѣщавшіе прибытіе гонца съ новыми извѣстіями. Принцъ Рупрехтъ послалъ узнать въ чемъ дѣло одного изъ своихъ адъютантовъ, который вернулся черезъ нѣсколько минутъ въ сопровожденіи раненаго офицера, покрытаго кровью и пылью.
   -- Что случилось? спросилъ король, вставая съ мѣста.
   -- Ваше величество, я пріѣхалъ сюда изъ нашихъ аванпостовъ, стоявшихъ у Незби. Непріятель напалъ на нихъ и принудилъ къ отступленію, у насъ есть убитые и раненые, многіе попали въ плѣнъ... Кромвель только что вступилъ въ лагерь Ферфакса.
   -- Король топнулъ ногой.-- Кромвель!.. воскликнулъ онъ съ гнѣвомъ -- всегда и вездѣ Кромвель! Кто же, наконецъ, освободитъ меня отъ этого человѣка!
   -- Я доставлю его живаго или мертваго вашему величеству! отвѣтилъ торжественно принцъ Рупрехтъ.-- Теперь мы не не можемъ отклонить битву, которую самъ непріятель предлагаетъ намъ! Мои кавалеристы съ нетерпѣніемъ ожидаютъ ея. Отступленіе въ настоящемъ случаѣ было бы хуже потери сраженія!
   Король съ безпокойствомъ ходилъ взадъ и впередъ по комнатѣ.
   Наконецъ, онъ остановился передъ столомъ и бросилъ разсѣянный взглядъ на карту.
   -- Такъ и быть! сказалъ онъ, положивъ свою костлявую руку на лежавшую около него высокую испанскую шляпу, украшенную перомъ и золотой пряжкой; въ лѣвой рукѣ онъ держалъ длинныя кожаныя перчатки.
   -- Мы дадимъ сраженіе!.. Прошу васъ принцъ сдѣлать необходимыя распоряженія! Мы выступимъ завтра въ три часа утра... У насъ еще останется два часа для отдыха. Приготовтесь господа!" наступаетъ рѣшительная минута! Доброй ночи!..
   Король надѣлъ шляпу и перчатки.-- До свиданія, сказалъ онъ, обращаясь еще разъ къ присутствующимъ.-- Помните, что нашъ пароль: Богъ и королева Марія!
   -- Богъ и королева Марія! раздалось въ кабинетѣ принца Рупрехта.
   Слуга отворилъ двери. Въ залѣ повторился тотъ же возгласъ;, затѣмъ -- по всему дому и на площади, гдѣ уже стали собираться кавалеристы изъ смежныхъ городскихъ улицъ.
   Когда король проходилъ черезъ залу, отправляясь на кратковременный отдыхъ, Слингсби подошелъ къ нему.
   -- Сжальтесь надо мной, ваше величество! проговорилъ онъ глухимъ голосомъ,-- Позвольте мнѣ принять участіе въ завтрашней битвѣ. Быть можетъ мнѣ удастся найти желанную смерть...
   Король бросилъ грустный взглядъ на просителя, но такъ какъ, рядомъ съ нимъ шелъ принцъ Рупрехтъ, то онъ покачалъ отрицательно головой и молча вышелъ изъ залы.
   

ГЛАВА II.
Въ лагерѣ парламентской арміи.

   Король получилъ вѣрное извѣстіе: Кромвель дѣйствительно прибылъ въ лагерь нѣсколько часовъ тому назадъ. Ферфаксъ вызвалъ его изъ восточныхъ графствъ, гдѣ онъ находился съ войсками въ недалекомъ разстояніи отъ Эли, мѣста жительства его семьи. Незадолго передъ тѣмъ, Кромвель разбилъ три отдѣльныхъ корпуса роялистовъ и разсѣялъ ихъ въ разныя стороны, какъ хворостъ, который сбрасываютъ съ дороги. Послѣднія недѣли мая и начало іюня онъ провелъ въ кажущейся праздности; но это было бездѣйствіе льва, подстерегающаго добычу. Онъ проводилъ время то въ Гунтингдонѣ, гдѣ, съ его присутствіемъ, наступила какая-то торжественная тишина, то въ Кембриджѣ, гдѣ гремѣли барабаны, торчали копья и мушкеты. Быть можетъ, пользуясь досугомъ, онъ трудился надъ организаціей своей арміи и укрѣплялъ ея внутреннюю связь сознаніемъ того знаменія, которымъ она была обязана его личности? Человѣкъ имѣющій опредѣленную задачу въ жизни никогда не упускаетъ ее изъ виду, даже на одинъ день или часъ. Исключительная занимающая его идея всецѣло поглощаетъ его; онъ становится одностороннимъ эгоистомъ, нетерпимымъ и несообщительнымъ. Тысячи другихъ людей, отступили бы передъ тяжелой предстоящей работой, всевозможными противорѣчіями и ковами неизбѣжныхъ враговъ; но ничто не можетъ остановить его. Весь его первоначальный трудъ пропадаетъ даромъ; онъ начинаетъ его вновь, довольный тѣмъ, что пока никто не замѣчаетъ его. Но едва онъ обратилъ на себя вниманіе людей -- на него со всѣхъ сторонъ начинаютъ сыпаться насмѣшки, невыносимыя для мелкихъ натуръ; но онъ равнодушно принимаетъ ихъ. Не тревожатъ его и болѣе серьезныя обвиненія, хотя враги, число которыхъ все увеличивается, упрекаютъ его въ непомѣрномъ честолюбіи и въ недостаткѣ искренности. Съ тѣмъ же невозмутимымъ хладнокровіемъ относится онъ къ уловкамъ партій, интригамъ однихъ и честнымъ попыткамъ другихъ разубѣдить его. Наконецъ, наступаетъ день, когда всѣ начинаютъ замѣчать съ нѣкоторымъ безпокойствомъ, что ничто на свѣтѣ не можетъ поколебать его; онъ знаетъ, что наступитъ и такой день, гдѣ люди будутъ нуждаться въ его помощи.
   Онъ уже вытѣснилъ пресвитеріанскихъ предводителей войскъ, людей съ громкими именами и титулами, какъ графа Эссекса, маркиза Манчестера, хотя "онъ былъ неучъ и сынъ простаго крестьянина", какъ утверждали его противники. Въ дѣйствительности, отецъ Кромвеля былъ зажиточный арендаторъ, а его мать -- дочь баронета; но, во всякомъ случаѣ, этотъ человѣкъ вышелъ изъ народа, унаслѣдовалъ его силы и инстинкты и понималъ его чувства и стремленія. Пресвитеріане, люди съ узкимъ міровоззрѣніемъ и ограниченными способностями, составляли пока большинство въ парламентѣ. Мѣры принятыя къ устраненію Эссекса и Манчестера распространялись и на Кромвеля. Но услуги Оливера были необходимы; и хотя патентъ его находился въ рукахъ лицъ, враждебно настроенныхъ противъ него, тѣмъ не менѣе, срокъ его службы продлили еще на мѣсяцъ. Въ это время, король выступилъ изъ Оксфорда; Лейстеръ положилъ оружіе, и снова эскадроны принца Рупрехта начали грабить и опустошать страну. Численность арміи, собранной роялистами на границахъ соединенныхъ графствъ, увеличивалась съ каждымъ днемъ. Въ подобный моментъ, конечно, немыслимо было отнять команду у такого опытнаго человѣка, какъ Кромвель. Такъ, случайность, которую никто не можетъ предвидѣть, является на помощь человѣку, назначенному судьбой быть исполнителемъ ея повелѣній.
   11-го іюня, Кромвель получилъ бумагу отъ главнокомандующаго, который именемъ парламента предписывалъ ему выслѣдить непріятеля и принудить послѣдняго къ битвѣ.
   Два дня спустя, бригады Кромвеля были сосредоточены въ нортемитонскомъ графствѣ и стояли на готовѣ, чтобы по первому приказу соединиться съ войсками Ферфакса.
   Далеко, на огромномъ пространствѣ виднѣлись бивуачные огни, разсѣянные до высотъ Незби; весь юго-западный склонъ холма, по направленію къ Джильборо, былъ занятъ палатками, лошадьми, пушечными лафетами и обозомъ парламентской арміи. Уже начинало смеркаться, когда передовыя колонны кромвелевскихъ "желѣзныхъ панцырниковъ" сошлись съ аріергардомъ Ферфакса и радостно привѣтствовали другъ друга. Хотя здѣсь расположилась многочисленная парламентская армія, состоящая изъ нѣсколькихъ тысячъ людей, но не слышно было ни дикихъ воплей, ни брани и шума, какой всегда бываетъ на бивуакахъ. Каждый солдатъ молча исполнялъ свою обязанность и велъ себя также чинно, какъ въ церкви или на "собраніи вѣрующихъ", какъ они называли свои митинги. Мысль о Всевышнемъ не оставляла его и среди лагеря; не нужно было алтаря или предписаній начальства, чтобы сдерживать его въ границахъ приличія; въ пѣсняхъ не было ни солдатской удали, ни напыщеннаго восхваленія военной славы или земной любви; онъ пѣлъ благочестивыя пѣсни, которыми израильтяне прославляли Бога наканунѣ своихъ битвъ. Серьезно и молча двигались между огней суровыя воинственныя фигуры; на нѣкоторыхъ были куртки изъ желтой буйволовой кожи, на другихъ красные мундиры или стальные панцыри. Тогда только что начинался переходъ отъ средневѣковаго способа веденія войны къ новѣйшему, который отражался въ вооруженіи людей того времени и въ конскомъ военномъ убранствѣ. Феодальная алебарда встрѣчалась на ряду съ карабинами и пистолетами кавалеріи, которая первая преобразилась сообразно новѣйшимъ требованіямъ военнаго искусства, равнымъ образомъ, несмотря на то, что съ изобрѣтеніемъ пороха явились мортиры, ручныя гранаты и "полевыя шланги" все еще тяжелое вооруженіе ландскнехта было въ общемъ употребленіи. По отзыву людей принимавшихъ непосредственное участіе въ тридцатилѣтней нѣмецкой войнѣ (такихъ было не мало въ числѣ офицеровъ) парламентская армія представляла многія черты сходства съ войскомъ протестантскаго героя Густава Адольфа, заслужившаго прозвище "сѣвернаго льва". Говорили, что Кромвель при сформированіи своего войска взялъ за образецъ этого короля, павшаго на полѣ сраженія при Люценѣ; въ его арміи была такая же строгая дисциплина, какъ и въ шведской, то же благочестіе, утренняя и вечерняя молитвы; его солдаты также никогда не производили грабежа, и всегда побѣда оставалась за ними. Сначала право говорить рѣчи (какъ назывались тогда проповѣди) принадлежало пресвитеріанскимъ священникамъ, принявшимъ ковенантъ, которые съ этою цѣлью послѣдовали за войскомъ и отличались отъ военныхъ людей особымъ коричневымъ одѣяніемъ и голубыми мантіями. Но вскорѣ, рядомъ съ этими, какъ бы оффиціальными проповѣдниками, явились "вдохновленные мужи" изъ среды служащихъ въ пѣхотѣ и кавалеріи, которые, въ свою очередь, начали говорить назидательныя рѣчи войску, оставаясь въ своихъ прежнихъ мундирахъ всевозможныхъ полковъ. Мало-по-малу священники по профессіи должны были уступить имъ свои права, и съ этимъ исчезло всякое различіе между ними и простыми солдатами, офицерами и частными людьми. Принято было въ принципѣ, что слово Божіе должно быть возвѣщено по наитію Св. Духа, а это, само по себѣ, должно было неизбѣжно привести къ полному отрицанію духовнаго сана не только черезъ рукоположеніе по обряду англиканской церкви, но и по свободному выбору, какъ у престиверіанъ.
   На высотѣ холма, склоны котораго уже погружались въ ночной мракъ, стоялъ главнокомандующій всей парламентской арміи, сэръ Томасъ Ферфаксъ, окруженный офицерами своего штаба. Отсюда открывался широкій видъ на окрестность. Въ недалекомъ разстояніи отъ холма была деревня Незби, покрытая сѣроватой мглой. Въ узкихъ окнахъ хижинъ мелькали огни; изъ открытыхъ дверей виднѣлся огонь на очагахъ. Деревня эта, какъ тысячи другихъ деревень, была расположена среди огороженныхъ полей и лѣсовъ; громко стрекотали кузнечики; слышался лай собакъ; церковная башня, почернѣвшая отъ времени, казалась особенно высокой по контрасту съ низкими окружающими домами. Аисты свили себѣ гнѣздо подъ мѣднымъ шаромъ, украшавшимъ ея скромный шпицъ. У подножія башни въ тихихъ могилахъ подъ камнями, обросшими мохомъ, спали непробуднымъ сномъ прежніе обитатели Незби. Это была мирная картина замкнутой сельской жизни, отчужденной отъ цѣлаго міра. Кого могло интересовать существованіе этой деревни, кромѣ ея собственныхъ обитателей и жителей сосѣднихъ деревень? Ферфаксъ, уроженецъ другого графства, впервые. познакомился съ названіемъ деревни Незби на своей военной картѣ и узналъ объ ея выгодномъ мѣстоположеніи изъ словъ посланныхъ имъ лазутчиковъ.
   -- Такимъ образомъ, сказалъ Ферфаксъ, продолжая начатый разговоръ, мы очутились теперь въ центрѣ Англіи, и вдобавокъ оказывается, что это самая высокая мѣстность въ цѣлой странѣ! Главнокомандующій только что почерпнулъ эти свѣдѣнія изъ стариннаго описанія, приложеннаго къ картѣ Лейстерскаго графства, и такъ какъ никто изъ офицеровъ не возражалъ ему, то онъ добавилъ: вотъ будетъ чудо, если здѣсь произойдетъ окончательная развязка всего дѣла!
   Въ сущности Томасъ Ферфаксъ не вѣрилъ никакимъ чудесамъ и надѣялся только на свою шпагу и войско. Много разъ въ жизни приходилось ему вспоминать слова его дѣда: "Томъ, сказалъ однажды лордъ своему внуку, совѣтую тебѣ не пренебрегать войной! Твой отецъ хорошій человѣкъ, но онъ трусъ! На тебя одного я возлагаю всѣ мои надежды..."
   Главнокомандующій парламентской арміи не подозрѣвалъ, какая великая истина заключалась въ его мимолетномъ замѣчаніи относительно выбранной имъ позиціи. Дѣйствительно, трудно было предугадать заранѣе странную судьбу, ожидавшую эту малоизвѣстную деревню. Погруженная въ мракъ тихаго существованія, она видѣла изъ-подъ своихъ соломенныхъ крышъ только естественную смѣну однихъ поколѣній другими, главная задача жизни которыхъ заключалась въ томъ, чтобы наполнить амбары благословенными продуктами земли. Но вотъ неожиданно наступаетъ день, которому суждено было навсегда обезсмертить этотъ уголокъ Англіи. Тысячи людей повторяютъ теперь имя Незби, которое останется навсегда памятнымъ въ исторіи, такъ какъ здѣсь произошла знаменитая битва, имѣвшая рѣшительное вліяніе на судьбу цѣлаго народа. Многіе великолѣпные и гордые города, въ свое время возбуждавшіе удивленіе всего цивилизованнаго міра, пали и исчезли безслѣдно; но вѣчно сохранится воспоминаніе о маленькой незначительной деревнѣ, съ именемъ которой связано одно изъ величайшихъ историческихъ событій.
   Послышались удары деревенскаго колокола; звонъ его торжественно раздался въ тихомъ вечернемъ воздухѣ.
   -- Девять часовъ, сказалъ Ферфаксъ. Я желалъ бы, чтобы Кромвель былъ здѣсь...
   За деревней плоская возвышенность кончалась оврагомъ, который отдѣлялъ парламентскую армію отъ королевской, расположенной на высотѣ Маркетъ Герборо.
   Главнокомандующій задумчиво смѣрилъ разстояніе привычнымъ глазомъ.
   Сэръ Томасъ Ферфаксъ, нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ назначенный главнокомандующимъ парламентскою арміей, былъ сынъ Фердинанда Ферфакса, англійскаго пера. Хотя онъ былъ уроженецъ сѣверныхъ графствъ, которыя выказали трогательную преданность королевскому дому, и находился въ родствѣ со многими дворянскими фамиліями (между прочимъ, съ сэромъ Гарри Слингсби), но оба Ферфакса, отецъ и сынъ, съ самаго начала междоусобной войны открыто приняли сторону парламента и неуклонно служили ему. Сэръ Томасъ вступилъ молодымъ человѣкомъ въ парламентскую армію, такъ что ему было всего тридцать лѣтъ, когда онъ принялъ участіе въ большомъ сраженіи при Мастонмурѣ, гдѣ отецъ и сынъ сражались рядомъ. Старшій Ферфаксъ былъ раненъ въ плечо; младшій остался живъ только благодаря тому, что снялъ съ шлема бѣлый значекъ, по которому непріятель могъ узнать его. Какъ извѣстно, эта битва, вѣроятно, кончилась бы полнымъ пораженіемъ парламентской арміи, если бы ее не выручили ошибка сдѣланная принцемъ Рупрехтомъ и распорядительность Кромвеля. Съ этого дня Ферфаксъ вошелъ въ такую же славу, какъ Кромвель, который безъ малѣйшей зависти отнесся къ этому факту, и, съ своей стороны, сдѣлалъ все отъ него зависящее, чтобы парламентъ оцѣнилъ заслуги его младшаго товарища. Великій человѣкъ ясно видѣлъ, что молодой Ферфаксъ несравненно выше всѣхъ бывшихъ до этого полководцевъ, хотя далеко уступалъ имъ въ знатности, такъ какъ его родословное дерево не восходило далѣе времени первыхъ Тюдоровъ. Послѣднее, по мнѣнію Кромвеля, говорило въ пользу молодого дворянина, который, въ виду скромнаго ряда предковъ двухъ столѣтій, долженъ былъ употребить всѣ усилія, чтобы прославить свое имя личными заслугами и остаться вѣрнымъ девизу на своемъ гербѣ "Fare, fac" (слово -- дѣло). У молодаго Ферфакса слово всегда согласовалось съ дѣломъ, и не могло быть никакого сомнѣнія относительно его образа мыслей, потому что онъ выросъ въ пуританскихъ принципахъ и готовъ былъ пожертвовать для нихъ жизнью. Когда отецъ его, котораго старый лордъ называлъ трусомъ, хотя рана, полученная имъ при Мастонмурѣ, свидѣтельствовала о противномъ, окончательно поселился въ своемъ замкѣ, младшій Ферфаксъ не оставилъ военнаго поприща, какъ бы въ оправданіе пророческихъ словъ своего дѣда на этотъ разъ болѣе правдивыхъ.
   Сэръ Томасъ женился незадолго до начала междоусобной войны на богатой и знатной дѣвушкѣ, урожденной Вересъ Тильбери, которая, кромѣ ума и образованія, отличалась твердостью характера. Добросовѣстный историкъ тѣхъ временъ, Кларендонъ, не могъ найти въ ней другихъ недостатковъ, кромѣ того, что она была воспитана въ Голландіи и не имѣла надлежащаго уваженія къ англиканской церкви. Этому обстоятельству онъ приписываетъ тотъ фактъ, что она, раздѣляя мнѣніе своего мужа, не помѣшала ему принять участіе въ возмущеніи, которое навлекло такія бѣдствія на государство.
   Самъ Ферфаксъ, счастливый полководецъ, удостоенный неслыханными почестями, представлялъ собою рѣдкое соединеніе безусловной храбрости съ полнымъ отсутствіемъ собственной иниціативы и честолюбія. Хотя онъ былъ самымъ могущественнымъ человѣкомъ въ Англіи во время продолжительнаго пережитаго ею кризиса, но его ни разу не коснулись обвиненія и клевета его собственной партіи. Равнымъ образомъ и противная партія, паденію которой онъ всего болѣе способствовалъ, ничѣмъ не заклеймила его памяти, такъ что безпристрастное потомство могло составить о немъ вполнѣ вѣрное сужденіе.
   Теперь онъ хладнокровно стоялъ въ виду непріятеля и съ невозмутимымъ спокойствіемъ ожидалъ прибытія Кромвеля. Пламя, горѣвшаго по близости костра, освѣщало его стройную, но худощавую фигуру, открытое привѣтливое лицо, съ плоскимъ лбомъ и выраженіемъ твердой рѣшимости въ губахъ. О глазахъ его трудно было судить въ эту минуту, такъ какъ они оживлялись только въ пылу сраженія и принимали особенное, свойственное имъ смѣлое выраженіе.
   -- Доложите мнѣ, если получится какое-нибудь извѣстіе съ нашихъ аванпостовъ, сказалъ онъ одному изъ стоявшихъ вокругъ него офицеровъ, направляясь къ своей палаткѣ, раскинутой на склонѣ холма, такой же низкой и неудобной, какъ и всѣ другія палатки, но только болѣе обширныхъ размѣровъ. На голой, ничѣмъ не покрытой, землѣ поставленъ былъ стулъ и столъ, на которомъ горѣла свѣча, плохо защищенная рѣдкимъ полотномъ отъ ночнаго вѣтра. Мерцающій огонь свѣчи тускло освѣщалъ лежавшія на столѣ карты Лейстершира и сосѣднихъ графствъ, планъ позиціи, чернильницу и зрительную трубу. У задней стѣны палатки стояла походная кровать, у которой сидѣла старая служанка на низкой скамейкѣ.
   -- Давно ли она заснула? спросилъ главнокомандующій, осторожно подходя къ постели.
   -- Около часу, если не больше, отвѣтила почтительно старуха.
   На постели спала дѣвочка, лѣтъ шести или семи. Это была родная дочь генерала, Мери Ферфаксъ. Въ началѣ войны, жена также всюду слѣдовала за нимъ, но послѣ битвы при Брадфордѣ она вернулась въ замокъ, дѣвочка сопровождала отца въ дальнѣйшихъ походахъ. Она не хотѣла разстаться съ нимъ и съ такими горькими слезами умоляла его не оставлять ея, что онъ посадилъ ее къ себѣ на сѣдло, а для присмотра и ухода за ребенкомъ взялъ старуху, которая выняньчила его самого. Такимъ образомъ, это маленькое существо было неразлучно съ отцомъ при всѣхъ битвахъ, переходахъ арміи съ мѣста на мѣсто и въ лагерѣ. Нерѣдко жизнь ея была въ опасности; подчасъ послѣ утомительнаго длиннаго перехода съ ней случались обмороки, и разъ, во время одного поспѣшнаго отступленія, она серьезно заболѣла, и смерть грозила прервать нить этой, только что разцвѣтающей жизни. Войска переправлялись черезъ Трентъ съ барабаннымъ боемъ, между тѣмъ, какъ несчастный отецъ, самъ раненный въ кисть руки, не рѣшался отойти отъ любимаго существа; но вотъ приблизилась послѣдняя колонна и онъ долженъ былъ оставить умирающую дочь на дорогѣ въ первой попавшейся хижинѣ. Прошло нѣкоторое время, дѣвочка выздоровѣла и опять явилась съ своею служанкой въ пуританскій лагерь; она была любимое и балованное дитя суровыхъ воиновъ, которые во время битвъ стояли стѣной между непріятельскимъ огнемъ и дочерью ихъ генерала.
   Дѣвочка едва замѣтно вздохнула, когда отецъ наклонился къ ней. Благодаря трудной и утомительной военной жизни, лицо ея преждевременно приняло серіозное опредѣленное выраженіе, между тѣмъ какъ воздухъ и солнце придали смуглый оттѣнокъ кожѣ. Но теперь во время сна черты ея лица приняли миловидное дѣтское выраженіе; отецъ невольно любовался ея граціозной маленькой фигурой съ сложенными руками, фантастически освѣщенной мерцающимъ свѣтомъ свѣчи; сердце его было переполнено радостнымъ ощущеніемъ счастья и любви. Но вотъ она слегка вскрикнула и протянула руки какъ будто ловила какую-то тѣнь въ воздухѣ; губы ея совершенно ясно произнесли имя Бокингема. Затѣмъ опять все стихло и дѣвочка по прежнему погрузилась въ крѣпкій сонъ.
   -- Что это значитъ? спросилъ съ безпокойствомъ отецъ, обращаясь къ старухѣ.
   -- Не сердитесь на меня ваша милость! отвѣтила вѣрная служанка, никогда не лгавшая своему господину.-- Леди Мери просила меня разсказать ей какую нибудь исторію передъ сномъ, но такую, которая дѣйствительно случилась когда-то. Тутъ я разсказала ей о знаменитомъ красавцѣ герцогѣ Бокингемѣ, любимцѣ короля, который былъ осыпанъ всевозможныти почестями и, наконецъ, былъ неожиданно убитъ въ одно прекрасное утро человѣкомъ пріѣхавшимъ изъ Портсмута. Это вѣроятно и приснилось нашей леди...
   -- Зачѣмъ ты набиваешь ей голову такими пустяками! замѣтилъ строгимъ тономъ Ферфаксъ.-- Ты бы лучше разсказала ей какую нибудь сказку...
   -- Леди Мери знаетъ всѣ сказки наизустъ, возразила старуха.-- Какъ только я скажу: "жилъ былъ"... она прерветъ меня и велитъ разсказывать настоящую исторію. Она охотнѣе всего слушаетъ о. короляхъ, которые несчастнымъ образомъ кончили свою жизнь, какъ напримѣръ Макбетъ или Ричардъ II, и всегда плачетъ, когда я разсказываю ей о судьбѣ Маріи Стюартъ или сыновьяхъ Эдуарда. Она даже сказала разъ, что еслибы ей пришлось жить въ тѣ времена, то она освободила бы несчастныхъ принцевъ изъ тюрьмы, и одинъ изъ нихъ вѣроятно поцѣловалъ бы ей руку, какъ это бываетъ въ сказкахъ и сдѣлалъ бы ее англійской королевой...
   Ферфаксъ хотѣлъ объяснить старухѣ, что подобныя вещи не слѣдуетъ разсказывать его дочери, и вдобавокъ въ лагерѣ парламентской арміи; но въ эту минуту въ недалекомъ разстояніи отъ палатки раздался выстрѣлъ, за нимъ тотчасъ же послѣдовалъ другой.
   Дѣвочка проснулась и торопливо приподнялась на постели въ своемъ бѣломъ ночномъ платьѣ; но видѣнныя ею сновидѣнія все еще проносились передъ ея глазами.-- Гдѣ онъ? спросила она въ полудремотѣ, машинально откидывая со лба свои длинные волосы.-- Тутъ былъ сейчасъ герцогъ Бокингемъ, отецъ котораго...
   Слова эти были прерваны третьимъ выстрѣломъ. Мери увидѣла отца и протянула ему обѣ руки. Теперь все помню, мнѣ снился сонъ... Непріятель близко; будетъ скоро битва?
   Она вскочила съ постели босыми ногами и бросилась въ объятія отца, который съ нѣжностью прижалъ ее къ своему сердцу.-- Вѣрно подаютъ лошадей? спросила она печальнымъ голосомъ; такъ передъ началомъ битвы, отецъ всегда отсылалъ ее вмѣстѣ съ служанкой въ аріергардъ.
   -- Нѣтъ, до этого далеко. Ложись опять спать Мери, сказалъ Ферфаксъ, подводя дочь къ постели.-- Я сейчасъ вернусь къ тебѣ, только узнаю въ чемъ дѣло.
   Онъ поднялъ занавѣсь закрывавшую входъ въ палатку и вышелъ на открытый воздухъ.-- Вѣроятно пойманы шпіоны, которыхъ придется повѣсить, пробормоталъ онъ сквозь зубы, увидя при свѣтѣ горѣвшаго костра, трехъ оборванцевъ, окруженныхъ солдатами, которые сбѣжались со всѣхъ сторонъ, привлеченные любопытствомъ. Брань, угрозы, удары ружейныхъ прикладовъ сыпались на бѣдняковъ, хотя они не выказывали никакого сопротивленія и выносили оскорбленія съ покорностью людей, неожидавшихъ ничего лучшаго.
   Присутствіе главнокомандующаго было тотчасъ же замѣчено; одинъ изъ солдатъ доложилъ ему, что приведены трое плѣнныхъ.
   Ферфаксъ подошелъ ближе. Рѣдко приходилось ему видѣть картину болѣе ужасающей нищеты, нежели ту, какую представляли собой эти трое несчастныхъ людей. Голодъ и нужда рѣзко отражались на ихъ лицахъ; казалось, что можно было пересчитать ихъ кости, тѣмъ болѣе, что одежда ихъ была настолько изодрана, что во многихъ мѣстахъ виднѣлось голое тѣло. Волосы падали безпорядочными прядями на лобъ, такъ что, при неровномъ освѣщеніи костра, съ трудомъ можно было разглядѣть ихъ лица.
   Главнокомандующій нѣкоторое время молча смотрѣлъ на нихъ, недоумѣвая, кому онъ обязанъ этимъ непрошеннымъ даромъ войны. Столько лицъ прошло передъ его глазами, и въ послѣднее время имъ отдано было столько различныхъ приказаній, что онъ не могъ или даже не хотѣлъ помнить имена и исторіи всѣхъ тѣхъ, надъ которыми ему приходилось произносить смертный приговоръ.
   Читатель нашъ не находится при подобныхъ условіяхъ и, вѣроятно, не отречется отъ старыхъ знакомыхъ, когда, присмотрѣвшись ближе къ лицамъ этихъ трехъ кандидатовъ смерти, узнаетъ въ нихъ бывшаго актера Юргена и его двухъ товарищей, съ которыми онъ встрѣтился въ Чильдерлейскомъ замкѣ, а затѣмъ въ Лонгстовскомъ лѣсу.
   Несчастный поклонникъ музъ теперь болѣе походилъ на остовъ, нежели на живаго человѣка. Хотя и прежде онъ не отличался полнотой, но вынужденный постъ лишилъ его послѣднихъ признаковъ мяса и жира. Послѣ долгаго заключенія въ гунтингдонской тюрьмѣ онъ былъ отправленъ въ армію Ферфакса, гдѣ ему пришлось слѣдовать за обозомъ изъ деревни въ деревню, изъ графства въ графство, подъ вѣчнымъ страхомъ, что скоро наступитъ для него послѣдній день жизни. Онъ зналъ, что, такъ какъ кромвелевскій отрядъ взялъ его въ плѣнъ, то приговоръ военнаго суда долженъ быть подтвержденъ самимъ Кромвелемъ, и поэтому съ ужасомъ ожидалъ прибытія человѣка, который одинаково поглощалъ собою вниманіе друзей и враговъ. Юргенъ приходилъ въ трепетъ при одномъ имени Кромвеля; чувствовалъ какъ поднимались волосы на его головѣ отъ страха, когда слышалъ объ его приближеніи отъ приставленной къ нему стражи и дышалъ свободнѣе, когда узнавалъ, что Кромвель пошелъ другой дорогой. У него не могло быть никакого сомнѣнія относительно рѣшенія военнаго совѣта, потому что священники въ голубыхъ мантіяхъ ежедневно готовили его къ смерти, убѣждая его принять ковенантъ, какъ единственное средство спасенія отъ мукъ ада.
   Юргенъ отвѣчалъ что онъ не видитъ никакой надобности торопиться и что на это всегда будетъ слишкомъ много времени.
   -- Закоснѣлый грѣшникъ! говорилъ въ этихъ случаяхъ достопочтенный мистеръ Спригге, одинъ изъ капеллановъ самого главнокомандующаго. Я глубоко убѣжденъ, что ты попадешь на висѣлицу прежде, чѣмъ кончится полнолуніе.
   -- Тѣмъ лучше, отвѣчалъ Юргенъ; въ такомъ случаѣ мы простимся съ вами при лунномъ свѣтѣ, и мнѣ легче будетъ найти дорогу на небо.
   -- Пойми, что ты пойдешь прямо въ адъ, гдѣ будешь мучиться день и ночь во вѣки вѣковъ! объяснялъ священникъ, выведенный изъ терпѣнія упорствомъ приговореннаго къ смерти бѣдняка.
   Бывшій актеръ пожималъ плечами.
   -- Что дѣлать! возражалъ онъ, нужно быть на все готовымъ. Я надѣюсь и тамъ найти добрыхъ друзей!
   Но въ дѣйствительности Юргенъ былъ далеко не такъ равнодушенъ къ ожидавшей его участи. Всѣ улики были противъ него. Онъ былъ взятъ съ оружіемъ въ рукахъ; въ его карманахъ были найдены подметныя письма угрожающаго свойства, къ которымъ военный судъ отнесется гораздо строже, нежели добродушный сэръ Товій Кутсъ. Кромѣ того, у несчастнаго агента нейтральной партіи оказались прокламаціи; въ нихъ говорилось о необходимости составить новые полки изъ членовъ клуба по всему королевству для соединенія съ возставшими графствами на югѣ. Изъ захваченныхъ бумагъ было ясно видно насколько планъ, составленный нейтральной партіей, былъ связанъ съ интересами короля, и если тутъ не было того, что принято называть государственной измѣной, то было нѣчто -- весьма близкое къ этому. Такимъ образомъ, самый смѣлый спортсменъ не сталъ бы держать пари за цѣлость головы Юргена и его товарищей; еще менѣе были увѣрены въ этомъ сами преступники.
   Однако не смотря на то, что Юргенъ стоялъ передъ лицомъ смерти и былъ достаточно подготовленъ къ ней, все-таки жизнь представляла для него неотразимую прелесть, хотя въ сущности она ничѣмъ не заслужила подобной привязанности. Она поперемѣнно его угощала голодомъ, всевозможными преслѣдованіями, муками неудачной любви и плѣномъ; наконецъ, дошло до того, что его посадили въ овечій хлѣвъ, гдѣ, сидя подъ стражей двухъ красныхъ мундировъ, онъ съ ужасомъ прислушивался къ каждому слову, которое могло служить предвѣстникомъ болѣе или менѣе близкаго конца его горестной жизни. Но не даромъ говорятъ, что дѣти, съ которыми обходятся всего строже, оказываются наиболѣе благодарными; такъ было и съ Юргеномъ; онъ всѣмъ сердцемъ любилъ жизнь и свѣтъ, которые всегда обращались съ нимъ, какъ самая суровая мачиха. Неопредѣленность будущности служила для него большимъ утѣшеніемъ. Мысль о Кромвелѣ проносилась въ его головѣ, какъ туча, предвѣщающая на вечеръ бурю; но онъ успокоивалъ себя тѣмъ, что она пройдетъ мимо. "Можетъ быть" -- стало его любимымъ словомъ, которымъ онъ подслащалъ горькій хлѣбъ плѣнника, воду служившую ему единственнымъ питьемъ; этимъ же словомъ убаюкивалъ онъ себя и на сонъ грядущій.
   Но сегодня Юргенъ проснулся въ ужасѣ, услыхавъ роковую вѣсть о приближеніи Кромвеля, которая съ быстротою молніи пронеслась по всему лагерю парламентской арміи. Нѣкоторые утверждали, что еще наканунѣ видѣли его авангардъ близь Кетеринга.
   Другой человѣкъ на мѣстѣ Юргена вѣроятно покончилъ бы свои счеты съ жизнью. Сначала и онъ самъ думалъ, что для него нѣтъ иного исхода, но вслѣдъ за тѣмъ перемѣнилъ рѣшеніе.
   -- Нечего приходить въ отчаяніе! воскликнулъ онъ мысленно, такъ какъ не смѣлъ громко выражать своего мнѣнія изъ боязни, что его могутъ услышать красные мундиры, стоящіе у дверей. Если меня посадили въ овечій хлѣвъ, то изъ этого не слѣдуетъ, что я долженъ идти на закланіе, какъ овца! Мнѣ уже разъ приходилось искать спасеніе въ бѣгствѣ при Фрейбургѣ, когда непріятель разбилъ насъ на голову; никто не мѣшаетъ мнѣ опять прибѣгнуть къ этому средству...
   Юргенъ съ уныніемъ взглянулъ на свои сапоги, которые были въ самомъ жалкомъ состояніи. Онъ составлялъ различные планы бѣгства, одинъ другого несбыточнѣе, и давалъ странные обѣты. У него явилось твердое намѣреніе сдѣлаться порядочнымъ человѣкомъ; и въ сокрушеніи своего сердца онъ обратился къ небу съ своеобразной молитвой, чтобы Господь не лишилъ его возможности послужить дѣлу и послалъ бы ему хорошую лошадь и пару пистолетовъ.
   Въ этихъ печальныхъ размышленіяхъ прошелъ день для несчастнаго плѣнника, и наступили сумерки. Мало по маху на холмахъ зажглись огни.
   Друзья мои, сказалъ Юргенъ шопотомъ, обращаясь къ двумъ товарищамъ, раздѣлявшимъ его печальную участь, какъ вы думаете, не выбраться ли намъ отсюда черезъ эту дыру въ углу стѣны. Разумѣется было бы удобнѣе и почетнѣе пройти въ дверь; но мы не первые и не послѣдніе будемъ искать себѣ спасенія этимъ путемъ! Если насъ поймаютъ, то хуже не будетъ! человѣкъ умираетъ одинъ разъ, а въ случаѣ удачи мы черезъ полчаса очутимся въ оврагѣ на другой сторонѣ деревни, гдѣ роялисты съ радостью примутъ насъ въ свою армію.
   Юргенъ не подозрѣвалъ, что вдоль оврага была разставлена такая сплошная цѣпь постовъ парламентской арміи, что даже кошка не могла остаться незамѣченною, не только трое плѣнныхъ. Едва сдѣлали нѣсколько шаговъ, какъ надъ ихъ головами послышался выстрѣлъ, за которымъ слѣдовали два другихъ, бѣглецовъ окружили со всѣхъ сторонъ и привели къ главнокомандующему.
   Въ это время у подножья холма парламентская армія радостно привѣтствовала появленіе Кромвеля и его многочисленной кавалеріи. Раздался громкій, протяжный крикъ, который, переходя отъ отряда къ отряду, пронесся по всему лагерю до вершины холма: Да здравствуетъ генералъ-лейтенантъ!.. Кромвель!..
   Въ нѣсколькихъ шагахъ отъ главнокомандующаго на взмыленной лошади появился молодой человѣкъ въ богатомъ красномъ мундирѣ, блестѣвшемъ отъ золота; за нимъ ѣхало еще нѣсколько всадниковъ и трубачъ.
   -- Друзья мои, сказалъ Юргенъ, обращаясь къ своимъ вѣрнымъ товарищамъ, которые подобно ему надѣялись найти спасеніе въ бѣгствѣ, теперь я признаю себя побѣжденнымъ, и намъ ничего не остается, какъ сложить оружіе. Вѣрьте мнѣ, что это тотъ самый полковникъ, который приказалъ арестовать насъ въ лонгстовскомъ лѣсу, и съ нимъ Макъ-Алистеръ.
   Юргенъ не ошибся; это былъ Франкъ Гербертъ, въ своемъ богатомъ военномъ одѣяніи, которое казалось еще эффектнѣе при красноватомъ отблескѣ костра, нежели при дневномъ свѣтѣ. На его лицѣ не видно было и слѣда того душевнаго волненія, съ которымъ онъ простился съ своимъ другомъ Гевидомъ и замкомъ, гдѣ оставлялъ дорогое для него существо. Мысли его были поглощены предстоящей битвой и исполненіемъ возложенной на него обязанности.
   Онъ быстро соскочилъ съ лошади и отдалъ честь главнокомандующему.
   -- Надѣюсь, вы съ хорошими вѣстями полковникъ? спросилъ Ферфаксъ съ привѣтливой улыбкой. Вѣроятно, вы сообщите мнѣ о прибытіи кавалеристовъ! Парламентъ не даромъ гордится ими; побѣда обратилась имъ въ привычку.
   -- Кавалеристы Кромвеля къ вашимъ услугамъ сэръ! возразилъ Франкъ Гербертъ. Они были въ недалекомъ разстояніи отсюда, когда генералъ-лейтенантъ откомандировалъ меня къ вашему превосходительству съ докладомъ. Съ послѣдняго поворота, откуда идутъ двѣ дороги -- одна къ Несби, другая въ Бурлей, можно было замѣтить при наступающихъ сумеркахъ движенія непріятеля на противоположныхъ высотахъ. Генералъ-лейтенантъ отправилъ на рекогносировку одного изъ офицеровъ своего штаба съ отрядомъ кавалеристовъ.
   -- Какого офицера?
   -- Генерала Иретона.
   -- Жениха своей дочери Бришты?
   -- Да, сэръ! отвѣтилъ почтительно Гербертъ, недоумѣвая, какое можетъ быть отношеніе между помолвкой дочери Кромвеля и военной рекогносцировкой. Но, какъ намъ извѣстно, у самого Ферфакса была дочь, составлявшая предметъ его нѣжной заботливости, и, теперь наканунѣ битвы, онъ невольно вспомнилъ о дочери Кромвеля.
   Въ это время Гербертъ замѣтилъ трехъ оборванцевъ, стоявшихъ у огня, и тотчасъ-же узналъ ихъ.
   -- Если память не обманываетъ меня, сказалъ онъ, то эти три джентльмена были отправлены въ главную квартиру съ послѣдней партіей плѣнныхъ?
   -- Рѣчь идетъ объ насъ, я не жду ничего хорошаго! шепнулъ Юргенъ своимъ товарищамъ, принимая плачевную позу кающагося грѣшника, въ слабой надеждѣ разжалобить суроваго кавалериста.
   -- Да, кажется! отвѣтилъ главнокомандующій, и я жалѣю, что до сихъ поръ не сдѣлано относительно ихъ никакого распоряженія. Они только что хотѣли бѣжать отсюда; но наши сторожевые посты успѣли во-время захватить ихъ. Не мѣшало-бы спровадить этихъ господъ до наступленія утра; завтра мы можемъ очутиться въ такомъ положеніи, что прійдется дорожить каждымъ солдатомъ и не кому будетъ охранять ихъ...
   Тысяча плановъ, одинъ другого несообразнѣе промелькнули въ головѣ Юргена. Ему хотѣлось сказать: Вамъ нужны руки, зачѣмъ же вы хотите повѣсить меня! Дайте мнѣ ружье и я пойду вмѣстѣ съ вами. Разумѣется, человѣку съ добрымъ сердцемъ не легко рѣшиться убивать другихъ людей для спасенія собственной шкуры, но когда нѣтъ другого выбора...
   Гербертъ прервалъ эти благочестивыя размышленія замѣчаніемъ, что Кромвель въ подобныхъ случаяхъ считаетъ достаточнымъ повѣсить для назиданія одного изъ приговоренныхъ и отпустить остальныхъ.
   Трое товарищей молча переглянулись; каждый изъ нихъ чувствовалъ глубокое состраданіе къ двумъ остальнымъ, и втайнѣ надѣялся, что онъ самъ избѣгнетъ смерти.
   -- Я вполнѣ согласенъ съ этимъ, отвѣтилъ человѣколюбивый полководецъ парламентской арміи. Намъ приходится столько проливать крови въ этой войнѣ, что слѣдуетъ пользоваться всякимъ случаемъ, чтобы пощадить чью нибудь жизнь. Пусть подадутъ барабанъ и кости.
   Въ генералѣ Ферфаксѣ, несмотря на его строгій пуританизмъ, были нѣкоторыя черты, напоминающія солдата старой школы. Карточная игра и кости были строго запрещены въ его лагерѣ, но кости всегда выступали на сцену, когда дѣло шло о пощадѣ какого нибудь приговореннаго къ смерти.
   Тотчасъ-же принесли стаканъ съ костями и поставили на барабанѣ передъ тремя бѣдняками.
   Юргену много разъ въ жизни приходилось бросать кости, даже болѣе, нежели онъ самъ желалъ этого въ минуты хладнокровнаго размышленія. Эти демоны соблазнители съ множествомъ черныхъ глазъ были главной причиной гибели его карьеры; онъ проигралъ въ нихъ все, что заработалъ въ Англіи, Голландіи и Германіи. Если онъ сдѣлался актеромъ, имперскимъ солдатомъ, присталъ къ партіи нейтральныхъ и теперь очутился лицомъ къ лицу съ смертью, то во всемъ были виноваты кости, которыя теперь улыбаясь смотрѣли на него и точно поддразнивали своими черными нахальными глазами. Сладострастный трепетъ пробѣжалъ по его тѣлу; пальцы судорожно сжались.
   -- Если въ нихъ сидитъ чортъ, то онъ можетъ сыграть надо мной славную штуку? сказалъ онъ. Такъ и быть, товарищи я брошу первый.
   Онъ подошелъ къ барабану, освѣщенному свѣтомъ костра, и всталъ передъ нимъ на колѣни. Кругомъ его столпились мрачныя фигуры въ шлемахъ и красныхъ мундирахъ.
   Юргенъ встряхнулъ стаканъ; кости глухо застучали. Ну, крикнулъ онъ, сразу выкидывая ихъ на кожу барабана. Кажется я еще не совсѣмъ разучился играть!
   Главнокомандующій наклонился, чтобы сосчитать очки.
   -- Дайте огня! сказалъ онъ я ничего не вижу; вѣтеръ гонитъ дымъ на барабанъ.
   Зажгли смолистыя лучины сосноваго дерева и подняли надъ головами собравшейся группы; вершина холма освѣтилась красноватымъ свѣтомъ.
   -- Вы видите, воскликнулъ съ торжествомъ Юргенъ, стоя на колѣняхъ, рука не измѣнила мнѣ. Чередъ за мной. Я могу еще разъ попробовать счастья!
   -- Другъ мой, сказалъ Франкъ Гребертъ, ты кажется забываешь, что кости принесены сюда не для препровожденія времени.
   -- Но игра во всякомъ случаѣ должна быть честная! возразилъ Юргенъ.-- Неужели въ главной квартирѣ парламентской арміи, на глазахъ главнокомандующаго, будутъ нарушены самыя обыкновенныя правила игры! Здѣсь мы не между шулерами и не въ какой нибудь пивной лавкѣ. Я бывалъ въ свѣтѣ сэръ!..
   -- Онъ правъ, сказалъ Ферфаксъ.-- Теперь очередь его товарищей; онъ броситъ еще разъ кости послѣ нихъ.
   Оба бѣдняка подошли одновременно къ барабану, дрожа всѣмъ тѣломъ. Но счастье слѣпо и не всегда отличаетъ искусныхъ игроковъ отъ неумѣлыхъ; они встряхнули стаканъ и бросили кости: у одного вышло двѣнадцать очковъ, у другого -- пятнадцать.
   -- Тринадцать выигрышъ; мнѣ не разъ удавалось въ жизни выбросить большее число очковъ! сказалъ Юргенъ и, встряхнувъ стаканъ, бросилъ кости. Вышло девять очковъ.
   -- Проигралъ!.. воскликнулъ онъ голосомъ, въ которомъ больше слышно было досады и гнѣва, нежели страха.-- Я всегда говорилъ, что нельзя довѣрять счастью въ игрѣ! Это мое послѣднее слово. Ну, ведите меня на висѣлицу!..
   -- Можетъ быть, судьба готовила тебѣ лучшую участь! сказалъ главнокомандующій.-- Ты кажется не лишенъ мужества и спокойно идешь на смерть. Но ты приговоренъ къ ней по военнымъ законамъ и судомъ Божьимъ. Я даю тебѣ еще десять минутъ жизни...
   Ферфаксъ вынулъ часы.-- Жаль, очень жаль!.. пробормоталъ онъ и повернулъ голову, чтобы сдѣлать распоряженіе относительно немедленнаго исполненія приговора.
   -- Да, дѣйствительно жаль! повторилъ Юргенъ, бросая прощальный взглядъ на кости. Но чѣмъ согрѣшилъ тѣмъ и наказанъ. Началъ съ проклятой игры и кончилъ ею!
   Увѣренность въ неизбѣжности близкой смерти дѣлала его почти героемъ.
   -- Вы не совсѣмъ хорошо поступили со мной сэръ, сказалъ онъ, подходя къ Франку Герберту, хотя разумѣется дѣлали то, что вамъ приказывалъ долгъ. Не будемъ говорить объ этомъ... У меня слишкомъ мало времени... Я скоро покину театръ жизни, на которомъ каждый играетъ свою роль, пока Господь не прикажетъ убираться прочь!.. Скажите мнѣ на прощанье, что сталось съ дѣвушкой которую я оставилъ полумертвой въ Лонгстовскомъ лѣсу?
   Грустью поразилъ Герберта этотъ вопросъ, сдѣланный человѣкомъ, которому оставалось нѣсколько минутъ жизни.
   -- Ты знаешь ее? спросилъ онъ съ удивленіемъ.
   Бѣдный грѣшникъ готовъ былъ сдѣлать свое послѣднее признаніе; но въ этотъ моментъ среди ночной тишины раздался барабанный бой и на протяженіи всего лагеря пронеслось громкое ура. Слышенъ былъ топотъ быстро приближавшейся конницы; впереди ѣхалъ Кромвель. Пламя костра, раздуваемаго вѣтромъ, освѣтило на секунду его мощную фигуру. Герой столѣтія, человѣкъ избранный небомъ, чтобы измѣнить судьбу Англіи и даровать ей благо свободы, вступилъ на малоизвѣстный холмъ Незби, по которому до сихъ поръ проходили только плугъ и коса и, гдѣ вскорѣ подъ громомъ и огнемъ битвы долженъ былъ пасть послѣдній оплотъ насилія со всею его ложью, нетерпимостью и суевѣріемъ.
   Великій Кромвель! какъ живо рисуешься ты въ моемъ воображеніи въ эту минуту при неровномъ освѣщеніи бивуачнаго огня Незби! Я вижу твое суровое угловатое лицо, окаймленное длинными каштановыми волосами, съ высокимъ прекрасно очерченнымъ лбомъ, и глазами полными непоколебимаго довѣрія и надежды на Бога. Долго странствовалъ я по деревнямъ и городамъ твоей родины, отыскивая слѣды твоего земнаго существованія. Я видѣлъ твою тѣнь на туманныхъ болотахъ Гунтигдона, среди лѣса мраморныхъ вестминстерскихъ памятниковъ, стоялъ передъ твоей пустой могилой, гдѣ ты покоился короткое время, пока не исторгли изъ нея твой прахъ, сожгли тѣло, а голову насадили на колъ. Но что достигнуто этимъ? Твой подвигъ навсегда обезсмертилъ тебя. Избѣгаютъ произносить твое имя; нѣтъ даже доски, которая бы указывала на домъ, гдѣ ты родился. Палата общинъ, которую ты обезпечилъ отъ произвола, каменныя ступени, по которымъ раздавались твои шаги, зала съ темнымъ потолкомъ невольно напоминаютъ о твоемъ существованіи, хотя гордая Англія, щедрая на памятники своимъ великимъ людямъ, не сочла нужнымъ воздвигнуть тебѣ мавзолея. Но имя твое дорого для тѣхъ, кто любитъ свободу. Они идутъ на поклоненіе изъ дальнихъ странъ, чтобы подышать воздухомъ, который вѣетъ на холмахъ твоей родины, такъ какъ отъ тебя не осталось даже могилы среди воспоминаній великаго прошлаго. Сердце ихъ переполняется надеждой на лучшую будущность для всего человѣчества, вѣрой во все то, что есть высокаго, чистаго и святаго на землѣ, когда твой образъ предстаетъ передъ ними, какъ олицетвореніе упорно преслѣдуемой идеи, во всемъ своемъ недосягаемомъ величіи.
   -- Очень радъ видѣть васъ! сказалъ сэръ Томасъ Ферфаксъ, дружески пожимая руку великому полководцу, такъ какъ безъ зависти признавалъ его превосходство надъ собой и въ это время еще не чувствовалъ къ нему ни малѣйшаго недовѣрія.
   Ферфаксъ былъ человѣкъ великодушный по природѣ, но безъ высшаго полета; онъ ясно видѣлъ то, что окружало его; но не отличался дальнозоркостью. Хотя онъ былъ главнокомандующій, но добровольно преклонялся передъ военными доблестями, твердостью характера и талантами своего товарища, который по чину занималъ послѣ него второе мѣсто. Тѣмъ не менѣе, несмотря на постоянныя и близкія отношенія съ Кромвелемъ, онъ не понималъ ни его знаменія, ни задами, къ которой призвало его провидѣніе.
   Кромвель отвѣтилъ на привѣтствіе главнокомандующаго молчаливымъ пожатіемъ руки.
   -- Ваше присутствіе важно для насъ во всѣхъ отношеніяхъ, продолжалъ Ферфаксъ.-- Это даетъ намъ надежду, что особенная милость Господня, которая привела васъ сюда, не оставитъ насъ и на завтрашній день. Еще разъ отъ души привѣтствую васъ.
   -- Если Богъ даруетъ намъ побѣду, то мы будемъ обязаны этимъ вашему превосходительству, возразилъ Кромвель.-- Ваше усердіе и преданность святому дѣлу не будутъ напрасны. Господь не оставитъ сыновъ своихъ и поразитъ войско филистимское.
   Кромвель по усвоенной имъ привычкѣ положилъ лѣвую руку на рукоятку своей тяжелой кавалерійской сабли и воткнулъ ее остріемъ въ землю. Эта была та самая сабля, которая висѣла у его пояса въ сраженіи при Марстонмурѣ съ слѣдами двухъ мушкетныхъ пуль на лезвеѣ. Она составляла нѣчто неразлучное съ его сильной приземистой фигурой; широкія и мускулистыя плечи, грудь и руки, были какъ бы нарочно созданы для суроваго дѣла, которое ему суждено было выполнить на землѣ. На немъ былъ мундиръ его "краснаго полка", кожаныя рейтузы, высокіе кавалерійскіе сапоги и шлемъ украшенный перьями парламента.
   Офицеры различныхъ полковъ, принадлежащіе къ его штабу, были такіе же люди изъ народа, какъ онъ самъ, бывшіе юристы, арендаторы, сыновья торговцевъ и различныхъ ремесленниковъ. Изъ тѣхъ же гражданъ состояла вся его армія; одни приняли участіе въ войнѣ убѣжденные въ правотѣ дѣла, и въ то же время не переставали участвовать въ выборныхъ собраніяхъ и въ засѣданіяхъ парламента, приказанія котораго они исполняли. Въ числѣ офицеровъ были два сына Кромвеля: Ричардъ и Генри: одинъ служилъ капитаномъ въ лейбъ гвардіи своего отца; другой -- капитаномъ въ полку Гаррисона.
   -- Какая досада Клейполь, сказалъ Ричардъ, обращаясь къ стоявшему возлѣ него молодому офицеру изящной аристократической наружности,-- кажется я напрасно разсчитывалъ на хорошій ужинъ! Тутъ никто и не думаетъ объ ѣдѣ! Клянусь честью, мнѣ до смерти надоѣла эта походная жизнь: стоитъ-ли переносить такія лишенія изъ-за небольшой частицы славы, которая быть можетъ выпадетъ на долю каждаго изъ насъ!
   -- Не говори такъ громко, возразилъ Клейполь, указывая на Кромвеля съ лукавой улыбкой. Твой отецъ можетъ услышать тебя!
   -- Пусть слышитъ; мнѣ все равно! Не всякій рожденъ для войны; и если ее нельзя избѣжать, то солдатъ все-таки долженъ время отъ времени пользоваться отдыхомъ, комфортомъ и ѣсть въ опредѣленные пасы. Вотъ уже два дня какъ мы торчимъ на спинахъ лошадей; и меня нисколько не удивитъ, если мы наконецъ дойдемъ до того, что будемъ класть мясо подъ сѣдло по примѣру дикарей и найдемъ, что изготовленная такимъ образомъ пища лучше жареной и вареной.
   -- Ну братъ, изъ тебя никогда не выйдетъ такого знаменитаго полководца какъ твой отецъ!-- возразилъ со смѣхомъ Клейполь.
   -- Я самъ убѣжденъ въ этомъ, сказалъ добродушно Ричардъ, такъ какъ предпочитаю спокойную жизнь и комфортъ славѣ пріобрѣтенной на войнѣ... Но посмотри, кажется готовится зрѣлище!
   -- Дѣйствительно, какого-то бѣдняка ведутъ на казнь! У него веревка на шеѣ.
   -- Во всякомъ случаѣ -- это развлеченіе! подойдемъ ближе!
   Они сошли съ лошадей и присоединились къ медленно подвигавшемуся шествію. Юргенъ совершалъ свой послѣдній путь въ обществѣ двухъ проповѣдниковъ. Съ правой стороны шелъ капелланъ главнокомандующаго въ голубой мантіи; съ лѣвой -- капелланъ Кромвеля, по имени Гугъ Петерсъ, индепендентъ по убѣжденіямъ, служившій въ арміи въ качествѣ кавалерійскаго капитана. Этотъ почтенный джентльменъ былъ въ полномъ вооруженіи съ длинной саблей и въ высокомъ шлемѣ, и вообще отличался воинственнымъ характеромъ. Увидя издали пресвитеріанскаго священника, который намѣревался овладѣть душой, готовой переселиться въ вѣчность, онъ рѣшился предупредить его и поспѣшилъ къ преступнику, чтобы предложить ему свои услуги. Историки-роялисты разсказываютъ много дурного объ этомъ ученомъ богословѣ и утверждаютъ, будто-бы во времена своего студенчества онъ былъ постыдно изгнанъ изъ Кембриджа послѣ палочныхъ ударовъ, полученныхъ имъ отъ руки профоса, хотя разумѣется мы не можемъ безусловно вѣрить историкамъ, принадлежащимъ къ противной партіи. Во всякомъ случаѣ достопочтенный Петерсъ могъ также усердно работать языкомъ, какъ саблей, и теперь пустилъ въ ходъ всѣ стрѣлы своего краснорѣчія, чтобы достигнуть цѣли. Но бѣдный грѣшникъ напрасно надѣялся услышать слова утѣшенія отъ котораго либо изъ пастырей, такъ какъ оба вступили въ горячій споръ и вскорѣ совершенно забыли о душѣ, которую должны были напутствовать передъ ея переселеніемъ въ другую жизнь. Увлекаясь все болѣе и болѣе догматическими тонкостями, они машинально замедляли шагъ и наконецъ совсѣмъ остановились, чтобы высказать свои основныя положенія. Въ тотъ же моментъ остановилось и все шествіе.
   -- Пусть ихъ бесѣдуютъ! подумалъ Юргенъ. Мнѣ нечего торопиться, я могу подождать. Они теперь дошли только до восьмаго столѣтія и отправились изъ Обѣтованной земли въ Римъ; если имъ вздумается завернуть еще куда нибудь по дорогѣ, то пожалуй наступитъ день, пока они доберутся до полей Незби.
   Надежда опять проснулась въ его легкомысленномъ сердцѣ подъ вліяніемъ этихъ размышленій. Стоя передъ мрачными воротами смерти, онъ еще разъ бросилъ взглядъ на міръ божій, глаза его встрѣтились съ глазами Ричарда Кромвеля, который пришелъ полюбоваться зрѣлищемъ его казни.
   Они тотчасъ же узнали другъ друга. Ты-ли это Джоржъ изъ Темпля?-- воскликнулъ Ричардъ.-- Мнѣ-ли не помнить тебя? Почтенный Джойсъ вѣроятно не подозрѣваетъ какая участь готовится его сыну!
   -- Тише, не произноси фамиліи моего отца; я не хочу позорить этого джентльмена. Меня зовутъ Юргенъ и подъ этимъ именемъ я хочу отправиться на тотъ свѣтъ.
   Ричардъ Кромвель нерѣшительно улыбнулся.-- Такъ и быть я буду называть тебя Юргеномъ! Но во всякомъ случаѣ объясни мнѣ, какъ ты очутился въ этомъ положеніи, имѣя почтеннаго отца, который всегда честно служилъ парламенту?
   -- Въ этомъ-то и штука!-- возразилъ Юргенъ, я опозорилъ его имя!..
   -- Твой отецъ, продолжалъ Ричардъ, въ началѣ войны оказалъ величайшую услугу дѣлу англійскаго народа. Онъ привелъ въ Сити пятерыхъ заговорщиковъ, которые хотѣли самовольно захватить короля и заключить въ темницу.
   -- Знаю, возразилъ вполголоса Юргенъ, но это не поможетъ мнѣ...
   -- Вотъ отецъ мой! шепнулъ Ричардъ, указывая на Оливера Кромвеля, который до того разговаривалъ съ главнокомандующимъ и теперь приблизился къ толпѣ, такъ какъ диспутъ обоихъ пастырей становился все громче.
   -- Ты, кажется, не разъ видѣлъ моего отца? спросилъ Ричардъ.
   -- Да, и я узналъ бы его среди тысячи людей! отвѣчалъ
   Юргенъ взволнованнымъ голосомъ. Обычная самоувѣренность моментально оставила его передъ строгимъ всепрощающимъ взглядомъ этого человѣка.
   -- Сжальтесь надо мной! воскликнулъ онъ, бросаясь на колѣни передъ Оливеромъ Кромвелемъ.
   -- Кто ты и какъ тебя зовутъ? спросилъ Кромвель, вглядываясь въ лицо преступника своими серьёзными глазами.
   -- Къ несчастью имя, подъ которымъ я былъ приговоренъ къ висѣлицѣ не дѣлаетъ мнѣ особенной чести! возразилъ Юргенъ.
   Ричардъ счелъ нужнымъ вмѣшаться, чтобы спасти стараго товарища.
   -- Это сынъ портнаго изъ Сити, сэръ, сказалъ онъ. Вы обѣдали у его отца, три года тому назадъ, вмѣстѣ съ депутатами совѣта, въ тотъ самый день, когда король выѣхалъ изъ Лондона, а Генріэту-Марію обвинили въ государственной измѣнѣ...
   -- Значитъ его фамилія Джойсъ! сказалъ Кромвель съ задумчивымъ выраженіемъ лица, припоминая событія послѣднихъ трехъ лѣтъ.
   Блудный сынъ все еще стоялъ передъ нимъ на колѣняхъ съ веревкой на шеѣ. Ученый диспутъ почтенныхъ капеллановъ сдѣлалъ то, въ чемъ отказало ему счастье и игорныя кости; изъ деревни послышался громкій лай собакъ и топотъ лошадей.
   -- Они возвращаются съ передовыхъ постовъ, сказалъ Кромвель какъ бы про себя, затѣмъ, обращаясь къ Юргену, добавилъ: встань и жди моего рѣшенія!
   На башнѣ деревенской церкви давно пробило двѣнадцать часовъ.
   Отрядъ, посланный подъ предводительствомъ Иретона, привезъ съ собой плѣнныхъ и точныя свѣдѣнія о позиціи, занятой королевской арміей. Они овладѣли однимъ изъ непріятельскихъ постовъ; часть караула обратилась въ бѣгство по направленію къ Герборо, главную квартиру королевской арміи, оставивъ за собою убитыхъ и раненыхъ.
   Никто не подозрѣвалъ такой непосредственной близости непріятеля; рѣшено было сдѣлать наступленіе съ восходомъ солнца.
   -- Джойсъ, сказалъ Кромвель, обращаясь къ Юргену, подойди ближе! Господъ вложилъ въ наши руки мечъ парламента на страхъ злодѣямъ и во славу тѣхъ, которые поступаютъ по Его святой волѣ. Ты видишь, смерть надъ твоей головой; но мы рѣшили пощадить тебя ради твоего отца! Мы не хотимъ заслужить упрека въ жестокости въ эту торжественную минуту, когда мы должны обратить сердца наши къ престолу Всевышняго и молить объ Его святомъ заступничествѣ. Господь да будетъ твоимъ судьей! Вотъ тебѣ шпага и мушкетъ; завтра ты будешь драться въ передовомъ отрядѣ; если Богу угодно будетъ сохранить тебѣ жизнь, тѣмъ лучше; кто стоялъ лицомъ къ лицу со смертью, какъ ты, тотъ возвращается къ жизни другимъ человѣкомъ.
   Юргенъ былъ глубоко растроганъ этими словами; онъ упалъ на колѣни передъ Кромвелемъ и, проливая горькія слезы раскаянія, обнималъ его ноги.
   -- Жизнь моя принадлежитъ вамъ сэръ, проговорилъ онъ съ рыданіемъ, дѣлайте со мной, что хотите!..
   Въ эту минуту у входа палатки Ферфакса показалась граціозная фигура маленькой Мери. Она проснулась отъ шума голосовъ, и, вскочивъ съ постели, сдѣлалась невольной зрительницей трогательной сцены прощенія преступника.
   -- Я люблю тебя за то, что ты простилъ его! сказала она, ласкаясь къ грозному полководцу, который въ эту минуту держалъ судьбу Англіи въ своихъ рукахъ.
   -- Пора Мери, собирайся скорѣе въ путь! Лошади готовы. Я буду недалеко отъ тебя; Богъ дастъ мы увидимся съ тобой послѣ битвы, сказалъ Ферфакъ, нѣжно прижимая дочь къ своему сердцу.
   Дѣвочка молча повиновалась; врядъ ли она сознавала опасность, грозившую ея отцу во время каждой новой битвы.
   Скоро прошла короткая лѣтняя ночь; погасли огни. Къ утру одинъ за другимъ подошли войска и заняли всю плоскую возвышенность холма. Восходящее солнце, отражаясь золотыми блестками на шлемахъ, пикахъ и ружьяхъ солдатъ, застало все войско за утренней молитвой.
   Стоя на колѣняхъ они пѣли 149-й псаломъ:
   Аллилуія! Пойте Господу пѣснь новую; хвала Ему въ собраніи святыхъ. Да веселится Израиль о Создателѣ своемъ; сыны Сіона да радуются о Царѣ своемъ. Да хвалятъ имя Его съ ликами; на тимпанѣ и гусляхъ да поютъ Ему...
   Въ этотъ моментъ изъ оврага раздался боевой крикъ роялистовъ: Королева Марія!
   Аллилуія! раздалось по всему протяженію холма занятаго парламентской арміей. Затѣмъ слышны были слова команды: "Впередъ!" и первый эскадронъ кромвелевской кавалеріи двинулся на встрѣчу непріятеля съ боевымъ крикомъ: "Господь наше прибѣжище!"
   

ГЛАВА III.
Между войной и миромъ.

   День Незби также замѣчателенъ въ англійской исторіи, какъ и тотъ памятный іюньскій день, когда четыре столѣтія тому назадъ была написана Magna Charta, этотъ краеугольный камень англійской свободы. Вся разница заключается въ томъ, что въ тринадцатомъ столѣтіи знатные бароны находились въ враждебныхъ, отношеніяхъ съ королемъ и стояли передъ нимъ гнѣвные и угрожающіе съ мечемъ въ рукахъ, а въ семнадцатомъ вѣкѣ потомки этихъ самыхъ бароновъ съ рѣдкимъ самоотверженіемъ сгрупировались около падающаго королевскаго знамени, чтобы поддержать его цѣною собственной жизни. Стремленіе къ свободѣ осталось то же, только борцы перемѣнились. Явился новый могучій защитникъ старой идеи, имя котораго было неизвѣстно -- народъ, въ лицѣ англійскихъ горожанъ и жителей селъ. Убѣжденные въ правотѣ своего дѣла, воодушевленные одинаковыми стремленіями, они смѣло выступили противъ короля и потомковъ старыхъ бароновъ тѣсно сплоченной и поэтому непобѣдимой массой подъ предводительствомъ своихъ избранныхъ вождей. Но прійдетъ время и, мало-по-малу, распадется и эта масса именуемая англійскимъ народомъ, поднимутся другіе легіоны и заявятъ о своихъ правахъ; и вѣчно будетъ продолжаться та же борьба, пока она не достигнетъ до послѣднихъ слоевъ общества и самый жалкій изъ смертныхъ почувствуетъ, чти и онъ можетъ "назвать себя человѣкомъ".
   Битва при Незби была рѣшительнымъ моментомъ въ англійской междоусобной войнѣ. Вечеромъ 14-го іюня 1645 года не существовало больше королевской арміи, остались однѣ разрозненныя шайки;, король обращенный въ бѣгство думалъ уже не о защитѣ короны, а о спасеніи собственной жизни. Тысячи труповъ покрывали поле битвы; до сихъ поръ на нѣкоторыхъ мѣстахъ роскошнѣе растетъ трава, какъ бы указывая на тѣ пункты, гдѣ пало наибольшее количество жертвъ. Толпы роялистовъ пережившихъ этотъ день разсѣялись въ различныхъ направленіяхъ; небольшіе отряды ихъ бросились къ крѣпостямъ, расположеннымъ на югѣ и югозападѣ Англіи, и послѣ отчаяннаго сопротивленія сдавались одни за другими; при этомъ нѣкоторыя крѣпости были взяты штурмомъ и защитники ихъ пали подъ ударами парламентскихъ солдатъ. Принцъ Рупрехтъ и братъ его Морицъ заперлись въ Бристолѣ, который въ. тѣ времена, благодаря своему торговому значенію и гавани, былъ вторымъ городомъ послѣ Лондона, и три мѣсяца мужественно защищали его противъ непріятеля. Наконецъ, палъ и Бристоль, и оба принца, предоставивъ короля на волю случая, бѣжали на континентъ, чтобы раздѣлить участь принца Уэльскаго и королевы, также лишенныхъ возможности вернуться въ отечество. Оксфордъ, послѣдняя резиденція короля, былъ взятъ безъ труда и очищенъ отъ королевскихъ приверженцевъ, изъ которыхъ многіе поплатились потерей жизни, свободы или имущества за свое легкомысліе и преданность проигранному дѣлу; другіе удалились въ изгнаніе. Замолкли веселыя пѣсни роялистовъ, звуки лютни въ лѣсу, исчезли Дафны и Хлои; вѣтеръ не развѣвалъ болѣе пестрыхъ перьевъ на шлемахъ кавалеровъ; но еще долго по каменнымъ плитамъ дворцовыхъ залъ и на изумрудныхъ лугахъ королевскихъ садовъ какъ будто слышался шелестъ длинныхъ дамскихъ шлейфовъ. Замолкъ беззаботный смѣхъ, шутливые разговоры, музыка, нескончаемые тосты на пирахъ. Королевскія знамена были вездѣ опущены, и вся Англія опять принадлежала народу и парламенту.
   Большинство придворныхъ дамъ, по крайней мѣрѣ, тѣхъ, которыхъ мы видѣли, наканунѣ битвы въ Маркетъ-Герборо, попались въ руки побѣдителей, а въ томъ числѣ и графиня Дизаръ. Ее привели къ Кромвелю. Очаровательная женщина сохранила полное присутствіе духа и, несмотря на пораженіе, попыталась употребить въ дѣло чары своихъ глазъ. Она въ первый разъ увидала властелина, о которомъ ея друзья отзывались съ такимъ презрѣніемъ. Необъяснимое волненіе овладѣло ею при видѣ этого человѣка, въ рукахъ котораго была не только судьба Англіи, но и ея собственная участь. У ней явилось непреодолимое желаніе испытать на немъ силу своей красоты, ума и любезности. Мы не имѣемъ никакихъ достовѣрныхъ свѣдѣній о первомъ свиданіи Кромвеля съ красивой плѣнницей; извѣстно только, что онъ дозволилъ ей вернуться въ Лондонъ и снова занять великолѣпный замокъ Гемъ-гаузъ близь Кингстона, нѣкогда подаренный ей Карломъ І-мъ, изъ котораго она должна была выѣхать въ началѣ войны и считала окончательно потеряннымъ для себя. Равнымъ образомъ ходили слухи, что Бокингемъ, взятый въ плѣнъ при Оксфорѣ вмѣстѣ съ своимъ младшимъ братомъ, обязанъ былъ сохраненіемъ свободы и имущества ходатайству графини Дизаръ. Его обязали честнымъ словомъ не сражаться больше противъ парламента и, подъ этимъ условіемъ, дозволили вмѣстѣ съ братомъ жить въ Лондонѣ, гдѣ имъ возвращенъ былъ ихъ наслѣдственный дворецъ Іоркъ-гаузъ, на берегу Темзы. Оба юноши поспѣшили воспользоваться полученнымъ позволеніемъ и, не принимая никакого участія въ общественныхъ дѣлахъ, весело проводили время въ пьянствѣ и кутежахъ, въ кругу пріятелей, которые въ тайнѣ собирались у нихъ. Часто приходилось имъ платить штрафы за нарушеніе святости воскреснаго дня, такъ какъ, вопреки строгимъ постановленіямъ парламента, много разъ въ субботу послѣ полуночи заставали ихъ въ шинкахъ, которые они удостоивали своимъ посѣщеніемъ, и даже въ воскресенье кареты ихъ съ шумомъ разъѣзжали по улицамъ.
   Само собою разумѣется, что плѣнъ графини Дизаръ и легкомысленное поведеніе молодаго Бокингема не могли особенно повредить интересамъ короля. Но на его несчастіе въ это время случилось обстоятельство, которое еще больше усилило общую къ нему ненависть и презрѣніе. Въ руки непріятеля попала его тайная переписка съ Генріэтой Маріей. Вся Англія читала письмо нѣкогда привезенное сэромъ Гарри въ королевскій лагерь; народъ проклиналъ измѣнниковъ, которые ради личныхъ выгодъ рѣшались призвать непріятеля на англійскую землю. Письмо тотчасъ же было напечатано вмѣстѣ съ другими компрометирующими документами, такъ что даже въ самыя отдаленныя хижины разнеслась вѣсть, что король велъ переговоры съ папой при посредствѣ нунція и намѣревался заключить договоръ, по которому, въ случаѣ содѣйствія со стороны Рима, бралъ на себя обязательство пожертвовать интересами протестантской церкви.
   Въ это время, когда по всей Англіи шли оживленные толки о злополучной перепискѣ, много способствовавшей паденію короля, онъ странствовалъ изъ города въ городъ, изъ одного замка въ другой, пока, наконецъ, незадолго до сдачи Оксфорда, бѣжалъ изъ Англіи и, на удивленіе всего свѣта, отдался въ руки шотландцевъ. Трудно сказать, что собственно побудило его къ этому роковому шагу: интриги ли французскаго посланника, какъ утверждаютъ, нѣкоторые, или собственный ошибочный разсчетъ. Всего вѣроятнѣе послѣднее. Между шотландцами и англичанами произошли недоразумѣнія и грозили перейти въ открытую ссору, изъ которой Карлъ І-й, быть можетъ, надѣялся извлечь пользу, чтобы во главѣ шотландцевъ идти противъ Англіи. Но, сверхъ его ожиданій, между англичанами и шотландцами скоро состоялся новый ковенантъ (договоръ), по которому послѣдніе обязались выдать короля, и въ точности выполнили это условіе. Такимъ образомъ, Карлъ І-й очутился въ рукахъ парламента и сидѣлъ подъ стражей въ замкѣ Голмби; хотя съ нимъ обращались со всѣми знаками внѣшняго уваженія; но онъ тѣмъ не менѣе былъ узникомъ въ прямомъ значеніи этого слова.
   Парламентъ былъ тогда полнымъ властелиномъ Англіи, и на первое время одержала верхъ пресвитеріанская партія. Она высокомѣрно праздновала свою побѣду, не соблюдая никакой умѣренности относительно побѣжденной партіи, хотя пока относилась съ извѣстною осторожностью къ партіи индепендентовъ, которая стояла за нею какъ бы въ ожиданіи, что скоро наступитъ и ея очередь владычествовать надъ страной.
   Пресвитеріане, быть можетъ, смутно сознавая насколько было непродолжительно ихъ торжество, относились съ крайнею нетерпимость ко всякому религіозному убѣжденію, которое не согласовалось съ ихъ собственными воззрѣніями. Они неуклонно преслѣдовали свое намѣреніе ввести въ Англіи постановленія шотландской церкви и утвердить, такимъ образомъ, единство религіи и культа въ обѣихъ сосѣднихъ странахъ. Они объявили свою религію господствующею въ государствѣ и воздвигли гоненіе на прежнюю церковь, доказавъ этимъ всю свою неспособность къ осуществленію новыхъ идей. Былъ составленъ совѣтъ изъ богослововъ, засѣдавшій въ Лондонѣ, который посылалъ коммисіи въ графства, чтобы смѣнять и наказывать епископальныхъ священниковъ и разрушать, церкви. Имъ казалось богоугоднымъ дѣломъ срывать драгоцѣнные камни съ образовъ и уничтожать живопись въ прекрасныхъ англійскихъ соборахъ. Они отбивали головы и носы статуямъ, созданнымъ въ лучшія времена средневѣковой англійской скульптуры, разоряли алтари, вырывали мозаичныя плиты изъ полу и ломали стекла высокихъ стрѣльчатыхъ оконъ, украшенныя прелестной живописью. Слѣды этого разрушенія до сихъ поръ замѣтны во многихъ соборахъ Англіи и грустно поражаютъ посторонняго посѣтителя. Многіе приписываютъ эти варварскіе поступки солдатамъ Кромвеля, но это совершенно несправедливо, такъ какъ въ нихъ виновны одни пресвитеріане, которые ознаменовали ими свое короткое господство. Запрещенъ былъ старый молитвословъ написанный на языкѣ шестнадцатаго столѣтія и освященный давнимъ употребленіемъ и замѣненъ новымъ, такъ-называемымъ "Служебникомъ общественнаго культа". Старую литургію преслѣдовали даже въ тѣсныхъ семейныхъ кружкахъ и наказывали тѣхъ, которые въ своемъ домѣ молились по старому молитвеннику. Всѣ духовныя особы должны были подписать ковенантъ подъ страхомъ изгнанія изъ ихъ приходовъ. Благодаря этому распоряженію, болѣе двухъ тысячъ церковнослужителей очутились безъ хлѣба и крова. Никто не станетъ защищать представителя абсолютизма прямо признающаго принципъ тиранніи, но въ тысячу разъ хуже его революціонеръ, который становится деспотомъ. Своимъ лицемѣріемъ онъ оскверняетъ дѣло свободы, которому служитъ на словахъ.
   Однако, несмотря на всѣ насильственныя мѣры и жестокость, пресвитеріанамъ не удалось окончательно провести предписанную ими "господствующую церковь", такъ какъ скоро положенъ былъ конецъ ихъ нераздѣльной власти. Тѣмъ не менѣе они успѣли ознаменовать себя многими постыдными дѣяніями и причинить не мало несчастій, отъ которыхъ пострадали и наши чильдерлейскіе знакомые.
   Въ первое время комитетъ лондонскаго "Собранія Теологовъ", какъ они оффиціально называли себя, преимущественно дѣйствовалъ въ большихъ городахъ, въ самомъ Лондонѣ, сосѣднихъ и нѣкоторыхъ сѣверныхъ графствахъ, и слѣдовательно маленькая деревня Чильдерлей была внѣ раіона его распоряженій. Но у сэра Товія Кутсъ былъ врагъ въ Лондонѣ, который хотя не былъ самъ облеченъ властью, но съумѣлъ воспользоваться могуществомъ господствующей партіи для своихъ цѣлей. Это былъ благочестивый Пикерлингъ, изгнанный изъ деревни по настоянію кавалерійскаго полковника Герберта, которому онъ также приписывалъ передачу мельницы ненавистному Бумпусу. Но такъ какъ несчастіе никогда не падаетъ каплями, но льется рѣкой и за одной неудачей слѣдуютъ другія, то Пикерлингъ скоро узналъ къ величайшему своему огорченію, что Бумпусъ женился на предметѣ его любви, Ганнѣ Грингорнъ. "Негодованіе иногда вдохновляетъ людей", говоритъ одинъ поэтъ; но во всякомъ случаѣ, нѣчто подобное случилось съ благочестивымъ мельникомъ, потому что, по свидѣтельству его друзей, никогда библейскіе тексты не лились изъ его устъ съ такою легкостью, какъ въ это время. Краснорѣчіе въ связи съ доносами проложили ему путь къ великому лондонскому синоду, который, на основаніи его показаній, отдалъ повелѣніе недавно учрежденному кембриджскому комитету "поступить съ чильдерлейскимъ священникомъ какъ съ прочими, сообразно новымъ правиламъ".
   Это былъ первый ударъ направленный Пикерлингомъ противъ своего бывшаго господина, которымъ онъ.хотѣлъ поразить его въ самое сердце и доказать съ какимъ опаснымъ противникомъ онъ будетъ имѣть дѣло въ будущемъ.
   Гевитъ не удивился полученному извѣстію, и даже отчасти былъ доволенъ, что ему придется раздѣлить участь своихъ товарищей. При своемъ трезвомъ умѣ онъ ясно видѣлъ положеніе вещей, и былъ убѣжденъ, что парламентъ или, вѣрнѣе сказать, пресвитеріанская партія воспользуется плѣномъ короля для достиженія своихъ эгоистическихъ цѣлей. Хотя Карлу І-му оказывали всѣ знаки внѣшняго уваженія, но, въ то же время, не дѣлали ему ни малѣйшей уступки, которая бы несравненно болѣе утѣшила несчастнаго монарха, нежели пустой блескъ окружавшей его пышности. Онъ умолялъ прислать къ нему одного изъ своихъ придворныхъ капеллановъ, но ему отказали въ этой просьбѣ и приставили къ нему пуританскихъ проповѣдниковъ, которые вели съ нимъ нескончаемые диспуты, убѣждая его признать божественное право пресвитеріанства. Его называли "безбожнымъ княземъ тьмы, отвергшимъ ковенантъ Христовъ", и, въ то же время, держали подъ крѣпкой стражей, чтобы воспользоваться жалкими остатками его авторитета, распустить армію и заключить миръ цѣною порабощенія Англіи. Парламентъ боялся арміи, которая въ свою очередь относилась къ нему съ глубокимъ негодованіемъ, видя, что онъ хочетъ лишить ее плодовъ побѣды, достигнутыхъ кровью лучшихъ людей страны и вмѣсто терпимости и свободы совѣсти ввести полный нравственный и духовный гнетъ.
   -- Вотъ удобный моментъ, который можетъ не повториться, думалъ Гевитъ. Нужно попытаться связать интересы королевской власти съ арміей и содѣйствовать встрѣчѣ Карла I съ Кромвелемъ!
   Хотя онъ не отдавалъ себѣ яснаго отчета, какимъ образомъ произойдетъ это свиданіе, составлявшее его завѣтную мечту, но возлагалъ большія надежды на свое появленіе передъ пресвитеріанской инквизиціей, присвоившей себѣ права высшаго судилища. Поэтому сердце его переполнилось радостью, когда онъ получилъ приказъ явиться въ кембриджскій комитетъ, которому поручено было изслѣдовать образъ мыслей и сущность ученія, распространяемаго мѣстнымъ духовенствомъ. Этой радостной увѣренности много способствовало только что полученное имъ извѣстіе, что Франкъ Гербертъ находился въ это время въ Кембриджѣ съ своимъ эскадрономъ; остальная армія была расположена подъ самымъ городомъ, среди которой находился и самъ Кромвель.
   Приказъ явиться въ комитетъ былъ полученъ священникомъ въ ясный весенній вечеръ, который вполнѣ согласовался съ душевнымъ его настроеніемъ. Первая зелень только что одѣла луга. Вѣтви были одновременно покрыты почками, молодыми листьями и цвѣтомъ, такъ что деревья казались издали то серебристо бѣлыми, то пурпуровыми. Воздухъ былъ пропитанъ тонкимъ ароматомъ цвѣтовъ и смолистымъ запахомъ распускающейся зелени.
   Священникъ поспѣшилъ въ замокъ, чтобы сообщить своимъ друзьямъ о случившемся и проститься съ ними на нѣсколько дней.
   Обѣ дѣвушки, Оливія дочь баронета и Мануэлла д'Акоста, случайно занесенная судьбой въ Чильдерлейскій замокъ, сидѣли въ паркѣ подъ тѣнью старой липы. Передъ глазами ихъ разстилались луга, перерѣзанные извилинами рѣки. Оливія задумчиво смотрѣла на далекій горизонтъ, погруженный въ солнечное сіяніе, и на дорогу, по которой ушелъ Франкъ Гербертъ, въ тайной надеждѣ, что онъ опять вернется къ ней. Въ эту минуту юная обитательница стараго поросшаго дерномъ Чильдерлейскаго замка походила на заколдованную красавицу, которая терпѣливо, день за день, ждетъ появленія принца, назначеннаго судьбою быть ея освободителемъ. Мануэлла сидѣла рядомъ съ нею; ея большіе темные глаза были опущены на маленькую книгу въ бархатномъ переплетѣ съ золотомъ, которую она держала въ рукахъ. Это былъ томъ стихотвореній Мильтона, нѣкогда подаренный дочери баронета Франкомъ Гербертомъ. Мануэлла читала "сонетъ соловью", прелестное граціозное стихотвореніе, какъ будто нарочно написанное для этого солнечнаго весенняго дня, и гдѣ было все, что въ дѣйствительности окружало ее -- нѣжная зелень, благоуханіе цвѣтовъ, пѣніе птицъ...
   Она подняла глаза. Воздухъ и небо приняли розоватую вечернюю окраску, которая отражалась и на листахъ книги; солнечные лучи свѣтили слабѣе; становилось прохладно.
   -- Мануэлла, сказала Оливія, не считая нужнымъ объяснить свою мысль, такъ какъ была увѣрена, что ее поймутъ и безъ этого, помнишь ли ты, тогда былъ такой же прекрасный весенній вечеръ, какъ сегодня!..
   Мануэлла взглянула на свою подругу, и въ ея темныхъ грустныхъ глазахъ выражалась глубокая благодарность, которую она чувствовала къ ней. Оливія возвратила ей не только жизнь, но и душевное спокойствіе; она проводила цѣлые дни у ея постели во время болѣзни; затѣмъ неотступными просьбами убѣдила отца дать пріютъ въ замкѣ молодой иностранкѣ, къ которой баронетъ относился весьма неблагосклонно. Оливія съумѣла отклонить вопросы отца о происхожденіи и прошлой жизни загаданной дѣвушки, такъ что Мануэлла, противъ его воли, сдѣлалась постоянной гостьей въ Чильдерлейскомъ замкѣ. Но сэръ Товій, какъ намъ извѣстно, имѣлъ слишкомъ высокое понятіе о гостепріимствѣ, чтобы оскорбить словомъ или дѣломъ гостя, охотно или неохотно, принятаго въ его домѣ. Такимъ образомъ Мануэлла, хотя имѣла нѣкоторые поводы сомнѣваться въ расположеніи баронета, но чувствовала себя равноправнымъ членомъ его семьи, тѣмъ болѣе, что была неразлучна съ Оливіей.
   Читателю можетъ показаться страннымъ, что Мануэлла, еврейка по происхожденію, глубоко преданная религіи своихъ предковъ, могла такъ легко нарушить нравы, обычаи и законы своего народа, который до сихъ поръ избѣгаетъ всякаго общенія съ людьми другихъ вѣроисповѣданій и тѣмъ болѣе въ домашнемъ быту. Но для объясненія этого кажущагося противорѣчія мы должны упомянуть, что она принадлежала къ той отрасли своихъ единовѣрцевъ, которые уже нѣсколько столѣтій тому назадъ поселились въ солнечныхъ странахъ Испаніи и Португаліи и пользовались величайшимъ почетомъ при дворахъ этихъ государствъ. Такимъ образомъ, они, мало-по-малу, привыкли считать себя какъ бы привилегированными людьми среди еврейскаго народа -- притязаніе, которое вполнѣ оправдывалось ихъ высокимъ положеніемъ въ свѣтѣ, богатствомъ, развитіемъ и образованіемъ. Въ концѣ пятнадцатаго столѣтія, когда въ Испаніи начались жестокія и кровавыя преслѣдованія евреевъ, а въ Португаліи, нѣсколько раньше, многіе изъ нихъ спаслись отъ инквизиціи и сожженія внѣшнимъ принятіемъ христіанства и его обычаевъ и усердно посѣщали церкви, хотя втайнѣ оставались еврееями, сохраняя горячую и искреннюю преданность къ своей преслѣдуемой религіи. Тѣ евреи, которые не могли примириться съ этимъ внѣшнимъ отступничествомъ отъ своей вѣры, были изгнаны изъ Испаніи во времена Торквемады. Между тѣмъ, варварскія преслѣдованія католической церкви и ея нетерпимость относительно другихъ религій все увеличивались и, наконецъ, достигли такой крайней степени, что даже тайные евреи, такъ-называемые "мараны" рѣшились покинуть свою прекрасную родину и берега Средиземнаго моря и прибѣгнуть къ гостепріимству протестантскаго сѣвера: Голландіи и Гамбурга. Англія, въ тѣ времена, еще была закрыта для нихъ. Въ Голландіи ихъ ожидала самая радушная встрѣча, потому что эта страна какъ тогда, такъ и теперь отличалась свободой и вѣротерпимостью. Но внѣшнее принятіе христіанства не прошло безслѣдно для марановъ; многіе изъ нихъ крещенные и воспитанные въ католицизмѣ только въ глубокой старости возвращались къ вѣрѣ своихъ предковъ и начинали изучать языкъ, на которомъ были написаны молитвы и священное писаніе еврейскаго народа. Они настолько отличались отъ своихъ нѣмецкихъ и польскихъ соплеменниковъ, что послѣдніе чуждались ихъ, а еврейскіе историки называли марановъ полуевреями и полукатоликами. Въ этомъ была извѣстная доля правды; такъ, ихъ Амстердамская община, достигшая высокой степени процвѣтанія по своему богатству и численности, долго сохраняла оттѣнокъ католицизма, такъ что даже ихъ раввины, подобно католическимъ священникамъ, имѣли право разрѣшать грѣхи. Въ Гамбургѣ, гдѣ терпимость относительно выходцевъ съ юга была далеко не такъ велика, какъ въ Амстердамѣ, сенатъ отстранялъ ихъ отъ общественныхъ должностей, спитая ихъ католиками, хотя они давно сбросили свою маску. Равнымъ образомъ въ одномъ эдиктѣ, изданномъ во Франціи, въ 1723 году, они прямо названы португальцами или "новыми христіанами".
   Естественно, что Мануэлла, дочь одного изъ самыхъ богатыхъ и знатныхъ португальскихъ евреевъ, легче могла отрѣшится отъ исполненія различныхъ формальностей, предписанныхъ еврейскимъ закономъ, нежели большинство ея соплеменниковъ, тѣмъ болѣе, что дѣлала это она подъ давленіемъ чуждой обстановки, въ которую случайно бросила ее судьба.
   Теперь она довольно хорошо понимала англійскій языкъ, которому выучилась благодаря стихотвореніямъ Мильтона. Она настолько сроднилась съ великимъ поэтомъ, что увлекалась благозвучіемъ его стиховъ, глубиною мысли, поэтическими образами, созданными его фантазіей и даже выражалась его языкомъ, когда ей приходилось говорить по-англійски. Между тѣмъ, бѣлокурая дочь баронета, хотя и дорожила книгой, подаренной ей Гербертомъ, но рѣдко читала ее, несмотря на то, что была способна понимать поэзію и внушить къ себѣ поэтическое чувство.
   -- Знаешь ли Оливія, сказала Мануэлла, отвѣчая на замѣчаніе своей подруги, когда я вспоминаю объ этомъ времени, то оно представляется мнѣ какимъ-то страннымъ сномъ. Сознаніе на минуту проснулось во мнѣ; я видѣла чьи-то глаза устремленные на меня; надъ моей головой растилалась зелень лѣса и голубая лазурь неба. Затѣмъ, опять все исчезло; когда я опомнилась, то увидѣла себя на кровати и ты, моя дорогая Оливія, сидѣла возлѣ и смотрѣла на меня своими добрыми глазами.
   Мануэлла поднесла къ губамъ руку своей подруги и робко поцѣловала ее.
   -- Значитъ ты совсѣмъ не помнишь его и не можешь представить себѣ его лицо? спросила Оливія.
   -- Я видѣла его мелькомъ, и поэтому онъ совершенно изгладился изъ моей памяти; но онъ спасъ мнѣ жизнь и этого достаточно для меня. Ты и онъ всегда неразлучны въ моемъ воображеніи...
   Оливія покраснѣла при этихъ словахъ; но Мануэлла не замѣтила смущенія своей подруги и продолжала тѣмъ же тономъ:
   -- Когда я думаю о немъ, то не могу представить его себѣ иначе какъ прекраснымъ и благороднымъ, хотя у меня ничего не осталось отъ него, кромѣ шарфа, которымъ онъ перевязалъ мнѣ плечо, чтобы остановить кровь. Я желала бы никогда больше не встрѣчать его, потому что теперь ничто не мѣшаетъ мнѣ думать о немъ. Ты можетъ быть назовешь меня неблагодарной Оливія?
   -- Нѣтъ, я вижу въ этомъ только извѣстную трусость.
   -- Она вполнѣ естественна во мнѣ! Несчастіе дѣлаетъ людей недовѣрчивыми.
   -- Развѣ ты можешь сомнѣваться въ моей привязанности Мануэлла? Я люблю тебя какъ сестру...
   -- О тебѣ не можетъ быть и рѣчи Оливія! Твоя любовь мое единственное утѣшеніе въ жизни. Ты знаешь мое прошлое и не приходишь въ ужасъ отъ моего необдуманнаго поступка! У тебя нѣтъ предразсудковъ противъ евреевъ...
   -- Тише, ради Бога! насъ могутъ услышать! сказала Оливія, боязливо оглядываясь.
   -- Знаешь ли ты, что всего больше мучитъ меня... Ты часто раскрашивала о герцогѣ Бокингемѣ, я не могу простить себѣ, что довѣрила ему свою участь. Я не раскаиваюсь въ томъ, что покинула домъ моего отца, даже въ эту минуту, когда будущность представляется мнѣ въ самыхъ мрачныхъ краскахъ. По крайней мѣрѣ, я не связана на вѣки съ нелюбимымъ человѣкомъ! Совѣсть также ни въ чемъ не упрекаетъ меня; но не достаточно быть добродѣтельной; нужно и казаться такою. Люди осуждаютъ меня; всѣ мои родные и знакомые, вѣроятно, убѣждены, что я люблю герцога, и этого одного достаточно, чтобы вдвойнѣ возненавидѣть его. Ты часто совѣтовала мнѣ написать отцу, но онъ слишкомъ гордъ, чтобы простить меня. Я знаю, что онъ любитъ свою Мануэллу, хотя намѣревался насильно соединить ее съ нелюбимымъ человѣкомъ; но это происходило отъ желанія видѣть дочь богатой и счастливой. У меня былъ другъ дѣтства сынъ знаменитаго раввина Менассіи-бенъ-Израэля, въ домѣ котораго собирались ученые, государственные люди, поэты и художники. Менассія былъ также выходецъ изъ Португаліи, какъ и мой отецъ; они знали другъ друга съ ранней молодости и всегда были въ самыхъ пріятельскихъ отношеніяхъ. Только отецъ мой посвятилъ себя торговлѣ и сдѣлался богатымъ банкиромъ, а Менассія выбралъ путь науки и занималъ скромную должность законоучителя, хотя былъ такого же знатнаго происхожденія, а жена его Рахиль была даже царскаго рода. Я выросла въ ихъ домѣ и училась вмѣстѣ съ дѣтьми Менассіи; но всегда чувствовала особенное сердечное влеченіе къ его второму сыну Самуилу; и мнѣ казалось, что и онъ любилъ меня. Отецъ мой замѣтивъ нашу дружбу былъ крайне недоволенъ ею, потому что почтенный раввинъ, несмотря на свою ученость и общее уваженіе, которымъ онъ пользовался въ нашей общинѣ, былъ очень бѣденъ. Въ его домѣ не было дорогаго мрамора и золота, которыми былъ разукрашенъ нашъ дворецъ и гдѣ даже своды въ залѣ были выложены дукатами. Потолокъ въ комнатѣ Менассіи былъ закопченъ дымомъ; его лампа горѣла далеко за полночь, потому что ему приходилось много трудиться, чтобы прокормить семью. Тутъ не было смирнскихъ ковровъ, которые лежали даже въ нашихъ спальняхъ; не горѣли жирандоли на стѣнахъ и благоуханныя дрова въ каминахъ; не было венеціанскихъ зеркалъ и другихъ драгоцѣнностей, дамасскаго шелка и бархата у оконъ и на подушкахъ. Мебель въ домѣ бенъ-Израэля была деревянная; все было разсчитано для серіозной жизни, а не для однихъ наслажденій, хотя и здѣсь весело жили люди и были довольны своей судьбой. Что касается меня лично, то мнѣ даже больше нравилась эта бѣдность и борьба за существованіе, нежели избытокъ, который я видѣла въ нашемъ домѣ. Но мой отецъ считалъ богатство и роскошь неизбѣжными условіями для счастья; и, несмотря на всю свою дружбу къ раввину, былъ самаго невысокаго мнѣнія объ его профессіи, такъ какъ цѣнилъ ее по количеству получаемыхъ гульденовъ. На мое несчастіе ко мнѣ посватался Мигуэль Ривасъ Атласъ, представитель одного изъ самыхъ богатыхъ и знатныхъ еврейскихъ семействъ въ Амстердамѣ, прямой потомокъ древнихъ царей израильскихъ, такъ что мой отецъ считалъ для себя величайшей честью породниться съ нимъ. Когда я объявила отцу, что ненавижу Милуэля за его хвастливость и нахальство, то отецъ въ первую минуту онѣмѣлъ отъ удивленія. Какъ! воскликнулъ онъ, наконецъ, ты недовольна этимъ женихомъ! Не подождать ли пока посватается къ тебѣ самъ штатгальтеръ?
   -- Нѣтъ, онъ христіанинъ; и твоя дочь никогда не будетъ женой христіанина; но я никогда не выйду за нелюбимаго человѣка. Такъ вотъ въ чемъ дѣло! замѣтилъ иронически отецъ, можетъ быть ты желаешь имѣть мужемъ Самуила бенъ-Израэля сына этого несчастнаго учителя?.. Эти слова глубоко оскорбили меня. Я сказала отцу, что считаю неблагороднымъ съ его стороны ставить въ упрекъ человѣку выбранную имъ профессію, тѣмъ болѣе, что нѣтъ ничего выше воспитанія юношества. Ты ничего не понимаешь въ этомъ! возразилъ отецъ, возвысивъ голосъ. Развѣ не достаточно, что мы имѣемъ пятно въ нашемъ роду! Онъ намекалъ на Уріэля д'Акоста, который лишилъ себя жизни. Ты вѣроятно слышала о немъ?
   Оливія чистосердечно созналась, что никогда не слыхала этого имени. Могло ли быть иначе! Она была дочь англійскаго баронета, приверженца англиканской церкви! Между тѣмъ уже тогда существовали "письма" и "книги новостей", какъ назывались газеты, такъ какъ это было кромвелевское время, плодотворное въ смыслѣ нововведеній, и было впервые признано могущество ежедневной прессы, въ смыслѣ ея вліянія на массы. Помимо двухъ главныхъ газетъ: "Mercurius politicus", органа парламентской партіи, и "Mercurius aulicus" роялистическаго листка (который вскорѣ долженъ былъ умолкнуть), было еще много другихъ повременныхъ изданій, подъ различными названіями -- "Шотландскій голубь", "Родная сова", не считая другихъ Меркуріевъ, совъ, голубей, драконовъ, бульдоговъ и т. п. Но всѣ эти изданія были настолько переполнены разсказами и описаніями маршевъ, осадъ, битвъ, передвиженія войскъ, что въ нихъ не могъ найти отголосокъ одиночный выстрѣлъ, прекратившій жизнь амстердамскаго скептика, порвавшаго всякую связь съ еврейской общиной и вѣрой своихъ предковъ. Если бы даже газеты обратили особенное вниманіе на этотъ многознаменательный фактъ, то Оливія врядъ-ли узнала бы о немъ, такъ какъ она не читала этихъ, такъ называемыхъ, "книгъ новостей". Но разсказъ Мануэллы живо заинтересовалъ ее.
   -- Ну разсказывай дальше! сказала она подвигаясь еще ближе къ своей подругѣ.
   -- Отецъ хотѣлъ во что бы-то ни стало настоять на своемъ рѣшеніи, продолжала Мануэлла, и думалъ, что ему удастся переломить мое упрямство, такъ какъ онъ почему-то вообразилъ себѣ, что главная причина моего отказа любовь къ Самуилу бенъ-Израэлю.
   -- Можетъ быть отецъ твой былъ совершенно правъ относительно твоихъ чувствъ къ бенъ-Израэлю! замѣтила съ улыбкой Оливія.
   Мануэлла отрицательно покачала головой.-- Нѣтъ, сказала она, мнѣ никогда не приходило въ голову, что Самуилъ могъ сдѣлаться для меня чѣмъ либо другимъ, какъ товарищемъ и братомъ. Кротость его привлекала меня; нравилась мнѣ также настойчивость, съ которой онъ старался достигнуть цѣли, его безупречная честность и справедливость даже относительно нелюбимыхъ людей. Въ послѣднемъ онъ составлялъ совершенную противоположность со мной, такъ какъ я часто бывала несправедлива вслѣдствіе крайней вспыльчивости и несдержанности. Его присутствіе благотворно дѣйствовало на меня; всякій разъ, когда онъ былъ свидѣтелемъ какой нибудь выходки съ моей стороны, меня мучило раскаяніе, я постоянно слѣдила за собой; мой характеръ сдѣлался ровнѣе и уживчивѣе, такъ какъ его уваженіе было для меня дороже всего на свѣтѣ. Но вѣдь это не любовь Оливія? Какъ ты думаешь?
   Оливія улыбнулась.-- Если не любовь, сказала она, то чувство очень близкое къ ней.
   Мануэлла недовѣрчиво покачала головой.-- Въ такомъ случаѣ, возразила она, любовь совершенно не соотвѣтствуетъ тому идеалу, какой я составила себѣ о ней. Развѣ она должна развиваться постепенно шагъ за шагомъ? Я всегда думала, что это чувство сразу овладѣваетъ нашимъ сердцемъ, такъ что мы не въ силахъ противиться ему...
   -- Можетъ быть! отвѣтила задумчиво Оливія. Много разъ спрашивала она себя, какого рода чувство связываетъ ее съ Гербертомъ; хотя они видѣлись всего разъ въ жизни, но образъ его постоянно представлялся ей во снѣ и на яву и заставлялъ радостно биться ея сердце. Въ желаніи увидѣть его не было ничего бурнаго; у ней даже никогда не являлось мысли, что она можетъ выйти за него замужъ противъ желанія отца. Въ ея сильной и честной натурѣ не было страстности; и сознаніе долга было у ней всегда на первомъ планѣ; строгая къ себѣ, снисходительная и всепрощающая къ другимъ, она способна была принести самую тяжелую жертву, не придавая этому никакого значенія. Она знала какая непроходимая пропасть отдѣляла ее отъ человѣка, къ которому привязалось ея сердце, и была убѣждена, что никогда не полюбитъ никого другого. Хотя Оливія никогда не говорила съ Мануэллой о своихъ чувствахъ къ Герберту, но они не были тайной для ея подруги. Послѣдняя болѣе рѣшительная и менѣе разсудительная, чѣмъ дочь почтеннаго баронета, не признавала препятствій, которыхъ бы не могла отстранить твердая воля, и готова была пожертвовать собственной жизнью, еслибы это оказалось нужнымъ для счастья Оливіи и Франка Герберта. По своему характеру она неспособна была относиться пассивно къ неудачамъ жизни и всегда шла неуклонно къ задуманной цѣли, если признавала ее хорошей и справедливой.
   Много разъ болѣе или менѣе ясными намеками, старалась она убѣдить Оливію въ необходимости остановиться на какомъ-либо рѣшеніи. Но дочь сэра Товія упорно молчала въ этихъ случаяхъ или старалась перемѣнить разговоръ. Такъ было и теперь. Едва Мануэлла заговорила о печальномъ положеніи женщинъ и зависимости отъ окружающихъ, какъ Оливія прервала ее.
   -- Я желала бы знать, спросила она, неужели ты не сообщила другу дѣтства о своемъ намѣреніи бѣжать въ Англію?
   -- Я извѣстила его объ этомъ, но слишкомъ поздно, чтобы онъ могъ остановить меня. Онъ получилъ мое письмо въ то время, когда нашъ корабль удалился на значительное разстояніе отъ береговъ Голландіи. Я написала Самуилу, что бѣжала изъ родительскаго дома, чтобы избавиться отъ брака съ нелюбимымъ человѣкомъ, и клялась, что у меня для этого не было никакихъ другихъ поводовъ. Я знаю, что онъ повѣрилъ мнѣ, хотя бы всѣ окружающіе его и весь свѣтъ стали бы осуждать меня...
   Мануэлла замолчала.
   -- Съ тѣхъ поръ ты не получала отъ него никакихъ извѣстій? спросила Оливія.
   -- Разумѣется нѣтъ! Онъ даже не знаетъ: гдѣ я...
   -- Почему ты не напишешь ему, зная какъ онъ обрадовался бы извѣстію о тебѣ!... А твой отецъ? Развѣ его не мучитъ полная неизвѣстность о судьбѣ дочери!
   -- Нѣтъ, теперь еще слишкомъ рано! возразила Мануэлла. Быть можетъ мнѣ открыли бы дверь изъ состраданія и приняли какъ покаявшуюся грѣшницу, но мое присутствіе тяготило бы отца, такъ какъ ему постоянно приходилось бы краснѣть изъ-за меня. Прійдетъ время и люди убѣдятся, что Мануэлла д'Акоста осталась такою же какъ прежде и тогда всѣ съ радостью встрѣтятъ меня. Я добровольно рѣшилась на изгнаніе и должна терпѣливо выносить его! Увижу насколько справедливы слова, когда-то сказанныя моимъ другомъ, что "человѣкъ долженъ бояться только суда собственной совѣсти!" Къ тому же у меня явилось убѣжденіе, что мнѣ предстоитъ выполнить здѣсь одно дѣло, по окончаніи котораго я вернусь въ домъ моего отца.
   

ГЛАВА IV.
Наступаютъ сумерки.

   Во время оживленнаго разговора двухъ дѣвушекъ, книга стихотвореній Мильтона, упала съ колѣнъ Мануэллы на землю. Между тѣмъ трели соловья становились все полнѣе и громче по мѣрѣ того, какъ солнце опускалось за деревьями парка. Ярко-красный свѣтъ распространился по всему небу и придалъ багровый оттѣнокъ разъсѣяннымъ облакамъ, которые принимали все болѣе и болѣе странныя и причудливыя формы. Воздухъ сдѣлался тяжелымъ и удушливымъ; среди глубокой тишины раздавалось безпокойное щебетанье птицъ и слышенъ былъ громкій шелестъ листьевъ отъ внезапныхъ порывовъ теплаго вѣтра.
   Въ это время Чильдерлейскій священникъ и сэръ Товій вошли въ паркъ, продолжая начатый разговоръ.
   Тяжелые удары судьбы, разразившіеся надъ королемъ и его партіей, не прошли безслѣдно для молодого священника. Давно задуманное имъ соглашеніе между монархомъ и арміей не представлялось ему особенно утѣшительнымъ, хотя бывали минуты, когда онъ предавался самымъ несбыточнымъ надеждамъ. Самое слово "соглашеніе" для такого искренняго роялиста, какъ онъ, заключало въ себѣ нѣчто оскорбительное для особы короля. Въ глубинѣ души онъ предпочиталъ гибель государства, признанію нелегальной власти, какою онъ считалъ всякую власть, кромѣ королевской: -- была ли она въ рукахъ народа или парламента. По внѣшности онъ также замѣтно состарѣлся со дня встрѣчи съ Франкомъ Гербертомъ, такъ какъ душевныя волненія гибельно отразились на его слабомъ здоровьѣ; но по убѣжденіямъ онъ остался такимъ же непреклоннымъ роялистомъ и вѣрнымъ служителемъ англиканской церкви.
   -- Господь да сохранитъ васъ г-нъ докторъ!, сказалъ сэръ Товій, пожимая руку священнику.! Надѣюсь, что вы скоро опять вернетесь къ намъ! Помните, что каково бы ни было рѣшеніе этихъ негодяевъ, мой замокъ всегда къ вашимъ услугамъ; если они вздумаютъ запереть нашу церковь, то клянусь честью мы устроимъ капеллу въ рыцарской залѣ и будемъ придерживаться нашего стараго молитвенника, такъ какъ никто не можетъ помѣшать мнѣ распоряжаться домомъ моихъ предковъ!
   -- Дорогой другъ мой, возразилъ священникъ, эта партія деспотовъ, насилующихъ свободу совѣсти, будетъ скоро уничтожена, если только мы не оттолкнемъ руку примиренія, которую протягиваютъ намъ наши недавніе враги. Но для этого, а также въ виду интересовъ короля, мы должны соединиться съ арміей.
   -- Чортъ бы побралъ ее! воскликнулъ съ негодованіемъ баронетъ. Я не довѣряю этой толпѣ бунтовщиковъ; давно ли они разбили короля и храбрыхъ кавалеровъ!..
   Сэръ Товій замолчалъ, потому что въ это время они подошли къ дѣвушкамъ, сидѣвшимъ подъ деревомъ.
   Священникъ ласково поздоровался съ Мануэллой; онъ ничего не зналъ о ней, кромѣ того, что она одинока и по какой-то несчастной случайности заброшена на чужую сторону; но этого было достаточно, чтобы его сердце расположилось къ бѣдной дѣвушкѣ. Между тѣмъ, баронетъ чувствовалъ къ ней такое сильное отвращеніе и недовѣріе, что подчасъ не въ состояніи былъ пересилить себя, чтобы сказать ей два-три слова или поздороваться съ нею. На этотъ разъ онъ прямо обратился къ дочери.
   Мануэлла спокойно встала съ мѣста и хотѣла удалиться, какъ всегда дѣлала въ подобныхъ случаяхъ. Она вообще избѣгала всякой встрѣчи съ баронетомъ, чтобы не раздражать его своимъ присутствіемъ, и рѣдко входила въ залу и въ тѣ комнаты, которыя пользовались его предпочтеніемъ. Все болѣе и болѣе тяготили ее натянутыя отношенія къ хозяину дома; горекъ казался ей хлѣбъ изгнанницы, но, не видя скораго исхода изъ своего тяжелаго положенія, она рѣшилась покорно выносить его.
   Оливія, противъ своего обыкновенія, остановила ее.
   -- Зачѣмъ ты уходишь Мануэлла? спросила она.
   Мануэлла робко опустила глаза. Что могла она отвѣчать на этотъ вопросъ! Причина, почему она хотѣла удалиться, была слишкомъ ясна для всѣхъ; но это еще больше увеличило неудовольствіе баронета.
   Онъ дотронулся палкой до книги, лежавшей на землѣ:-- Убери куда нибудь эту вещь, сказалъ онъ дочери строгимъ тономъ, я не желаю видѣть ее въ своемъ домѣ!
   Мануэлла наклонилась, чтобы исполнить приказаніе хозяина замка.
   -- Я не нуждаюсь въ ея услугахъ! продолжалъ запальчиво баронетъ, и желаю говорить только съ моею дочерью.
   Оливія покраснѣла и, съ трудомъ удерживая слезы, положила руку на плечо пріятельницы, какъ бы желая защитить ее отъ жестокости своего отца.
   -- Еще этого не доставало! проворчалъ баронетъ. Принимаютъ подарки отъ людей, которыхъ бы я никогда добровольно не впустилъ въ мой домъ... Если бы осталась капля чести въ душѣ, то эти вещи были бы выброшены за окно и даже имя этого господина давно забыто!
   Оливія не привыкла противорѣчить отцу; его воля всегда была закономъ для молодой дѣвушки. Но сегодня у ней явилось мужество возражать ему.
   -- Честь никогда не помѣшаетъ мнѣ быть благодарной и помнить оказанную услугу! сказала она тихимъ, но твердымъ голосомъ. Не вы ли сами говорили сэръ, что постоянство и вѣрность -- первыя качества въ человѣкѣ.
   Сэръ Товій, въ первую минуту, онѣмѣлъ отъ удивленія, такъ какъ не ожидалъ подобной смѣлости отъ своей дочери; но даръ слова скоро вернулся къ нему.
   -- Ты толкуешь о вѣрности! воскликнулъ онъ голосомъ, дрожащимъ отъ гнѣва. Надѣюсь, что дѣвушка изъ Чильдерлейскаго дома не забылась настолько, чтобы...
   Онъ не кончилъ своей фразы; рѣдко кому приходилось видѣть почтеннаго кавалера такимъ взволнованнымъ, какъ въ эту минуту; до сихъ поръ онъ никогда не возвышалъ голоса, говоря съ дочерью.
   Оливія замолчала; но на лицѣ ея не было замѣтно ни малѣйшаго смущенія; она спокойно смотрѣла на отца, не опуская глазъ.
   -- Ну говори прямо то, что думаешь, сказалъ онъ горячась все болѣе и болѣе. Я хочу знать, услышать отъ тебя самой: осмѣлится ли дочь кавалера говорить о какой-либо другой вѣрности, кромѣ той, которую всѣ мы обязаны соблюдать относительно короля!.. Да поможетъ мнѣ Господь, я не потерплю ничего подобнаго на этомъ клочкѣ королевской земли! Онъ останется чистымъ и неприкосновеннымъ для руки бунтовщиковъ, хотя бы вся Англія, весь міръ измѣнили королю! Прежде нужно взять приступомъ этотъ замокъ, разрушить эти стѣны и башни и меня самого похоронить подъ развалинами.
   Священникъ прервалъ безсвязную рѣчь баронета:
   -- Я не знаю о чемъ вы говорите, сэръ! Война кончилась; Англія рада миру и не думаетъ нарушать его.
   -- Хорошъ миръ, когда король въ плѣну, войско уничтожено, всѣ крѣпости въ рукахъ этого властолюбца; страной управляетъ парламентъ! Наконецъ, вы сами, священникъ англиканской церкви, собрались въ Кембриджъ для принятія ковенанта. Дѣйствительно можно радоваться подобному миру!
   Баронетъ, кончивъ свою рѣчь, захохоталъ злобнымъ смѣхомъ.
    Если бы вы были въ болѣе спокойномъ состояніи духа, сэръ, то не позволили бы себѣ такихъ словъ, замѣтилъ кротко священникъ; я, кажется, ничѣмъ не заслужилъ ихъ.
   Изъ всѣхъ друзей и знакомыхъ баронета никто не имѣлъ на него такого вліянія, какъ Гевитъ. Онъ тотчасъ же опомнился и, пожавъ руку священнику, сказалъ грустнымъ тономъ:-- Меня, собственно, всего болѣе огорчаетъ то обстоятельство, что моя родная дочь стала дурно относиться ко мнѣ!
   Оливія была болѣе поражена тономъ, съ какимъ были сказаны эти слова, нежели ихъ смысломъ.
   Что вы говорите, сэръ! проговорила она съ смущеніемъ, бросаясь на шею отца.
   Но сэръ Товій довольно холодно отвѣтилъ на ласки дочери.-- Все это не то, что было прежде! сказалъ онъ. Въ нашихъ отношеніяхъ явилась какая-то натянутость.
   Въ этомъ упрекѣ была Доля справедливости. Оливія невольно подумала о Франкѣ Гербертѣ. Несмотря на все свое желаніе быть откровенной съ отцомъ, она не смѣла упоминать въ его присутствіи имени Франка, зная, что ему будетъ непріятенъ всякій намекъ на услугу, оказанную его семьѣ солдатомъ парламентской арміи. До этой минуты она находила оправданіе своей любви къ Франку Герберту въ естественномъ чувствѣ благодарности; но теперь, подъ вліяніемъ искренняго сожалѣнія къ старому огорченному отцу, у ней явилась твердая рѣшимость бороться съ своей привязанностью. Поэтому она отвѣтила отъ чистаго сердца:
   -- Вы напрасно называете наши отношенія натянутыми, сэръ! Этого никогда не будетъ! Я люблю васъ попрежнему!
   -- Нѣтъ, это все не то! возразилъ баронетъ. Въ былыя времена ты всегда обращалась ко мнѣ за совѣтомъ; и была откровенна со мной. Теперь ты повѣряешь свои тайны другимъ...
   Оливія не нашла, что отвѣтить на эти слова; но они глубоко задѣли Мануэллу, такъ какъ прямо относились къ ней. Много разъ и прежде, когда она замѣчала нѣкоторую холодность между отцомъ и дочерью, у ней являлось опасеніе: не она ли причина раздора между этими двумя существами, которыя до этого были всегда искренно привязаны другъ къ другу? Теперь это опасеніе обратилось въ увѣренность; она пришла въ ужасъ отъ мысли, что заплатила такимъ образомъ за оказанное ей гостепріимство: боже избави меня отъ этого! мысленно молилась она съ замираніемъ сердца. Пошли самыя тяжелыя испытанія, только отврати отъ меня эту бѣду!..
   -- Я говорю тебѣ, продолжалъ баронетъ раздраженнымъ голосомъ, что наши отношенія испортились и станутъ еще хуже, пока... эта... однимъ словомъ тутъ нечего ждать добра...
   Оливія зажала рукой ротъ отцу и оглянулась, чтобы видѣть какое впечатлѣніе произвели его слова на несчастную дѣвушку; но Мануэлла исчезла.
   -- Боже мой, гдѣ она? куда она дѣвалась! воскликнула Оливія.
   -- Отъ души радуюсь этому, и молю Бога чтобы она никогда больше не возвращалась къ намъ! отвѣтилъ баронетъ. Она ушла и я могу свободно говорить о ней! Она преслѣдовала тебя какъ тѣнь или какое-то проклятіе. Ты скажешь, что она никому не дѣлала зла! Дѣйствительно, я не могу ничего дурнаго сказать о ней; можетъ быть она добрая и честная. Но сердце мое не лежитъ къ ней. Я чувствую какое-то неопредолимое отвращеніе къ этой дѣвушкѣ и даже не знаю чѣмъ объяснить его... вопервыхъ, она католичка...
   Оливія чувствовала себя виноватой передъ отцомъ и не рѣшалась глядѣть ему въ глаза.
   -- Впрочемъ, нѣтъ, даже не это! Но съ перваго дня, какъ я увидѣлъ ее переодѣтою въ мужское платье, мною овладѣвало неопредѣленное безпокойство, всякій разъ, когда она подходила ко мнѣ. Твоя дружба съ нею огорчала меня; разумѣется, я никогда не рѣшился бы выгнать ее изъ моего дома, но почувствовалъ бы большое облегченіе, еслибы она навсегда избавила насъ отъ своего общества...
   Между тѣмъ, погода измѣнилась. Хотя до ночи было еще далеко и за деревьями виднѣлись пурпуровыя полосы вечерней зари, но дневной свѣтъ быстро смѣнялся сумерками, такъ какъ тучи покрывавшія небо становились все шире и темнѣе.
   -- Кажется будетъ гроза! замѣтилъ баронетъ. Не мѣшало бы вернуться домой заблаговременно! Посмотрите какъ нависли тучи; это вѣрный признакъ!..
   Небольшое общество вышло на аллею, ведущую къ воротамъ парка; на встрѣчу имъ попался Джонъ, который значительно выросъ и возмужалъ съ того времени, какъ мы видѣли его въ послѣдній разъ.
   Онъ торопливо поздоровался съ священникомъ и, кивнувъ головой сестрѣ, обратился къ баронету:
   -- Къ вамъ пришелъ крестьянинъ изъ деревни, сэръ! Онъ принесъ извѣстіе, что на дорогѣ видѣли отрядъ парламентской арміи съ толпой плѣнныхъ изъ Бристоля самого страннаго вида. Это какіе-то старики съ сѣдыми бородами, смуглыя женщины съ блестящими черными глазами и множество дѣтей; они говорятъ на совершенно непонятномъ языкѣ.
   -- Вѣроятно, цыгане, замѣтилъ баронетъ; они не въ рѣдкость у насъ.
   -- Нѣтъ, возразилъ Джонъ, они не похожи на цыганъ!
   -- Ну не все ли равно какіе плѣнные у парламентской арміи. Что намъ за дѣло до нихъ! Пойдемте скорѣе домой; такая духота, что пожалуй сейчасъ польетъ дождь.
   

ГЛАВА V.
Странники.

   Мануэлла незамѣтно скрылась за деревьями и почти бѣгомъ бросилась къ замку и заперлась въ своей маленькой комнатѣ. Здѣсь никто не могъ видѣть ее; и она могла на свободѣ предаться своему горю, которое было тѣмъ тяжелѣе, что она должна была употребить всю силу воли, чтобы скрыть его въ присутствіи баронета. Глухія рыданія вырывались изъ ея груди; она въ изнеможеніи опустилась на полъ передъ кроватью.
   Мануэлла жила здѣсь съ того момента, какъ ее внесли полумертвою въ замокъ. Это была небольшая круглая комната въ верхнемъ этажѣ башни, съ однимъ окномъ обращеннымъ на западъ. Днемъ въ ней было прохладно и царилъ полумракъ; но въ поздній послѣобѣденный часъ послѣдніе вечерніе лучи падали на раму и стѣны. Золотистый отблескъ заходящаго солнца наполнялъ комнату фантастическимъ свѣтомъ и придавалъ странныя очертанія желѣзнымъ трубамъ, головамъ рыцарей и изображеніямъ цвѣтовъ на карницахъ, драконамъ съ открытыми пастями по краямъ крыши, окрашенной багровой краской. Мануэлла чувствовала себя въ какомъ-то полуснѣ, ей казалось, что всѣ эти баснословныя фигуры изъ желѣза и камня ожили и заговорятъ съ ней, что желѣзные цвѣты двигаются, а головы рыцарей и драконовъ глядятъ на нее и насмѣшливо улыбаются. Въ это время флюгеръ съ стоящей на немъ фигурой святаго Георга повернулся къ ней и послышался рѣзкій протяжный звукъ.
   Мануэлла въ испугѣ вскочила на ноги и, закрывъ лицо руками, старалась припомнить, что было съ нею. Мало-по-малу, сознаніе дѣйствительности возвратилось къ ней съ ужасающей ясностью. Она подошла къ окну и подняла раму. Но воздухъ былъ настолько удушливъ, что не освѣжилъ ея; большія темныя тучи тянулись по небу и собирались надъ замкомъ; на западѣ растилались облака самыхъ причудливыхъ очертаній сотканныя изъ золота и огня. Мануэлла съ слезами на глазахъ смотрѣла на призрачное великолѣпіе небеснаго ландшафта. Она видѣла пурпуровые потоки осѣненные пальмами, своеобразные куполы восточныхъ храмовъ и молеленъ; мѣрно подвигались къ нимъ толпы богомольцевъ; вдали виднѣлся прекрасный городъ съ множествомъ крышъ и башенъ съ роскошными садами; надъ нимъ поднимались цѣпи голубоватыхъ горъ.
   Молодая дѣвушка протянула руки какъ бы желая удержать чудное видѣніе, но оно начало блѣднѣть и, мало-по-малу, облака слились въ безформенную массу. Мануэлла печально наклонила голову къ каменному подоконнику и впервые задумалась надъ бѣдственнымъ положеніемъ еврейскаго народа. Фантастическій образъ древняго Іерусалима, вызванный ея воображеніемъ, о которомъ она слышала столько разсказовъ въ дѣтствѣ, многое объяснилъ ей. Она поняла плачъ своихъ соотечественниковъ о потерянномъ Сіонѣ, такъ какъ вмѣстѣ съ этой утратой они были разсѣяны по всей землѣ и брошены среди чуждыхъ народовъ; многіе изъ потомковъ славныхъ еврейскихъ царей и первосвященниковъ стали нищими.
   Она невольно сравнила собственную участь съ положеніемъ своихъ соотечественниковъ; она также, какъ они, была въ изгнаніи, лишена крова, брошена среди чужихъ людей, которые относились къ ней съ презрѣніемъ. Желаніе увидѣть родину и прежнихъ друзей проснулось въ ней съ новой силой; она преклонила колѣна и горячо молилась, чтобы Богъ Израиля возвратилъ ее въ отеческій домъ.
   Сильный ударъ грома прервалъ ея молитву и заставилъ подняться на ноги. Небо было мрачно, видѣніе на западѣ изчезло безслѣдно и замѣнилось черными тучами, изъ которыхъ ежеминутно сверкала молнія. Преждевременно наступила ночь.
   Мануэлла, стоя у окна, могла еще различить ближайшіе предметы, хотя не совсѣмъ ясно. Видна была часть двора обращенная къ подъемному мосту; на послѣднемъ столпилось множество людей.
   -- Кто они такіе и зачѣмъ пришли сюда въ эту пору? подумала Мануэлла, слыша говоръ смѣшанныхъ голосовъ, заглушаемый чьимъ-то болѣе громкимъ голосомъ; но, несмотря на всѣ старанія, она не могла разобрать словъ. Вслѣдъ затѣмъ послышался громкій лай собакъ, которыя съ яростью бросились къ воротамъ.
   -- Боже милосердный! они спустили цѣнныхъ собакъ, воскликнула съ ужасомъ Мануэлла.
   Въ это время продолжительный раскатъ грома потрясъ воздухъ и холмъ, на которомъ стоялъ замокъ; молнія, прорѣзавъ тучи, на минуту освѣтила землю яркимъ голубоватымъ свѣтомъ. Мануэлла совершенно отчетливо разглядѣла группу, стоявшую на мосту; ее особенно поразила наружность почтеннаго старика, который, поднявъ глаза къ небу озаренному молніей, громко произнесъ "Благословенъ ты, Господь, Богъ Израиля! Твое Господи царство и ты превыше всего, какъ владычествующій"!..
   Слова эти прозвучали въ ушахъ Мануэллы какъ отголосокъ далекой родины; затѣмъ опять все погрузилось въ мракъ, и начался ливень, который, съ шумомъ падая на землю, образовалъ потоки воды и разомъ переполнилъ водосточныя трубы.

-----

   Ворота оставались закрытыми, но теперь кто-то громко стучался въ нихъ.
   -- Это не рука просителя! сказалъ баронетъ, который вышелъ на дворъ въ сопровожденіи слугъ. Если они думаютъ принудить меня къ гостепріимству, то я приму свои мѣры! Съ этими словами онъ указалъ рукой на ворота лающимъ собакамъ и тѣ съ удвоенною яростью бросились впередъ.
   -- Сэръ Товій, послышался голосъ на мосту, вы уже разъ оказывали мнѣ гостепріимство въ вашемъ замкѣ, когда я пришелъ къ вамъ въ такую же пору...
   -- Господь да поможетъ мнѣ! Я уже слышалъ этотъ голосъ! воскликнулъ баронетъ. Такой голосъ различишь между тысячами; но я, все-таки, желалъ бы знать: съ кѣмъ имѣю честь говорить.
   -- Многоуважаемый сэръ, отвѣтилъ проситель, мнѣ очень жаль, что я вынужденъ обезпокоить васъ въ такую пору, потому что считаю васъ лучше всѣхъ извѣстныхъ мнѣ кавалеровъ; но громъ и ливень могутъ служить оправданіемъ моей смѣлости. Я знаю, что ваша деревня недалеко; но если бы мнѣ пришлось выбирать между ею и вашимъ замкомъ, сэръ, то, разумѣется, вы не захотѣли бы, чтобы я выбралъ деревню. Ваше гостепріимство извѣстно мнѣ по опыту; я помню, какъ отлично угостили вы меня здѣсь. Не знаю, повѣрите ли вы мнѣ или нѣтъ, но я страшно голоденъ.
   -- Ну, теперь я узналъ тебя! воскликнулъ баронетъ болѣе миролюбивымъ тономъ; ты Юргенъ, предводитель нейтральной шайки!
   -- Чортъ возьми! пробормоталъ бывшій актеръ, объ этомъ можно было бы умолчать теперь! Пожалуй онъ не захочетъ впустить меня, если узнаетъ, что я больше не служу нейтральной партіи. Во всякомъ случаѣ, нужно попытаться... Вы совершенно правы, сэръ, добавилъ онъ громко, меня зовутъ Юргеномъ. Сдѣлайте одолженіе, прикажите отворить ворота!
   -- Ты долженъ прежде объяснить мнѣ, какимъ образомъ ты попалъ къ бунтовщикамъ, чтобы ихъ... Баронетъ не окончилъ фразы вспомнивъ во-время, что вѣроятно передъ его воротами стоитъ отрядъ парламентской арміи, о которомъ докладывалъ крестьянинъ. Ты, конечно, въ плѣну у нихъ, и они дурно обошлись съ тобой, пожалуй, мучили тебя самымъ немилосерднымъ образомъ...
   -- Они все это дѣлали, сэръ, и даже хуже этого... Я могу разсказать цѣлую исторію о моихъ страданіяхъ. Они приговорили меня къ смертной казни, и я стоялъ у самаго преддверія смерти въ тяжеломъ ожиданіи, какъ стою здѣсь передъ вашими воротами... Впрочемъ, я не хочу лгать! добавилъ онъ, недовольный самъ собой... Впустите меня, сэръ Товій, прикажите отворить ворота! Вы знаете, я вашъ другъ, а друзей не оставляютъ мокнуть на дождѣ, когда по близости есть мѣсто, гдѣ они могутъ обогрѣться и высушить свое платье.
   Этотъ аргументъ разсѣялъ послѣднія сомнѣнія владѣльца замка. Онъ правъ, подумалъ сэръ Товій, я не имѣю никакого основанія отказать ему въ такой невинной просьбѣ.
   По приказанію баронета, слуги сдвинули тяжелые желѣзные засовы и отворили ворота. Вслѣдъ затѣмъ принесены были факелы и фонари.
   Но кто въ состояніи описать испугъ и гнѣвъ почтеннаго баронета, когда онъ увидѣлъ Юргена въ мундирѣ унтеръ-офицера парламентской арміи.
   -- Несчастный! воскликнулъ сэръ Товій дрожащимъ голосомъ. Кто ты?
   -- Юргенсъ Джойсъ, корнетъ собственнаго полка Оливера Кромвеля, отвѣтилъ бывшій актеръ съ нѣкоторымъ оттѣнкомъ гордости.
   Здѣсь мы должны сдѣлать небольшое отступленіе и объяснить нашимъ читателямъ, вслѣдствіе чего Юргенъ удостоился чести быть принятымъ въ полкъ самого Кромвеля съ чиномъ корнета. Судьба, пощадившая его на пути къ висѣлицѣ, оказалась не менѣе благосклонной къ нему въ кровавый день битвы при Несби, хотя онъ былъ посланъ съ отрядомъ трехъ сотъ мушкатеровъ, которые должны были первые вступить въ бой и подвергались наибольшей опасности. Многіе изъ его товарищей пали при первомъ натискѣ непріятельской арміи; другіе приставшіе къ нимъ полки отступили, когда появились эскадроны принца Рупрехта. Но Юргенъ остался съ отрядомъ въ оврагѣ и не сдвинулся съ мѣста назначеннаго Кромвелемъ. Жизнь моя принадлежитъ ему, думалъ онъ, я отдалъ ему ее и не измѣню своему слову! Оврагъ, выбранный имъ наканунѣ для постыднаго бѣгства, сдѣлался свидѣтелемъ его геройскаго непоколебимаго мужества. Великодушіе Кромвеля болѣе повліяло на него, нежели какое-либо другое событіе его непостоянной жизни. Теперь онъ видѣлъ своего покровителя въ пылу битвы съ обнаженной шпагой въ рукахъ, на взмыленной лошади. Битва колебалась. Сначала одержалъ верхъ Кромвель; но вслѣдъ затѣмъ принцъ Рупрехтъ прорвался сквозь лѣвое непріятельское крыло къ центру парламентской арміи; кавалерія отступила, а сзади, съ противоположнаго холма, надвигалась пѣхота. Юргену казалось, что Кромвеля несетъ какая-то неземная сила; лицо его было спокойно и неподвижно, какъ камень; волосы развѣвались по вѣтру; покрывавшая его сталь блестѣла какъ огненная при утреннемъ солнцѣ. Въ этотъ моментъ судьба битвы была въ его рукахъ. Королевскія войска гнали передъ собой кавалерію Ферфакса, осыпая ее градомъ картечи и пуль, Кромвель бросился впередъ съ громкимъ возгласомъ: "Господь наше прибѣжище!" Тысячи голосовъ повторили этотъ возгласъ; разстроенные полки парламентской арміи выстроились въ боевой порядокъ. Пали! раздалось по всей линіи. Королевскія войска отступили въ безпорядкѣ; битва приняла новый оборотъ. Напрасно Карлъ I пытался остановить бѣглецовъ, умолялъ, уговаривалъ ихъ; напрасно взялъ на себя предводительство гвардіи, послѣдняго остававшагося у него резерва. Наконецъ, одинъ шотландскій дворянинъ, видя неминуемую опасность, грозившую королю, схватилъ его лошадь за узду и отвелъ въ сторону.-- Ваше величество, воскликнулъ онъ, развѣ вы хотите, чтобы васъ убили! Карлъ I опустилъ поводья: онъ зналъ, что проигралъ битву и что все потеряно для него...
   Между тѣмъ Юргенъ, осыпаемый градомъ пуль, выдержалъ битву на прежнемъ мѣстѣ, гдѣ она была всего сильнѣе подъ заборами и среди кустовъ въ оврагѣ. Вездѣ текли ручьи крови; склоны холмовъ были покрыты мертвыми и умирающими. Изъ отряда, къ которому принадлежалъ Юргенъ, едва уцѣлѣло тридцать человѣкъ рядовыхъ. Всѣ офицеры были перебиты.-- Друзья мои, сказалъ онъ, обращаясь къ товарищамъ, выдержимъ до конца!-- Разумѣется! отвѣтили въ одинъ голосъ кромвелевскіе солдаты. Въ это время въ нѣсколькихъ шагахъ отъ нихъ появилась разрозненная толпа кавалеристовъ, спѣшившихъ пробраться черезъ оврагъ. Впереди ѣхалъ молодой человѣкъ, незнакомый Юргену; предполагая, что это офицеръ парламентской арміи, онъ подошелъ къ нему, и, отдавъ честь, спросилъ: какъ идетъ битва, милостивый государь? Въ отвѣтъ на этотъ вопросъ кавалеристы подняли свои шпаги; раздались выстрѣлы карабиновъ и пистолетовъ. Это принцъ Рупрехтъ, крикнули товарищи Юргена, не успѣвшіе во-время предостеречь его. Юргенъ вернулся на прежнее мѣсто и приготовился къ бою. Но, на счастье маленькаго отряда, силы нападающихъ были истощены; принцъ Рупрехтъ не хотѣлъ рисковать жизнью и свободой, чтобы отнять позицію, потерявшую всякое значеніе, такъ какъ теперь битва происходила на другой сторонѣ холма. Онъ пришпорилъ свою лошадь; его примѣру послѣдовали другіе. Тѣмъ не менѣе, Юргенъ и его товарищи произвели сильное опустошеніе въ рядахъ бѣглецовъ: нѣкоторые были убиты на мѣстѣ; другіе обезоружены и взяты въ плѣнъ; при этомъ удалось овладѣть непріятельскимъ знаменемъ. Затѣмъ все стихло въ оврагѣ, и только слышенъ былъ шумъ удалявшейся битвы, который становился все слабѣе. Солнце начало склоняться къ западу; на деревенской башнѣ пробило два часа. Но тутъ раздались громкіе крики команды, и резервы скорымъ шагомъ вошли на возвышеніе, такъ какъ битва была кончена и побѣда осталась за парламентской арміей.
   -- Друзья мои, сказалъ Юргенъ, обращаясь къ товарищамъ, послѣдуемъ ихъ примѣру; намъ здѣсь оставаться нечего!
   Они примкнули къ выступавшимъ полкамъ и, очистивъ холмъ отъ остатковъ непріятельской арміи, погнали ихъ передъ собой къ Маркетъ Герборо. Въ это время Юргену удалось захватить карету, въ которой сидѣла графиня Дизаръ. Усердный поклонникъ слабаго пола разсыпался въ любезностяхъ передъ красивой женщиной; но она прервала его съ первыхъ же словъ и просила проводить ее къ Кромвелю. Юргенъ исполнилъ это желаніе и проводилъ графиню въ Маркетъ Герборо, гдѣ теперь расположился главный начальникъ кавалеріи. Они застали героя Несби въ той самой залѣ, которая наканунѣ была наполнена веселой нарядной толпой придворныхъ дамъ и кавалеровъ. Кромвель обошелся вѣжливо, но крайне холодно съ прекрасной дамой, несмотря на то, что она употребила всѣ усилія, чтобы тронуть его сердце, и пустила въ ходъ цѣлую батарею огненныхъ взглядовъ и самыхъ обворожительныхъ улыбокъ.
   -- Миледи, сказалъ ей Кромвель на прощаніе; я охотно исполню вашу просьбу, если вы дадите мнѣ слово, что не будете участвовать ни въ какихъ заговорахъ!
   Но могла ли графиня дать подобное обѣщаніе! Способна ли она была оставаться въ бездѣйствіи съ этими глазами, этой улыбкой, милымъ лицомъ и сердцемъ, исполненнымъ ненасытной жажды приключеній? Тѣмъ не менѣе, она дала слово; а Кромвель съ своей стороны не только позволилъ ей вернуться въ Лондонъ, но обѣщалъ поддержать ея искъ въ парламентѣ о снятіи секвестра, наложеннаго на ея замокъ близь Темзы. Графиня Дизаръ смиренно удалилась съ низкими поклонами, разсыпаясь въ изъявленіяхъ благодарности. Подойдя къ двери, она еще разъ бросила взглядъ на Кромвеля; но на этотъ разъ въ ея глазахъ сверкнулъ гнѣвъ, потому что онъ уже не смотрѣлъ на нее и невидимому забылъ объ ея существованіи.
   Кромвель обратился къ Юргену и, принявъ собственноручно добытое имъ непріятельское знамя, похвалилъ его за храбрость, и въ видѣ награды назначилъ корнетомъ своего полка.
   Юргенъ былъ въ высшей степени польщенъ этой честью, и, поблагодаривъ генерала, торжественно поклялся въ вѣрности парламенту. Затѣмъ первой его заботой было пріобрѣсти хорошій мундиръ, лошадь и оружіе, что не составило никакого затрудненія, такъ какъ все это можно было получить за безцѣнокъ послѣ битвы при Несби.
   Такимъ образомъ Юргенъ, выражаясь его языкомъ, "опять вышелъ въ люди" и рѣшилъ присоединить къ присвоенному имени Юргенъ честную фамилію своего отца. Мы видѣли, что во время переговоровъ съ баронетомъ онъ съ нѣкоторою гордостью назвалъ себя: "Юргеномъ Джойсъ, корнетомъ кромвелевскаго полка".
   Но баронетъ не обратилъ никакого вниманія на фамилію Джойсъ и отнесся крайне неуважительно къ мундиру Юргена.
   -- Я не желаю имѣть никакого дѣла съ такимъ негодяемъ, какъ ты! воскликнулъ съ гнѣвомъ владѣлецъ Чильдерлейскаго замка. Ты вполнѣ заслуживаешь висѣлицы, подлый измѣнникъ!
   -- Не напоминайте мнѣ о ней многоуважаемый сэръ! отвѣтилъ Юргенъ грустнымъ тономъ. Теперь это не производитъ на меня никакого впечатлѣнія. Но совѣтую вамъ быть осторожнымъ въ присутствіи моихъ людей; они не совсѣмъ охотно выслушиваютъ нѣкоторыя вещи. Что касается меня лично, то вы можете говорить, что вамъ угодно, если это доставляетъ вамъ удовольствіе, потому что Юргенъ Джойсъ, будь онъ двадцать разъ корнетомъ, никогда не забудетъ, что вы не погнушались имъ, когда онъ былъ въ бѣдности, и накормили его...
   -- Жаль что ты не подавился тогда моимъ ужиномъ, висѣльникъ! продолжалъ сэръ Товій съ возрастающимъ негодованіемъ. Если бы ты околѣлъ во-время, то не сдѣлался бы бунтовщикомъ на позоръ своего народа!
   -- Такія рѣчи не совсѣмъ приличны для христіанина сэръ, не говоря уже о томъ...
   -- Тотъ, кто измѣнилъ королю какъ ты, въ моихъ глазахъ не человѣкъ и не христіанинъ!.. Объясни мнѣ пожалуйста, какую еще дрянь ты привелъ съ собой?
   -- На этотъ разъ вы совершенно правы сэръ. Видитъ Богъ, я предпочелъ бы что нибудь лучшее. Но солдатъ долженъ довольствоваться тѣмъ, что ему попадетъ подъ руку. Это плѣнные изъ Бристоля, сбродъ какихъ-то нищихъ! Будь они прокляты! Никто не пожалѣетъ о нихъ. Чѣмъ скорѣе посадимъ мы ихъ на корабли и отравимъ на табачные острова, тѣмъ лучше. Однимъ словомъ это жиды!
   -- Жиды! воскликнулъ баронетъ, не помня себя отъ ярости. Какъ осмѣлился ты осквернить землю моихъ предковъ этимъ отребьемъ человѣческаго рода. Я не потерплю этого! Такъ и скажи своему генералу! Если ему угодно онъ можетъ сжечь мой замокъ, разгромить стѣны, но эти люди проклятые самимъ Богомъ никогда не переступятъ порогъ моего дома. Прочь отсюда! Пиль! хватай ихъ! крикнулъ неожиданно баронетъ своимъ волкодавамъ, которые съ хриплымъ лаемъ бросились на беззащитную толпу плѣнныхъ евреевъ, стоявшихъ на дворѣ. Раздался визгъ и крикъ дѣтскихъ голосовъ, вопли матерей, глухой ропотъ негодованія со стороны мужчинъ, которые дѣлали напрасныя усилія, чтобы отогнать разъяренныхъ животныхъ. Тутъ среди этой дикой возмутительной сцены неожиданно раздался громкій звучный голосъ молодого человѣка.
   "Величіемъ славы твоей Господи, ты низложилъ возставшихъ противу тебя. Ты послалъ гнѣвъ твой, и онъ попалилъ ихъ какъ солому! Да нападетъ на нихъ страхъ и ужасъ; отъ величія мышцы твоей да онѣмѣютъ они какъ камень, доколѣ проходитъ народъ твой Господи, доколѣ проходитъ сей народъ, который ты пріобрѣлъ!"..
   Слова эти прозвучали, какъ зловѣщее проклятіе среди нотнаго мрака и потоковъ дождя. Блеснула молнія, прорѣзавъ зигзагомъ черныя тучи, раздался оглушительный раскатъ грома; запахло сѣрой и дымомъ; показался огонь. Раздались крики; пожаръ! пожаръ!
   Молнія ударила въ башню, въ которой жила Мануэлла. Но слуги, вбѣжавшіе въ ея комнату, чтобы остановить дѣйствіе огня, не нашли ее тамъ. Она вышла изъ башни за нѣсколько минутъ передъ тѣмъ и, стоя у стѣны видѣла сцену травли людей собаками. Сэръ Товій не замѣтилъ ея присутстія; не помня себя отъ ужаса, онъ отдавалъ безсвязныя противорѣчивыя приказанія прислугѣ. Вскорѣ явились на помощь деревенскіе жители подъ предводительствомъ Бумпуса съ ведрами и баграми. Шумъ и крики все увеличивались. Въ это время Мануэлла, пользуясь общимъ смятеніемъ подошла къ своимъ соотечественникамъ. Ея граціозная фигура ярко освѣщенная огненнымъ отраженіемъ пылавшей башни, показалась имъ небеснымъ видѣніемъ. Они съ недоумѣніемъ переглянулись между собой.
   -- Не переступайте порога этого дома, до котораго коснулся перстъ Божій, сказала она имъ по португальски. Молитесь за враговъ вашихъ и уходите скорѣе отсюда; я пойду вмѣстѣ съ вами!
   Толпа странниковъ молча направилась къ подъемному мосту, гдѣ стоялъ ожидавшій ихъ отрядъ.
   Мануэлла шла за ними; багровый свѣтъ пожара еще нѣсколько минутъ освѣщалъ ея лицо, затылокъ, складки платья; затѣмъ она очутилась во мракѣ, среди своихъ соотечественниковъ, которые радостно привѣтствовали ее.
   -- Кто ты такая? какъ тебя зовутъ? спрашивали наперерывъ мужчины и женщины, тѣснясь около нея, какъ бы для того, чтобы убѣдиться что она живое существо и услышать ея голосъ.
   -- Не спрашивайте меня! Зачѣмъ вамъ знать мое имя! отвѣчала она.
   Тутъ рука ея была крѣпко сжата рукой мужчины, и сильный голосъ шепнулъ ей:
   -- Я знаю тебя Мануэлла д'Акоста!
   Это былъ тотъ самый молодой еврей, который передъ тѣмъ произнесъ проклятіе надъ Чильдерлейскимъ домомъ. Мануэлла не могла разглядѣть его во мракѣ, но узнала по звуку голоса, который не разъ слышала въ домѣ своего отца.
   -- Исаакъ де-Кастро! воскликнула она, радуясь встрѣчѣ съ близкимъ родственникомъ.
   -- Ты хорошо дѣлаешь, что умалчиваешь о своемъ имени, продолжалъ юноша. Большинство этихъ несчастныхъ принадлежитъ къ нашей амстердамской общинѣ. Какъ ни бѣдны и жалки эти люди, но они постарались бы избѣгнуть всякихъ сношеній съ тобой, если бы знали, кто ты.
   -- Если то, что ты говоришь справедливо Исаакъ, то я жалѣю, что молнія, которая зажгла эту башню, не поразила меня вмѣсѣ съ нею!
   -- Да, это было бы лучше! замѣтилъ строго де-Кастро, какъ для тебя, такъ и для того человѣка, который нѣкогда назывался твоимъ отцомъ.
   -- Моимъ отцомъ! воскликнула Мануэлла.
   -- Тише! сказалъ де-Кастро. Горе тебѣ, если они узнаютъ твое имя. Всему Амстердаму извѣстно, что твой отецъ уже не считаетъ тебя своей дочерью! Восемь дней просидѣлъ онъ на скамейкѣ; четыре недѣли не брилъ бороды, зажегъ свѣчку за упокой души, читалъ молитвы и разодралъ на себѣ одежду, оплакивая тебя какъ мертвую. Онъ проклялъ тебя, какъ только узналъ, что ты убѣжала изъ его дома съ христіаниномъ, который соблазнилъ тебя...
   -- Нѣтъ, это неправда! прервала его съ живостью Мануэлла.
   -- Я предупреждалъ тебя, чтобы ты не говорила такъ громко!
   -- Выслушай меня Исаакъ! сказала молодая дѣвушка умоляющимъ голосомъ. Я все разскажу тебѣ. Ты убѣдишься, что я невинна! Клянусь моей жизнью...
   -- Ты умерла для насъ и для своего народа! возразилъ мрачно де-Кастро. Ты исключена изъ нашей общины!
   Мануэлла молча опустила голову; крупныя слезы текли но ея щекамъ.
   

ГЛАВА VI.
Признаніе Юргена и его философія.

   Такимъ образомъ, Юргенъ опять встрѣтилъ прекрасную еврейку, образъ которой глубоко запечатлѣлся въ его сердцѣ. Свиданіе съ нею и на этотъ разъ настолько воодушевило его, что онъ, несмотря на свой волчій апетитъ, отказался отъ намѣренія во что бы то ни стало поужинать въ замкѣ, и не счелъ нужнымъ помогать людямъ сэра Товія тушить башню.
   -- Не бѣда, если сгоритъ это гнѣздо! проборматалъ онъ себѣ въ утѣшеніе. Во всемъ виноватъ самъ баронетъ! Не слѣдовало обходиться такъ со старыми друзьями и травить ихъ собаками. Я лично нисколько не сержусь на него, но если бы мнѣ вздумалось помочь ему въ тушеніи пожара, то онъ въ состояніи вторично прогнать меня!..
   Юргенъ, успокоивъ себя этой мыслью, быстрыми шагами направился къ подъемному мосту, гдѣ стояла Мануэлла, вдали отъ толпы плѣнныхъ, которые, перейдя мостъ, расположились на дорогѣ вмѣстѣ съ сопровождавшимъ ихъ отрядомъ.
   -- Прелестная миссъ, сказалъ онъ обращаясь къ ней: Я знаю, кто вы, но будь я проклятъ, если изъ-за этого позволю себѣ нанести вамъ малѣйшее оскорбленіе. Надѣюсь, что вы также знаете, кто говоритъ съ вами?
   Мануэлла вздрогнула при звукахъ его хриплаго голоса. Хрипота не оставляла Юргена среди самаго жаркаго лѣта. Онъ увѣрялъ своихъ товарищей, что это слѣдствіе сильной простуды, схваченной имъ въ Германіи, гдѣ, по его словамъ, зима и морозы продолжаются круглый годъ. Но въ дѣйствительности онъ охрипъ не отъ холода, а отъ непомѣрнаго количества вина и водки, выпитаго имъ во время его достохвальнаго участія въ тридцатилѣтней войнѣ.
   -- Я, кажется, испугалъ васъ, моя дорогая миссъ? спросилъ онъ, замѣтивъ впечатлѣніе, которое онъ произвелъ на нее своимъ неожиданнымъ появленіемъ. Онъ старался смягчить голосъ и придать ему нѣжность, но это плохо удавалось ему при упомянутомъ недостаткѣ.
   -- Пожалуйста успокойтесь, продолжалъ Юргенъ, видя, что Мануэлла не отвѣчаетъ ему; вы не можете сомнѣваться въ моей дружбѣ. Я тотъ самый, который игралъ роль кормилицы на маленькомъ театрѣ вашего дома въ Амстердамѣ. Помните ли вы это? Послѣ того, я видѣлъ васъ въ Чильдерлейскомъ замкѣ, гдѣ насъ угостили такимъ славнымъ ужиномъ, и, наконецъ, въ Лонгстовскомъ лѣсу, всю въ крови и безъ чувствъ. Слава Богу, что вы опять живы и здоровы и на васъ нѣтъ этого отвратительнаго мужскаго платья! Оно совсѣмъ не шло къ вамъ, и это также вѣрно, какъ то, что меня зовутъ Юргенъ Джойсъ! Теперь вы одѣты какъ слѣдуетъ, и я долженъ вамъ сказать, что вы стали еще красивѣе. Что же вы молчите? Скажите откровенно я вамъ не нравлюсь. Въ такую скверную погоду всѣ солдаты похожи другъ на друга! Впрочемъ красота не въ нашей власти; но тутъ есть сердце! добавилъ онъ, ударивъ себя кулакомъ въ грудь.
   -- Я не могу безусловно вѣрить вашей добротѣ, послѣ того, что вы позволили себѣ сказать объ этихъ несчастныхъ людяхъ! возразила Мануэлла указывая на своихъ соотечественниковъ.
   -- Дѣйствительно я не совсѣмъ почтительно выразился о нихъ! отвѣтилъ Юргенъ. Но, во-первыхъ, они плѣнные, а во-вторыхъ, не сердитесь, если я осмѣлюсь сказать въ вашемъ присутствіи... Впрочемъ, нѣтъ... леди изъ замка запретила мнѣ говорить объ этомъ...
   -- Можете сказать прямо, то, что думаете! они...
   -- Видите ли въ чемъ дѣло... я хотѣлъ сказать... началъ заикаясь Юргенъ, они жиды!..
   -- Развѣ я сама не жидовка!
   -- Конечно, я знаю это! пробормоталъ въ смущеніи Юргенъ. Клянусь честью, я никому не разскажу объ этомъ... Вдобавокъ, вы совсѣмъ не похожи на нихъ!
   -- Я не желаю быть лучше ихъ!
   -- Я не знаю лучше ли вы ихъ; но я сталъ другимъ человѣкомъ съ той минуты, какъ увидѣлъ васъ въ домѣ вашего отца. Въ сердцѣ моемъ проснулось странное чувство, котораго я никогда не испытывалъ прежде. вда опротивѣла мнѣ; даже вино потеряло для меня свою прелесть. Тогда я отправился на войну; прежній апетитъ вернулся мало-по-малу; но боль въ сердцѣ не прекращалась. Подконецъ, не прогнѣвайтесь, я совсѣмъ забылъ васъ, и вспомнилъ только тогда, когда увидѣлъ въ замкѣ за ужиномъ. Тутъ опять все перевернулось во мнѣ; въ памяти всплыли старые грѣхи. "Такая красивая дѣвушка, думалъ я, и такой жалкій негодяй какъ ты..." Я далъ себѣ втайнѣ обѣщаніе сдѣлаться другимъ человѣкомъ изъ любви къ вамъ. Но вслѣдъ затѣмъ, меня захватили въ плѣнъ и приговорили къ смерти. Въ это время я также не переставая думалъ объ васъ и часто говорилъ, что нѣтъ вещи, которой бы не сдѣлалъ для такой дѣвушки, какъ вы. Съ этой мыслью пошелъ я на смерть; но тутъ спасся какимъ-то чудомъ и меня отправили въ битву при Несби. Я съ честью выдержалъ испытаніе и, по возможности загладивъ прежніе грѣхи, мечталъ только о томъ, чтобы снова увидѣть васъ... Теперь эта минута наступила!.. Да моя дорогая миссъ, Юргенъ всей душой любитъ васъ!... Я вполнѣ сознаю, что такой грубый и одичавшій человѣкъ, какъ вашъ покорный слуга, который столько времени шатался по бѣлому свѣту, не можетъ настолько исправиться, чтобы сдѣлаться достойнымъ такого существа, какъ вы, не говоря уже о томъ, что вы жидовка, а я христіанинъ и останусь имъ всю жизнь... Нѣтъ, я не то хотѣлъ сказать...
   Въ голосѣ Юргена было столько искренности и задушевности въ эту минуту, что онъ тронулъ бы самое ожесточенное сердце.-- Вамъ, продолжалъ онъ, я обязанъ моимъ исправленіемъ и той перемѣной, какая произошла во мнѣ. Вы никогда не услышите больше о моихъ чувствахъ къ вамъ; но будьте милостивы ко мнѣ, не откажите моей единственной просьбѣ... Позвольте мнѣ охранять васъ отъ тѣхъ опасностей, которыя будутъ угрожать вамъ, я буду безконечно счастливъ, если мнѣ придется умереть ради васъ...
   Грубый искатель приключеній зарыдалъ при этихъ словахъ и не могъ продолжать отъ волненія.
   Мануэлла, оскорбленная и опечаленная жестокостью своихъ родныхъ, была тронута до глубины души безкорыстною любовью этого совершенно посторонняго для нея человѣка, который ничего не требовалъ отъ нея кромѣ позволенія посвятить ей свою жизнь. Она ласково протянула ему обѣ руки и пожала его жесткую мозолистую Руку.
   -- Прикосновеніе вашихъ рукъ согрѣло мою душу, какъ весеннее солнце! воскликнулъ Юргенъ взволнованнымъ голосомъ. Скажите, что я могу сдѣлать для васъ! Я исполню все, что вы мнѣ прикажете.
   -- Прежде всего, я просила бы васъ не обходиться такъ грубо и жестоко съ моими единовѣрцами! сказала Мануэлла.
   -- Пусть меня повѣсятъ, если я не исполню этого!.. Друзья мои, крикнулъ онъ толпѣ евреевъ; мы отправимся въ деревню; здѣсь въ замкѣ врядъ ли намъ дождаться какого-нибудь угощенія! Вдобавокъ, всѣ они заняты пожаромъ!.. Стройся! скомандовалъ онъ своему небольшому отряду, который обыкновенно называлъ эскадрономъ, такъ какъ вообще любилъ употреблять громкія слова.
   Кавалеристы выстроились насколько позволяла темнота и скользкая почва; плѣнные встали по срединѣ. Юргенъ хотѣлъ крикнуть: маршъ! но остановился, замѣтивъ, что Мануэлла исчезла.
   Въ то время, какъ Юргенъ отдавалъ приказанія отряду и разставлялъ плѣнныхъ, Мануэлла вернулась къ замку. Припоминая короткій разговоръ съ Исаакомъ де-Кастро, она живо представила себѣ весъ ужасъ своего положенія. Надъ нею тяготѣли всѣ проклятія написанныя въ книгѣ законовъ; имя ея было вычеркнуто изъ списка живущихъ; никто изъ ея единовѣрцевъ не смѣлъ оказать ей ни малѣйшей услуги, ни жить подъ одной кровлей, ни даже находиться на разстояніи четырехъ локтей отъ нея. Въ виду всего этого, Мануэллой овладѣло мучительное сомнѣніе: не разразился ли гнѣвъ Господенъ надъ домомъ баронета вслѣдствіе оказанныхъ ей благодѣяній? Проклятіе моего народа преслѣдуетъ меня куда бы я не пошла! думала съ отчаяніемъ несчастная дѣвушка. Каждый человѣкъ, сдѣлавшій мнѣ добро, долженъ быть наказанъ за него, какъ за преступленіе. Горе мнѣ! Не лучше ли покончить съ жизнью, которая ничего не можетъ принести мнѣ кромѣ мученій и вреда другимъ людямъ...
   Башня, объятая пламенемъ, составлявшая для нея предметъ ужаса, теперь манила ее къ себѣ съ неудержимою силою. Упавшая сверху горящая балка могла въ нѣсколько секундъ прекратить ея ненужное существованіе. Но сдѣлавъ нѣсколько шаговъ, Мануэлла остановилась: -- Нѣтъ, сказала она; я не лишу себя добровольно жизни! Несмотря на проклятіе отца, ожидающую меня нужду и бѣдствія, я буду жить... Если справедливъ Богъ Израиля, то рано или поздно люди убѣдятся въ моей невинности.
   Во время этихъ размышленій ей показалось, что она видитъ вдали Оливію въ красноватомъ отблескѣ поднимавшагося пламени.
   -- Прощай моя дорогая Оливія! крикнула она ей.
   Дочь баронета услышала этотъ зовъ, несмотря на шумъ падающихъ бревенъ и камней, крики и говоръ людей тушившихъ пожаръ. Въ первую минуту на ея лицѣ выразился испугъ; она узнала отъ прислуги, что Мануэлла изъ саду прошла въ башню до начала пожара; никто не видѣлъ, чтобъ она вышла оттуда. Оливія колебалась между страхомъ и надеждой; она не рѣшилась сообщить своихъ опасеній отцу и умоляла Мартина Бумпуса подставить лѣстницу къ окну башни и посмотрѣть: нѣтъ ли тамъ несчастной дѣвушки. Въ это время она услышала зовъ своей подруги и подъ вліяніемъ страха вообразила, что ея голосъ раздался со стороны горѣвшаго строенія; но вслѣдъ затѣмъ она увидѣла Мануэллу и бросилась къ ней съ крикомъ радости.
   -- Слава Богу, ты жива, я такъ боялась за тебя! воскликнула Оливія, обнимая свою подругу; но тотчасъ же отступила въ ужасѣ, когда увидѣла лицо Мануэллы, покрытое мертвою блѣдностью. Глубокая печаль выражалась въ ея большихъ темныхъ глазахъ и углахъ рта; длинные мокрые волосы покрывали плечи; платье ее было смочено дождемъ; она была опоясана тѣмъ самымъ зеленымъ шарфомъ, которымъ нѣкогда Франкъ Гербертъ перевязалъ ея рану. Съ тѣхъ поръ она хранила эту вещь какъ святыню и, оставляя замокъ, надѣла ее на себя.
   Оливія невольно обратила вниманіе на этотъ шарфъ, покрытый запекшейся кровью, который напоминалъ ей одну изъ лучшихъ и самыхъ мучительныхъ минутъ ея жизни.
   Взглядъ Оливіи смутилъ несчастную дѣвушку.-- Прости меня, проговорила она сквозь слезы, не поднимая глазъ; это все, что я беру съ собой изъ Чильдерлейскаго замка...
   -- Неужели ты въ самомъ дѣлѣ хочешь уйти отъ насъ? воскликнула Оливія. Останься съ нами; ты знаешь, какъ я люблю тебя!
   -- Не удерживай меня; я слишкомъ долго пользовалась твоимъ присутствіемъ; я не стою такого счастья! Время испытаній еще не прошло для меня... Богъ отцовъ моихъ призываетъ меня. Прощай! Быть можетъ опять увидимся когда-нибудь...
   -- Ты не уйдешь отсюда! возразила Оливія, удерживая ее за руку. Я знаю, что отецъ мой былъ несправедливъ къ тебѣ...
   -- Нѣтъ, онъ былъ совершенно правъ. Разъединеніе началось въ вашей семьѣ изъ-за меня и неизвѣстно чѣмъ оно кончится, если я останусь здѣсь. Отпусти меня!
   Но Оливія еще крѣпче обняла свою подругу. Нѣтъ, этого никогда не будетъ! Отецъ не проститъ мнѣ, если я отпущу тебя одну въ такую пору...
   Обѣ дѣвушки, занятыя своими мыслями, не замѣтили грозившей имъ опасности. Стѣны башни трескались отъ жары; большіе камни падали сверху. Фигуры драконовъ и головы рыцарей, за нѣсколько часовъ передъ тѣмъ освѣщенныя вечерней зарей, тонули въ морѣ огня, который, поднимаясь все выше и выше, растоплялъ олово на оконныхъ рамахъ. Баронетъ и его люди въ это время были заняты на другой сторонѣ башни, такъ что дѣвушки могли умереть никѣмъ не замѣченные, въ цвѣтѣ лѣтъ, той поэтической смертью, о которой мечтаетъ молодежь, и почему-то считаетъ достойной зависти.
   Но судьба рѣшила иначе. Юргенъ, замѣтивъ отсутствіе Мануэллы, оставилъ свой отрядъ съ плѣнными и поспѣшилъ къ горѣвшей башнѣ, гдѣ увидѣлъ издали свою возлюбленную. Онъ явился во-время, чтобы спасти ее отъ неминуемой опасности: едва успѣлъ онъ столкнуть съ мѣста обѣихъ дѣвушекъ, какъ огромный камень сорвался съ высоты башни и съ глухимъ шумомъ упалъ на то мѣсто, гдѣ онѣ стояли за минуту передъ тѣмъ. Оливія хотѣла поблагодарить своего неожиданнаго спасителя, но въ это время Юргенъ схватилъ Мануэллу на руки и унесъ безъ всякаго сопротивленія съ ея стороны. Оба исчезли во мракѣ ночи. Оливія съ громкимъ крикомъ бросилась къ подъемному мосту; но уже слышны были шаги толпы на покатой дорогѣ и мѣрный стукъ копытъ; затѣмъ все стихло.
   Оливія упала на землю безъ чувствъ; но ея отсутствіе было тотчасъ же замѣчено. Молодую дѣвушку перенесли въ замокъ приписывая обморокъ испугу и усталости. Когда ее привели въ чувство, она разсказала о похищеніи Мануэллы отцу и Гевиту и умоляла обоихъ послать погоню за Юргеномъ.
   Баронетъ, чувствуя себя не совсѣмъ правымъ, молчалъ; но священникъ успокоилъ встревоженную дѣвушку обѣщаніемъ навести самыя тщательныя справки о Мануэллѣ, въ Кембриджѣ, куда долженъ былъ отправиться транспортъ плѣнныхъ, такъ какъ въ этомъ городѣ расположилась армія.
   

ГЛАВА VII.
На разсвѣтѣ.

   Небо, ниспославшее молнію на Чильдерлейскую башню, само помогло потушить ее проливнымъ дождемъ. Когда сгорѣли балки, полы, и все, что могло сдѣлаться жертвою пламени, пожаръ встрѣтилъ естественную преграду въ сырыхъ камняхъ, и мало по малу совсѣмъ потухъ благодаря потокамъ дождя. Хотя башня стала необитаемой и уцѣлѣли однѣ стѣны, но она, все-таки сохранила до извѣстной степени свой прежній видъ, такъ что ея участь была лучше участи многихъ великолѣпныхъ зданій въ англійскомъ королевствѣ, которыя были разрушены до основанія и проданы какъ строительный матеріалъ для уплаты запоздалаго жалованья тому или другому полку, вслѣдствіе недостатка въ деньгахъ представлявшаго въ тѣ времена самое обыденное явленіе. При такихъ условіяхъ люди и парламентъ бываютъ безжалостнѣе самого неба. Одинъ авторъ современныхъ мемуаровъ, Томасъ Гербертъ (родственникъ Франка Герберта), который добровольно раздѣлилъ печальную участь и плѣнъ короля и вмѣстѣ съ нимъ переѣзжалъ изъ одного замка въ другой,-- говоритъ по этому поводу, что "польза, принесенная междоусобной войной, не соотвѣтствовала огромнымъ сопряженнымъ съ нею расходамъ".
   Мы могли бы возразить почтенному автору мемуаровъ что еще можно было бы помириться съ междоусобной войной, еслибы она не имѣла другихъ вредныхъ послѣдствій, кромѣ огромныхъ издержекъ.
   Однако вернемся къ нашему разсказу.
   Дождь прекратился передъ разсвѣтомъ. Наступило очаровательное утро; міръ казался какъ бы созданнымъ за-ново. На небѣ не видно было ни одного облачка; свѣжій воздухъ былъ пропитанъ ароматомъ цвѣтовъ и травъ, живительнымъ запахомъ зелени и земли. Но вотъ первый солнечный лучъ окунулся въ серебро и пурпуръ плодовыхъ деревьевъ, озарилъ верхушки стараго лѣса, разсыпался золотистыми искрами по изумрудной зелени луговъ.
   Небольшой отрядъ, которымъ командовалъ Юргенъ, медленно подвигался по дорогѣ съ толпой усталыхъ плѣнныхъ. Высоко кружились надъ ними жаворонки, вылетавшіе изъ окрестныхъ полей; въ лѣсу, мимо котораго они ѣхали, слышалось пѣніе и радостное щебетаніе птицъ.
   Хотя всего прошла одна ночь съ того времени, какъ Мануэлла оставила Чильдерлейскій замокъ, но ей казалось, что цѣлая вѣчность отдѣляетъ ее отъ прошлаго и весь міръ сталъ не такимъ, какимъ былъ прежде. Юргенъ посадилъ ее на свою лошадь, когда они выѣхали изъ деревни, потому что она изнемогала отъ усталости и наотрѣзъ отказалась отъ ѣды, которую предлагала ей Ганна Бумпусъ, доказывая, что это подкрѣпитъ ея силы. Добрая женщина также радушно угощала и ея единовѣрцевъ; но послѣдніе довольствовались нѣсколькими кусками хлѣба и воды, часть которой они предварительно вылили на землю съ молитвой, по обычаю предписанному ихъ религіей.
   Но Юргена никогда не безпокоили никакіе политическіе принципы и религіозныя сомнѣнія; поэтому онъ не задумываясь принялъ угощеніе, предложенное ему женой королевскаго приверженца, которое состояло изъ огромнаго куска жареной баранины и крѣпкаго пива. Хорошій ужинъ тотчасъ же привелъ его въ наилучшее расположеніе духа; онъ честно раздѣлилъ угощеніе съ товарищами, и, утоливъ голодъ, поблагодарилъ хозяйку въ самыхъ отборныхъ выраженіяхъ, какія только могъ придумать въ эту минуту. Затѣмъ, онъ отдалъ приказаніе солдатамъ выступить въ путь съ плѣнными; но самъ ни за что не захотѣлъ сѣсть на лошадь и, посадивъ на нее Мануэллу, пошелъ рядомъ. Дорогой онъ доказывалъ ей, что она навѣрно почувствуетъ себя лучше, если прокатится на его лошади, которая, въ обыкновенное время, была кротка и послушна, и становилась бѣшенной при видѣ непріятеля.
   -- Впрочемъ, я долженъ сказать, добавилъ Юргенъ, что это замѣчательная лошадь и никто лучше ея не умѣетъ примѣняться къ обстоятельствамъ; сначала она вѣрно служила приверженцамъ короля; но со времени битвы при Несби попала въ парламентскую армію и совершенно измѣнила свои убѣжденія. Однимъ словомъ, я нашелъ въ ней всѣ тѣ достоинства, какія порядочный человѣкъ можетъ требовать отъ своей лошади. Одно жаль, что я не знаю ея прежнее имя и мнѣ даже не къ кому обратиться съ этимъ вопросомъ, потому что ея бывшій хозяинъ убитъ при Несби. Между тѣмъ, каждый человѣкъ долженъ имѣть свое имя, также какъ и всякое животное! Какъ вы думаете, не назвать ли мнѣ ее Мануэллой? Превосходная мысль! по крайней мѣрѣ, у меня будетъ Мануэлла, которая всегда останется при мнѣ. Ну Мануэлла! крикнулъ онъ, хлопнувъ по головѣ лошадь, которая фыркнула въ отвѣтъ на такую неожиданную милость.
   Благородное животное, какъ бы желая оправдать лестный отзывъ своего хозяина, осторожно выступало по скользкой луговой почвѣ, перерѣзанной холмами, такъ что молодая дѣвушка на этотъ разъ не подвергалась никакой опасности быть сброшенной на землю.
   Уваженіе, съ какимъ относился къ ней начальникъ отряда, возвысило ее въ мнѣніи солдатъ надъ остальными евреями, которые шли попарно одни за другими. Это предпочтеніе тяготило Мануэллу, и она охотно отказалась бы отъ него, еслибы чувствовала въ себѣ достаточно силъ, чтобы вынести утомленіе продолжительнаго перехода. Но она не привыкла къ физической усталости и лишеніямъ; къ этому примѣшивалось также опасеніе, что если она сойдетъ съ лошади, то Юргенъ начнетъ всячески уговаривать ее, и по своей болтливости выдастъ ея тайну. Въ виду всего этого, она рѣшилась покориться необходимости, тѣмъ болѣе, что сознавала всю свою безпомощность. Чѣмъ могла она выразить свою симпатію бѣднымъ плѣнникамъ, кромѣ сострадательнаго взгляда, словъ утѣшенія, дружескаго пожатія руки!.. Но люди въ несчастій дорого цѣнятъ и эти невещественныя проявленія сочувствія къ ихъ горю. Единовѣрцы Мануэллы довѣрчиво отнеслись къ ней сообщали свои имена, разсказывали ей о своей прошлой жизни. Она слушала ихъ съ замираніемъ сердца и улыбалась, чтобы не измѣнить себѣ. Многихъ она знала по имени; другихъ встрѣчала въ Амстердамѣ на улицѣ и въ синагогѣ; во время одного разговора кто-то назвалъ ея отца по имени. Мануэлла вздрогнула, но старалась пересилить свое волненіе.
   -- У него была развратная дочь! замѣтила худощавая женщина съ печальнымъ выраженіемъ лица, положивъ руку на кудрявую головку своей маленькой дочери. Я не могу представить себѣ болѣе ужаснаго несчастія. Отецъ дѣвочки кивнулъ головой въ знакъ согласія и добавилъ: Да сохранитъ насъ всевышній отъ такого позора!..
   Никто изъ плѣнныхъ евреевъ не узналъ Мануэллы; хотя многіе видѣли ее ребенкомъ. Но она сильно измѣнилась съ тѣхъ поръ и развилась во всемъ блескѣ своей южной красоты; черты лица стали выразительнѣе и опредѣленнѣе. Де-Кастро избѣгалъ всякихъ сношеній съ нею, но остальные не придавали особеннаго значенія этому обстоятельству, приписывая его странному характеру молодаго человѣка.
   Юргенъ сдержалъ слово; онъ перемѣнилъ обращеніе съ плѣнными евреями по просьбѣ Мануэллы, и сталъ относиться къ нимъ съ видимымъ участіемъ. Это были большею частью португальскіе евреи изъ Амстердама; одна только семья стараго Авраама была изъ Вормса. Послѣдній наслѣдовалъ отъ своего отца большое состояніе и пользовался общимъ уваженіемъ за свою честность и умъ, но, подобно многимъ своимъ соотечественникамъ въ Германіи, не носилъ никакой фамиліи, и всѣ знали его только по имени, данному ему при рожденіи. Во время тридцатилѣтней войны, онъ переселился въ Голландію, а затѣмъ въ Лондонъ. Пфальцкій курфирстъ Фридрихъ V, женатый на сестрѣ Карла I, рекомендовалъ Авраама своему зятю, какъ опытнаго финансоваго агента и совѣтовалъ воспользоваться помощью богатаго еврея, чтобы прекратить недоразумѣнія, возникшія между королемъ и парламентомъ. Недоразумѣнія эти начались по поводу финансоваго вопроса; парламентъ протестовалъ противъ произвольной подати, наложенной королемъ на купеческіе корабли. Гемпденъ принудилъ короля отмѣнить налогъ; никто еще не придавалъ тогда особеннаго значенія этому факту, но это были первые признаки приближающейся бури, которая должна была разразиться войной и революціей.
   Авраамъ не могъ оказать большой помощи королю и вывести изъ затруднительнаго положенія, что же касается его лично, то онъ нетолько поплатился потерей всего состоянія за почетъ, оказанный ему королемъ, но ему не безопасно было оставаться въ Лондонѣ. Общая ненависть къ нему возросла до такой степени, что стоило ему показаться на улицѣ, чтобъ подвергнуться всевозможнымъ оскорбленіямъ. Народъ собирался толпами около его дома и кричалъ, осыпая его бранью: "Королева привела въ страну іезуитовъ, а король -- жидовъ!.."
   Когда Карлъ І-й выѣхалъ изъ Лондона послѣ ссоры съ пятью членами парламента, въ числѣ которыхъ былъ Гемпденъ, отказавшій королю въ корабельной подати, Авраамъ переѣхалъ съ семьей въ Нью-Маркетъ, затѣмъ въ Іоркъ и, наконецъ, въ Оксфордъ, гдѣ оставался до битвы при Несби. Отсюда онъ отправился въ Бристоль, гдѣ находился тогда принцъ Рупрехтъ, который встрѣтилъ его ласково, какъ стараго знакомаго, хотя Авраамъ былъ теперь настолько бѣденъ, что никому больше не могъ давать взаймы денегъ. Въ сущности Карлъ I и принцъ Рупрехтъ были главными виновниками его разоренія, такъ какъ заняли у него столько денегъ, что еслибы они заплатили ему сполна свой долгъ съ процентами, то онъ сдѣлался бы самымъ богатымъ евреемъ въ свѣтѣ. Онъ не терялъ надежды, что ему рано или поздно возвратятъ домъ и клочокъ земли, нѣкогда пріобрѣтенные имъ въ Сити и которые были конфискованы парламентомъ, послѣ его отъѣзда изъ Лондона. Хотя принцъ Рупрехтъ сулилъ ему золотыя горы, но онъ былъ слишкомъ уменъ, чтобы вѣрить подобнымъ обѣщаніямъ, и отвѣтилъ рѣзкимъ отказомъ, когда принцъ сталъ убѣждать его возобновить сношенія съ королевскими агентами въ Англіи и за границей. Такимъ образомъ Авраамъ прожилъ нѣкоторое время въ Бристолѣ, единственномъ городѣ, который еще оставался вѣрнымъ королю, пока не явились соединенныя войска Кромвеля и Ферфакса и осадили его.
   Въ это время, а именно до окончанія блокады, когда рѣка и каналъ еще не были заперты и сообщеніе съ моремъ оставалось открытымъ, осажденные замѣтили приближеніе корабля подъ голландскимъ флагомъ. Принцъ Рупрехъ вообразилъ, что онъ везетъ провіантъ и подкрѣпленіе изъ Голландіи, и поэтому тотчасъ же сдѣлалъ распоряженіе, чтобы-корабль былъ введенъ въ гавань. Приказаніе это было исполнено; но къ неописанному гнѣву и разочарованію принца Рупрехта и его приближенныхъ, вмѣсто ожидаемаго войска и провіанта на кораблѣ оказались португальскіе евреи. Это были переселенцы изъ Амстердама, которые ѣхали въ Бразилію, гдѣ подъ покровительствомъ голландцевъ образовалась многочисленная еврейская община въ городѣ Пернамбуко.
   Незадолго передъ тѣмъ вестъ-индская компанія голландскихъ купцовъ, имѣвшая свое собственное наемное войско, отняла отъ португальцевъ завоеванное ими прекрасное могущественное государство Бразилію и дала ей штатгальтера въ лицѣ принца Мориса Нассаускаго. Этому успѣху много способствовали евреи сосланные въ Бразилію португальскимъ правительствомъ. Они возстали противъ своихъ притѣснителей, и, сбросивъ цѣпи постыднаго рабства, съ радостью открыли ворота бразильскихъ крѣпостей войскамъ народа, пріютившаго ихъ португальскихъ единовѣрцевъ въ своихъ цвѣтущихъ городахъ. Съ этого времени начались дѣятельныя сношенія между Голландіей и Бразиліей; евреи стали переселяться цѣлыми семьями въ новую страну, гдѣ они приносили безусловную пользу своими богатствами и въ значительной степени способствовали культурѣ дѣвственной почвы. Но вскорѣ въ Бразиліи снова открылась война между голландцами и португальцами, одна изъ самыхъ ужасныхъ и кровавыхъ войнъ, которыя когда либо велись на землѣ. Евреи до конца честно поддерживали голландцевъ и вмѣстѣ съ ними отстаивали интересы республики.
   Въ тѣ времена не существовало правильнаго сообщенія между государствами, а тѣмъ болѣе съ такой отдаленной страной, какъ Бразилія, лежащей за океаномъ. Проходили мѣсяцы, прежде чѣмъ въ Голландіи получались новыя извѣстія изъ колоніи. Поэтому послѣднія переселенцы, сѣвшіе на корабль, не имѣли никакого понятія о томъ положеніи, въ какомъ находились дѣла вестъ-индской компаніи, судьба которой была тѣсно связана съ участью ихъ единовѣрцевъ въ Бразиліи.
   Переселенцы узнали о новой войнѣ голландцевъ съ португальцами въ недалекомъ разстояніи отъ береговъ Англіи, гдѣ за ними погналось киперное португальское судно. Они искали спасенія въ Бристольскомъ каналѣ и съ радостью воспользовались дозволеніемъ принца Рупрехта войти въ гавань. Здѣсь, какъ было сказано выше, не особенно обрадовались неожиданнымъ гостямъ и охотно выпроводили бы ихъ изъ города; но это оказалось невозможнымъ. Кромвель окончилъ блокаду; выходъ изъ рѣки былъ запертъ, и городъ со всѣхъ сторонъ окруженъ непріятелемъ.
   Несчастныхъ переселенцевъ заперли въ крѣпости, гдѣ, помимо голода и другихъ лишеній, имъ пришлось вынести много непріятностей отъ грубыхъ выходокъ солдатъ и непріязненнаго отношенія къ нимъ мѣстнаго населенія. Ихъ участь была бы еще тяжелѣе если бы за нихъ не заступился Авраамъ, который воспользовался знакомствомъ съ принцемъ Рупрехтомъ и нѣкоторыми изъ наиболѣе вліятельныхъ гражданъ, чтобы выхлопотать возможныя льготы для своихъ единовѣрцевъ. Сначала амстердамскіе переселенцы какъ аристократы своего племени смотрѣли свысока на нѣмецкаго еврея и даже неохотно принимали его услуги; но вскорѣ среди общаго бѣдствія исчезло всякое различіе какъ между самими евреями, такъ между этими послѣдними и бристольцами. Всѣ соединились для общей защиты города; здоровые ухаживали за больными и раненными, число которыхъ прибывало съ каждымъ днемъ. Тѣмъ не менѣе, благодаря упорному сопротивленію жителей, непріятель принужденъ былъ вторично штурмовать городъ, и быть можетъ рѣшился бы снять осаду, если бы принцъ Рупрехъ не сдался на капитуляцію, выговоривъ себѣ свободный пропускъ изъ города.
   Военачальники парламентской арміи пощадили гражданъ Бристоля, сообразно основному принципу Кромвеля, что "побѣдитель ради собственной выгоды долженъ расположить къ себѣ сердца побѣжденныхъ кроткимъ и дружелюбнымъ обращеніемъ". Но этотъ принципъ не могъ быть примѣненъ къ несчастнымъ евреямъ, которые были взяты въ плѣнъ и объявлены нарушителями мира. По этому поводу даже сдѣлано было предложеніе разстрѣлять ихъ на мѣстѣ, какъ людей стоящихъ внѣ закона; но большинство возстало противъ такой жестокой мѣры, и рѣшено было отправить ихъ къ главнокомандующему, чтобы онъ произнесъ надъ ними приговоръ.
   Мысль о смерти должна была неизбѣжно явиться у каждаго изъ нихъ, когда они двинулись изъ Бристоля, такъ какъ невидимому это былъ послѣдній путь, который приходилось имъ совершать въ этомъ мірѣ.
   -- Богъ далъ намъ жизнь и можетъ отнять ее! сказалъ при этомъ благочестивый Авраамъ.-- Аминь! отвѣтили въ одинъ голосъ шедшіе съ нимъ мужчины и женщины, воодушевленные непоколебимой вѣрой въ правосудіе Бога Израиля.
   Одинъ Исаакъ де-Кастро шелъ молча, погруженный въ мрачныя размышленія. Онъ отдѣлился отъ своихъ единовѣрцевъ, почти не говорилъ съ ними, отвѣчалъ на вопросы короткими отрывочными фразами. Хотя ему было не болѣе двадцати четырехъ лѣтъ, но онъ уже достигъ до того развитія физическихъ силъ и красоты, которое такъ рано выпадаетъ на долю южныхъ уроженцевъ. Его пропорціональная изящная фигура и аристократическій профиль скорѣе напоминали представителей южно-европейской знати, среди которой родъ его занималъ видное мѣсто въ продолженіи столѣтій, нежели восточный типъ его соотечественниковъ. Гордая величественная осанка Исаака де-Кастро также мало соотвѣтствовала покрывавшимъ его лохмотьямъ, какъ суровое аскетическое выраженіе лица его молодости.
   Предки Исаака долго жили въ Португаліи и подобно многимъ своимъ соотечественникамъ перешли въ католичество, сохраняя втайнѣ глубокую преданность традиціямъ своего народа. Но когда начались преслѣдованія противъ этихъ мнимыхъ христіанъ и евреи стали попадаться сотнями въ руки инквизиціи (которая вначалѣ сама принудила ихъ къ такому гнусному лицемѣрію, а вслѣдъ за тѣмъ воздвигла на нихъ неумолимое гоненіе), семья де-Кастро въ числѣ другихъ еврейскихъ семействъ переселилась въ Амстердамъ.
   Исаакъ де-Кастро воспитывался въ талмудской школѣ ученаго Менассіи бенъ-Израэля, гдѣ сдѣлалъ быстрые успѣхи, благодаря своимъ блестящимъ способностямъ и рвенію, съ которымъ онъ предался наукѣ. Въ то же время увлеченный ученіемъ гуманистовъ, жившихъ тогда въ Амстердамѣ, онъ сталъ изучать классиковъ, и не только могъ читать въ подлинникѣ латинскихъ авторовъ, историковъ и философовъ, но также Гомера, Платона и греческихъ драматурговъ.
   Единовѣрцы Исаака возлагали на него большія надежды въ будущемъ, и относились къ нему съ глубокимъ уваженіемъ, не столько за его ученость, сколько за горячую любовь къ еврейскому народу, которая съ возрастомъ перешла въ фанатизмъ. Въ послѣднія годы онъ особенно увлекался чтеніемъ мистической книги "Зогаръ", въ которомъ говорилось о вторичномъ пришествіи Мессіи. Въ тѣ времена книга эта еще не возбуждала никакихъ сомнѣній; и молодой де-Кастро безусловно вѣрилъ ей. Мечты о лучшей будущности еврейскаго народа туманили его фантазію; умъ терялся въ лабиринтѣ толкованій кабалистическаго таинственнаго ученія. Онъ читалъ съ замираніемъ сердца седьмую главу пророка Даніила о четырехъ царствахъ и, согласно мистическимъ вычисленіямъ, ожидалъ въ слѣдующемъ 1648 году явленія Мессіи, который долженъ былъ соединить евреевъ и возстановить въ Палестинѣ престолъ іудейскихъ царей. Предсказанія каббалистовъ имѣли тѣмъ большее значеніе, что они вполнѣ сходились съ словами ветхаго завѣта и особенно съ пророчествомъ Даніила о возстановленіи іудейскаго царства; но вѣрующихъ смущало то обстоятельство, что никто не зналъ о мѣстопребываніи десяти колѣнъ израилевыхъ, которые исчезли безслѣдно. Ихъ долго искали въ Китаѣ, затѣмъ въ Абиссиніи, но напрасно; между тѣмъ годъ пришествія Мессіи приближался, и онъ не могъ явиться, пока не будутъ отысканы затерянныя десять колѣнъ.
   Но тутъ разнесся слухъ, что среди американскихъ дикарей найдены слѣды исчезнувшихъ израильтянъ. Еврейскій путешественникъ Монтециносъ торжественно клялся, что встрѣтилъ въ одной мѣстности Южной Америки своихъ одичалыхъ единовѣрцевъ, принадлежащихъ къ колѣну Рувима, которые сообщили ему, что люди изъ племени Іосифа живутъ на сосѣднемъ островѣ, а остальные переселились на сѣверъ. Исаакъ де-Кастро воодушевленный вѣрой въ пришествіе Мессіи, собрался въ Америку, чтобы провѣрить извѣстіе еврейскаго путешественника и воспользоваться его указаніями для достиженія давно желанной цѣли.
   Онъ сѣлъ на корабль вмѣстѣ съ другими амстердамскими евреями, ѣхавшими въ Бразилію, но безпощадная судьба закинула ихъ въ Бристоль, гдѣ они были захвачены парламентской арміей въ качествѣ плѣнныхъ. Ударъ разразился внезапно надъ головой молодаго фанатика и грозилъ разрушить всѣ его надежды. Онъ спокойно шелъ на встрѣчу лишеніямъ и опасностямъ, которыя ожидали его въ невѣдомыхъ странахъ по ту сторону океана, и готовъ былъ пожертвовать жизнью ради святаго дѣла. Но ему казалось невыносимымъ быть осужденнымъ на бездѣйствіе въ такое время, когда нужно было дорожить каждой минутой, такъ какъ оставался всего годъ времени до исполненія пророчества. Мысль, что быть можетъ ему придется умереть на дорогѣ къ цѣли, никогда не достигнуть ее, наполняла его сердце бессильной яростью и дѣлала раздражительнымъ и молчаливымъ.
   Мануэлла чувствовала къ де Кастро благоговѣніе, смѣшанное съ неопредѣленнымъ страхомъ, такъ что она долго боролась съ собой, прежде чѣмъ рѣшилась заговорить съ нимъ.
   -- Сеньоръ, сказала она по португальски, обращаясь къ своему молодому родственнику,-- благодарю васъ за извѣстія, которыя вы сообщили мнѣ, хотя они глубоко огорчили меня. Теперь я вполнѣ сознаю свое безвыходное положеніе. У меня нѣтъ ни родины, ни отеческаго крова...
   Подавленныя рыданія заглушили послѣднія слова; Мануэлла не въ состояніи была окончить начатой фразы. Она замолчала и съ замираніемъ сердца ждала отвѣта.
   Горе ея было такое искреннее, что могло бы тронуть даже болѣе жестокаго человѣка, нежели живаго и впечатлительнаго де Кастро. Но молодой португалецъ, въ силу своихъ строгихъ принциповъ, закалилъ себя противъ всякихъ человѣческихъ чувствъ и, какъ истый религіозный фанатикъ, въ своемъ неудержимомъ рвеніи, не придавалъ имъ никакого значенія и всегда готовъ былъ пожертвовать ими ради идеи. Люди этого закала, съ своимъ мрачнымъ и ограниченнымъ взглядомъ на жизнь, составляютъ неизбѣжное явленіе во всѣхъ историческихъ переворотахъ, какъ бы для того, чтобы вызвать въ массѣ сопротивленіе противъ существующаго зла и побудить ее къ борьбѣ. Но сами они неспособны вести борьбу и должны рано или поздно уступить мѣсто другимъ людямъ съ болѣе свободнымъ и свѣтлымъ міросозерцаніемъ, которые будутъ стремиться побѣдить зло оружіемъ разума и дѣйствовать на людей путемъ убѣжденія.
   Исаакъ де Кастро такой же неумолимый къ себѣ, какъ и къ другимъ, вмѣсто того чтобы обратиться къ несчастной дѣвушкѣ съ словами утѣшенія, старался еще болѣе усилить упреки ея совѣсти.
   -- Ты сама заслужила это, сказалъ онъ, не глядя на нее.-- Ты забыла первыя обязанности, налагаемыя на насъ религіей, природой и нравственностью и согрѣшила передъ Богомъ, твоимъ народомъ и твоимъ роднымъ отцомъ. Чего можешь ты ожидать послѣ всего этого?
   Мануэлла напрасно старалась убѣдить суроваго юношу въ своей правотѣ. Хотя она ни въ чемъ не могла упрекнуть себя, но сознаніе, что ее считаютъ виновной, тяжело дѣйствовало на нее и лишало способности ясно выражать свои мысли.
   -- Не говори мнѣ объ этомъ герцогѣ, прервалъ де Кастро.-- Какое значеніе можетъ имѣть въ моихъ глазахъ имя Бокингема! Никто изъ насъ не проститъ тебѣ, что ты вступила въ преступную связь съ чужестранцемъ, притѣснителемъ религіи, за которую тысячи твоихъ единовѣрцевъ радостно идутъ на смерть, со временъ Маккавеевъ до нынѣшняго дня.
   -- Клянусь тебѣ, возразила Мануэлла,-- что я никогда не чувствовала ни малѣйшей любви къ этому человѣку и съ отвращеніемъ оттолкнула его отъ себя.
   Исаакъ бросилъ на нее мрачный пристальный взглядъ.
   -- Кто могъ ожидать, продолжалъ онъ,-- чтобъ дѣвушка изъ знатнаго дома д'Акоста дошла до такого униженія, что послѣдовала за авантюристомъ, переодѣтая въ мужское платье...
   -- Да, я дѣйствительно рѣшилась на это, чтобы избавиться отъ ненавистнаго брака, но у меня не было иного исхода...
   -- Достаточно того, что ты рѣшилась на подобный поступокъ! Что принудило тебя къ нему? Ты сдѣлала это добровольно!..
   -- Если ты видишь ребенка, убѣгающаго отъ грозившей ему опасности, то врядъ-ли тебѣ приходитъ въ голову, что онъ поступаетъ добровольно. Я думаю, что онъ дѣлаетъ это подъ вліяніемъ страха...
   -- Я не понимаю къ чему ты говоришь это? спросилъ де Кастро.
   -- Я хотѣла только доказать тебѣ, что ты напрасно обвиняешь меня! Все мое преступленіе заключается въ томъ, что я считала себя въ правѣ распорядиться своей судьбой. Я думала, что въ моей власти выбрать тотъ или другой путь, но теперь вижу, что должна покориться роковой необходимости.
   Де Кастро засмѣялся злобнымъ смѣхомъ.
   -- Покориться роковой необходимости! повторилъ онъ.-- Откуда взялись у тебя эти нечестивыя выраженія, которыя не встрѣчаются въ нашихъ священныхъ книгахъ? Къ несчастью, я уже слышалъ эту самую фразу отъ одного мальчика въ школѣ Менассіи бень Израэля. Я не разъ говорилъ почтенному раввину и повторяю и теперь, что онъ слишкомъ снисходителенъ къ этому юношѣ, который рано или поздно причинитъ ему много горя.
   Лицо Мануэллы просвѣтлѣло при воспоминаніи о любимомъ другѣ дѣтства. Ей казалось, что она видитъ передъ собой бѣлокураго мальчика съ темноголубыми глазами и изящнымъ тонко очерченнымъ лицомъ.
   -- Я знаю о комъ ты говоришь! воскликнула она.-- Я часто видѣла Самуила въ домѣ бенъ Израэля и знаю его съ дѣтства...
   -- Не говори мнѣ о Самуилѣ! прервалъ съ нетерпѣніемъ де Кастро.-- Это разслабленный человѣкъ; онъ считаетъ любовь къ людямъ серьезнымъ дѣломъ!
   -- Лучше любить людей, нежели ненавидѣть ихъ! воскликнула Мануэлла рѣшительнымъ тономъ, который представлялъ рѣзкій контрастъ съ тѣмъ смиреніемъ, съ которымъ она говорила до этой минуты.-- Любовь дѣлаетъ счастливымъ не только того, кто способенъ ощущать ее, но и тѣхъ, къ кому она относится.
   -- Развѣ человѣкъ созданъ для любви и счастья! воскликнулъ де Кастро.-- Такъ говорятъ безбожники, которые красивыми фразами стараются прикрыть свои нечестивыя дѣла. Приверженцы этого ученія отвергнуты самимъ Богомъ! Мы должны страдать, бороться съ горемъ и лишеніями, чтобы умилостивить Господа. Время пришествія Мессіи близко, а ты позволяешь себѣ подобныя рѣчи...
   -- Почтенный раввинъ училъ насъ, что благъ и милосердъ Господь Богъ и не отвратитъ лица своего отъ насъ, если мы обратимся къ нему.
   -- Но въ его десницѣ огненный мечъ, которымъ онъ изгналъ нашихъ прародителей изъ рая! Съ нимъ сядетъ онъ на престолѣ Отца Своего, поразитъ грѣшниковъ и уничтожитъ грѣхъ на землѣ; люди будутъ подобны ангеламъ...
   -- Неужели нѣтъ спасенія для отверженныхъ, воскликнула Мануэлла,-- и они ничѣмъ не могутъ умилостивить гнѣва Господня?
   -- Ничѣмъ, кромѣ покаянія, возразилъ де Кастро.
   -- Научи меня, чѣмъ могу я искупить свой грѣхъ? продолжала Мануэлла взволнованнымъ голосомъ.-- Я готова принести самую тяжелую жертву, если только близкіе люди не откажутся поддержать меня своей любовью.
   Де Кастро презрительно пожалъ плечами.
   -- Любовь близкихъ людей! воскликнулъ онъ.-- Но ты забываешь, что у тебя нѣтъ больше ни родныхъ, ни близкихъ людей! Ты не существуешь для насъ. Покайся прежде, чѣмъ изъявлять притязаніе, чтобы мы опять признали тебя своею. Не разсчитывай, чтобы другіе послѣдовали примѣру Самуила бенъ Израэля, который защищалъ тебя отъ всѣхъ обвиненій и не переставалъ восхвалять тебя, когда уже никто не рѣшался произносить твоего имени. Юноша этотъ не отличается твердостью религіозныхъ убѣжденій и легко можетъ сдѣлаться отступникомъ. Его поддержка не имѣетъ никакого значенія! Тебѣ нѣтъ другаго исхода, какъ вымолить прощеніе у твоего жениха Мигуэля де Ривасъ и у родныхъ за нанесенный имъ позоръ. Ты явишься на судъ раввиновъ, которые произнесутъ надъ тобой приговоръ согласно опредѣленіямъ Талмуда, послѣ чего тебѣ придется публично сознаться въ твоемъ проступкѣ въ присутствіи всѣхъ твоихъ единовѣрцевъ и вынести то покаяніе, которое будетъ наложено на тебя. Ты...
   -- Довольно, остановись! воскликнула съ негодованіемъ Мануэлла.-- Этого никогда не будетъ! Мы уже разъ были свидѣтелями возмутительной сцены, когда нашъ несчастный Уріель д'Акоста былъ призванъ на судъ раввиновъ. Легче вынести несправедливость, нежели позоръ! Пусть считаютъ меня виновной, но я никогда не сознаюсь въ небываломъ проступкѣ!.. Мысль, что другъ моего дѣтства не измѣнилъ мнѣ въ то время, какъ всѣ покинули меня, поддержитъ мои силы. Я пойду по тому пути, который укажетъ мнѣ Господъ...
   Въ это время плѣнные, въ сопровожденіи отряда кавалеристовъ, поднялись на холмъ, который былъ единственнымъ въ этой плоской мѣстности, не лишенной своеобразной прелести. Отсюда открывался красивый видъ на ту часть Кембриджскаго графства, гдѣ находился главный городъ. Глубокая рѣчка Кемъ извивалась темной лентой между обширными свѣтлозелеными лугами и осѣнявшими ее ольхами и плакучими ивами. Среди роскошнаго вѣнка парковъ, цвѣтниковъ и густыхъ липовыхъ вершинъ виднѣлись старыя каменныя башни церквей и коллегій и сѣрыя массы готическихъ зданій; вдали подъ голубымъ горизонтомъ тянулась однообразная, поросшая мхомъ пустыня, съ разсѣянными по ней шпицами церквей.
   -- Моя дорогая миссъ, сказалъ услужливый корнетъ, подходя къ Мануэллѣ,-- вы видите передъ собою городъ Кембриджъ, а тамъ, гдѣ бѣлѣютъ палатки и блеститъ оружіе, расположенъ лагерь парламентской арміи. Теперь взгляните сюда на сѣверо-западъ... это башни собора св. Ильи, а въ нѣсколькихъ шагахъ отсюда домъ нашего генерала Оливера Кромвеля.
   

ГЛАВА VIII.
Зданія и сады Кембриджа.

   Гевитъ выѣхалъ рано утромъ изъ Чильдерлейскаго замка и къ полудню прибылъ въ Кембриджъ.
   Хотя это путешествіе могло имѣть роковыя послѣдствія для его будущей жизни и онъ вполнѣ сознавалъ это; но ничто не нарушало его душевнаго спокойствія, чему отчасти способствовалъ видъ знакомыхъ улицъ, съ которыми были связаны воспоминанія о лучшихъ дняхъ его жизни.
   Дружелюбно глядѣли на него высокія зданія коллегій, построенныхъ въ разныя времена благочестивыми королями и королевами, имена которыхъ сохранились въ памяти благодарнаго потомства. Прошло нѣсколько лѣтъ съ тѣхъ поръ, какъ Гевитъ видѣлъ ихъ въ послѣдній разъ. Но старыя стѣны, башни, монастыри, корридоры съ высокими сводами, фронтоны и выступы, казалось, привѣтствовали его какъ стараго знакомаго; отъ нихъ вѣяло тѣмъ же духомъ тихаго созерцанія и научнаго изслѣдованія.
   Но на этотъ разъ болѣе серьезныя цѣли, нежели воспоминанія, привели чильдерлейскаго священника въ Кембриджъ. Не смотря на все свое желаніе, онъ не посѣтилъ коллегіи Пемброкъ, въ которомъ началъ свое первоначальное богословское образованіе, и прямо направился въ одинъ изъ прекрасныхъ парковъ, окружавшихъ зеленью и тѣнью всѣ коллегіи. Это былъ садъ Sidney Sussex; священникъ поспѣшилъ сюда въ надеждѣ увидѣть своего друга Герберта, который, по наведеннымъ справкамъ, жилъ у ученаго ректора коллегіи.
   Послѣ ночной грозы и дождя въ саду вѣяло прохладой; медленно шелъ одинокій путникъ по пустынной мрачной аллеѣ, между величественными стволами вѣковыхъ деревьевъ, зелень и вѣтки которыхъ образовали высокій сводъ. Лучи полуденнаго солнца съ трудомъ пробивались въ тѣнистую темную аллею, гдѣ царила мертвая тишина. Ничто не нарушало размышленія молодаго священника, который весь отдался воспоминаніямъ прошлаго и искалъ свиданія съ другомъ, чтобы поговорить съ нимъ о будущемъ.
   Предки Гевита, нѣкогда богатые суконные фабриканты, малопо малу заняли видное мѣсто среди англійской знати, отчасти по родству съ первыми дворянскими фамиліями, и частью потому, что нѣкоторые изъ нихъ, по милости королей, были возведены въ рыцарское достоинство. Въ царствованіе королевы Елизаветы, главѣ фамиліи Гевитовъ, въ виду особенныхъ оказанныхъ имъ услугъ, пожаловано было дворянство. Впослѣдствіи, многочисленные представители этой фамиліи разсѣялись по различнымъ графствамъ и сдѣлались чуждыми другъ другу; но всѣ они были одинаково воодушевлены преданностью королю и епископальной церкви, которая особенно высказалась во время междоусобной войны. Благодаря этому Гевиты скоро заняли видное мѣсто въ штрафныхъ книгахъ о наложеніи денежныхъ шрафовъ и конфискаціи имущества. Ничто не могло заставить ихъ измѣнить своимъ убѣжденіямъ, хотя многіе изъ королевскихъ приверженцевъ, видя, что ихъ партія побѣждена, покупали себѣ прощеніе тѣмъ, что признавали ковенантъ и приносили въ магистратѣ "клятву отреченія", съ обязательствомъ вести себя иначе на будущее время.
   Джонъ Гевитъ, впослѣдствіи занявшій скромное мѣсто чильдерлейскаго священника, по окончаніи университетскаго курса перешелъ въ Оксфордъ. Онъ видѣлъ, какъ былъ распущенъ парламентъ, отказавшій королю въ наложеніи новыхъ податей, которые были вслѣдъ затѣмъ наложены Страффордомъ помимо парламента, и, какъ послѣ протеста Гемидена противъ корабельной подати и смерти Джона Элліота въ Тоуэрѣ, въ народѣ впервые пробудился духъ сопротивленія. Рядъ несомнѣнныхъ фактовъ долженъ былъ убѣдить его, что іерархическая тиранія Лода, архіепископа кентерберійскаго, еще болѣе усилила это сопротивленіе и придала ей характеръ религіозной борьбы, неизбѣжно ведущей къ фанатизму. Политическій мотивъ съ своими отвлеченными вопросами, непонятными для большинства людей, самъ по себѣ никогда не можетъ наэлектризовать массу; необходимо, чтобъ къ этому примѣшалась болѣе близкая причина изъ религіозной и соціальной сферы, чтобы привести къ революціи. Такимъ образомъ, благодаря безтактности и неумѣлости лицъ, стоявшихъ во главѣ церкви и государства, все болѣе и болѣе собирались тучи, которыя вскорѣ покрыли всю Англію. Въ это время Джонъ Гевитъ отправился въ С. Ивсъ, гдѣ занялъ должность помощника викарія и исполнялъ ее съ усердіемъ вѣрнаго пастыря епископальной церкви. Онъ упорно боролся противъ наплыва новыхъ идей и отстаивалъ въ проповѣди и въ жизни ученіе, къ которому принадлежалъ по воспитанію и семейнымъ традиціямъ. Ничто не могло поколебать его убѣжденія, что подданный долженъ слѣпо повиноваться помазаннику, назначенному самимъ Богомъ, такъ какъ король отвѣтственъ только передъ Всевышнимъ за способы примѣненія своей власти. Глубоко проникнутый этими принципами, онъ дѣлалъ все отъ него зависящее, чтобъ отклонить свою паству отъ увлеченія новыми идеями, хотя недовольство существующими порядками и религіозныя сомнѣнія уже достигли той степени общаго возбужденія, которое грозило потрясти основы всего государственнаго строя. Но молодой священникъ, наблюдая эти опасные симптомы въ отдѣльныхъ личностяхъ и въ обществѣ, утѣшалъ себя надеждою, что если король поставитъ во главѣ правленія вполнѣ опытнаго государственнаго человѣка, то послѣдній подавитъ бродячіе элементы возмущенія и возстановитъ прежнее спокойствіе. Одно время надежда эта казалась выполнимою. Графъ Страффордъ, призванный королемъ въ государственный совѣтъ, имѣлъ достаточно силы воли и характера для подобной задачи. Талантливый ренегатъ, примкнувшій къ партіи короля, тѣмъ искуснѣе велъ ея дѣла, что зналъ до малѣйшихъ подробностей положеніе оставленной имъ партіи. На этого человѣка можно было вполнѣ положиться, такъ какъ ему отрѣзаны были всѣ пути къ отступленію, и онъ никогда не покинулъ бы короля, еслибы король на свое несчастіе не предалъ его. Карлъ I понялъ слишкомъ поздно, въ какой степени опасно для монарха быть въ оппозиціи противъ народа, если онъ не имѣетъ достаточно мужества, чтобы идти на проломъ, и не настолько честенъ, чтобы исполнить обѣщанныя уступки. Почти десять лѣтъ король съ помощью Страффорда управлялъ страной безъ парламента, зная, насколько послѣдній непріязненно относится къ нему. Но вскорѣ у короля явилась необходимость въ деньгахъ, такъ какъ по поводу церковныхъ дѣлъ онъ легкомысленно раздражилъ шотландцевъ, которые вторглисъ въ Англію съ оружіемъ въ рукахъ. Прямымъ послѣдствіемъ этого необдуманнаго шага было созваніе парламента, который, прежде чѣмъ рѣшить вопросъ о субсидіи, потребовалъ головы Страффорда. Карлъ I пожертвовалъ своимъ вѣрнымъ слугой; но тѣнь несчастнаго Страффорда всюду преслѣдовала его.
   Гевитъ, внимательно слѣдившій за ходомъ событій, видѣлъ съ возрастающимъ огорченіемъ, что съ того момента какъ Страффордъ взошелъ на эшафотъ, дѣла короля приняли еще худшій оборотъ. Но Гевитъ, сторонникъ пассивнаго послушанія, видѣлъ въ поступкѣ Карла I только совершившійся фактъ и не считалъ себя въ правѣ обвинять въ чемъ бы-то ни было своего законнаго властелина. Вскорѣ послѣ того началась междоусобная война; молодой священникъ, отставленный отъ должности за свои "антипуританскія убѣжденія", принялъ приглашеніе чильдерлейскаго баронета, который съ радостью предложилъ мѣсто приходскаго священника въ своей деревнѣ человѣку такой испытанной вѣрности, и, вдобавокъ, пострадавшаго за свою преданность королю.
   Тѣмъ не менѣе Гевитъ не былъ фанатикомъ, какъ большинство роялистовъ и членовъ его собственной фамиліи; и, хотя онъ не уступалъ имъ въ твердости убѣжденій, но былъ гораздо логичнѣе ихъ. Онъ ясно понималъ, что король, подписавъ смертный приговоръ Страффорда, вступилъ на путь компромиссовъ, и что теперь для него нѣтъ инаго исхода какъ идти неуклонно впередъ въ томъ же направленіи. Пока живъ былъ Страффордъ, представитель иного принципа власти, междоусобная война была немыслима, потому что огонь былъ бы затушенъ во-время. Но со смертью Страффорда было удалено орудіе опоры противъ бури; долго сдерживаемое пламя обратилось въ громадный пожаръ, дикая сила котораго увеличивалась съ каждымъ годомъ. При такихъ условіяхъ, что оставалось королевской власти, лишенной всякихъ средствъ защиты, какъ не принять миръ, предлагаемый побѣдителями! Такъ думалъ Гевитъ, и это мнѣніе казалось ему непреложнымъ, вслѣдствіе доходившихъ до него слуховъ о настроеніи, господствовавшемъ въ парламентской арміи.
   Мысль объ опасности, угрожавшей его собственной личности, не приходила ему въ голову. Сердце его было исполнено радостныхъ надеждъ; онъ наслаждался прелестью солнечнаго утра и видомъ знакомыхъ готическихъ зданій. Свѣтъ и тѣнь мѣнялись на его пути; легкій вѣтерокъ, пробѣгая по листьямъ, навѣвалъ благодѣтельную прохладу.
   Гевитъ, дойдя до конца аллеи, увидѣлъ черезъ старыя ворота, служившія выходомъ изъ сада, группу молодыхъ людей, стоявшихъ на лугу передняго двора коллегіи Sidney Sussex. Большинство ихъ было въ своеобразной средневѣковой одеждѣ, которую до сихъ поръ носятъ студенты, магистры и профессора въ Оксфордѣ и Кембриджѣ. На нихъ были темные длинные плащи и шляпы съ широкими полями; при этомъ, нѣкоторые отличались отъ товарищей покроемъ и цвѣтомъ платья, смотря по корпораціи, къ которой принадлежали, и мѣсту, какое занимали въ ней. Изъ нихъ только одинъ, стоявшій по срединѣ группы, былъ въ военномъ мундирѣ; красный цвѣтъ котораго рельефно выдѣлялся на свѣтлозеленомъ фонѣ небольшой лужайки, покрывавшей дворъ коллегіи. Гевитъ тотчасъ же узналъ статную фигуру своего друга Франка Герберта, хотя онъ былъ обращенъ спиной къ воротамъ.
   Франкъ Гербертъ читалъ взволнованнымъ голосомъ какую-то бумагу, содержаніе которой повидимому дѣйствовало различно на слушателей: въ то время какъ одни казались огорченными и разгнѣванными, другіе съ трудомъ скрывали чувство удовлетворенія и даже быть можетъ извѣстнаго злорадства.
   Гевитъ, подойдя ближе, былъ настолько пораженъ печальнымъ и озабоченнымъ выраженіемъ лица своего друга, что рѣшился прервать чтеніе, несмотря на присутствіе незнакомыхъ для него лицъ.
   -- Что съ тобой Франкъ? спросилъ онъ съ безпокойствомъ. Объясни мнѣ причину твоего огорченія!
   На красивомъ мужественномъ лицѣ Герберта появилась мимолетная грустная улыбка.-- Ты выбралъ дурное время для нашего свиданія! отвѣтилъ онъ, протягивая обѣ руки своему другу.-- Тѣмъ не менѣе я очень радъ видѣть тебя!
   -- Не въ нашей власти выбирать дни и часы! возразилъ набожный священникъ.-- Пути Божіи неисповѣдимы для насъ...
   -- Позвольте представить вамъ моего друга, достопочтеннаго Джона Гевита, доктора богословія, сказалъ Гербертъ, обращаясь къ присутствующимъ.
   Представители ученой корпораціи Sidney Sussex почтительно поклонились молодому священнику. Многіе знали его по имени и симпатизировали ему, какъ вѣрному приверженцу королевской власти, который пользовался особеннымъ расположеніемъ Карла I. Такимъ образомъ, несмотря на господство новыхъ идей и старанія пресвитеріанскаго правительства привлечь на свою сторону людей другихъ убѣжденій, средневѣковой духъ упорно держался въ старинныхъ англійскихъ университетахъ. Въ первый-же годъ войны парламентъ конфисковалъ серебряную посуду, которую коллегія Trinity намѣривалась послать несчастному королю, чтобы вывести его изъ затруднительнаго матеріальнаго положенія. Но эта и другія подобныя мѣры устрашенія, равно и дарованныя милости не могли имѣть никакого вліянія на коллегіи, такъ какъ преданность королевской власти и церкви была неразрывно связана съ ихъ существованіемъ.
   -- Прошу извинить меня за невольное любопытство, сказалъ священникъ; но если это не тайна, то я желалъ бы знать содержаніе бумаги, которая такъ взволновала всѣхъ васъ..
   Лицо Франка Герберта снова опечалилось при этомъ вопросѣ.-- Въ этой бумагѣ, отвѣтилъ онъ дрожащимъ голосомъ, заключается извѣстіе, что, быть можетъ, въ данную минуту Оливеръ Кромвель отведенъ въ Тауэръ!..
   Священникъ онѣмѣлъ отъ ужаса.-- Мы всѣ пропали! проговорилъ онъ съ усиліемъ.
   Наступила минута томительнаго молчанія.
   -- Нѣтъ! воскликнулъ Гербертъ, съ внезапнымъ воодушевленіемъ,-- этого никогда не случится! Пока существуетъ армія, мы не можемъ считать себя погибшими, хотя бы намъ пришлось идти вооруженной силой въ Лондонъ и срыть до основанія это купеческое гнѣздо. Никто не отниметъ у насъ Кромвеля! За каждый волосокъ, который спадетъ съ его головы, дюжины этихъ жалкихъ мясниковъ, торгующихъ ковенантомъ будутъ повѣшены на перекладинахъ ихъ собственныхъ воротъ.
   Взрывъ негодованія кромвелевскаго солдата непріятно поразилъ ученыхъ мужей Sidney Sussex'а, которые не безъ удовольствія узнали о предстоящемъ арестѣ человѣка, приводившаго въ трепетъ всю Англію.
   Гербертъ замѣтилъ впечатлѣніе, произведенное его словами и продолжалъ болѣе спокойнымъ тономъ:
   -- Я знаю, господа, что вы держитесь того мнѣнія, что съ удаленіемъ Кромвеля отстранена будетъ опасность грозящая вамъ и вашему дѣлу. Но это совершенно ошибочный разсчетъ. Съ именемъ Кромвеля связана будущность Англіи; рано или поздно наступитъ день, быть можетъ, даже черезъ десятки и сотни лѣтъ, и это имя сдѣлается символомъ свободы мысли, вѣроисповѣданія и дѣйствій! Тогда осуществится то, что теперь представляется намъ мертвой буквой; и каждый человѣкъ, сознавая свои права, станетъ относиться съ уваженіемъ къ правамъ своего ближняго; богатства націи не будутъ расточаться для поддержанія нелѣпыхъ предразсудковъ, обманщикъ не станетъ насыщаться потомъ и кровью обманутаго! Люди поймутъ, что послѣднее слово религіи -- вѣротерпимость и произнесутъ съ благодарностью имя Кромвеля; быть можетъ вспомнятъ они и о тѣхъ, которые вѣрно служили ему и готовы были умереть вмѣстѣ съ нимъ за правое дѣло. Радуйтесь паденію Кромвеля, господа! Но помните, что ваши средневѣковыя традиціи отжили свой вѣкъ и ихъ постигнетъ та же участь, какъ ваши пергаменты, которые покроются пылью и развѣ только изслѣдователь или антикварій прикоснется къ нимъ...
   -- Остановись, другъ мой, сказалъ священникъ,-- ты забываешь, что подобныя рѣчи неумѣстны въ стѣнахъ старой коллегіи Sidney Sussex! Зачѣмъ заставилъ ты меня выслушать все это въ присутствіи этихъ почтенныхъ господъ? Ты говоришь о будущемъ, намъ принадлежитъ прошлое; и мы можемъ требовать, чтобы ты относился къ нему съ уваженіемъ! То блаженное время, которое ты описываешь такими розовыми красками -- не болѣе какъ миражъ, созданный твоей фантазіей. Мы стоимъ на болѣе твердой почвѣ; въ пользу нашихъ взглядовъ свидѣтельствуетъ исторія!
   -- Ты противорѣчишь самому себѣ! возразилъ Франкъ Гербертъ. Не ты ли самъ говорилъ мнѣ въ Чильдерлеѣ, что мы не для того изучаемъ исторію, чтобы подражать прошлому.
   -- Я готовъ повторить это и теперь, сказалъ священникъ; мы вовсе не должны подражать прошлому; но горе намъ, если мы не захотимъ воспользоваться уроками исторіи. Въ природѣ не существуетъ скачковъ и случайностей, и поэтому нѣтъ никакого основанія допустить ихъ въ органическомъ развитіи человѣчества. Мнѣ кажется, что главная задача государственнаго человѣка изучить историческія условія даннаго момента, понять стремленія и нужды народа и направить его къ опредѣленной цѣли. Мечтами нельзя передѣлать міръ, а государственный человѣкъ, на котораго надѣятся всѣ благомыслящіе люди страны, слишкомъ ясно видитъ свое призваніе, чтобы дѣйствовать по вдохновенію тамъ, гдѣ нужно принимать въ разсчетъ только факты.
   -- Принимать въ разсчетъ! повторилъ Гербертъ съ ироническимъ смѣхомъ. Предоставь подобный способъ дѣйствій пресвитеріанскимъ торгашамъ!..
   -- Тебѣ извѣстно, продолжалъ священникъ, не обращая вниманія на замѣчаніе своего друга,-- какого я высокаго мнѣнія о генералѣ Кромвелѣ. Онъ привыкъ въ битвахъ взвѣшивать силы непріятеля, а не разсчитывать на слабость враговъ по примѣру нашей партіи. Тотъ же умъ и осторожность примѣнитъ онъ и къ управленію государствомъ и никогда не рѣшится отвергать дѣйствительность, когда факты налицо. Каменныя башни и стѣны этихъ могущественныхъ зданій переживутъ всѣхъ насъ и дождутся лучшаго времени. Молодыя поколѣнія, воспитанныя въ старыхъ коллегіяхъ вооруженныя вѣрой и знаніями будутъ продолжать борьбу противъ нарушителей общественнаго спокойствія. Эта борьба, начатая въ дни испытанія, кончится тѣмъ, что рано или поздно всѣ снова вернутся къ истинной религіи и къ прежнимъ порядкамъ.
   Ученые мужи Sidney Sussex'а выслушали рѣчь священника съ видимымъ сочувствіемъ, между тѣмъ какъ Франкъ Гербертъ захохоталъ злобнымъ смѣхомъ и выступилъ впередъ съ очевиднымъ намѣреніемъ возражать своему другу.
   Но священникъ поспѣшилъ увести его изъ боязни, чтобы онъ не возбудилъ неудовольствія въ своихъ слушателяхъ и не наговорилъ такихъ вещей, которыя будетъ неловко выслушать и ему самому, какъ представителю епископальной церкви. Поэтому онъ напомнилъ Герберту его обѣщаніе сообщить нѣкоторыя подробности о Кромвелѣ.
   -- Да, правда, но намъ удобнѣе будетъ бесѣдовать въ моей комнатѣ, сказалъ Гербертъ, сдѣлавъ легкій поклонъ студентамъ, которые вслѣдъ затѣмъ разошлись по саду и по галлереямъ коллегіи Sidney Sussex.
   

ГЛАВА IX.
Двѣнадцатый часъ.

   Франкъ Гербертъ повелъ своего гостя черезъ тѣнистый дворъ къ той части зданія коллегіи, гдѣ находилась "master's lodge", что, въ переводѣ на современный языкъ, можно было бы назвать "казенной квартирой ректора".
   Изъ множества обширныхъ и величественныхъ коллегій, придающихъ до сихъ поръ средневѣковой характеръ городу Кембруджу, Sidney Sussex едва ли не самая незначительная по своимъ размѣрамъ, но безусловно наиболѣе красивая и изящная. Хотя здѣсь нѣтъ: ни архитектоническаго богатства Trinity College, ни великолѣпнаго фасада, остроконечныхъ арокъ и капеллъ King's College, но тѣмъ не менѣе Sidney Sussex представляетъ своего рода красоту, какъ прекрасный образецъ позднѣйшаго готическаго стиля, достигшаго наибольшаго совершенства во времена Тюдоровъ. Стройные пилястры, кровли со шпицами, зубцы, украшающіе стѣны, сводообразныя двери и окна настолько характерны и изящны, что глазъ зрителя съ особеннымъ удовольствіемъ останавливался на нихъ.
   Оба двора, отдѣленные стѣной отъ улицы, расположены рядомъ, а не одинъ за другимъ, какъ въ вышеупомянутыхъ коллегіяхъ, занимающихъ болѣе обширное пространство земли. Равнымъ образомъ, соотвѣтственно характеру всего зданія, они проще, уютнѣе и меньшихъ размѣровъ.
   Пріятели вышли на лѣвый дворъ и поднялись по каменной лѣстницѣ, ведущей изъ сѣней въ верхній этажъ квартиры ректора, гдѣ Франкъ Гербертъ занималъ лучшую и самую просторную комнату. Почтенный ректоръ не охотно уступилъ ее кавалерійскому полковнику, но, повинуясь высшимъ властямъ, принялъ любезно непрошеннаго гостя и употребилъ всѣ усилія, чтобы окружить его возможнымъ комфортомъ. Франкъ со своей стороны сдѣлалъ все, отъ него зависящее, чтобы избавить хозяина отъ неудобствъ и непріятностей, связанныхъ съ военнымъ постоемъ. Съ свойственною ему вѣжливостью онъ благодарилъ за каждую оказанную ему услугу, избѣгалъ всего, что могло нарушить порядокъ дома; и при всякомъ удобномъ случаѣ высказывалъ, насколько онъ доволенъ тѣми удобствами, какія были доставлены ему
   Комната его была украшена дубовой рѣзной мебелью, прекрасными картинами, коврами, книгами въ богатыхъ переплетахъ и другими предметами роскоши. Деревья, ростущія подъ окномъ, доставляли тѣнь и прохладу до поздняго вечера; все располагало здѣсь къ тихой созерцательной жизни и научнымъ занятіямъ. Но то и другое было немыслимо для Франка Герберта при настоящихъ условіяхъ.
   Извѣстія, полученныя изъ Лондона, настолько взволновали его, что онъ, еще не входя въ домъ, началъ разсказывать о нихъ священнику, которому стоило много труда успокоть его и удержать отъ новыхъ вспышекъ гнѣва.
   -- Я давно предвидѣлъ это! сказалъ Гербертъ, нетерпѣливо расхаживая взадъ и впередъ по комнатѣ и обращаясь къ священнику, который сѣлъ въ одно изъ высокихъ креселъ, обитыхъ кожей.-- Мы должны были заранѣе принять противъ этого мѣры. Злоба между лицемѣрными пресвитеріанами и арміей достигла той степени, гдѣ примиреніе сдѣлалось невозможнымъ. Я не даромъ сказалъ послѣ нашей послѣдней побѣды: "Употребимъ въ дѣло наше оружіе, пока они не отняли его отъ насъ!" Опытъ показалъ, что мы ждали слишкомъ долго!..
   Священникъ молча слушалъ своего друга, между тѣмъ какъ тотъ продолжалъ съ возростающимъ волненіемъ:
   -- Ты слишкомъ хорошо знаешь меня Джонъ, и не подумаешь, чтобы я сталъ защищать военный деспотизмъ; мнѣ онъ также ненавистенъ, какъ и всякій другой! Государство, которое мы стремимся создать, должно имѣть конечною цѣлью полное подчиненіе военныхъ силъ гражданской власти. Но я считаю глупцами тѣхъ, которые добровольно отдаютъ свой мечъ, чтобы ихъ побили собственнымъ оружіемъ. Мы находимся пока на военномъ положеніи; и пусть будетъ лучше война, нежели такой миръ, который лишитъ насъ плодовъ пролитой крови. Вмѣсто побѣжденнаго Карля I могутъ явиться въ будущемъ пятьсотъ новыхъ тирановъ! Наша армія -- послѣдній оплотъ свободы, и поэтому ханжи, присвоившіе себѣ власть въ Вестминстерѣ, употребляютъ всѣ усилія, чтобы уничтожить ее. Они не пренебрегаютъ никакими средствами для достиженія своей цѣли. Насъ хотятъ отправить въ Ирландію, а нашего военачальника запереть въ Тауэръ! Между прочимъ, отданъ приказъ распустить лучшій корпусъ и намъ запрещено приближаться къ столицѣ, ближе чѣмъ на разстояніе пяти миль. Но эти господа, засѣдающіе въ парламентѣ забываютъ, что мы, солдаты, такіе же делегаты и слуги парламента, какъ и они сами. Всѣмъ извѣстно, что они хотятъ въ тайнѣ заключить миръ съ королемъ, и сдѣлать изъ насъ искупительную жертву соединенной мести ихъ обоихъ.
   -- Король никогда не заключитъ подобнаго мира, возразилъ Гевитъ.
   -- Не напоминай мнѣ объ этомъ человѣкѣ; онъ не существуетъ для меня съ тѣхъ поръ, какъ опубликована его переписка съ врагами Англіи! Твой король слѣдуетъ правилу Маккіавелли, что "каждый государь долженъ дѣйствовать обратно тому, что говоритъ".
   -- Тѣмъ не менѣе, сказалъ Гевитъ, мнѣ положительно извѣстно, что съ нѣкотораго времени между королемъ и арміей существуютъ дѣятельныя сношенія.
   -- Я считаю государственной измѣной самую мысль вступить въ переговоры съ Карломъ I при какихъ-бы то ни было условіяхъ.
   -- Но на сторонѣ короля двѣ значительныя партіи: роялисты и пресвитеріане, которые готовы изъ за этого заключить между собою союзъ. Они составляютъ большинство націи.
   -- Нація не имѣетъ никакихъ политическихъ убѣжденій и не принадлежитъ ни къ какой партіи, но обыкновенно присоединяется къ которой либо изъ нихъ. Если меньшинство сознаетъ, что правда на его сторонѣ, то оно можетъ принудить большинство принять его мнѣніе.
   -- Значитъ ты хочешь дѣйствовать съ помощью террора!
   -- Да, отчасти, потому что считаю это неизбѣжнымъ въ виду общаго блага. Никто добровольно не отказывается отъ своихъ привилегій и самостоятельности; нужно насильно принудить его къ этому.
   -- Но почему не сдѣлать попытку устроить дѣло миролюбивымъ способомъ?
   Гербертъ печально улыбнулся.
   -- Это не такъ легко, какъ ты думаешь! сказалъ онъ.-- Я хорошо знакомъ съ нашей арміей; если король, по своему обыкновенію, вздумаетъ нарушить принятыя относительно ея обязательства, то его гибель неизбѣжна... Но не въ этомъ дѣло... Теперь двѣнадцатый часъ. Быть можетъ въ данную минуту, пока мы разсуждаемъ со тобой о будущности, наша участь уже рѣшена. Послѣдній разъ, когда нашъ генералъ отправился въ Лондонъ чтобы снова занять свое мѣсто въ парламентѣ, мы умоляли, чтобы онъ позволилъ арміи сопровождать его. Но онъ поѣхалъ одинъ и велѣлъ намъ исполнять безпрекословно предписанія парламента. Между тѣмъ вчера назначенъ особый комитетъ и ему поручено распустить армію; и даже носится слухъ, что рѣшено арестовать Кромвеля!..
   Въ комнатѣ наступила мертвая тишина. Священникъ, погруженный въ размышленія, ничего не возражалъ своему другу.
   -- Быть можетъ, продолжалъ Гербертъ, прерывая молчаніе,-- Кромвель уже отведенъ въ Тоуэръ... Я съ ужасомъ думаю о попослѣдствіяхъ...
   Въ это время послышался сильный стукъ въ дверь. Гербертъ отворилъ ее и увидѣлъ передъ собой унтеръ-офицера своего полка.
   -- Что случилось? спросилъ онъ недовольнымъ тономъ.
   -- Какой-то человѣкъ пришелъ къ вамъ съ порученіемъ отъ синода; онъ говоритъ, что дѣло спѣшное...
   Гербертъ менѣе чѣмъ когда нибудь былъ расположенъ принять посланнаго ненавистной для него власти. Но, исполняя должность коменданта въ Кембриджѣ, онъ не считалъ себя въ правѣ отклониться отъ своей прямой обязанности.
   -- Позови его сюда! сказалъ онъ. Но скажи ему, что я занятъ и не могу долго бесѣдовать съ нимъ.
   Вслѣдъ затѣмъ вошелъ худощавый человѣкъ, въ одеждѣ пресвитеріанскаго покроя, съ ушами, торчащими изъ-подъ обстриженныхъ волосъ, и въ длинной остроконечной шляпѣ, далеко не украшавшей его. Войдя въ комнату онъ униженно поклонился и, снявъ шляпу, началъ вертѣть ее своими худыми, крючковатыми пальцами.
   Священникъ сталъ перелистывать книгу, чтобы не мѣшать вошедшему своимъ присутствіемъ.
   -- Кто вы такой? спросилъ Гербертъ, пристально вглядываясь въ непріятную физіономію пуританина, которая показалась ему знакомою.
   -- Я считаю хорошимъ знакомъ, что вы не узнали меня! отвѣчалъ посланный церковнаго суда, смиреннымъ, медоточивымъ голосомъ.-- Дѣйствительно, со времени нашего послѣдняго свиданія я измѣнился не только по внѣшности, но и переработалъ себя внутренно. Въ писаніи сказано, "что сила Господа нашего будетъ съ ищущими Его во всякомъ добромъ предпріятіи..."
   -- Оставьте въ покоѣ священное писаніе! прервалъ Гербертъ.-- Я не имѣю никакого желанія выслушивать библейскія цитаты, которыми любитъ щеголять ваша братія; и вы напрасно тратите ваше краснорѣчіе!
   -- Тѣмъ не менѣе я обязанъ вамъ, господинъ полковникъ, что перемѣнилъ бѣлую одежду мельника на эту черную рясу, отказался отъ всякой мірской похоти и обратился къ Богу. Мы видимъ, что аистъ и горлица, журавль и ласточка...
   -- Убирайтесь къ чорту съ вашими розсказнями объ аистахъ и горлицахъ! воскликнулъ съ нетерпѣніемъ Гербертъ.-- Объясните въ короткихъ словахъ, что вамъ нужно, или, клянусь честью, я...
   Посланный отступилъ въ ужасѣ.
   -- Боже мой, какъ выражается этотъ человѣкъ! сказалъ онъ, сложивъ набожно руки на груди.-- Неужели я долженъ слышать подобныя рѣчи отъ христіанина! Мнѣ кажется невѣроятнымъ, чтобы господинъ полковникъ не зналъ, что объ этихъ птицахъ упоминается въ книгѣ, о которой сказано...
   -- Пусть будетъ написано о нихъ гдѣ угодно, но если вы тотчасъ же не скажете, кто вы и что вамъ нужно отъ меня, то я прикажу вытолкать васъ отсюда!..
   Съ этими словами Гербертъ указалъ на вооруженнаго унтеръ-офицера, стоящаго у дверей.
   Негодованіе благочестиваго пуританина замѣнилось страхомъ; прежняя самоувѣренность исчезла и онъ отвѣтилъ дрожащимъ голосомъ:
   -- Моя фамилія Пиккерлйнгъ!
   -- Теперь я припоминаю, при какихъ обстоятельствахъ я встрѣтилъ васъ и долженъ сказать, что вы самый отъявленный негодяй, который когда-либо существовалъ на свѣтѣ!
   Хладнокровный, презрительный тонъ, какимъ Гербертъ произнесъ послѣднія слова, смутили бы всякаго человѣка, который менѣе привыкъ къ подобнымъ привѣтствіямъ, чѣмъ бывшій чильдерлейскій мельникъ.
   Священникъ, услыхавъ имя Пиккерлинга, положилъ книгу и подошелъ ближе.
   -- Узнаете-ли вы его? продолжалъ Гербертъ, указывая на своего друга.-- Не напоминаетъ-ли онъ вамъ черную измѣну, которую вы позволили себѣ относительно вашего прежняго господина? Надѣюсь, мнѣ не нужно объяснять вамъ, кто онъ!
   -- Мнѣ-ли не знать господина священника! возразилъ Пиккерлингъ съ плохо скрываемымъ злорадствомъ.-- Не далѣе какъ черезъ полчаса онъ долженъ будетъ предстать передъ духовнымъ судомъ, который уже собрался въ залѣ городской ратуши.
   -- Презрѣнная тварь! воскликнулъ Гербертъ, не помня себя отъ бѣшенства.-- Я убѣжденъ, что это твое дѣло!
   -- Не отрекаюсь, отвѣтилъ Пиккерлингъ,-- что въ настоящемъ случаѣ я былъ недостойнымъ орудіемъ въ рукахъ Господа и только исполнилъ свою обязанность, какъ вѣрный слуга великаго лондонскаго синода, удостоившаго призвать меня въ свидѣтели противъ осквернителя святыни, который былъ какъ бѣльмо на глазу для каждаго благочестиваго христіанина!
   При этихъ словахъ стоявшій у дверей солдатъ сдѣлалъ невольное движеніе и едва не выронилъ изъ рукъ ружье, которое съ шумомъ опустилось на полъ.
   -- Ты правъ, пріятель! сказалъ Гербертъ, обращаясь къ своему подчиненному,-- честнымъ людямъ неприлично слушать такія рѣчи! Затѣмъ, бросивъ презрительный взглядъ на пуританина, онъ добавилъ:-- Если вамъ нужно еще что нибудь сказать мнѣ, то совѣтую поторопиться. Каждое сказанное вами лишнее слово послужитъ мнѣ предлогомъ избавиться отъ вашего присутствія.
   Лицо Пиккерлинга сохранило прежнее выраженіе смиренной покорности, но въ то же время отвратительная торжествующая улыбка, не сходившая съ его губъ, ясно показывала, что бывшій мельникъ вполнѣ сознавалъ свою силу. Онъ положилъ свою шляпу на полъ и, осторожно вынувъ изъ боковаго кармана бумагу, медленно развернулъ ее.
   -- Вотъ приказъ объ арестѣ, сказалъ онъ.-- Синодальный судъ въ Кембриджѣ проситъ васъ, какъ исполняющаго должность городскаго коменданта, утвердить эту бумагу вашей подписью, такъ какъ мы все еще находимся на военномъ положеніи.
   -- Дай Богъ, чтобы оно продлилось возможно долѣе! воскликнулъ Гербертъ.-- Если военное положеніе будетъ снято, то всѣмъ честнымъ людямъ прійдется плохо отъ этихъ негодяевъ...
   Гербертъ остановился, потому что въ эту минуту онъ почувствовалъ руку священника на своемъ плечѣ.
   Пиккерлингъ, видя смущеніе своего противника, продолжалъ самоувѣреннымъ тономъ: -- Дѣйствительно, мы находимся пока на военномъ положеніи, но, судя по извѣстіямъ, полученнымъ изъ Лондона, мы завтра же избавимся отъ него. Въ виду этого, господинъ полковникъ, вы можете смѣло оказать услугу духовнымъ властямъ, тѣмъ болѣе, что ваша прямая выгода остаться съ ними въ хорошихъ отношеніяхъ. Быть можетъ, мнѣ слѣдовало дождаться прибытія курьера изъ Лондона, прежде чѣмъ взять на себя подобное порученіе, но долгъ христіанина обязываетъ насъ прощать врагамъ, и, вдобавокъ, дѣло спѣшное.
   Съ этими словами Пиккерлингъ подалъ бумагу Франку Герберту, который съ трудомъ сдерживалъ свой гнѣвъ.
   -- Кто эта дѣвушка, о которой говорится тутъ? спросилъ онъ, бросивъ бѣглый взглядъ на бумагу.
   -- Вѣроятно вы желаете знать, какой она религіи! замѣтилъ Пиккерлингъ.-- Но очень трудно отвѣтить на этотъ вопросъ. Быть можетъ, она папистка или пожалуй нѣчто худшее.
   -- Какое мнѣ дѣло до этого, а также синоду! Надѣюсь, что синодъ не обратится въ судилище еретиковъ и не заставитъ англійскаго офицера исполнять роль инквизитора!
   -- Вопросъ не въ одной религіи; но съ этимъ связаны и другія обвиненія! возразилъ Пиккерлингъ.-- Доказано, что эта особа замѣшана въ роялистическомъ заговорѣ. Она пріѣхала сюда переодѣтая пажемъ изъ южныхъ странъ, гдѣ господствуетъ римское идолопоклонство и должна была передать письмо нечестивой женщины къ ея мужу, который въ настоящее время плѣнникъ парламента и содержится въ Гольмби. Это измѣнническое письмо, недавно прочитанное во всеуслышаніе на улицѣ Guildhall'я было доставлено на мѣсто назначенія герцогомъ Бокингемомъ, между тѣмъ какъ упомянутая особа, пораженная гнѣвомъ Божіимъ, упала съ лошади въ лѣсу, такъ что ее подняли за-мертво. Но всего замѣчательнѣе то, что одинъ баронетъ, принадлежащій къ числу злоумышленниковъ, помогалъ измѣнникамъ и даже пріютилъ ихъ въ своемъ замкѣ, чѣмъ навлекъ на себя справедливую кару не только со стороны націи, но и отъ самого Бога. Въ виду всего этого, я, Пиккерлингъ, возведенный въ настоящую должность милостью Господа нашего, выступилъ въ качествѣ обвинителя противъ этой дѣвушки, которая какимъ-то чудомъ опять попала въ наши руки. Ее привезли сюда рано утромъ вмѣстѣ съ транспортомъ плѣнныхъ изъ Кентфорда...
   -- Подлый доносчикъ! воскликнулъ Гербертъ, схвативъ за плечо пуританина.-- Какъ осмѣлился ты явиться сюда и разсчитывать на мое содѣйствіе!
   Негодованіе Герберта было тѣмъ сильнѣе, что въ его памяти проснулось воспоминаніе о сценѣ въ Лонгстовскомъ лѣсу. Въ то время какъ въ ушахъ его все еще раздавались слова лицемѣра, воображеніе настойчиво рисовало ему граціозный образъ бѣлокурой дочери баронета.
   -- Я думаю, господинъ полковникъ хорошо помнитъ всѣ обстоятельства этого дѣла? замѣтилъ вкрадчиво Пиккерлингъ, употребляя напрасныя усилія, чтобы освободиться отъ сильной руки, приковавшей его къ мѣсту.
   -- Да, я все помню, на твое несчастіе, предатель! сказалъ Гербертъ, отталкивая съ презрѣніемъ пуританина, который, чувствуя себя на свободѣ, поспѣшно удалился къ двери.
   Гербертъ еще разъ пробѣжалъ глазами бумагу, написанную по латыни. Приказъ объ арестѣ относился къ особѣ, носившей имя Мануэллы. Онъ вспомнилъ блѣдное красивое лицо съ темными глазами.
   -- Дѣвушка эта ни въ чемъ не виновата, Франкъ, сказалъ священникъ.
   -- Еслибъ я и помимо этого не былъ убѣжденъ въ ея правотѣ, возразилъ Гербертъ, то изъ словъ этого негодяя пришелъ бы къ заключенію, что онъ напрасно обвиняетъ ее!
   -- Она прожила около двухъ лѣтъ въ Чильдерлейскомъ замкѣ и подружилась съ Оливіей, и только несчастное событіе, о которомъ я сообщу тебѣ, заставило ее покинуть домъ баронета.
   -- Въ такомъ случаѣ я буду вдвойнѣ заботиться о безопасности этой дѣвушки, и очень радъ, что мнѣ приходится вторично защищать ее!
   Пиккерлингъ, не смотря на всѣ усилія, не могъ разслышать бесѣды двухъ пріятелей, такъ какъ они говорили вполголоса, но въ то же время, по свойственной ему трусости, не рѣшился подойти ближе.
   -- Позвольте васъ спросить, господинъ полковникъ, сказалъ онъ послѣ нѣкотораго молчанія,-- что мы будемъ дѣлать съ молодо! особой, которую синодъ намѣренъ предать суду?
   -- Армія беретъ ее подъ свое покровительство.
   -- А приказъ объ арестѣ?
   -- Онъ будетъ уничтоженъ! сказалъ Гербертъ и, разорвавъ бумагу, бросилъ ее на полъ.
   -- Быть можетъ, вы желали бы такимъ же способомъ уничтожить ковенантъ!.. Но воля Всевышняго рѣшила иначе! Въ писаніи сказано: Господь -- имя Тебѣ: сокруши же ихъ крѣпость силою Твоею и уничтожь ихъ силу гнѣвомъ Твоимъ!.. Увидимъ, долго-ли вы будете кичиться вашимъ Кромвелемъ и вашей арміей!..
   Пиккерлингъ произнесъ послѣднія слова сквозь зубы и затѣмъ, подобравъ съ полу клочки разорваннаго приказа, поспѣшно удалился изъ боязни новой вспышки гнѣва со стороны Герберта.
   Едва замолкъ шумъ его шаговъ по каменной лѣстницѣ, какъ на сосѣдней башнѣ пробило двѣнадцать часовъ.
   -- Пора! сказалъ священникъ,-- я долженъ явиться въ синодальный судъ!
   -- Прощай, Джонъ, сказалъ Гербертъ,-- надѣюсь, что ты зайдешь ко мнѣ по окончаніи засѣданія.
   

ГЛАВА X.
Передъ судомъ.

   Допросъ продолжался недолго и происходилъ тѣмъ способомъ, какой можно было предвидѣть. Священникъ велъ себя съ достоинствомъ, сообразно своему сану, на всѣ вопросы давалъ опредѣленные отвѣты, но тщательно избѣгалъ объясненій, которыя относились къ убѣжденіямъ, а не къ фактамъ. Ему было извѣстно, что духовные суды, имѣя въ виду назиданіе публики, присутствовавшей на ихъ засѣданіяхъ, пользовались послѣдними для различныхъ ученыхъ состязаній. Поэтому допросъ нерѣдко принималъ характеръ богословскаго диспута двѣнадцати человѣкъ противъ одного и, въ случаѣ недостатка въ доводахъ, кончался безъапелляціоннымъ приговоромъ судей.
   Судъ, на этотъ разъ, согласно пресвитеріанскому обычаю, состоялъ не только изъ духовныхъ лицъ, но и изъ мірянъ, которые въ такой же степени любили богословскіе споры. Изъ числа послѣднихъ, особенно выдавался одинъ пожилой человѣкъ съ посѣдѣвшими волосами и бородой, который чаще другихъ судей прерывалъ засѣданія различными вопросами, неимѣющими прямаго отношенія къ дѣлу. Онъ принадлежалъ къ цеху портныхъ въ лондонскомъ Сити, всегда пользовался репутаціей богобоязненнаго человѣка; всѣ его кліенты были набожные люди, и даже платья и шляпы, выставленныя имъ на продажу, были пресвитеріанскаго покроя. Частые посты истощили его тѣло, а рядъ штрафовъ значительно уменьшилъ его состояніе. Звѣздная камера упорно преслѣдовала благочестиваго портнаго, игравшаго видную роль среди приверженцевъ ковенанта, тѣмъ болѣе, что онъ составлялъ комитеты для поддержки странствующихъ проповѣдниковъ и дѣлалъ все, чтобы угодить Богу, но не правительству. Онъ былъ изъ первыхъ пострадавшихъ за права парламента, и теперь, пользуясь благопріятной для него перемѣной обстоятельствъ, старался вознаградить себя милостью согражданъ за все то, что ему пришлось вынести отъ прежняго правительства. Его выбрали сначала на должность альдермана въ Лондонѣ, но такъ какъ его вліяніе въ общинѣ все болѣе и болѣе усиливалось, то его вскорѣ назначили депутатомъ отъ Сити въ собраніе богослововъ. Въ это время лондонскій Сити былъ главнымъ оплотомъ пресвитеріанства и неизмѣнно держался стороны парламента, гдѣ пресвитеріане составляли большинство. Хозяева ремесленныхъ заведеній снабжали оружіемъ своихъ учениковъ и подмастерьевъ и заставляли ихъ агитировать въ свою пользу среди уличной толпы. Благодаря крику и скандаламъ, которые они устраивали на дворахъ Вестминстера, не разъ случалось, что билль, исходъ котораго казался сомнительнымъ, рѣшался въ пользу ихъ хозяевъ; съ ихъ же помощью принято было рѣшеніе арестовать Кромвеля.
   Бывшій портной принималъ самое дѣятельное участіе въ подобныхъ дѣлахъ, и его вліяніе было тѣмъ сильнѣе, что онъ строже многихъ другихъ своихъ собратій придерживался постановленій пресвитеріанской церкви. Мы не можемъ сказать въ точности на сколько онъ воздерживался отъ мясныхъ паштетовъ, знаменитыхъ "mint's pies" и "plumpudding", жирныхъ гусей и свинины, составлявшихъ неизбѣжную принадлежность Рождественскаго праздника у пресвитеріанцевъ старой епископальной церкви. Но одно несомнѣнно, что онъ, подобно Донъ-Кихоту, далъ обѣтъ не бриться до тѣхъ поръ, пока окончательно не восторжествуетъ дѣло парламента и пресвитеріанства. Поэтому борода пуританина была сильно всклочена и придавала далеко не ласковое выраженіе его длинному худощавому лицу, съ острымъ носомъ, костлявымъ лбомъ и густыми сѣдыми бровями.
   Священникъ долженъ былъ вынести рядъ нападеній отъ этого члена богословскаго собранія, инквизиторскій взглядъ котораго былъ постоянно устремленъ на него, между тѣмъ, какъ на тонкихъ губахъ появлялись все новые вопросы.
   Между прочимъ, его спрашивали: извѣстно-ли ему, что епископальная литургія отмѣнена съ января 1645 года, что молитвенникъ, называемый "the book of common prayer" запрещенъ и замѣненъ новымъ и уничтожено колѣнопреклоненіе, покровъ на алтарѣ и епископальная одежда?
   Подсудимый отвѣтилъ утвердительно на эти вопросы.
   -- Тѣмъ не менѣе, замѣтилъ предсѣдатель собранія,-- въ чильдерлейской церкви все осталось въ прежнемъ видѣ! Почему господину священнику не угодно было послѣдовать постановленію 1646 года, которымъ, по примѣру Шотландіи, во всей Англіи учреждены были классы, синоды и генеральныя собранія?
   -- Потому, что въ дѣлахъ церкви я слѣдую только тому, что мнѣ предписываетъ совѣсть! возразилъ священникъ.
   Депутатъ Сити многозначительно покачалъ головой, но предсѣдатель прервалъ его съ первыхъ же словъ и продолжалъ допросъ.
   -- Извѣстно ли господину священнику, что за подобныя поступки виновный подвергается отрѣшенію отъ должности?
   -- Да, и я готовъ на это! возразилъ подсудимый.
   -- Но я все-таки считаю своимъ долгомъ, какъ предсѣдатель суда, замѣтить вамъ, что отказъ въ данномъ случаѣ влечетъ за собой не одну только временную кару. Поэтому не угодно ли вамъ будетъ обдумать свое рѣшеніе; быть можетъ, послѣ зрѣлаго размышленія, вы пожелаете примириться съ Богомъ и націей и заявите намъ о своемъ согласіи вступить въ ковенантъ!
   Бывшій портной нашелъ необходимымъ вмѣшаться въ допросъ, и, не дожидаясь отвѣта священника, обратился къ судьямъ съ замѣчаніемъ, что не мѣшало бы объяснить подсудимому значеніе ковенанта, чтобы онъ зналъ въ точности, чего требуютъ отъ него.
   Предсѣдатель кивнулъ головой въ знакъ согласія, и благочестивый депутатъ Сити началъ гнусливымъ голосомъ:
   -- Въ тѣ времена, когда король, подстрекаемый архіепископомъ Лодомъ, этимъ высокомѣрнымъ служителемъ Ваала, вздумалъ вмѣшаться въ церковныя дѣла Шотландіи, весь народъ поднялся какъ одинъ человѣкъ и составился великій союзъ. Всѣ клялись стоять братъ за брата и помогать другъ другу, пока не водворится истинная вѣра и не будутъ возстановлены ея святыя права. Шотландцы взялись за оружіе и вступили на почву Англіи. Это былъ момоментъ, когда разоренная, уничтоженная, преслѣдуемая церковь, подняла голову и простерла руки къ Всевышнему. Господь предалъ враговъ въ руки наши, теперь воздвигнуты дома Божіи на тѣхъ мѣстахъ, гдѣ прежде приносились жертвы идоламъ... Между шотландцами и англичанами, послѣдователями истиннаго ученія, заключенъ союзъ на вѣчныя времена или такъ назначаемый ковенантъ и издано постановленіе чтобы всѣ духовные и міряне приняли его, если хотятъ пользоваться милостями церкви и государства... Въ заключеніе я просилъ бы, для подтвержденія моихъ словъ, сдѣлать распоряженіе, чтобы подсудимому былъ прочитанъ ковенантъ.
   По приказанію предсѣдателя секретарь всталъ съ мѣста и, развернувъ длинный свертокъ пергамента, испещренный безчисленными подписями, прочелъ текстъ ковенанта:
   "Мы нижеподписавшіеся, дворяне, бароны, рыцари, джетльмены, граждане, должностныя лица, служители алтаря и представители общинъ въ королевствахъ Англіи, Шосдандіи и Ирландіи, клянемся, что
   "Во первыхъ, мы дѣйствительно, отъ чистаго сердца и неизмѣнно станемъ заботиться о томъ, чтобы съ Божіей щомощью поддержать реформатскую религію шотландской церкви въ различныхъ мѣстахъ нашего жительства и при всякаго рода занятіяхъ, въ преподаваніи, богослуженіи, воспитаніи и управленіи, а также будемъ защищать ее противъ нашихъ общихъ враговъ и пр.
   "Во вторыхъ, что мы равнымъ обрсзомъ безъ всякаго лицепріятія будемъ стараться объ искорененіи папизма, прелатства (т. е. церковнаго управленія въ лицѣ архіепископовъ, епископовъ съ ихъ канцеляріями, коммиссарствами, деканами, капитулами и пр.), а также различныхъ суевѣрій, ереси, раскола, оскверненія святыни и пр.
   "Въ третьихъ, что мы вовсе не помышляемъ и не намѣриваемся посягать на законные права и прерогативы его королевскаго вевеличества..." и пр.
   Секретарь остановился. Предсѣдатель обратился къ подсудимому съ предложеніемъ сказать свое мнѣніе о прочитанномъ актѣ.
   Священникъ отвѣтилъ, что онъ вполнѣ сочувствуетъ третьему пункту, но находитъ, что этотъ пунктъ рѣзко противорѣчитъ двумъ предъидущимъ.
   -- Я не понимаю въ чемъ вы видите тутъ противорѣчіе! замѣтилъ съ раздраженіемъ депутатъ Сити.-- Развѣ его величество не находится въ настоящее время подъ почетной стражей въ замкѣ Гольмби? Развѣ его не окружаетъ совѣтъ мудрыхъ людей, выбранныхъ изъ обѣихъ палатъ парламента подъ пресѣдательствомъ доблестнаго и богобоязненнаго графа Пемброка и Монгомери, лучшаго пера королевства? Переговоры продолжаются уже цѣлый годъ и въ самомъ непродолжительномъ времени приведутъ къ желаемымъ результатамъ. Король, наученный опытомъ, пойметъ до какихъ грубыхъ ошибокъ онъ былъ доведенъ совѣтами своей нечестивой жены, министровъ и прелатовъ; и увидитъ наконецъ, гдѣ его настоящіе друзья! Въ настоящее время есть основаніе надѣяться, что истинная церковь восторжествуетъ подъ властью короля, обращеннаго самимъ Богомъ на вѣрный путь. Англія опять будетъ имѣть одного пастыря и составитъ одно стадо!..
   -- Позвольте вамъ замѣтить, что вы сильно ошибаетесь, замѣтилъ священникъ.-- Быть можетъ король въ виду мира рѣшится допустить существованіе вашей церкви, но онъ никогда не изъявитъ своего согласія на то, чтобы его именемъ истребляли его вѣрныхъ приверженцевъ, хотя бы изъ-за этого ему пришлось лишиться не только короны, но и жизни.
   -- Подобныя разсужденія совершенно неумѣстны наканунѣ рѣшенія вопроса, сказалъ депутатъ Сити.-- Быть можетъ и вы разсчитываете на поддержку арміи и хотите воспользоваться раздорами, вызванными и раздутыми этимъ лицемѣромъ, который подъ покровомъ религіи злоупотреблялъ нашимъ довѣріемъ для достиженія своихъ честолюбивыхъ цѣлей. Но вы напрасно надѣетесь на помощь Оливера Кромвеля! Онъ узникъ парламента; его обвиняютъ въ измѣнническомъ нарушеніи подписаннаго имъ ковенанта и возмущеніи народа; ему послано приглашеніе явиться на общественный судъ передъ полнымъ собраніемъ парламента! Теперь онъ получитъ достойную кару за свои преступленія...
   -- Да совершится воля Господня! возразилъ священникъ.-- Я дѣйствительно разсчитывалъ на помощь этого человѣка, и кромѣ того долженъ сказать по совѣсти, что я не согласенъ признать ковенантъ и готовъ погибнуть вмѣстѣ съ преслѣдуемой вами церковью.

-----

   Судъ удалился въ другую комнату для совѣщаній, а священнику позволили сѣсть на одну изъ скамеекъ, поставленныхъ вдоль стѣнъ залы, Теперь, когда наступилъ моментъ рѣшенія его участи, имъ овладѣло неиспытанное до сихъ поръ чувство безпомощности. Ему приходилось безропотно покориться своей участи, выслушивать несправедливыя обвиненія жестокаго и нечестнаго побѣдителя, который насильственно лишалъ его всякой дѣятельности и осуждалъ на безцѣльное существованіе. Онъ ничѣмъ не могъ защитить себя и испытывалъ подавляющее состояніе духа слабаго и оскорбленнаго человѣка. До сихъ поръ онъ свободно проповѣдывалъ евангеліе и приносилъ посильную пользу въ своей общинѣ; у него было сознаніе, что онъ ведетъ борьбу за истину, хотя и въ ограниченной сферѣ. Но враги лишали его и этого утѣшенія; въ его незлобивомъ сердцѣ впервые проснулось сомнѣніе.
   Онъ подперъ голову рукой и закрылъ глаза. Въ его воображеніи живо представился день и часъ, когда онъ въ соборѣ св. Ильи преклонилъ колѣна передъ архіепископомъ, чтобы принять отъ него посвященіе въ духовный санъ. Высоко и торжественно поднимались стройныя колонны и пилястры, подпиравшіе дугообразные своды главнаго купола; сквозь пестрыя стеклянныя окна хоровъ падали смягченные лучи утренняго солнца. Мѣрно раздавались могущественные звуки органа "veni, Creator spiritus", сопровождаемые хоромъ дѣтскихъ голосовъ. Старый почтенный архіепископъ сидѣлъ на своемъ креслѣ близь алтаря въ полномъ великолѣпіи своего облаченія, окруженный деканами и полнымъ капитуломъ анархіи. Вся эта картина во всемъ блескѣ красокъ, съ ея дѣйствующими лицами воскресла въ памяти несчастнаго служителя преслѣдуемой церкви. Снова ожила передъ нимъ красота древняго знаменитаго собора, составлявшаго святыню съ первыхъ временъ христіанства въ Англіи. Онъ видѣлъ длинный рядъ гробницъ вдоль стѣнъ, каменныя изображенія усопшихъ епископовъ съ посохами и въ митрахъ, мраморныя статуи святыхъ мучениковъ, королевскіе и терновые вѣнцы, позолоченныя надписи, драгоцѣнныя украшенія. Передъ нимъ былъ алтарь съ высокими свѣчами въ золотыхъ тяжелыхъ канделябрахъ, который рельефно выдавался среди сіяющаго великолѣпія и роскоши епископальной англійской церкви. Когда прекратилось пѣніе и звуки его медленно замерли подъ высокими сводами и во мракѣ гробницъ, онъ, Джонъ Гевитъ,-- въ то время еще юноша, незнакомый съ тревогами жизни и душевной борьбой -- подошелъ къ архіепископу и съ глубокимъ умиленіемъ произнесъ клятву вѣрности королю. Затѣмъ онъ преклонилъ колѣна; архіепископъ поднялся со своего мѣста и, положивъ руки на его голову, торжественно произнесъ: "Да снизойдетъ на тебя Духъ Святый при исполненіи обязанностей священника церкви Божіей, въ санъ котораго ты посвящаешься возложеніемъ нашихъ рукъ. Кому простишь грѣхи, тому простятся, на комъ оставишь, на томъ останутся..." Послѣ этого архіепископъ подалъ ему библію и сказалъ: "Тебѣ дается власть проповѣдывать слово Божіе и отправлять литургію въ твоемъ приходѣ". Опять началось пѣніе; онъ поднялся на ноги отуманенный радужными надеждами, наполнявшими его сердце; весь міръ казался ему свѣтлымъ и прекраснымъ, а жизнь недолгимъ безмятежнымъ странствованіемъ къ источнику добра, вѣры, надежды и любви...
   Скрипъ двери прервалъ нить его размышленій. Вошли судьи и заняли свои мѣста.
   Въ ушахъ священника все еще раздавались слова архіепископа. "Кому простишь грѣхи -- тому простятся..." Рука его судорожно сжала небольшую библію, спрятанную на груди.
   -- Они могутъ отнять у меня приходъ, подумалъ онъ, но не право проповѣдывать слово Божіе! Пока я на свободѣ -- никто не можетъ принудить меня къ молчанію...
   Успокоенный этой мыслью, онъ твердыми шагами подошелъ къ рѣшеткѣ, за которой засѣдали судьи.
   Результатъ совѣщаній былъ тотъ, какой можно было предвидѣть заранѣе. Судъ постановилъ отрѣшить отъ должности доктора богословіи, Гевита, бывшаго Чильдерлейскаго священника. Вслѣдъ затѣмъ было опредѣлено уничтожить епископальное устройство въ приходской Чильдерлейской церкви, привести ее въ соотвѣтствіе съ основными положеніями пресвитеріанства и учредить въ ней синодальные порядки съ старшинами изъ мірянъ. На вакантное мѣсто священника назначался бывшій капелланъ парламентской арміи, который добровольно бросилъ службу въ войскѣ вслѣдствіе религіозныхъ несогласій съ индепендентами.
   Приговоръ суда лишалъ Гевита всего, чѣмъ онъ дорожилъ въ жизни, и долженъ былъ неизбѣжно разлучить его съ обитателями Чильдерлейскаго замка -- его лучшими друзьями. Сердце молодаго священника болѣзненно сжалось при этой мысли, но онъ сохранилъ полное самообладаніе и на вопросъ предсѣдателя: не имѣетъ ли онъ что сказать противъ рѣшенія суда, отвѣтилъ спокойно: -- Нѣтъ, я покоряюсь приговору!
   Съ этими словами онъ вѣжливо поклонился судьямъ и намѣревался уйти, но въ дверяхъ ему загородилъ дорогу Пиккерлингъ, и едва не сбилъ его съ ногъ.
   Благочестивый пуританинъ имѣлъ такой странный видъ, что судьи съ удивленіемъ переглянулись между собой. Со лба его струилась кровь, платье было помято и разорвано въ нѣсколькихъ мѣстахъ; бѣлый галстухъ такъ сильно стянутъ, что онъ съ трудомъ переводилъ дыханіе.
   -- Помогите! кричалъ Пиккерлингъ,-- они задушатъ меня.
   -- Что значитъ это неприличное поведеніе? спросилъ предсѣдатель строгимъ тономъ.
   -- Вы видите, милордъ, какъ они обходятся съ нашей церковью! Вотъ клочки приказа объ арестѣ извѣстной вамъ особы, а вотъ и кровь на моемъ лицѣ...
   Пиккерлингъ медленно вынулъ изъ кармана синій полотняный платокъ и, какъ бы въ подтвержденіе своихъ словъ, вытеръ глубокую рану надъ глазами, изъ которой струилась кровь.
   -- Что случилось? спросилъ предсѣдатель, приглашая жестомъ прочихъ судей остаться на своихъ мѣстахъ.
   Бывшій мельникъ, съ свойственнымъ ему краснорѣчіемъ, разсказалъ о сценѣ въ комнатѣ полковника Гербета:-- Вслѣдъ затѣмъ, добавилъ онъ,-- когда я шелъ по улицѣ, съ намѣреніемъ явиться сюда и подать вамъ жалобу на такой насильственный поступокъ, меня остановилъ курьеръ, который пріѣхалъ изъ Лондона съ письмомъ къ вашей милости...
   Ораторъ остановился, чтобы достать письмо изъ кармана, но, вспомнивъ о своей ранѣ, вмѣсто этого досталъ носовой платокъ и вытеръ имъ кровь съ лица.
   -- Я хотѣлъ немедленно доставить это письмо вашей милости, продолжалъ онъ съ нѣкоторымъ смущеніемъ,-- но къ несчастью я встрѣтилъ одного солдата, съ которымъ былъ знакомъ прежде...
   -- Давайте сюда письмо! сказалъ съ нетерпѣніемъ президентъ!
   -- Сейчасъ, позвольте только изложить вамъ всѣ обстоятельства дѣла! возразилъ Пиккерлингъ, который въ эту минуту былъ такъ занятъ своей особой и нанесеннымъ ему оскорбленіемъ, что извѣстія, привезенныя курьеромъ, казались ему второстепеннымъ дѣломъ.
   -- Только прошу васъ не пускаться въ лишнія подробности, замѣтилъ предсѣдатель, отворачиваясь съ отвращеніемъ, такъ какъ не могъ видѣть равнодушно крови.
   Благодаря этому ничтожному обстоятельству Пиккерлингъ могъ безпрепятственно продолжать свой разсказъ:
   -- Какъ я уже имѣлъ честь доложить вашей милости, я былъ знакомъ прежде съ этимъ человѣкомъ. На немъ былъ мундиръ корнета; онъ гремѣлъ по мостовой своими шпорами и страшнѣйшей саблей и даже не показалъ виду, что помнитъ старое. Съ своей стороны, какъ подобаетъ христіанину, я давно забылъ ту обиду, которую онъ когда-то нанесъ мнѣ, хотя онъ обошелся со мной въ этомъ случаѣ какъ послѣдній негодяй. Дѣло это было въ Лонгстовскомъ лѣсу; онъ ударилъ меня своей дубиной или палкой, когда я лежалъ на землѣ полумертвый отъ кулаковъ нечестиваго бочара, извѣстнаго забіяки, который теперь мельникомъ въ Чильдерлеѣ. Съ тѣхъ поръ прошло два года, и, вдобавокъ, у меня доброе сердце милордъ!-- Господинъ корнетъ, сказалъ я ему, вы, кажется, не узнаете меня? Но у меня хорошая память; въ то время, какъ я встрѣтилъ васъ, вы, если можно такъ выразиться, служили чорту! Теперь я вижу на васъ другой мундиръ, и надѣюсь, что вы сдѣлались другимъ человѣкомъ! Онъ остановился и тотчасъ же узналъ меня:-- Боже мой, воскликнулъ онъ, до чего выносливы люди! Одного колотятъ до смерти и онъ нетолько остается живъ, но еще становится богоугоднымъ человѣкомъ; другого чуть ли не прямо съ висѣлицы производятъ въ корнеты! Да, другъ мой, мы всѣ грѣшники, но велика милость Господня! Затѣмъ, онъ пригласилъ меня зайти съ нимъ въ таверну, подъ вывѣской "Журавль", который составляетъ предметъ ужаса для всѣхъ благочестивыхъ людей. Надѣюсь, милордъ, что вы не станете считать меня отверженнымъ за то, что я возобновилъ знакомство съ этимъ нечестивцемъ и рѣшился въ его обществѣ вступить въ подобный домъ? Но у меня была въ виду особенная цѣль! Я узналъ, что онъ начальникъ отряда, который привелъ сюда партію плѣнныхъ, и надѣялся вывѣдать у него нѣкоторыя подробности относительно той дѣвушки, которую вы рѣшили арестовать, какъ важную государственную преступницу. Поэтому я предоставилъ ему пить и хвастаться сколько угодно, и старался только навести его на интересовавшій меня предметъ. Онъ хвалился великими подвигами, совершенными имъ въ послѣднюю войну, разсказывалъ о своихъ походахъ въ Германіи подъ начальствомъ Тилли, этого палача протестантовъ. Между прочимъ, онъ не постыдился сообщить мнѣ, что по возвращеніи въ Англію, получилъ денежную субсидію отъ королевскихъ приверженцевъ; наконецъ, его поймали, приговорили къ висѣлицѣ и онъ, получивъ помилованіе отъ Кромвеля, совершенно исправился, по его словамъ, и сталъ другимъ человѣкомъ. За третьей кружкой на него нашло меланхолическое настроеніе духа; онъ сознался мнѣ, со слезами на глазахъ, что въ прежнія времена велъ распутную жизнь, былъ актеромъ, пьяницей, игрокомъ, мошенникомъ и безбожникомъ, и причинилъ много горя своему почтенному отцу...
   Альдерманъ, бывшій въ числѣ судей, какъ депутатъ Сити, слѣдилъ съ возрастающимъ любопытствомъ за разсказомъ пуританина, и напряженно ловилъ каждое его слово.
   -- Наконецъ, мнѣ показалось, что онъ настолько опьянѣлъ, что я могу приступить къ дѣлу, продолжалъ Пиккерлингъ. Сначала я старался подѣйствовать на него дружелюбными увѣщаніями, затѣмъ сталъ доказывать, что онъ можетъ загладить прошлое, совершивъ доброе дѣло отъ полноты своего раскаявшагося сердца, и, когда почва показалась мнѣ достаточно подготовленной, я объяснилъ ему, что Господь выбралъ его орудіемъ для выдачи преступницы, которая сегодня привезена въ лагерь. Онъ вскочилъ съ мѣста точно ужаленный: -- Какой преступницы? закричалъ во все горло этотъ неисправимый пьяница. Я видѣлъ, какъ всѣ жилы налились на его лбу и не ждалъ добра; однако, собравшись съ духомъ, назвалъ по имени извѣстную вамъ особу. Нужно было видѣть его бѣшенство! Не помня себя отъ ярости онъ схватился лѣвой рукой за мой галстукъ и чуть не задушилъ, а правой взялъ кружку и съ такой силой ударилъ меня острымъ краемъ по лбу, что я лишился чувствъ. Когда я пришелъ въ себя, онъ выбѣжалъ изъ комнаты, оставивъ меня плавающимъ въ крови...
   Судьи, вдвойнѣ возмущенные неуваженіемъ къ ихъ власти я насиліемъ надъ ихъ слугой, стали вполголоса совѣщаться между собой.
   Но альдерманъ на этотъ разъ не принималъ никакого участія въ преніяхъ; онъ всталъ съ своего мѣста и, подойдя къ Пиккерлингу, спросилъ взволнованнымъ голосомъ:
   -- Какъ зовутъ человѣка, съ которымъ ты поссорился въ шинкѣ?
   Благочестивый слуга синода смутился при этомъ вопросѣ и, догадываясь о причинѣ волненія почтеннаго альдермана, усиленно прижалъ носовой платокъ ко лбу, какъ будто рана могла служить оправданіемъ его неосторожныхъ выраженій. Онъ сдѣлалъ видъ, что не понимаетъ вопроса и улыбаясь отвѣтилъ съ низкими поклонами.
   -- Многоуважаемый г-нъ альдерманъ, храбрый солдатъ, съ которымъ вышло у насъ это несчастное недоразумѣніе пользуется наилучшей репутаціей въ своемъ полку, говорятъ...
   -- Я хочу знать, какъ его зовутъ? прервалъ съ нетерпѣніемъ альдерманъ. Скажите мнѣ его фамилію!
   -- Я не могу отвѣтить вамъ въ точности на этотъ вопросъ... быть можетъ я ошибаюсь... но мнѣ кажется, что этотъ благородный юноша называется Георгомъ, но фамиліи Юргенъ, Юргенъ... Юргенъ Джойсъ...
   -- Георгъ Джойсъ! я былъ увѣренъ въ этомъ, проговорилъ со стономъ несчастный старикъ, закрывая лицо худощавыми руками. Это мой собственный блудный сынъ!.. У него были дурныя наклонности съ ранняго дѣтства... Пять лѣтъ тому назадъ я встрѣтилъ его въ обществѣ актеровъ, теперь я слышу, что онъ солдатъ Кромвельскаго полка... Боже мой, зачѣмъ ты посылаешь мнѣ подобныя испытанія!
   Предсѣдатель, важный лордъ изъ палаты перовъ, подошелъ къ огорченному отцу и, взявъ его за руку, сказалъ:
   -- Быть можетъ все перемѣнится къ лучшему! Развѣ вы не слышали, что онъ, вспоминая васъ, проливалъ слезы раскаянія.
   -- Да, у него всегда было доброе сердце! Отвѣтилъ альдерманъ, кивнувъ головой въ знакъ согласія, но при его непростительномъ легкомысліи...
   -- Что значитъ легкомысліе при добромъ сердцѣ! воскликнулъ запальчиво Пиккерлингъ такимъ тономъ, какъ будто оскорбляли его лучшаго друга. Я глубоко убѣжденъ, что этого человѣка ожидаетъ великая будущность при его пламенной душѣ, рѣшительности, физической силѣ!..
   -- Да, правда! сказалъ старый Джойсъ, который выслушивалъ съ видимымъ удовольствіемъ похвалы своему сыну. Я долженъ сказать, что у него были благородные порывы, но, къ несчастію, его испортило дурное общество, и онъ сдѣлался пьяницей.
   -- Ну, развѣ можно упрекать его въ этомъ порокѣ! продолжалъ улыбаясь защитникъ молодаго Джойса, хотя во время разговора ему нѣсколько разъ приходилось вытирать капли крови, выступавшія изъ раны. Кто изъ насъ не выпивалъ въ молодости лишней кружки вина? Наконецъ, мы видимъ примѣръ Ноя...
   -- Дѣйствительно, многое объясняется его молодостью; быть можетъ, онъ еще способенъ исправиться, если я поговорю съ нимъ! сказалъ альдерманъ.
   -- Да, мой другъ, я нахожу это не лишнимъ, замѣтилъ президентъ. Велика будетъ радость на небесахъ возвращенію блуднаго сына; наша церковь возсіяетъ новымъ блескомъ, принявъ въ свое лоно покаявшагося грѣшника. Благополучное окончаніе этого дѣла послужитъ къ посрамленію нашихъ враговъ! Уговорите вашего сына, чтобы онъ на зло своему полковнику выдалъ намъ преступницу въ назиданіе всѣмъ закоснѣлымъ грѣшникамъ. Приготовьтесь господа! завтра утромъ мы всѣ отправимся въ лагерь въ полномъ парадѣ и вытребуемъ, именемъ закона, блуднаго сына и преступную дѣвушку. Первый будетъ возвращенъ отцу, вторая получитъ достойную кару, и тогда надъ обоими исполнится правосудіе во славу Божію!
   Рѣчь предсѣдателя встрѣтила одобреніе большинства присутствовавшихъ, но одинъ изъ судей сдѣлалъ возраженіе, что прежде, чѣмъ принять какое либо рѣшеніе, необходимо прочитать письмо, присланное изъ Лондона.
   -- Да, правда, но гдѣ же письмо? спросилъ предсѣдатель.
   -- Оно здѣсь, милордъ! отвѣтилъ Пиккерлингъ поспѣшно опуская руку въ карманъ, но, къ своему ужасу, долженъ былъ убѣдиться, что у него нѣтъ пакета. Лицо его покрылось мертвенной блѣдностью. Стыдъ, что его перехитрили, и боязнь потерять милость начальства примѣшались къ гнѣву, что онъ не можетъ никого обвинить въ своей оплошности, кромѣ самого себя. Ослѣпленный ненавистью къ давнившему врагу, онъ хотѣлъ погубить его, сдѣлавъ орудіемъ мести, подготовилъ собственную гибель, забывъ свою прямую обязанность. Теперь онъ самъ попалъ въ яму, которую столько разъ рылъ другимъ людямъ.
   -- Я убѣжденъ, что негодяй похитилъ у меня пакетъ! воскликнулъ онъ съ яростью, убѣдившись окончательно, что его карманъ пустъ.
   Это обстоятельство, разумѣется не могло оправдать его въ глазахъ судей, которые находили непростительнымъ, что онъ осмѣлился идти въ пивную съ дѣловыми депешами, вмѣсто того, чтобы ихъ доставить немедленно по назначенію. Особенно горячился предсѣдатель и доказывалъ, что необходимо, во что бы то ни стало, отыскать пропавшій пакетъ, такъ какъ при настоящемъ положеніи дѣлъ можно было ожидать весьма важныхъ извѣстій изъ Лондона. Въ заключеніе, онъ замѣтилъ, что считаетъ необходимымъ выгнать изъ службы Пиккерлинга, если онъ тотчасъ же не доставитъ потерянный документъ.
   Споръ все увеличивался, такъ какъ бывшій мельникъ, силясь доказать свою правоту, перешолъ изъ смиреннаго тона въ нахальный. Неизвѣстно, чѣмъ кончилась бы эта сцена; но тутъ неожиданно отворилась дверь и въ залу засѣданія вошелъ Гербертъ въ парадномъ мундирѣ и золотомъ вышитомъ шарфѣ.
   Въ залѣ водворилось мертвое молчаніе.
   -- Милордъ, сказалъ полковникъ парламентской арміи, подходя къ столу и обращаясь къ предсѣдателю, корнетъ нашего полка доставилъ мнѣ бумаги, адресованныя на ваше имя. На пакетѣ печать человѣка, который съ помощью насилія терроризировалъ парламентъ. Слѣдовательно, эта бумага написана государственнымъ измѣнникомъ, лордомъ Дензиль Голлисъ!..
   -- Лордъ Дензиль Голлисъ честный и богобоязненный человѣкъ! возразилъ предсѣдатель.
   -- Я вовсе не намѣренъ касаться его личныхъ свойствъ какъ частнаго человѣка, но онъ глаза пресвитеріанской партіи въ парламентѣ, которая...
   -- Г-нъ полковникъ, я посовѣтовалъ бы вамъ быть осторожнѣе въ вашихъ выраженіяхъ.
   -- Благодарю васъ, г-нъ предсѣдатель за это предостереженіе, но врядъ ли я перейду границы приличія, если позволю себѣ сказать въ вашемъ присутствіи, что лордъ Дензиль составилъ заговоръ въ парламентѣ противъ личной безопасности генерала Кромвеля!..
   -- Вы называете заговоромъ законный актъ парламента!
   -- Да, я называю это заговоромъ, потому что мнѣ достовѣрно извѣстно, а также и всѣмъ вамъ, что составилась партія съ цѣлью избавиться отъ арміи и ея предводителя, и даже изданъ приказъ объ арестѣ всѣми уважаемаго члена парламента, стоящаго во главѣ арміи!
   -- Всѣмъ извѣстно, что Кромвель измѣнникъ! воскликнулъ предсѣдатель; онъ измѣнилъ ковенанту, которому торжественно клялся въ вѣрности!
   -- Не въ этомъ дѣло! замѣтилъ хладнокровно Гербертъ. Позвольте обратить ваше вниманіе милордъ на эту бумагу.
   Онъ вынулъ изъ кармана письмо, которое корнетъ Джойсъ похитилъ у синодальнаго служителя Пиккерлинга и доставилъ своему начальству.
   -- Отдайте мнѣ письмо, вы видите оно адресовано на мое имя! сказалъ предсѣдатель.
   -- Въ этомъ не можетъ быть никакого сомнѣнія! возразилъ Гербертъ тономъ, который становился все спокойнѣе, чѣмъ больше горячился его противникъ. Но въ письмѣ, вѣроятно, заключаются извѣстія, которыя имѣютъ значеніе первой важности для арміи. Разумѣется, я могъ избавить себя и васъ милордъ отъ лишняго труда, еслибы самъ открылъ пакетъ, случайно попавшій въ мои руки, тѣмъ болѣе, что даже обязанъ сдѣлать это, такъ какъ исполняю должность городскаго коменданта, но я не полицейскій чиновникъ и требую, чтобы вы сами распечатали письмо и громко протитали его въ моемъ присутствіи.
   -- Мы не согласны! Этого никогда не будетъ! воскликнули въ одинъ голосъ члены духовнаго суда.
   Гербертъ сдѣлалъ нѣсколько шаговъ къ двери; на его зовъ немедленно явились десять драгунъ съ обнаженными саблями. Изъ открытыхъ боковыхъ дверей видно было, что у всѣхъ выходовъ стоятъ вооруженные люди; въ сѣняхъ, на лѣстницѣ у главнаго входа -- всюду виднѣлись шлемы, пики и ружья.
   -- Вы хотите прибѣгнуть къ насилію, но я отказываюсь принять письмо при этихъ условіяхъ! сказалъ предсѣдатель.
   -- Въ такомъ случаѣ секретарь суда, вѣроятно, согласится оказать намъ эту услугу, сказалъ Гербертъ.
   По его командѣ драгуны съ обнаженными саблями окружили секретаря, который дрожащей рукой сорвалъ печать и началъ читать письмо взволнованнымъ, прерывающимся голосомъ:
   "Милордъ и любезный братъ! (писалъ лордъ Дензиль предсѣдателю духовнаго суда) Совершилось неслыханное дѣло! Въ нашемъ комитетѣ рѣшено было сегодня же арестовать Кромвеля, какъ только онъ явится по своему обыкновенію въ палату общинъ и отправить его въ Тоуэръ, въ виду того соображенія, что если намъ удастся разлучить его съ арміей, то съ послѣдней легко будетъ справиться и привести къ повиновенію. Но этотъ планъ не могъ быть выполненъ: мы только что получили извѣстіе, что его видѣли за городомъ; онъ ѣхалъ верхомъ на лошади, въ сопровожденіи слуги, по дорогѣ въ Кембриджъ и, слѣдовательно, направился въ армію"...
   Улыбка торжества освѣтила мужественное красивое лицо Франка Герберта, между тѣмъ, какъ предсѣдатель суда воскликнулъ глухимъ голосомъ:-- Горе намъ -- мы погибли!..
   Въ залѣ засѣданія вновь водворилось молчаніе, и секретарь по требованію Герберта продолжалъ чтеніе:
   "Теперь, любезный братъ, намъ остается одинъ исходъ -- постарайтесь во что бы то ни стало овладѣть измѣнникомъ, пока онъ не доѣхалъ до лагеря. Назначьте большую премію за его голову и устройте засаду; я увѣренъ, что наши друзья не откажутъ вамъ въ своей помощи"...
   -- Довольно! сказалъ Франкъ Гербертъ: -- можно прекратить чтеніе, я узналъ все, что мнѣ нужно!.. Но, къ сожалѣнію, я долженъ объявить вамъ милордъ и вамъ джентльмены, что вы не выйдете отсюда до тѣхъ поръ, пока Кромвель не прибудетъ въ лагерь. Я оставлю здѣсь моихъ людей для вашей охраны.
   Съ этими словами онъ вышелъ изъ комнаты, слегка кивнувъ головой судьямъ, которые съ испугомъ переглянулись между собой. Драгуны молча выстроились у дверей; затѣмъ, все стихло въ сѣняхъ, на лѣстницѣ и улицѣ.

-----

   Священникъ вышелъ изъ залы засѣданія одновременно съ Гербертомъ.
   -- Теперь или никогда, сказалъ онъ, нужно сдѣлать ту попытку, о которой я говорилъ тебѣ. Предчувствіе не обмануло меня. Если удастся мой давнишній планъ, то это дастъ мнѣ силы перенести постигшее меня несчастіе! Тебѣ, вѣроятно, извѣстно Франкъ, что я отставленъ отъ должности и у меня отнятъ приходъ...
   Голосъ священника задрожалъ при этихъ словахъ. Казалось, что изъ груди его готово вырваться рыданіе, но онъ тотчасъ же овладѣлъ собой.
   -- Знаю, сказалъ Гербертъ тономъ, въ которомъ слышалось искреннее сожалѣніе, но я думалъ мой бѣдный другъ, что ты легче перенесешь свое несчастіе, потому что давно ожидалъ этого!
   -- Дѣйствительно, я слишкомъ поддался впечатлѣнію минуты, но теперь все прошло!.. У меня снова явилась надежда на исполненіе моей завѣтной мечты! Тебѣ я также обязанъ этимъ Франкъ, ты поступилъ какъ джентльменъ въ данномъ случаѣ...
   -- Неужели другъ моей юности могъ сомнѣваться въ моей честности?
   -- Нѣтъ, я знаю, что ты не способенъ совершить подлый поступокъ. Но теперь, благодаря обстоятельствамъ, сгладилась пропасть, раздѣлявшая насъ, мы можемъ идти заодно по тому пути, о которомъ мечтали въ былыя времена, когда надъ нами возвышались тѣ же самыя старыя стѣны и деревья! Развѣ не рисуется передъ тобой картина лучшей будущности? Быть можетъ въ непродолжительномъ времени возстановится прочный миръ и Англія отдохнетъ отъ этихъ безконечныхъ войнъ...
   Друзья дошли до широкой липовой аллеи, называемой "College Walk", которая, огибая коллегіи, тянулась вдоль тѣнистыхъ садовъ "Fellows". Аллея эта представляла особенную прелесть въ поздній часъ дня, когда золотистые лучи солнца окрашивали верхушки высокихъ деревьевъ, разсыпаясь искрами между могучими вѣтвями. Липы, покрытыя весеннею зеленью, распространяли тонкій ароматъ своихъ молодыхъ листьевъ, дрожащихъ отъ дуновенія легкаго вѣтерка. На голубоватомъ фонѣ безоблачнаго неба изъ сплошной массы вѣтокъ и листьевъ рельефно выдѣлялись отдѣльныя части старинныхъ зданій норманской и готической архитектуры -- четырехъугольные столбы, крыши, окна, порталы, своды галлерей. Свѣтъ и тѣни мѣнялись на старыхъ камняхъ поросшихъ мохомъ, которые, казалось, оживали подъ теплымъ дыханіемъ весны.
   Гербертъ ничего не возражалъ своему другу, который потерявъ все, что его привязывало къ жизни, тѣмъ легче уносился въ область несбыточныхъ мечтаній, между тѣмъ, какъ радостное ощущеніе легко сдержанной побѣды смѣнилось у Герберта печальными размышленіями о будущности Англіи. Они молча дошли до конца аллеи и вошли въ городъ, гдѣ уже распространилось извѣстіе, что Кромвель избѣгнулъ грозившей ему опасности. Всюду толпился народъ; группы вооруженныхъ солдатъ стояли передъ домами. На ихъ неподвижныхъ, окаменѣлыхъ лицахъ сіяла радость, подобно солнечному лучу, скользившему по утесамъ. Только что проѣхалъ всадникъ, привезшій въ лагерь извѣстіе, что Кромвель за нѣсколько часовъ проѣхалъ въ Эли и находится въ своемъ домѣ. Около него собрались начальствующія лица арміи, генералъ-маіоры и полковники, шуринъ его Десборо и зять Иретонъ. Любимый полкъ Кромвеля, такъ-называемые "желѣзные панцырники" также отправились въ Эли...
   -- Прощай, мнѣ пора двинуться въ путь! сказалъ священникъ.
   -- Что ты хочешь дѣлать? спросилъ Франкъ Гербертъ.
   -- Ѣхать въ Эли и переговорить съ Кромвелемъ! Внутренній голосъ подсказываетъ мнѣ, что пришло время, когда королевская власть и церковь должны заключить союзъ съ арміей.
   -- Считаю своимъ долгомъ предостеречь тебя! сказалъ Франкъ Гербертъ серьезнымъ настойчивымъ тономъ. Союзъ этотъ не можетъ быть заключенъ честнымъ образомъ. Откажись отъ этой фантазіи Джонъ; ты самъ не понимаешь, что дѣлаешь! Желая спасти короля, ты подвергаешь его величайшей опасности.
   -- Ты разсуждаешь, какъ солдатъ!
   -- Я говорю устами арміи. Если бы самъ Кромвель пожелалъ подобнаго союза, то врядъ ли бы онъ могъ достигнуть этого!
   -- Позволь мнѣ высказать откровенно то, что я думаю, сказалъ священникъ. Когда ты вошелъ сегодня въ залу засѣданія, въ это царство лжи, противорѣчій и недомолвокъ, глаза мои съ восторгомъ остановились на тебѣ. Ты показался мнѣ вѣстникомъ свѣта, благороднымъ рыцаремъ, выступившимъ на защиту правды. Твое появленіе внесло жизнь въ эту мертвечину; ты держалъ себя съ полнымъ достоинствомъ и самообладаніемъ, не позволилъ себѣ ни одного лишняго слова. Врядъ ли самый великій государственный человѣкъ или министръ прославленный въ исторіи, задумался бы распечатать письмо непріятеля при подобныхъ условіяхъ. Но ты поступилъ иначе, и явился съ запечатаннымъ письмомъ въ одной рукѣ и съ оружіемъ въ другой. Ты строго выполнилъ то, что свѣтъ называетъ честью и приличіемъ; но скажи мнѣ положа руку на сердце: въ чемъ заключается здѣсь различіе? Неужели насиліе и принужденіе нравственнѣе коварства?
   -- Власть, пріобрѣтенная цѣною крови имѣетъ въ моихъ глазахъ священное значеніе. Она какъ всякое оружіе облагороживается тѣмъ, какимъ способомъ примѣняютъ ее. Если человѣкъ злоупотребляетъ властью, чтобы поработить умы и ведетъ войну противъ мысли, то я назову это преступленіемъ; но развѣ всѣ мы не должны благословлять оружіе, которое служить дѣлу свободы? Если бы право на власть представляло собой нѣчто абсолютное, вѣчно принадлежащее извѣстнымъ субъектамъ, то мнѣ не пришлось бы отвѣчать на твой вопросъ. Сама по себѣ она не можетъ быть названа, ни нравственной ни безнравственной; но мы сами придаемъ ей нравственное значеніе, связывая идею съ грубымъ фактомъ насилія. Міръ въ данномъ случаѣ преклоняется передъ идеей, а не передъ властью, и благословляетъ того, кто пользуется властью не для своихъ личныхъ своекорыстныхъ цѣлей, а для общаго блага.
   Гербертъ говорилъ съ раздраженіемъ, которое окончательно убѣдило священника, что онъ не можетъ разсчитывать на содѣйствіе друга для осуществленія любимой мечты и, что ему не только придется обойтись безъ его помощи, но даже быть можетъ встать съ нимъ во враждебныя отношенія.
   Гербертъ, какъ бы угадывая мысли своего собесѣдника, сердечно пожалъ ему руку.-- Не моя вина Джонъ, сказалъ онъ, если тебѣ пришлось выслушать такія горькія истины. Но я долженъ защитить себя противъ несправедливаго упрека. Я никогда не былъ поклонникомъ насилія и допускаю его въ крайнемъ случаѣ для достиженія нравственныхъ цѣлей. Пусть дадутъ мнѣ право свободно высказывать мой образъ мысли, и тогда моя рука и шпага будутъ послушны одному властелину -- убѣжденію...
   Они дошли до гостинницы на концѣ города, гдѣ священникъ оставилъ свою лошадь. Былъ уже поздній часъ вечера, когда пріятели въ послѣдній разъ пожали другъ другу руки. Франкъ Гербертъ долго смотрѣлъ на дорогу, по которой ѣхалъ священникъ среди изгородей, освѣщенныхъ матовыми лучами заходящаго солнца. Сердце его болѣзненно сжалось, когда Гевитъ окончательно скрылся изъ виду; разставаясь съ школьнымъ товарищемъ, онъ испытывалъ тяжелое чувство, какъ будто навсегда прощался съ свѣтлымъ сновидѣніемъ молодости. Онъ вспомнилъ Оливію; и вслѣдъ затѣмъ въ умѣ его невольно явился вопросъ:
   -- Знаетъ ли Гевитъ, что Елизавета Кромвель нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ вышла замужъ за Клейполя?

Конецъ второй части.

   

Часть третья.

ГЛАВА I.
Докъ Кромвеля въ Эли.

   Мѣсяцъ стоялъ высоко на небѣ, когда докторъ Гевитъ выѣхалъ на дорогу, ведущую къ холму Эли.
   Задолго до этого, глазамъ одинокаго всадника представилось бѣлое зданіе, стоявшее на высотѣ, которое своими рѣзкими контурами отчетливо обрисовывалось на темномъ небѣ, освѣщенное лучами вечерняго солнца. Взоръ его жадно впивался въ прелестный ландшафтъ, нарисованный мягкими золотистыми красками, такъ что онъ искренно пожалѣлъ, когда наступившія сумерки лишили его этого великолѣпнаго зрѣлища. Но оно исчезло только на короткое время въ мракѣ ночи. Едва лунный свѣтъ коснулся вершины холма, какъ опять появилось бѣлое зданіе въ яркомъ серебристомъ сіяніи съ своими массивными башнями, вычурными украшеніями и колоннами. Это былъ знаменитый соборъ Эли. Вѣковыя деревья тихо склоняли свои верхушки подъ легкимъ дуновеніемъ весенняго вѣтра; невѣрныя очертанія зеленой колеблющейся массы бросали темныя тѣни на землю, съ которой было связано столько религіозныхъ преданій.
   Гевитъ, поднявшись на холмъ, сошелъ съ лошади и повелъ ее за повода. Каждая пядь этой почвы принадлежала исторіи, хорошо знакомой ученому доктору богословія. Священный трепетъ охватилъ его душу среди царившей кругомъ тишины и уединенія. Въ продолженіи тысячелѣтій сюда приходили на богомолье благочестивые люди; здѣсь, согласно преданіямъ сѣдой старины, преклоняли колѣна передъ Всевышнимъ аббаты, епископы, монахи, короли и королевы. Задолго до сооруженія собора на этомъ мѣстѣ существовалъ монастырь; старыя зданія, длинные переходы, братская трапеза и каменныя стѣны, воздвигнутыя древними саксами, оставлены были въ прежнемъ видѣ и при Генрихѣ VIII, который единовременно закрылъ всѣ монастыри въ Англіи. Въ монастырѣ Эли водворилось новое духовенство: англиканскій архіепископъ, деканы, пѣвчіе. Съ этого времени прошло болѣе столѣтія; помѣстья и земли католическаго духовенства, перешли во владѣніе господствующей англиканской церкви. Великолѣпный соборъ, посвященный реформатскому культу, доставлялъ огромные доходы архіепископамъ Эли, которые жили сначала въ зданіи прежняго монастыря, а впослѣдствіи въ особомъ домѣ, какъ владѣтельныя особы, пользуясь почти королевскими правами и прерогативами, между тѣмъ, какъ въ укрѣпленіяхъ и бастіонахъ, окружавшихъ соборъ, помѣщался деканъ и капитулъ.
   Священникъ дошелъ до массивныхъ воротъ со сводами, существовавшихъ при старомъ монастырѣ и все еще называемыхъ Porta Eliensis или Ely Porta. Изъ-подъ высокихъ сводовъ виднѣлись причудливыя очертанія холма, ярко освѣщеннаго луной. Спокойно и торжественно возвышалось безоблачное небо; свѣжій вѣтерокъ распространялъ запахъ полевыхъ цвѣтовъ и травы. Слышался тихій шелестъ деревьевъ, нарушавшій тишину весенней ночи. Съ обѣихъ сторонъ поднимались высокія готическія стѣны, съ стрѣльчатыми окнами, которыя казались такими же мрачными, какъ и закрытыя наглухо двери, несмотря на скользившія по нимъ полосы луннаго свѣта. Ничто не нарушало мертваго безмолвія этихъ мѣстъ, гдѣ нѣкогда, въ такія же весеннія ночи, бодрствовали трудолюбивые монахи, работая надъ рукописями, а впослѣдствіи въ широкихъ корридорахъ раздавались веселые голоса воспитанниковъ, когда эта часть зданія была обращена въ латинскую школу.
   Соборъ, стоящій на самомъ высокомъ пунктѣ холма и видный за нѣсколько миль кругомъ, далеко не казался такимъ грандіознымъ вблизи, потому что со всѣхъ сторонъ былъ окруженъ зданіями. Прежніе соборы не строились отдѣльно, какъ теперь, но составляли часть цѣлаго, какого нибудь учрежденія и, преимущественно, монастыря, вслѣдствіе чего, около нихъ всегда были проѣзжіе ворота, крытыя галлереи, епископальные дворцы, различныя службы, больница, страннопріимные дома и проч. Всѣ эти второстепенныя зданія въ Эли были такихъ обширныхъ размѣровъ и совмѣщали въ себѣ такое средневѣковое великолѣпіе и архитектоническую красоту, что вполнѣ гармонировали съ величественнымъ храмомъ, стоявшемъ посреди ихъ.
   Но вездѣ была та же пустыня и безмолвіе. На дворахъ не замѣтно было ни малѣйшаго признака жизни; огонь давно потухъ на очагахъ; трубы жилыхъ строеній непривѣтливо обрисовывались въ голубоватомъ ночномъ воздухѣ.
   Слѣва возвышался дворецъ архіепископа. Гербъ его -- три герцогскихъ короны на золотомъ щитѣ, все еще красовался надъ стрѣльчатыми окнами галлереи, ярко освѣщенный луной.
   Здѣсь только видны были признаки несомнѣнной близости людей. Говоръ многочисленныхъ голосовъ смѣшивался съ безпокойнымъ топотомъ лошадей. Священникъ привязалъ свою лошадь къ мѣдному кольцу, вбитому въ стѣну у одного изъ боковыхъ входовъ дворца. Сколько разъ въ былыя времена стучалъ онъ въ эту самую дубовую дверь, прося, чтобы его впустили, такъ какъ часто гостилъ въ епископальной резиденціи. Послѣдній архіепископъ, достопочтенный Матью Уоренъ, чувствовалъ сердечное влеченіе къ молодому священнику и всегда привѣтливо встрѣчалъ его.
   Но архіепископъ больше не жилъ тутъ. Гевитъ задумчиво смотрѣлъ на великолѣпный соборъ, принадлежащій къ лучшему времени средневѣковаго архитектурнаго творчества. Мѣсяцъ, свѣтившій съ востока, широко разлилъ свой серебристый свѣтъ по порталу и высокимъ колокольнямъ, между тѣмъ какъ шпицы башенъ, зубцы и крыши главнаго зданія казались огненными. Часть высокаго изящно разукрашеннаго окна была также освѣщена, какъ днемъ; другая покрыта голубоватой тѣнью. Свѣтъ и тѣни смѣнялись и въ нишахъ; нѣкоторыя изъ нихъ были ослѣпительной бѣлизны; другія погружены въ глубокій мракъ. Мерцающій блескъ луннаго сіянія оживлялъ тонкую окаймлявшую ихъ рѣзьбу; каменныя листья и цвѣты какъ будто двигались колеблемые вѣтромъ. Рельефно отдѣлялся этажъ отъ этажа, благодаря богатству разнообразныхъ архитектурныхъ украшеній, представляя въ цѣломъ картину неподражаемаго великолѣпія и величественнаго спокойствія.
   Но священнику не долго пришлось наслаждаться созерцаніемъ этой давно знакомой ему картины. Около собора стоялъ караулъ; суровый голосъ спросилъ его: кто онъ и куда идетъ? Гевитъ назвалъ себя по имени; но окликнувшій его солдатъ не рѣшался пропустить незнакомаго для него человѣка.
   -- Я знаю, кто онъ! сказалъ молодой солдатъ, принадлежавшій къ отряду, помѣщенному во дворцѣ. Это другъ нашего полковника, Франка Герберта, и поэтому не могъ прійти сюда съ дурной цѣлью.
   Съ этими словами онъ подошелъ къ Гевиту и протянулъ ему свою жесткую худощавую руку.-- Вы Чильдерлейскій священникъ, докторъ богословія и, какъ я слышалъ, ученый и богобоязненный человѣкъ. Хотя наши вѣрованія различны, но я не хочу, чтобы васъ дурно встрѣтили здѣсь. Пойдемте со мной я сведу васъ къ капитану, который командуетъ здѣшнимъ отрядомъ.
   Лунный свѣтъ, падавшій на блѣдное худощавое лицо молодаго солдата, окаймленное чернымъ шлемомъ, придавалъ ему видъ привидѣнія.
   -- Вы не узнаете меня, сказалъ онъ замѣтивъ удивленіе Гевита. Но я видѣлъ васъ передъ Чильдерлейской церковью и замѣтилъ съ какой радостью поздоровался съ вами полковникъ Гербертъ, а тотъ, кого онъ любитъ, не можетъ быть дурнымъ человѣкомъ! Хотя вы служитель церкви, которая отвергаетъ святыхъ и за это отвергнута самимъ Богомъ; но я не теряю надежды, что вы можете быть спасены до дня страшнаго суда. День этотъ скоро наступитъ, потому что у пророка Даніила сказано...
   Онъ открылъ библію, которую носилъ всегда съ собой и прочелъ изъ восьмой главы книги пророка Даніила: "И услышалъ я отъ средины Илая голосъ человѣческій, который воззвалъ и сказалъ: Гавріилъ! объясни ему это видѣніе"...
   Бывшіе на караулѣ солдаты столпились около юноши и набожно слушали его слова.
   Этотъ моментъ возобновилъ въ памяти Гевита сцену передъ Чильдерлейскою церковью. Онъ живо представилъ себѣ молодаго милленарія, который своими мистическими объясненіями священнаго писанія произвелъ такое сильное впечатлѣніе на своихъ товарищей.
   -- Другъ мой, сказалъ Гевитъ, я не стану обманывать васъ. Дѣйствительно въ то время, какъ вы встрѣтили меня, я былъ Чильдерлейскимъ священникомъ; но я отставленъ отъ должности съ вчерашняго дня.
   -- Радуйтесь и благодарите Бога за эту милость! возразилъ приверженецъ пятой монархіи. Это былъ тотъ самый милленарій, котораго Франкъ Гербертъ назвалъ тогда Локіеромъ. Блѣдное лицо юноши воодушевилось; щеки покрылись яркимъ румянцемъ; онъ началъ проповѣдь:
   -- Скоро наступитъ время тяжкое, какого не бывало съ тѣхъ поръ, какъ существуютъ люди. Я видѣлъ знаменіе этого времени; и вы братья видѣли его. Еще нѣсколько мѣсяцевъ и настанетъ священный годъ явленія Мессіи. Въ книгѣ нашего пророка сказано: И слышалъ я, какъ мужъ въ льняной одеждѣ, находившійся надъ водами рѣки, поднявъ правую и лѣвую руки къ небу клялся живущимъ во вѣки, что къ концу времени, временъ и полувремени и по совершенномъ низложеніи силы народа святаго, все это совершится!.. Пророчество это исполнилось! Мы увидѣли впервые разсѣянныхъ чадъ народа святаго. Сегодня утромъ прибыли къ намъ въ лагерь святые мужи, братья апостоловъ и богобоязненныя женщины, дщери Деворы, Руеи, Маріи. Отверженные за грѣхи свои, они искупили ихъ долголѣтнимъ изгнаніемъ, нищетою и горемъ, пока Господь вновь не посѣтилъ ихъ своею милостію. Радуйтесь братья, евреи вступили на почну Англіи, Господь явилъ намъ знаменіе скораго пришествія Мессіи!...
   Локіеръ остановился въ изнеможеніи отъ сильнаго душевнаго напряженія, не соотвѣтствовавшаго его физической слабости; но черезъ минуту продолжалъ съ прежнимъ воодушевленіемъ:
   Между ними была дѣвушка прелестная какъ ангелъ, посланная небесными силами, чтобы подготовить насъ къ великолѣпію обѣтованной земли. Видѣлъ я также Исаака де-Кастро божьяго избранника, юношу, взоръ котораго просвѣтленъ лицезрѣніемъ Господа! Онъ говорилъ о близкомъ пришествіи Мессіи и разсказывалъ намъ, что предпринялъ путешествіе въ отдаленную часть свѣта, чтобы возвѣстить это своимъ единоплеменникамъ, живущимъ въ пустынѣ, но всѣ планы его рушились, потому что онъ былъ взятъ въ плѣнъ въ Бристолѣ. Послѣднее обстоятельство приводило его въ отчаяніе; онъ громко зарыдалъ по окончаніи своего разсказа. Я подошелъ къ нему, началъ утѣшать и мы крѣпко обнялись. Когда увидѣли это маловѣрные, то оставили въ покоѣ несчастныхъ странниковъ, которыхъ они до этого осыпали насмѣшками; а всѣ мои товарищи братски привѣтствовали ихъ. Вслѣдъ затѣмъ когда изъ Кембриджа полученъ былъ приказъ объ арестѣ прекрасной еврейки, то мы всѣ воспротивились этому.-- Они присланы намъ самимъ Богомъ; и мы будемъ оберегать каждаго изъ нихъ, какъ зѣницу ока! говорили мы. Но въ душѣ нашей была скорбь и уныніе; надъ нами тяготѣлъ гнѣвъ парламента, этихъ безбожныхъ пресвитеріанъ, которые подобно десяти колѣнамъ Израиля отпали отъ истинной вѣры. Мы боялись также за участь генерала Кромвеля; но Господь не оставилъ насъ: пріѣхалъ гонецъ съ извѣстіемъ, что Оливеръ Кромвель находится внѣ опасности и что пресвитеріане арестованы въ Кембриджѣ... Мы преклонили колѣна и принесли благодарственную молитву Всевышнему. Исаакъ де-Кастро, поднявъ руки къ небу, воскликнулъ: "Царство же и власть, и величіе царственное во всей поднебесной дано будетъ народу святыхъ Всевышнимъ, котораго царство -- царство вѣчное, и всѣ властители будутъ служить и повиноваться ему!.. Вечеромъ того же дня нашъ отрядъ получилъ приказъ выступить къ Эли; вслѣдъ за нами двинулись и другіе отряды изъ лагеря, который расположенъ въ здѣшней равнинѣ до лѣса Тпріое. Всѣ радовались, что Господь возвратилъ землю Ханаанскую святымъ его. Когда я доложилъ Кромвелю, какъ мы поступили съ евреями, то онъ одобрилъ наше поведеніе; и сказалъ, что многія мѣста священнаго писанія не могутъ быть объяснены инымъ способомъ, и что мы вѣрно поняли ихъ смыслъ... Теперь я къ вашимъ услугамъ г-нъ священникъ!
   Локіеръ направился къ главному входу собора и вошелъ въ него. Гевитъ слѣдовалъ за нимъ, глубоко взволнованный всѣмъ тѣмъ, что ему пришлось услышать:-- Такъ думаетъ и чувствуетъ армія! сказалъ онъ самому себѣ. При такомъ настроеніи большинства, среди религіознаго фанатизма однихъ и политической нетерпимости другихъ, врядъ ли возможно будетъ направить къ пристани злополучный корабль, называемый англійскимъ государствомъ!..
   Но видъ собора скоро отвлекъ его отъ этихъ размышленій; онъ весь отдался тяжелому впечатлѣнію, которое овладѣло его сердцемъ. Величественное зданіе стояло непоколебимо на своемъ фундаментѣ поддерживая обширный могучій сводъ собора. Все великолѣпіе англійской готической архитектуры, огромныя колонны и каменные столбы увѣнчанные фризами изъ каменныхъ листьевъ и цвѣтовъ, стройные пилястры, круглыя и остроконечныя арки предстали разомъ передъ глазами взволнованнаго служителя преслѣдуемой церкви. Мѣсяцъ, просвѣчивая черезъ каменную рѣшетку хоровъ, наполнялъ таинственнымъ полумракомъ необъятное пространство собора, который казался еще грандіознѣе при этомъ сооеобразномъ освѣщеніи. Но прелестная оконная живопись подверглась полному разрушенію: осколки стекла лежали на полу, вмѣстѣ съ отбитыми кусками мраморной мозаики. Искусная рѣзьба, украшавшая потолокъ, позолота и лазурь были покрыты копотью. Статуи древнихъ святыхъ и королей стояли полуразрушенныя на своихъ пьедесталахъ; у нѣкоторыхъ были отбиты головы, у другихъ руки и ноги. Херувимы и серафимы, "dexstra Domini", голуби и даже изображеніе Спасителя надъ алтаремъ были забрызганы известью. Мѣсяцъ спокойно проливалъ свой ровный свѣтъ на это дѣло разрушенія; высокіе хоры, массивныя колонны, изящные пилястры бросали свои тѣни. Но среди оскверненныхъ могилъ и уничтоженныхъ надписей все еще красовался нетронутый гербъ короля Генриха VIII надъ дверью южной стороны хоровъ; щитъ его поддерживали ангелы; и, при лунномъ освѣщеніи, можно было прочесть слѣдующую надпись выбитую въ камнѣ золотыми буквами: "Gracia Dei sum quod id sum. А. D. 1534" (Божіей милостью и есть то, что есть)...
   Гевитъ не ожидалъ увидѣть въ этомъ видѣ знаменитый соборъ, который представлялся такимъ блистательнымъ въ его мечтахъ. Еще въ 1644 году Кромвель собственною властью запретилъ епископальное богослуженіе въ соборѣ Эли; два года спустя парламентъ издалъ постановленіе, по которому проданы были всѣ епископальныя земли. Все это было извѣстно священнику; но его особенно поразило разореніе великолѣпнаго храма, въ которомъ не былъ виновенъ ни самъ Кромвель, ни его солдаты. Уничтоженіе образовъ, статуй и различныхъ украшеній въ англійскихъ соборахъ и приходскихъ церквахъ было дѣломъ однихъ пресвитеріанъ и тотчасъ же прекратилось, когда усилилось вліяніе Кромвеля. Тѣмъ не менѣе пресвитеріане свирѣпствовали три года; и врядъ ли возможно вычислить или описать, какъ велико было это разореніе. О размѣрахъ его можно судить изъ того, что теперь, два столѣтія спустя послѣ того времени, несмотря на постоянныя поправки, слѣды разрушенія до сихъ поръ замѣтны въ соборѣ Эли. Такъ, напримѣръ, на сѣверной сторонѣ его, параллельно съ хорами, видны остатки живописи на бѣлой стѣнѣ; въ углахъ нѣкоторыхъ оконъ уцѣлѣли куски прежнихъ пестрыхъ стеколъ, сотни изувѣченныхъ статуй оставлены въ этомъ видѣ и до сихъ поръ.
   Локіеръ при всемъ своемъ фанатизмѣ замѣтилъ огорченіе священника.
   -- Не печальтесь! сказалъ онъ. Кому нужна ваша святыня изъ камня и металла! Престолъ Господа на небесахъ; въ писаніи сказано: кто приноситъ въ жертву хвалу, тотъ чтитъ Меня, и кто наблюдаетъ за путемъ своимъ, тому явлю Я спасеніе Божіе!.. Какъ видите, мы ничего не сдѣлали, чтобы увеличить ваше горе! Все это случилось до насъ. Я скорѣе согласился бы огорчить брата, и богоугоднаго человѣка, нежели того, кого уже постигъ гнѣвъ Божій. Мы не бражничаемъ въ вашемъ храмѣ, не устраиваемъ яслей, не срываемъ покровы съ вашихъ алтарей на попоны лошадямъ, не мѣняемъ церковную утварь на табакъ! Мы предпочитаемъ спать на открытомъ воздухѣ, нежели здѣсь, чтобы не причинить вамъ новыхъ огорченій...
   Съ этими словами Локіеръ отворилъ сѣверную дверь и въ сопровожденіи священника вышелъ на площадь, отдѣлявшую соборъ отъ епископальнаго дворца. Теперь площадь эта покрыта лугомъ и обсажена деревьями, которыя достигли значительной высоты; но въ описываемое время она представляла пустырь, переполненный мусоромъ и всякимъ соромъ. Посреди горѣли высокіе костры, вокругъ которыхъ расположились солдаты и стояли привязанныя къ забору лошади.
   Локіеръ представилъ посѣтителя своему капитану, который, услыхавъ о желаніи священника видѣться съ Кромвелемъ спросилъ у него пропускной листъ, говоря, что безъ этой бумаги не велѣно никого пропускать къ генералу.
   -- Мнѣ не трудно было бы достать его отъ вашего полковника, Франка Герберта, съ которымъ я друженъ много лѣтъ, возразилъ Гевитъ; но къ сожалѣнію я упустилъ это изъ виду. Впрочемъ я желаю видѣть генерала по частному дѣлу, и надѣюсь, что онъ согласится принять меня, если ему доложатъ мое имя.
   -- Въ такомъ случаѣ, я охотно провожу васъ, сказалъ капитанъ, приглашая Гевита слѣдовать за нимъ.
   Они пересѣкли площадь и, пройдя мимо церкви и небольшаго кладбища, остановились у обширнаго зданія, за которымъ начинались поля. Въ этомъ домѣ жилъ Кромвель.
   Зданіе это существуетъ до сихъ поръ почти въ томъ же видѣ, съ своими толстыми стѣнами, правильно расположенными этажами, огромными трубами, широкими окнами, узкими темными корридорами и низкими комнатами. Массивныя каменныя стѣны и толстый дубовый паркетъ уцѣлѣлъ до настоящаго времени; здѣсь нѣтъ и слѣда роскоши и великолѣпнаго убранства новѣйшихъ жилищъ; все носитъ отпечатокъ прочности и степенности. Домъ этотъ пережилъ много поколѣній, перешелъ черезъ многія руки; но въ немъ все еще хранилось воспоминаніе о Кромвелѣ. Въ двухъ комнатахъ уцѣлѣли деревянныя панели, выкрашенныя краской; въ бывшей гостиной стоитъ большой старинный каминъ, убранный деревянной рѣзьбой и виситъ гравюра изображающая "Кромвеля, отвергающаго королевскую корону". Обширные конюшни и амбары занимаютъ ту часть двора, гдѣ нѣкогда было жилище прежняго монастырскаго арендатора. Узкая тропинка, протоптанная по лугу ведетъ къ главному входу дома, а налѣво между деревьями стоитъ маленькая каменная церковь св. Маріи.

-----

   Гевитъ остался на дворѣ, ожидая возвращенія капитана. Домъ и сосѣднія строенія, погруженныя въ мракъ, бросали широкія тѣни на землю; только окна нижняго этажа были ярко освѣщены. Отсюда слышалось торжественное пѣніе 132-го псалма переложеннаго на музыку: "Какъ хорошо и какъ пріятно жить братьямъ вмѣстѣ!" пѣлъ хоръ мужскихъ и женскихъ голосовъ. Затѣмъ изъ хора выдѣлились два женскихъ голоса, нѣжные, ласкающіе, какъ пѣніе весеннихъ птицъ: "Это -- какъ драгоцѣнный елей на головѣ стекающій на бороду Ааронову, стекающій на края одежды его" -- пропѣлъ одинъ голосъ. "Какъ роса Ермонская сходящая на горы Сіонскія. И такъ заповѣдалъ Господь благословеніе и жизнь на вѣки!" пропѣлъ другой голосъ.
   Звуки эти произвели глубокое впечатлѣніе на одинокаго слушателя, стоящаго подъ окномъ, и сильнѣе тронули его, чѣмъ онъ могъ ожидать послѣ такого долгаго времени. Это былъ тотъ самый мелодичный обаятельный голосъ, который онъ слышалъ однажды на влажныхъ лугахъ С. Ивса, въ немъ сказывалась та же полнота жизни, томленія и любви, но онъ сталъ еще выразительнѣе и задушевнѣе: ребенокъ превратился въ женщину. Но тутъ оба женскихъ голоса присоединились къ хору, который еще разъ повторилъ послѣднюю строфу: "Итакъ заповѣдалъ Господь благословеніе и жизнь на вѣки... и вѣки" -- раздалось среди тишины лунной ночи.
   Гевитъ задумчиво прислушивался къ медленно замирающимъ звукамъ, но въ это время вернулся капитанъ съ извѣстіемъ, что онъ можетъ немедленно видѣть Кромвеля. Его провели мимо двойнаго ряда военныхъ мундировъ, которые вѣжливо разступались передъ нимъ, такъ какъ было извѣстно, что онъ идетъ къ Кромвелю, которому доложили объ его посѣщеніи по окончаніи вечерней молитвы.
   Кромвель привѣтливо встрѣтилъ молодаго священника, котораго всегда зналъ съ наилучшей стороны, съ радостью встрѣтили его и другіе члены семьи, такъ какъ онъ часто бывалъ въ ихъ домѣ въ С. Ивеѣ.
   -- Бетси, сказалъ Кромвель обращаясь къ дочери, тебѣ слѣдовало бы поздороваться прежде всѣхъ съ твоимъ бывшимъ учителемъ!
   -- Разумѣется, но я ожидала, что онъ самъ подойдетъ ко мнѣ!
   -- Какова самоувѣренность свѣтской женщины! замѣтилъ съ улыбкой Кромвель.
   -- Добрый вечеръ, мой дорогой старый другъ, сказала она, протягивая руки нежданному гостю.
   Сердце Гевита усиленно забилось при звукахъ знакомаго голоса, который въ эту минуту казался ему еще мелодичнѣе, нежели въ пѣніи. Они не видѣлись съ тѣхъ поръ, какъ онъ въ послѣдній разъ простился съ нею въ С. Ивеѣ; еще больше увеличилась раздѣлявшая ихъ пропасть: она была дочь Кромвеля, онъ служитель преслѣдуемой церкви, приверженецъ плѣннаго короля...
   Глаза его съ любовью остановились на миломъ знакомомъ лицѣ. Въ ея глазахъ сверкнули слезы, рука задрожала въ рукѣ человѣка, который освѣтилъ ея раннюю молодость прелестью поэзіи. Она сдѣлалась еще лучше со времени ихъ разлуки, и именно такою, какой онъ представлялъ себѣ ее. Передъ нимъ было олицетвореніе образа, созданнаго его воображеніемъ. Очарованіе молодости, сила и полнота жизни проглядывали въ каждомъ ея движеніи и придавали неотразимую прелесть ея стройной граціозной фигурѣ, тонкимъ, и отчасти неправильнымъ чертамъ лица. У ней были такіе же голубые глаза, какъ у отца, но кроткіе и ласковые; въ нихъ не было и тѣни той строгости и гордаго сознанія величія властелина, которое придавало такое суровое выраженіе лицу Кромвеля. Она была его любимою дочерью и хотя онъ часто подсмѣивался надъ тѣмъ, что онъ называлъ "свѣтскимъ обращеніемъ", а мы назвали бы "женственностью", но эта сторона характера всего болѣе привязывала его къ дочери.
   Поздоровавшись съ Гевитомъ, она спросила его о дочери Чильдерлейскаго баронета.
   Но отецъ остановилъ ее: Бетси, сказалъ онъ, ты забыла познакомить Клейполя съ нашимъ дорогимъ гостемъ.
   Густая краска выступила на щекахъ молодой женщины. Она торопливо представила своего мужа бывшему учителю.
   Посторонній наблюдатель, вѣроятно, замѣтилъ бы какъ поблѣднѣлъ Гевитъ въ эту минуту; губы его съ трудомъ произнесли обычное привѣтствіе. Но Ричардъ Кромвель, близкій другъ Клейполя, вывелъ его изъ замѣшательства своей веселой болтовней.
   -- Разскажите намъ, что дѣлается въ Чильдерлеѣ? сказалъ онъ, дружески пожимая руку Гевиту. Помнитъ ли моя хорошенькая кузина бездѣльника Ричарда, какъ называетъ меня отецъ. Дѣйствительно, я вполнѣ заслужилъ эту кличку, но, тѣмъ не менѣе, я всегда былъ хорошимъ товарищемъ и съ радостью вспоминаю о нашихъ дѣтскихъ играхъ. Къ несчастію Оливія, вѣроятно, совсѣмъ забыла о моемъ существованіи, хотя на лугу Slepe НоІГя мы даже обручились съ нею кольцами, свитыми изъ цвѣтовъ скороспѣлки. Но молодыя дѣвушки рѣдло помнятъ своихъ прежнихъ обожателей.
   Елисавета Клейполь, пользуясь тѣмъ, что на нее никто не обращаетъ вниманія, подошла къ окну и, казалось, вся погрузилась въ созерцаніе тихой лунной ночи. По желанію отца, она недавно вышла замужъ за изящнаго молодаго офицера, котораго мы встрѣтили въ обществѣ Ричарда Кромвеля наканунѣ битвы при Незби. Клейполь принадлежалъ къ богатой и уважаемой фамиліи, былъ одаренъ физической силой и красотой сыновей Альбіона и, по внѣшности, вполнѣ годился въ мужья граціозной дочери Кромвеля. Но мы не беремся рѣшить, какія сомнѣнія и колебанія тревожили ея душу, когда она, уступая волѣ отца, согласилась выйти замужъ за нелюбимаго человѣка.
   Со дня свадьбы она жила съ мужемъ въ имѣніи по близости Норборо, въ Нортемитонскомъ графствѣ; молодые супруги пріѣхали теперь въ Эли, наравнѣ съ другими членами семьи, для свиданія съ Кромвелемъ, который, благополучно избѣгнувъ грозившей ему опасности, остановился на короткое время въ домѣ своей матери.
   Старшая дочь Кромвеля, Бригита, почти вслѣдъ за сестрой вышла замужъ за Иретона. Хотя по мнѣнію отца она была гораздо серьезнѣе и болѣе проникнута религіознымъ рвеніемъ, нежели Бетси, но настолько же уступала послѣдней въ красотѣ и нравственныхъ свойствахъ, насколько Иретонъ во всѣхъ отношеніяхъ превосходилъ Клейполя. Генералъ Иретонъ принадлежалъ къ числу наиболѣе выдающихся личностей среди людей окружавшихъ Кромвеля; ученый и воинъ въ одно и то же время, онъ поражалъ непріятеля двойнымъ оружіемъ и, подобно Юлію Цезарю, находилъ, что мечъ только въ соединеніи съ перомъ можетъ внушить уваженіе къ солдату и сдѣлать его способнымъ принести дѣйствительную пользу родинѣ.
   Генри, второй сынъ Кромвеля, при своемъ сдержанномъ и созерцательномъ характерѣ оставался въ тѣни до тѣхъ поръ, пока его не выдвинули событія и не доказали свѣту, что онъ достойный сынъ своего отца и призванъ судьбой быть его послѣдователемъ. Двѣ младшія дочери знаменитаго побѣдителя при Незби, Мери и Франциска, одиннадцати и девяти лѣтъ, застѣнчиво подошли къ гостю, держась за платье матери, пожилой женщины съ кроткимъ и пріятнымъ выраженіемъ лица.
   -- Вотъ мои маленькія хозяйки! сказалъ съ улыбкой Кромвель, взявъ за руки обѣихъ дѣвочекъ, которыя еще больше сконфузились.
   Кромвель былъ въ наилучшемъ расположеніи духа, давно уже домашніе не видѣли его такимъ веселымъ. Онъ почтительно обратился къ своей матери, восьмидесятилѣтней старухѣ, съ старомодными брыжжами вокругъ шеи, въ фижмахъ, и шелковой мантильи. Она сидѣла бодрая и веселая въ той самой комнатѣ, гдѣ много лѣтъ тому назадъ сиживала дѣвушкой. Домъ этотъ достался ей по наслѣдству отъ брата, сэра Джона Стюарда, и былъ для нея особенно дорогъ, такъ какъ она родилась въ немъ и провела раннюю молодость. Въ послѣдніе годы семья Кромвеля безвыѣздно жила здѣсь.
   Кромвель подвелъ гостя къ матери со словами: -- Узнаете ли вы его? Это Чильдерлейскій священникъ, онъ можетъ сообщить вамъ извѣстія о семьѣ баронета.
   На правильномъ и все еще прекрасномъ лицѣ старухи появилась радостная улыбка. Она особенно интересовалась Оливіей, и заочно любила ее больше другихъ внучекъ, такъ какъ всѣ говорили, что дочь баронета въ семью Стюардовъ и замѣчательно похожа на нее и ея умершаго брата. Поэтому она ласково протянула руку священнику и съ живостью, которую трудно было ожидать при ея преклонныхъ лѣтахъ, начала распрашивать его объ обитателяхъ Чильдерлейскаго замка.
   Война и политическія распри, охватившія въ послѣдніе годы всю Англію не произвели ни малѣйшей перемѣны въ чувствахъ и симпатіяхъ старой женщины.
   -- Мнѣ очень жаль, сказалъ Кромвель, обращаясь къ своему гостю, что вы пріѣхали въ такое тревожное время! Часа черезъ два я долженъ выѣхать отсюда въ кембриджскій лагерь.
   -- Гдѣ васъ ожидаютъ съ нетерпѣніе сэръ, возразилъ священникъ. Если вы позволите мнѣ сопровождать васъ, то я могу переговорить съ вами дорогой о дѣлѣ, которое вынудило меня пріѣхать сюда. Поэтому не стану отнимать у васъ время, которое вы можете употребить на что-либо другое.
   Кромвель отвѣтилъ, что онъ всегда готовъ пожертвовать своимъ временемъ, когда отъ этого зависитъ счастье человѣка.
   -- Вопросъ не о моемъ личномъ счастьѣ, возразилъ Гевитъ, а о благѣ цѣлаго народа.
   -- Тѣмъ болѣе обязанъ я немедленно выслушать васъ. Съ каждымъ днемъ увеличиваются бѣдствія несчастной войны, тяготѣющей надъ нашимъ народомъ и печальныя послѣдствія междоусобій пролитія крови и голода.
   -- Значитъ и вы желаете мира! воскликнулъ Гевитъ. Я былъ увѣренъ, что иначе и не могло быть.
   -- Да, мы всѣ желаемъ положить конецъ этому неестественному порядку вещей! возразилъ Кромвель. Повѣрьте мнѣ, что мое единственное желаніе прекратить эту войну съ божіей помощью, чтобы дать возможность народу жить также спокойно, какъ онъ жилъ прежде.
   -- Но мнѣ кажется, возразилъ Гевитъ, что это возможно, только при томъ условіи, если побѣдитель настолько великодушенъ, чтобы щадить побѣжденныхъ враговъ и не преслѣдовать ихъ въ политическомъ и религіозномъ отношеніи.
   -- Разумѣется, но кромѣ терпимости необходимо предоставить всѣмъ и каждому полную личную свободу, замѣтилъ Кромвель. Мы абсолютно отвергаемъ принципъ непогрѣшимости, какъ въ церковныхъ, такъ и личныхъ дѣлахъ. Въ вопросахъ вѣры и совѣсти каждый человѣкъ -- собственный судья; но въ общественныхъ дѣлахъ онъ долженъ подчиняться общему рѣшенію. Всѣ религіи равны; и ни одна изъ нихъ не можетъ быть господствующей; пусть отдѣльныя личности видятъ въ Римѣ источникъ спасенія и раболѣпствуютъ передъ папой; но Римъ не будетъ больше властвовать надъ цѣлымъ міромъ. Величайшій изъ законовъ -- законъ любви заставляетъ меня относиться одинаково ко всѣмъ людямъ! Если мы доживемъ до того счастливаго времени, когда всѣмъ будетъ предоставлена свобода религіи и убѣжденій, то я считалъ бы въ высшей степени неразумнымъ и несправедливымъ, еслибы кого-нибудь лишили его законныхъ правъ изъ боязни, что онъ можетъ злоупотребить ими. Это было бы равносильно тому, что еслибы кто-нибудь сталъ настаивать на необходимости, чтобы вино было изгнано изъ страны въ виду искорененія пьянства...
   Гевиту показалось, что теперь наступилъ удобный моментъ и онъ можетъ приступить къ исполненію своей завѣтной мечты. Давно ждалъ онъ этого момента и приготовлялся къ нему; но тѣмъ не менѣе голосъ его задрожалъ, когда онъ заговорилъ съ Кромвелемъ о той пользѣ, какую можетъ принести его свиданіе съ королемъ.
   Кромвель спокойно выслушалъ своего собесѣдника; ни одна черта лица его не дрогнула.
   -- Вамъ, вѣроятно, извѣстно настроеніе короля? спросилъ онъ равнодушнымъ тономъ.
   Гевитъ отвѣтилъ, что онъ слышалъ отъ достовѣрныхъ людей, что король чувствуетъ себя въ высшей степени несчастнымъ подъ охраной парламентской коммисіи, тѣмъ болѣе, что его стѣсняютъ въ религіозномъ отношеніи. Онъ окруженъ пресвитеріанскими духовными лицами и лишенъ общества собственныхъ придворныхъ капеллановъ. Его величество считалъ бы для себя большимъ облегченіемъ, еслибы онъ былъ избавленъ отъ подобныхъ стѣснительныхъ мѣръ и ему дозволили бы явиться въ армію.
   Кромвель слушалъ молча и почти безучастно разсказъ священника, но при послѣднихъ словахъ глаза его сверкнули гнѣвомъ. Но это былъ мимолетный зловѣщій блескъ молніи; затѣмъ лицо его сдѣлалось неподвижнымъ и приняло прежнее выраженіе полнаго равнодушія.
   Онъ пропѣлъ сквозь зубы два такта какой-то мелодіи, и послѣ минутнаго молчанія спросилъ священника: не хочетъ ли онъ закусить передъ отъѣздомъ?
   Гевитъ былъ такъ озадаченъ этимъ неожиданнымъ вопросомъ, что съ удивленіемъ посмотрѣлъ на Кромвеля, который не дожидаясь его отвѣта, обратился къ женѣ и попросилъ ее немедленно распорядиться объ ужинѣ.
   Къ какому заключенію могъ прійти священникъ? Напрасно его взглядъ старался прочесть что-либо на лицѣ Кромвеля или вывести то или другое заключеніе изъ его обращенія съ нимъ.
   Въ полночь былъ поданъ сигналъ къ отъѣзду. Кромвель простился съ домашними и еще разъ подошелъ къ матери: -- Помолитесь за меня, сказалъ онъ, чтобы я удостоился исполнить то дѣло, къ которому призвалъ меня Господь!
   Старуха съ благоговѣніемъ положила обѣ руки на голову сына и торжественно благословила его.
   

ГЛАВА II.
Корнетъ Джойсъ на пути къ извѣстности.

   На другой день, рано утромъ, путники поднялись на высокій холмъ, съ котораго открывался прекрасный видъ на окружающую равнину. Медленно исчезали сумерки. Вдали на востокѣ поднималась грозовая туча, окрашенная темнопурпуровыми лучами восходящаго солнца; сквозь сѣроватый туманъ, застилавшій весь небосклонъ, мѣстами проглядывала лазурь, которая все болѣе и болѣе принимала стальной цвѣтъ. Дулъ холодный, сѣверный вѣтеръ.
   Вся равнина, насколько можно было охватить глазомъ, была покрыта бѣлыми палатками. Шпицы церковныхъ башенъ, бѣлѣвшіе на различныхъ пунктахъ горизонта, обозначали границы пространства, занятаго войскомъ, этимъ могучимъ гигантомъ, осужденнымъ на бездѣйствіе, который нетерпѣливо потрясалъ своими цѣпями. Но приближался человѣкъ, который долженъ былъ вывести его изъ этого состоянія насильственнаго покоя.
   Ферфаксъ медлилъ и ни на что не рѣшался. Неувѣренный въ томъ, какой оборотъ примутъ дѣла, онъ сталъ относиться съ сомнѣніемъ къ избранному имъ пути и не предпринималъ никакихъ мѣръ противъ злоупотребленій пресвитеріанской партіи. Люди, близко знавшіе характеръ главнокомандующаго, объясняли его нерѣшительность вліяніемъ леди Ферфаксъ, которая, несмотря на свое голландское воспитаніе, была всѣмъ сердцемъ предана пресвитеріанству. Такимъ образомъ Ферфаксъ, незамѣтно для него самого, очутился въ положеніи номинальнаго главнокомандующаго, и если онъ дѣлалъ тотъ или другой шагъ, то скорѣе въ силу необходимости, нежели по собственной иниціативѣ. Армія была безполезнымъ орудіемъ въ его рукахъ, такъ какъ у него не доставало рѣшимости, ни поддержать пресвитеріанскій парламентъ, которому теперь грозила неминуемая опасность, ни идти противъ него. Душой арміи былъ другой человѣкъ: онъ представлялъ собой воплощеніе силы, которая могла направить ее къ опредѣленной цѣли. Теперь этотъ человѣкъ находился въ недалекомъ разстояніи отъ нея на высотѣ холма, освѣщеннаго лучами восходящаго солнца.
   Взоръ Кромвеля остановился на картинѣ безчисленныхъ палатокъ, разбросанныхъ у его ногъ. Онъ видѣлъ передъ собой неподвижную людскую массу, объятую глубокимъ сномъ, и казалось, взвѣшивалъ ея силы. Но вотъ, среди ровныхъ симметрически протянутыхъ линій, внезапно появилась толпа людей; послышался глухой мѣрный шумъ; еще нѣсколько минутъ и, несмотря на значительное разстояніе, можно было ясно различить лошадей и всадниковъ; на ихъ латахъ и шлемахъ отсвѣчивало утреннее солнце.
   -- Это они! сказалъ Кромвель, передавая свою подзорную трубу Иретону.-- Я узналъ корнета Джойса; онъ какъ будто угадалъ мое желаніе.
   -- Джойсъ толковый малый! отвѣтилъ Иретонъ.
   -- И честная душа, несмотря на всѣ свои прегрѣшенія, добавилъ Генри Кромвель.-- Я видѣлъ его во время битвы при Незби и убѣдился въ искренности его обѣщанія -- не щадить жизни, дарованной ему моимъ отцомъ.
   -- Онъ обязанъ своимъ спасеніемъ Всевышнему, которому быть можетъ угодно было избрать его своимъ орудіемъ въ данномъ случаѣ, возразилъ Кромвель.
   -- Я не знаю, насколько серіозно онъ относится къ своей задачѣ, сказалъ Ричардъ Кромвель, но мнѣ пришлось убѣдиться на опытѣ, что на него можно положиться въ дѣлахъ, гдѣ нуженъ умъ и ловкость. Въ молодости это былъ отчаянный смѣльчакъ, которому удавались невѣроятныя продѣлки. Онъ былъ юристомъ, актеромъ, служилъ ландкнехтомъ подъ начальствомъ Тилли, и даже чуть ли не былъ портнымъ, какъ его отецъ.
   -- Надѣюсь, что ты не ставишь въ упрекъ отцу или сыну ихъ ремесло, замѣтилъ строгимъ тономъ Кромвель.-- Я не разъ бывалъ въ домѣ стараго Джойса, который въ свое время оказалъ весьма существенныя услуги нашему дѣлу, и желалъ бы чтобы въ настоящее время онъ продолжалъ вести себя такъ, какъ прежде.
   -- Если не ошибаюсь, вы говорите объ Альдерманѣ Джойсѣ? сказалъ Гевитъ. Но извѣстно ли вамъ, что онъ арестованъ вчера въ Кембриджѣ вмѣстѣ съ другими членами лондонскаго комитета? Арестъ произведенъ Франкомъ Гербертомъ вслѣдствіе секретнаго письма Дензиля Голлиса, которое было доставлено ему корнетомъ Джойсомъ, сыномъ Альдермана...
   Кромвель былъ видимо пораженъ этимъ извѣстіемъ.-- Дензиль Голлисъ, глаза пресвитеріанской партіи! сказалъ онъ послѣ минутнаго молчанія.-- Не моя вина, если дѣло принимаетъ худшій оборотъ, нежели я желалъ бы этого... Мнѣ очень жаль старика Джойса... Тѣмъ не менѣе, во имя прежней дружбы, я постараюсь примирить его съ сыномъ, хотя врядъ ли это окажется возможнымъ. Въ случаѣ неудачи, корнетъ Джойсъ можетъ выбирать между мною и своимъ отцомъ... Но довольно объ этомъ! Вамъ извѣстно джентльмены, что насъ ожидаетъ въ лагерѣ!
   Кавалеристы пришпорили своихъ лошадей, и вскорѣ громкое "ура!" возвѣстило о прибытіи Кромвеля въ армію.
   Кромвель въ сопровожденіи свиты проѣхалъ шагомъ мимо рядовъ палатокъ, останавливаясь по временамъ, чтобы отвѣтить на поклонъ, сказать слово поощренія или похвалы солдатамъ, которые радостно привѣтствовали его. Когда онъ приблизился къ аванпостамъ, глаза его остановились на группѣ незнакомыхъ ему людей, въ своеобразныхъ нарядахъ, покрытыхъ пылью съ рѣзкимъ восточнымъ типомъ лица. Изъ группы выдѣлился старикъ съ длинной сѣдой бородой и, протянувъ къ нему руки, громко прочелъ молитву на еврейскомъ языкѣ.
   Кромвель вопросительно посмотрѣлъ на него.
   Старикъ подошелъ къ нему и сказалъ по-англійски: Великій мужъ, ты удивленъ, что я привѣтствую тебя подобнымъ способомъ; но моя религія предписываетъ мнѣ читать эту молитву при встрѣчѣ съ сильными міра сего или королями...
   Рука Кромвеля замѣтно дрогнула при послѣднихъ словахъ еврея: онъ потянулъ съ такой силой повода своей лошади, что та взвилась на дыбы; но онъ ловко успокоилъ испуганное животное.
   Ему доложили, что это транспортъ плѣнныхъ, недавно доставленный въ лагерь.
   -- Изъ Бристоля? я слышалъ объ этомъ! возразилъ Кромвель вглядываясь въ лица странниковъ, которые, съ видимымъ безпокойствомъ, ожидали его рѣшенія. Онъ былъ особенно пораженъ наружностью красиваго юноши, который восторженно смотрѣлъ на него своими темными выразительными глазами и казалось, находился въ состояніи близкомъ къ экстазу.
   -- Это вы такой? спросилъ Кромвель обращаясь къ юношѣ.
   -- Еврей Исакъ де-Кастро, который благодаритъ Бога Израиля удостоившаго насъ видѣть лицо твое! Я слышалъ о тебѣ, что духъ Божій въ тебѣ, и свѣтъ, и разумъ, и высокая мудрость найдена въ тебѣ. День освобожденія близокъ! Я уразумѣлъ это видѣніе... Вотъ тотъ, котораго мы ожидали; онъ совершитъ много великаго для Израля! Преклоните передъ нимъ колѣна сыны и дщери Іудины...
   Съ этими словами юноша прикоснулся губами къ стремени Кромвеля, между тѣмъ какъ остальные евреи опустились на колѣна, съ мольбой протягивая къ нему руки.

-----

   Кромвель безпокойно повернулся на сѣдлѣ при видѣ такой необычайной сцены и сдѣлалъ нетерпѣливое движеніе. Но въ эту минуту къ нему подошелъ Локіеръ и, взявъ за руку, воскликнулъ умоляющимъ голосомъ:
   -- Пощадите ихъ, они предвѣстники вѣчнаго царствованія!..
   Кромвель не сочувствовалъ ученію миллинаріевъ; но, признавая
   полную свободу религіозныхъ воззрѣній, относился снисходительно къ заблужденіямъ всякихъ сектъ, пока они не проявляли стремленій опасныхъ для спокойствія государства. "Религіозныя убѣжденія никому не вредятъ кромѣ тѣхъ, которые имѣютъ ихъ!" сказалъ онъ однажды въ разговорѣ съ своими друзьями.
   Кромвель, освободивъ свою свою руку, спокойно слушалъ фанатика, который продолжалъ съ возрастающимъ волненіемъ:-- Слово Господне исполнится!.. и по совершенномъ низложеніи силы народа святаго, все это совершится. Къ концу времени и временъ и полувремени они снова вступятъ въ землю Ханаанскую. Въ 135 псалмѣ сказано: "И вывелъ Израиля изъ среды его рукою крѣпкою и мышцею простертою; ибо во вѣкъ милость его!..
   -- Да, великъ Господь нашъ! возразилъ Кромвель. "Онъ творитъ все, что хочетъ на небесахъ и на землѣ, на моряхъ и во всѣхъ безднахъ. Возводитъ облака отъ края земли, творитъ молніи при дождѣ, изводитъ вѣтеръ изъ хранилищъ своихъ!.."
   Кромвель любилъ поэтическій языкъ библіи, особенно ветхаго завѣта и охотно приводилъ изъ него цитаты. Книга эта была знакома ему съ ранней молодости; онъ не предпринималъ никакого дѣла, не испросивъ указанія свыше; отвѣтами служили для него изрѣченія библіи. Въ этихъ случаяхъ онъ удалялся въ свою комнату, запиралъ дверь на ключъ и усердно молился; благочестивое рвеніе вызывало у него обильныя слезы; затѣмъ отуманенный внутреннимъ волненіемъ онъ бралъ библію и раскрывалъ ее. Изрѣченіе на которомъ останавливался его взоръ давало требуемое рѣшеніе, котораго онъ неуклонно держался, несмотря ни на какіе доводы разсудка и другія мѣста священной книги.
   -- Встаньте, сказалъ онъ обращаясь къ евреямъ сходя съ лошади. Разскажите, какъ вы попали сюда и что могу я сдѣлать для васъ.
   Авраамъ, лучше другихъ владѣвшій англійскимъ языкомъ, взялъ на себя роль оратора. Спокойно, безъ всякаго преувеличенія, онъ разсказалъ общій ходъ дѣла и, перейдя къ частностямъ, сообщилъ, что нѣсколько лѣтъ тому назадъ пріѣхалъ въ Англію, чтобы предложить свои услуги королю. Благодаря этому онъ потерялъ всякую связь съ родиной и рѣшилъ навсегда остаться въ новомъ отечествѣ; дѣти его (онъ указалъ на сына и дочь) воспитывались въ Англіи; прежняго имущества у него остался только клочекъ земли и домъ въ Лондонѣ, которые конфискованы парламентомъ. Въ заключеніе, Авраамъ разсказалъ все, что ему было извѣстно относительно условій жизни и желаній другихъ плѣнниковъ.
   Откровенный и правдивый разсказъ умнаго еврея произвелъ пріятное впечатлѣніе на Кромвеля, который ни разу не прервалъ его и по временамъ одобрительно кивалъ головой.
   Тѣмъ не менѣе евреямъ не суждено было узнать въ эту минуту рѣшеніе своей участи изъ устъ самого Кромвеля, такъ какъ вниманіе послѣдняго было привлечено прибытіемъ арестованныхъ пресвитеріанъ. Они были окружены конвоемъ, во главѣ котораго ѣхалъ полковникъ, Франкъ Гербертъ.
   Кромвель отправился на встрѣчу приближавшейся группѣ. Многіе изъ членовъ духовнаго суда были нѣкогда его друзьями и горячими приверженцами; но теперь смертельная вражда раздѣляла ихъ. Кромвель шелъ медленно, погруженный въ свои мысли; но едва сдѣлалъ онъ нѣсколько шаговъ, какъ позади его послышался своеобразный женскій крикъ, который заставилъ его оглянуться.
   -- Это Мануэлла! подумалъ Гевитъ узнавъ голосъ несчастной дѣвушки, исчезнувшей такъ внезапно изъ Чильдерлейскаго замка.
   Гевитъ не ошибся: это была Мануэлла. Неожиданное появленіе Франка Герберта послѣ всѣхъ испытанныхъ ею волненій наполнило ее сердце самыми разнообразными ощущеніями. Безумная радость, которую она ощутила въ первую минуту смѣнилось чувствомъ неопредѣленнаго страха и глубокой печали. Дыханье замерло въ ея груди: она громко вскрикнула и едва не лишилась чувствъ; но глаза ея были неподвижно устремлены на приближавшагося всадника.
   -- Этого еще не доставало! воскликнулъ де Кастро. Опомнись! Не ужели ты хочешь, чтобы гнѣвъ Господень снова обрушился на насъ!...
   -- Что съ вами, чѣмъ могу я помочь вамъ? спросилъ Франкъ Гербертъ, который, узнавъ издали подругу Оливіи, сошелъ съ лошади и поспѣшно пробрался сквозь окружавшую ея толпу.
   Мануэлла вздрогнула при этомъ вопросѣ и молча опустила глаза.
   -- Подруга Оливіи можетъ разсчитывать на мою дружбу! сказалъ онъ тономъ искренняго участія, который тронулъ Мануэллу до слезъ.
   -- Откуда эта дѣвушка? спросилъ Кромвель, видѣвшій предъидущую сцену.
   -- Я знаю кто она! сказалъ рѣзкій гнусливый голосъ. Она пріѣхала сюда переодѣтая пажемъ съ преступнымъ намѣреніемъ передать королю письма враговъ нашего народа. Это выродокъ чужой страны, орудіе тираніи, продажная угодница похоти знатныхъ людей!...
   Мануэлла выпрямилась; губы ея задрожали отъ гнѣва и волненія; но она не въ состояніи была произнести ни одного слова.
   Для защиты невинной дѣвушки выступилъ корнетъ Юргенъ. Негодяй, крикнулъ онъ, ударивъ изо всѣхъ силъ ложнаго донощика. Клянусь честью, что я готовъ взять на себя отвѣтственность передъ цѣлой арміей и нашимъ генераломъ, но я раздавлю тебя какъ ядовитую змѣю.
   -- А я утверждаю передъ цѣлой арміей и въ присутствіи генерала Кромвеля, что эта тварь -- еретичка и любовница герцога Бокингема! крикнулъ противникъ Юргенса, падая на землю подъ его ударами.
   -- Ты лжешь! проговорила съ усиліемъ Мануэлла.
   Но слова ея были заглушены ропотомъ, который послышался среди ея единовѣрцевъ. Они заговорили разомъ на своемъ языкѣ; на лицахъ ихъ выразился ужасъ;-- неужели это она... спрашивали они съ недоумѣніемъ другъ друга.
   Мануэлла слышала все, что они говорили между собой. Она обратилась къ нимъ и съ полнымъ самообладаніемъ сказала твердымъ и спокойнымъ голосомъ:-- Да, вы не ошиблись, я Мануэлла д'Акоста.
   -- Будь ты проклята! закричали въ одинъ голосъ амстердамскіе евреи, отступая отъ молодой дѣвушки съ презрѣніемъ и страхомъ.
   -- Ты сама измѣнила себѣ! скакалъ вполголоса де-Кастро, стоявшій рядомъ съ нею.
   Изъ группы пресвитеріанъ выдѣлился старикъ и, подойдя къ корнету Джойсу, назвалъ его по имени.
   Юргенъ поблѣднѣлъ, услыхавъ голосъ своего отца, и съ громкимъ восклицаніемъ бросился къ его ногамъ.
   Это было ихъ первое свиданіе послѣ семилѣтней разлуки. Георгъ Іеремія Джойсъ, альдерманъ Лондонскаго Сити, возведенный въ важный санъ члена духовнаго суда, хотѣлъ явиться передъ блуднымъ сыномъ въ полномъ блескѣ своего величія, чтобы произвести на него возможно сильное впечатлѣніе; а затѣмъ заколоть для него откормленнаго тельца. Но этотъ планъ былъ разрушенъ. Благодаря новой измѣннической продѣлкѣ младшаго Джойса, онъ не только лишился власти, но попалъ въ руки ненавистнаго Кромвеля. Въ первую минуту разгнѣванный отецъ хотѣлъ отвергнуть неисправимаго сына и торжественно предать проклятію; но сердце его оказалось сильнѣе воли. Онъ поднялъ съ земли своего первенца и заключилъ въ объятія.
   Младшій Джойсъ почувствовалъ какъ горячая слеза упала на его лобъ; въ эту минуту онъ охотно пожертвовалъ бы жизнью, чтобы утѣшить и успокоить стараго альдермана. Но онъ не могъ этого сдѣлать, такъ какъ жизнь его принадлежала другому человѣку, въ чемъ онъ чистосердечно сознался, покрывая поцѣлуями худощавую руку отца.
   -- Господь проститъ тебя, возразилъ альдерманъ, если ты посвятишь себя въ будущемъ правому дѣлу! Ты успокоишь этимъ отца и заставишь его забыть то горе, которое онъ вынесъ изъ-за тебя.
   -- Научите меня, что могу я сдѣлать чтобы исполнить это.
   -- Сними мундиръ и отрекись отъ знамени, которому ты служишь.
   -- Это невозможно, я поклялся, что буду служить ему до конца моей жизни.
   -- Клятва, данная измѣннику, не можетъ считаться обязательной.
   Кромвель молчавшій до этой минуты, счелъ нужнымъ вмѣшаться въ разговоръ:
   -- Вы разстроены неожиданнымъ свиданіемъ съ вашимъ сыномъ, сказалъ онъ обращаясь къ альдерману; и поэтому я прощаю вамъ необдуманныя слова, которыя вѣроятно невольно вырвались у васъ. Но, во имя нашей прежней дружбы, я просилъ бы васъ быть умѣреннѣе въ вашихъ выраженіяхъ...
   -- Прежней дружбы! воскликнулъ альдерманъ съ злобнымъ смѣхомъ. Можетъ ли кто изъ насъ говорить о дружбѣ съ тобой Оливеръ Кромвель! Ты обманулъ насъ своимъ лицемѣріемъ и овладѣлъ арміей путемъ хитрости и насилія. Вотъ средства, которыми ты надѣешься достигнуть своей цѣли. Можетъ быть ты дѣйствительно достигнешь ее, но какой цѣной. Твои друзья отвернутся отъ тебя и проклянутъ тотъ часъ, когда они повѣрили твоимъ лживымъ увѣреніямъ. Тѣ люди, которыхъ ты обратилъ въ презрѣнныя орудія твоего честолюбія, изведутъ тебя тѣмъ или другимъ способомъ или ты самъ мучимый вѣчными опасеніями, спасаясь отъ тайныхъ враговъ, покончишь добровольно съ жизнью. Но и послѣ смерти твое имя обратится въ бранное слово для обозначенія всего, что есть худшаго на землѣ -- измѣны и деспотизма. Ты становишься между отцомъ и сыномъ и насильственно мѣшаешь ихъ примиренію подобно тому, какъ ты разлучилъ короля съ народомъ, который напрасно простираетъ къ нему руки и желаетъ всѣмъ сердцемъ заключить съ нимъ миръ. Но миръ этотъ состоится помимо твоей воли; и проклятія всего народа падутъ на твою голову!.. Я сказалъ все, что у меня было на сердцѣ. Теперь Оливеръ Кромвель, ты можешь отправить меня въ Тоуэръ.
   Лицо Кромвеля побагровѣло отъ гнѣва, но онъ отвѣтилъ ровнымъ спокойнымъ голосомъ: Я считаю это совершенно лишнимъ и предпочитаю выслать тебя и твоихъ друзей изъ Англіи года на два, чтобы дать вамъ время на размышленія...
   По знаку Кромвеля солдаты отвели альдермана и его товарищей въ сосѣднюю палатку.
   Младшій Джойсъ, точно очнувшись отъ сна, бросился къ несчастному альдерману, но тотъ молча отстранилъ его отъ себя движеніемъ руки.
   Кромвель равнодушно смотрѣлъ на эту сцену; ни одна черта лица его не выразила волновавшихъ его ощущеній. Глаза его остановились на Мануэллѣ.
   Бѣдная дѣвушка стояла въ сторонѣ отъ своихъ единовѣрцевъ, которые съ отвращеніемъ отступили отъ нея. Даже Франкъ Гербертъ не могъ преодолѣть впечатлѣнія, произведеннаго на него словами Пиккерлинга, такъ какъ ни одна клевета не проходитъ безслѣдно, хотя бы ее слышали изъ устъ отъявленнаго лжеца.
   Одинъ корнетъ Джойсъ смѣло выступилъ на защиту Мануэллы.
   -- Вы видѣли сэръ, сказалъ онъ обращаясь къ Кромвелю, я не измѣнилъ данной клятвы, даже для родного отца, хотя призываю Бога въ свидѣтели, что не желалъ бы вторично переживать такой минуты! Но что сдѣлала имъ эта несчастная дѣвушка? Въ чемъ обвиняютъ ее?..
   Мануэлла съ благодарностью взглянула на своего защитника.
   -- Я невинна! сказала она спокойнымъ и увѣреннымъ тономъ, въ которомъ слышалось столько задушевности, правды и затаеннаго горя, что въ сердцѣ Франка Герберта не осталось и тѣни сомнѣнія.
   -- Я увѣренъ въ этомъ, возразилъ онъ взволнованнымъ голосомъ.
   Гевитъ попросилъ дозволенія сказать нѣсколько словъ. Онъ объяснилъ, что познакомился съ Мануэллой въ замкѣ Чильдерлейскаго баронета, гдѣ она прожила около двухъ лѣтъ, и готовъ поручиться, что ее обвиняютъ напрасно. Хотя она дѣйствительно пріѣхала въ Англію въ мужскомъ платьѣ и въ сопровожденіи герцога Бокингема, но безъ всякой политической цѣли, что могутъ засвидѣтельствовать ея единовѣрцы. Передъ своимъ отъѣздомъ изъ Чильдерлея онъ слышалъ отъ дочери баронета, что если несчастная дѣвушка рѣшилась покинуть родину и отцовскій домъ, то единственно изъ желанія избѣгнуть ненавистнаго для нея брака. Знакомство съ Бокингемомъ было дѣломъ случая; она воспользовалась его отъѣздомъ въ Англію, чтобы выполнить свой побѣгъ.
   -- Всегдашняя исторія! замѣтилъ Кромвель, безуміе съ одной стороны и неосторожность съ другой! Но, чтобы убѣдиться въ правдивости вашего показанія и выяснить дѣло, необходимо свидѣтельство кого нибудь изъ ея единовѣрцевъ, знавшихъ ее прежде. Вѣроятно вы можете указать намъ одного изъ вашихъ друзей въ Амстердамѣ, къ которому мы могли бы обратиться за справками? добавилъ Кромвель, обращаясь къ Мануэллѣ.
   -- Я считаю своимъ лучшимъ другомъ почтеннаго раввина Менассію бенъ-Израэля, возразила Мануэлла,-- онъ знаетъ меня съ дѣтства.
   -- Мнѣ не разъ приходилось слышать это имя, сказалъ Кромвель,-- Если память не обманываетъ меня, то это благочестивый человѣкъ и знаменитый ученый и писатель. Агенты нашихъ факторій въ Дельфтѣ и Роттердамѣ отзывались о немъ съ величайшимъ уваженіемъ.
   -- Онъ былъ моимъ учителемъ! сказала Мануэлла.
   -- Этого совершенно достаточно! замѣтилъ Кромвель.-- Вы получите разрѣшеніе вернуться на родину.
   -- Наша община не приметъ ее; она отлучена отъ синагоги воскликнулъ Исаакъ де-Кастро.
   -- Проклятіе отца тяготѣетъ надъ нею! добавили остальные евреи.
   Тѣнь неудовольствія пробѣжала по лицу Кромвеля; на лбу появилась глубокая морщина, что всегда было у него признакомъ гнѣва.
   Въ эту минуту изъ группы евреевъ выступилъ Авраамъ.
   -- Дитя мое, сказалъ онъ, взявъ за руку Мануэллу.-- Я видѣлъ тебя всего нѣсколько дней; но глубоко убѣжденъ въ твоей невинности! Такой опытный и пожилой человѣкъ какъ я не можетъ ошибаться въ людяхъ! Они изгнали тебя изъ своей общины; но врядъ ли справедливо осуждать человѣка не выслушавъ его оправданій! Приди ко мнѣ, если другіе бросили тебя, я раздѣлю съ тобою тотъ кровъ, который ниспошлетъ мнѣ Всевышній; да будетъ благословено имя его во вѣкъ! Дѣти мои будутъ любить тебя какъ сестру, жена моя будетъ твоею матерью; и если ты согласна, то я буду твоимъ отцомъ, пока твой родной отецъ не согласится вновь принять тебя въ свой домъ...
   Мануэлла бросилась съ рыданіемъ въ объятія почтеннаго старика, который нѣжно прижалъ ее къ своему сердцу.
   Кромвель былъ видимо растроганъ.
   -- Ты поступилъ по заповѣди божіей, сказалъ онъ, обращаясь къ Аврааму,-- и христіанину слѣдовало бы брать съ тебя примѣръ. Вѣковые предразсудки положили непреодолимую преграду между нашими религіями; слѣпая народная ненависть преслѣдуетъ евреевъ; королевскій декретъ изгналъ васъ изъ Англіи. Но придетъ время, когда съ вашего имени спадетъ клеймо, какъ роса съ шерсти, когда Господу угодно было явить свое знаменіе Гедеону. Изъ племени Іакова вновь выйдутъ великіе псалмопѣвцы, судьи и военачальники; вы обрѣтете родину среди чуждыхъ вамъ народовъ и вновь соорудите храмъ Господень. Это будетъ обѣтованная земля, на которую вы надѣетесь! Новый Іерусалимъ вездѣ, гдѣ вѣрующій отъ глубины своего сердца обращается къ Всевышнему и онъ можетъ назвать своей всякую землю, на которой живетъ, если онъ защищаетъ ее отъ произвола. Религія и свобода нераздѣльны; и пока народъ израильскій не пойметъ этой истины, онъ не войдетъ въ обѣтованную землю. Изъ всѣхъ васъ ты одинъ рѣшился подать руку помощи несчастной дѣвушкѣ; твои единовѣрцы бросили ее на произволъ судьбы...
   Съ этими словами Кромвель удалился въ ближайшую палатку, оставивъ евреевъ въ полной неизвѣстности относительно ожидавшей ихъ участи.
   Но вскорѣ безпокойство ихъ смѣнилось радостью, когда изъ палатки вышелъ Кромвель съ тремя пропускными листами, которые были скрѣплены его подписью. Одинъ изъ нихъ былъ для амстердамскихъ евреевъ; при этомъ имъ отданъ былъ словесный приказъ выѣхать изъ Англіи съ первымъ отплывающимъ кораблемъ и вернуться въ Голландію. Второй листъ былъ для Исаака де-Кастро, которому предоставлено было продолжать путь въ южную Америку черезъ Лондонъ или какую либо другую морскую гавань. Третій былъ выданъ еврею Аврааму съ семьей и Мануэллой, совмѣстно съ форменнымъ приказомъ муниципальному совѣту, чтобы впредь до дальнѣйшаго распоряженія Аврааму былъ возвращенъ его Лондонскій домъ въ Сити и чтобы городскія власти приняли на себя заботу о безопасности, какъ самого владѣльца, такъ и его семьи.
   -- Прощайте, будьте счастливы, Мануэлла! сказалъ корнетъ Джейсъ.-- Вы уѣдете отсюда и забудете о моемъ существованіи. Но я радуюсь за васъ; покрайней мѣрѣ вы опять на свободѣ!
   -- Нѣтъ, возразила Мануэлла протягивая ему руку.-- Я никогда не забуду васъ и вашей доброты ко мнѣ!..
   Лицо ея приняло печальное выраженіе; она еще разъ взглянула на Франка Герберта. Онъ казался въ нерѣшимости; затѣмъ какъ бы опомнившись подошелъ къ ней быстрыми шагами.
   -- До свиданія, сказалъ онъ,-- дай Богъ, чтобы вамъ лучше жилось въ будущемъ, нежели въ послѣднее время! Съ этими словами онъ подалъ ей руку на прощанье.
   Мануэлла отвѣтила ему такимъ крѣпкимъ пожатіемъ руки, что ей самой стало неловко; но Гербертъ былъ уже далеко. Досадуя на себя за этотъ невольный порывъ, она поспѣшно сняла съ себя шарфъ, которымъ Франкъ Гербертъ нѣкогда перевязалъ ей плечо, и бросила его на землю, хотя до этой минуты никогда не разставалась съ нимъ. Затѣмъ она молча и, опустивъ голову, послѣдовала за Авраамомъ, который пришелъ за нею.
   Въ это время Кромвель, избѣгая шумныхъ изъявленій благодарности со стороны евреевъ, отошелъ отъ нихъ на нѣсколько шаговъ.
   -- Видите ли вы этотъ эскадронъ? сказалъ онъ, обращаясь къ Гевиту, и указывая рукой на отрядъ кавалеристовъ, который подъ предводительствомъ корнета Джойса выѣхалъ изъ лагеря. Вотъ поднялось облако пыли и скрыло ихъ изъ нашихъ глазъ! Я желалъ бы, чтобы въ настоящее время точно также были скрыты и наши дѣйствія отъ тѣхъ, которымъ неизвѣстны мотивы, заставляющіе насъ поступать извѣстнымъ образомъ. Но когда цѣль будетъ достигнута, то намъ нечего бояться огласки, тогда люди убѣдятся, что у насъ нѣтъ другихъ цѣлей, кромѣ славы и благосостоянія нашего дорогаго отечества... Поѣзжайте съ Богомъ домой! Быть можетъ и ваше желаніе исполнится!.. Поклонитесь отъ меня Оливіи. До свиданія.
   Съ этими словами Кромвель сѣлъ на лошадь и, слегка кивнувъ головой озадаченному священнику, выѣхалъ на большую дорогу окруженный своимъ штабомъ.
   

ГЛАВА III.
Влюбленные.

   Загадочныя слова Кромвеля скоро разъяснились для Гевита. Нѣсколько дней спустя послѣ его возвращенія въ Чильдерлей распространился невѣроятный слухъ, что король увезенъ изъ замка Гольмби отрядомъ кавалеристовъ, вмѣстѣ съ охранявшими его членами парламентской коммисіи. Всѣ были удивлены и испуганы этимъ смѣлымъ поступкомъ, тѣмъ болѣе, что никто не хотѣлъ принимать отвѣтственности за него. Негодованіе генерала Ферфакса было такъ велико, что онъ выразилъ сожалѣніе, что не можетъ повѣсить предводителя шайки, какъ онъ называлъ виновниковъ похищенія короля. Но особенно страннымъ казалось то обстоятельство, что начальникамъ отряда былъ не полковникъ и даже не офицеръ, а малоизвѣстный корнетъ Джойсъ, весьма сомнительной репутаціи. Вѣсть объ этомъ необыкновенномъ событіи разнеслась съ быстротой молніи по всей Англіи; всѣмъ оно казалось невѣроятнымъ; но тѣмъ не менѣе каждый былъ убѣжденъ въ справедливости распространившихся слуховъ. Они имѣли сказочный характеръ; но тѣмъ не менѣе фактъ совершился -- короля везли въ армію.
   Дѣло происходило слѣдующимъ образомъ, по крайней мѣрѣ, судя по разсказу сэра Томаса Герберта, вѣрнаго слуги короля, не покидавшаго его во время заключенія. Другой Гербертъ также неразлучный съ королемъ, графъ Пемброкъ и Монгомери, былъ назначенъ парламентомъ во главѣ коммисіи, главная задача которой (вопреки различнымъ присвоеннымъ ею названіямъ) заключалась въ охранѣ плѣннаго Стюарта.
   Король провелъ большую часть года въ Гольмби -- великолѣпномъ замкѣ Нортгемитонскаго графства, окруженномъ красивыми садами. Господа пресвитеріане какъ бы задались цѣлью соединить полезное съ пріятнымъ. Изъ королевскихъ оконъ открывался прелестный видъ на холмъ и окрестности Незби, что должно было дѣйствовать назидательнымъ образомъ на его величество. Они окружили его цѣлой толпой духовныхъ лицъ, которыя поперемѣнно отправляли божественную службу въ капеллѣ замка, и не разъ предлагали ему свои услуги для благословенія утренней и вечерней ѣды. Но король всегда самъ читалъ обѣденную и вечернюю молитву. Несмотря на всѣ его просьбы, парламентъ не допустилъ къ нему англиканскихъ священниковъ, такъ что ему самому приходилось заботиться о спасеніи души; онъ удалялся каждое воскресенье въ свои покои и въ остальные дни посвящалъ два-три часа чтенію св. писанія. Иногда послѣ обѣда онъ игралъ въ шахматы или прогуливался въ паркѣ Гольмби съ однимъ изъ членовъ коммисіи; сверхъ того предпринимались небольшія экскурсіи верхомъ въ Гаррауденъ замокъ лорда Бокса или Альторпе, красивое помѣстье лорда Спенсера. Агенты парламента въ этихъ случаяхъ оказывались самыми предупредительными слугами его величества; они не разлучались съ нимъ во время дня, а ночью ставили около его постели почетный караулъ. Между прочимъ они даже обыскали однажды карманы его величества, когда полученъ былъ пакетъ отъ королевы, и затѣмъ распустили всѣхъ слугъ, исключая его вѣрнаго приверженца Герберта. Хотя въ обоихъ случаяхъ члены коммисіи ни на шагъ не отступили отъ правилъ самой утонченной вѣжливости; но тѣмъ не менѣе король почувствовалъ себя глубоко униженнымъ и несчастнымъ, когда у него отняли преданныхъ ему слугъ, пережившихъ съ нимъ невзгоды войны и плѣна, и тѣ пришли проститься съ нимъ обливая его руки слезами. Въ этотъ день онъ тотчасъ послѣ обѣда удалился въ свою спальню, отдавъ приказъ, чтобы никто не нарушалъ его уединенія.
   Нѣсколько недѣль спустя, король, гуляя въ Альгопе, замѣтилъ у садовой стѣны красные мундиры и бородатыя лица, смотрѣвшія сквозь рѣшетку. Спутники короля съ недоумѣніемъ переглянулись между собой, но бывшій при этомъ полковникъ, только что прибывшій изъ Лондона, объяснилъ, что это солдаты Уоллея, одного изъ Кромвелевскихъ офицеровъ. Тѣмъ не менѣе никто не придалъ большаго значенія этому обстоятельству.
   Вслѣдъ затѣмъ изъ Гольмби пришло извѣстіе, что на растояніи полмили видна большая толпа всадниковъ, которые повидимому ѣдутъ прямо въ замокъ.
   Это извѣстіе особенно встревожило полковника. Хотя оффиціально онъ былъ посланъ съ небольшимъ отрядомъ для усиленія гарнизона Гольмби, но тайная его инструкція заключалась въ томъ, чтобы съ помощью коммисіи захватить врасплохъ короля и привести въ Лондонъ подъ охрану парламента. Король случайно узналъ объ этомъ намѣреніи и рѣшился всѣми силами воспрепятствовать его исполненію. Онъ ясно видѣлъ невозможность вступить въ какое либо соглашеніе съ пресвитеріанами, которые хотѣли уничтожить епископальную церковь, ввести насильственно ковенантъ, лишить его самого всякой власти и исключить изъ общей амнистіи его приверженцевъ участвовавшихъ въ послѣдней войнѣ. Сверхъ того рѣшимости короля не мало способствовало заявленіе, втайнѣ полученное имъ изъ арміи при посредствѣ надежныхъ роялистовъ. Сообразно господствующему настроенію, въ арміи не видѣли иного средства возстановить твердый и прочный миръ въ государствѣ, какъ обезпечить права и неприкосновенность короля, его семьи и прежнихъ приверженцевъ. Карлу I обѣщано было возвращеніе власти, но подъ извѣстными условіями, которыя были несравненно легче исполнить нежели то, чего хотѣлъ отъ него парламентъ. Въ силу этихъ условій онъ долженъ былъ допустить полную вѣротерпимость и свободу совѣсти въ своемъ государствѣ. Кромѣ того отъ него ждали реформъ относительно выборовъ и представительства въ парламентѣ, отмѣны привилегій, большей равноправности передъ закономъ и болѣе правильнаго распредѣленія налоговъ. Такимъ образомъ король могъ исполнить желаніе арміи, не отступая отъ своихъ убѣжденій и безъ ущерба для своей церкви и друзей: отъ него требовали только извѣстныхъ уступокъ духу времени. Но переговоры шли медленно, такъ какъ доступъ къ королю былъ крайне затруднителенъ вслѣдствіе бдительности членовъ парламентской коммисіи. Дѣло осталось невыясненнымъ, и король съ каждымъ днемъ все болѣе и болѣе чувствовалъ тягость своего положенія.
   Но въ сердцѣ его вновь проснулась надежда, когда онъ узналъ о прибытіи всадниковъ. Не считая нужнымъ объяснить что либо окружавшимъ его пресвитеріанамъ, онъ наотрѣзъ объявилъ о своемъ желаніи вернуться въ Гольмби. Члены коммисіи должны были уступить желанію короля.
   Но въ Гольмби не произошло никакихъ перемѣнъ во время ихъ отсутствія. Таинственные всадники не появлялись, хотя уже наступилъ вечеръ и начинало темнѣть. Тѣмъ не менѣе комендантъ Гольмби, старый воинъ, дослужившійся до генералъ-маіорскаго чина, счелъ нужнымъ удвоить караулъ и сдѣлать строжайшее внушеніе солдатамъ гарнизона относительно безусловнаго исполненія его приказаній и ихъ прямой обязанности.
   Затѣмъ мало-по-малу все затихло въ замкѣ и вокругъ него. Но въ полночь внезапно послышался лошадиный топотъ и слова команды; часть прибывшаго отряда заняла молча выходы главной аллеи, въ то время, какъ остальные выстроились передъ замкомъ. Начальникъ сошелъ съ лошади и постучался въ главные ворота.
   -- Кто тамъ? спросилъ часовой.
   -- Мой добрый другъ, былъ отвѣтъ,-- будьте такъ любезны и отворите намъ ворота!
   Появился комендантъ замка.
   -- Кто начальникъ этого отряда? спросилъ онъ.
   -- Я, корнетъ Джойсъ, къ вашимъ услугамъ!
   -- Какъ? Вы корнетъ!
   -- Что же изъ этого! воскликнулъ Джойсъ.-- Многіе порядочные люди начинали свою карьеру съ низшихъ чиновъ!
   -- И кончали висѣлицей! замѣтилъ презрительно комендантъ.
   Воспоминаніе о висѣлицѣ было не особенно пріятно храброму
   корнету.
   -- Не говорите мнѣ подобныхъ вещей! сказалъ онъ;-- я самъ вѣжливый человѣкъ и люблю, чтобы и со мной обращались учтиво. Но вы сами понимаете, г. комендантъ, что нельзя держать такимъ образомъ передъ закрытыми воротами цѣлый эскадронъ драгунъ. Чортъ возьми!.. Извините пожалуйста, если у меня вырвалось подобное выраженіе... Намъ дорога каждая минута, прикажите впустить меня.
   -- Что вамъ нужно? Какое можетъ быть у васъ дѣло въ замкѣ?
   -- Я долженъ говорить съ королемъ.
   -- По чьему порученію?
   -- По моему собственному желанію.
   Солдаты стоявшіе на караулѣ, громко захохотали при этихъ словахъ.
   -- Тише, друзья мои, намъ не до смѣху! замѣтилъ корнетъ.
   Генералъ-маіоръ также не былъ расположенъ смѣяться. Онъ
   потребовалъ недовольнымъ и повелительнымъ тономъ, чтобы корнетъ Джойсъ немедленно увелъ своихъ драгунъ, а на слѣдующій день обратился къ коммисіи и сообщилъ ей: по какому дѣлу онъ желаетъ видѣть короля.
   -- Еще этого не доставало! воскликнулъ Джойсъ.-- Неужели вы думаете г. комендантъ, что я пріѣхалъ сюда, чтобы вести переговоры. Мнѣ нѣтъ никакого дѣла до вашей коммисіи. Я присланъ къ королю и долженъ видѣть его...
   Въ это время часовые, видя старыхъ знакомыхъ среди отряда драгунъ, стоящихъ за воротами, здоровались съ ними черезъ рѣшетку, нетерпѣливо ожидая приказанія коменданта отворить ворота. Но старый генералъ-маіоръ стоялъ на своемъ, несмотря на всѣ просьбы и убѣжденія Джойса. Наконецъ, послѣдній потерявъ терпѣніе обратился съ рѣчью къ часовымъ, доказывая имъ, что они служатъ въ одной и той же арміи, подъ начальствомъ того-же главнокомандующаго, и что имъ не дѣлаетъ чести, что они держатъ старыхъ товарищей за воротами.
   Рѣчь корнета Джойса оказала свое дѣйствіе; часовые, не обращая вниманія на брань коменданта, отворили ворота съ громкимъ крикомъ ура! и радостно привѣтствовали драгунъ, которые одни за другими въѣзжали во дворъ замка. Джойсъ приказалъ имъ немедленно занять всѣ выходы и не пропускать никого безъ его дозволенія. Однако, несмотря на быстроту съ какой было исполнено это приказаніе, вышеупомянутый комендантъ, видя какой оборотъ принимаютъ дѣла, незамѣтно скрылся изъ замка и ускакалъ на лошади въ Лондонъ, чтобы сообщить лорду Голлису о неудачѣ возложеннаго на него порученія.
   Въ это время корнетъ Джойсъ, сдѣлавъ необходимыя распоряженія, поспѣшно поднялся на черную лѣстницу ведущую въ спальню короля. На верхней площадкѣ его остановилъ м-ръ Гербертъ, преданный слуга Карла І-го, который не могъ выговорить ни одного слова отъ страха и отчаянія.
   Такая неожиданная помѣха была совершенно не кстати въ данную минуту; но добродушный корнетъ былъ тотчасъ же обезоруженъ при видѣ горя вѣрнаго слуги.
   -- Не бойтесь, другъ мой, сказалъ онъ, въ утѣшеніе,-- съ вами ничего не случится!
   -- Ради Бога, говорите тише; вы можете разбудить короля! отвѣтилъ шепотомъ Гербертъ, указывая на дверь, надъ которой висѣлъ ночникъ.
   -- Вы правы! сказалъ корнетъ, понижая голосъ.
   Хотя поднимаясь на лѣстницу онъ произвелъ такой шумъ своими тяжелыми сапогами и шпорами, что могъ бы нарушить сонъ праведника. Онъ остановился въ нерѣшимости; мысль, что ему придется первый разъ въ жизни говорить съ королемъ, смущала его. Выбранный имъ часъ для аудіенціи былъ также не совсѣмъ удобный, но онъ утѣшилъ себя тѣмъ, что время въ сущности не имѣетъ особеннаго значенія, и постучался обоими кулаками въ дверь.
   Бѣдный Гербертъ онѣмѣлъ отъ ужаса. За дверью послышался голосъ одного изъ солдатъ стоявшихъ на караулѣ:
   -- Кто тамъ? Кто смѣетъ безпокоить короля въ такой поздній часъ ночи!
   -- Моя фамилія Джойсъ, отвѣтилъ корнетъ.-- Я унтеръ-офицеръ арміи; очень жаль, что мнѣ приходится будить короля; но я долженъ немедленно видѣть его величество.
   Увѣренный тонъ, съ какимъ были сказаны эти слова, озадачилъ часовыхъ. Они спросили Джойса: получилъ ли онъ дозволеніе членовъ коммисіи врываться такимъ способомъ въ спальню короля?
   -- Нѣтъ, и не вижу въ этомъ никакой надобности, тѣмъ болѣе что у дверей этихъ господъ мною же поставленъ караулъ. Я получилъ приказъ отъ людей, которые не боятся самого чорта, а не только вашего парламента и вашихъ коммисій!
   Добрякъ Джойсъ, сознавая преимущества своего положенія, не считалъ нужнымъ стѣсняться въ выраженіяхъ такъ какъ, здѣсь никто не могъ напомнить ему о соблюденіи приличій.
   -- Убирайтесь къ чорту, продолжалъ онъ, возвысивъ голосъ.-- Неужели у васъ не хватаетъ мозговъ, чтобы сообразить, что у меня не можетъ быть никакихъ дурныхъ цѣлей относительно его велиличества...
   Голосъ корнета становился все громче, такъ что если бы король и дѣйствительно спалъ, то онъ долженъ былъ давно проснуться.
   Въ это время неожиданно раздался звонъ серебрянаго колокольчика.
   Дежурный камердинеръ поспѣшилъ на зовъ короля и тотчасъ же вернулся назадъ. Къ общему удивленію его величество требовалъ къ себѣ грубаго корнета, несмотря на его неприличное поведеніе.
   Джойса впустили, но часовые хотѣли взять отъ него саблю и пистолеты.
   -- Я не допущу до этого! сказалъ онъ, хватаясь за рукоятку своей сабли; она вручена мнѣ для защиты его величества.
   Съ этими словами Юргенъ Джойсъ вошелъ въ спальню короля.
   Неизвѣстно какими чарами или талисманомъ обладалъ этотъ искатель приключеній; но онъ съ перваго взгляда нравился людямъ; и при всей своей внѣшней грубости внушалъ безусловное довѣріе друзьямъ и недругамъ. Король не почувствовалъ себя оскорбленнымъ его присутствіемъ. Храбрый корнетъ невольно вспомнилъ, что онъ уже разъ видѣлъ короля, двѣнадцать лѣтъ тому назадъ, когда онъ въ числѣ другихъ актеровъ игралъ на придворномъ театрѣ пьесу: "побѣда принца Амура". Онъ не счелъ удобнымъ намекнутъ на это королю, но въ рѣзкихъ и суровыхъ чертахъ его лица выразилось состраданіе, когда онъ мысленно сравнилъ тогдашняго короля окруженнаго придворнымъ великолѣпіемъ, сидящаго среди блистательной свиты дамъ и кавалеровъ съ нынѣшнимъ королемъ, стоящимъ одиноко среди комнаты при слабомъ отблескѣ потухающей лампады...
   Король къ удивленію своихъ слугъ, долго разговаривалъ вполголоса съ неблаговоспитаннымъ корнетомъ и на прощанье сказалъ ему громко, такъ что всѣ могли разслышать его слова въ сосѣдней комнатѣ:
   -- И такъ до свиданія г. Джойсъ; я охотно поѣду съ вами, если только ваши солдаты подтвердятъ все то, что вы обѣщали мнѣ.

-----

   На слѣдующее утро король показался въ окнѣ и былъ встрѣченъ громкими радостными криками отряда выстроившагося на дворѣ въ полномъ парадѣ.
   Члены коммисіи, видя, что невозможно отговорить короля отъ поѣздки, и зная, что угрозы будутъ недѣйствительны, рѣшились на всякій случай сопровождать его, несмотря на то, что корнетъ Джойсъ великодушно разрѣшилъ имъ немедленно вернуться въ Лондонъ, если они этого пожелаютъ.
   Около полудня шествіе двинулось въ путь. Король съ м-ромъ Гербертомъ и слугами сѣлъ въ одну карету; члены коммисіи въ другую; драгуны подъ предводительствомъ корнета Джойса окружили ихъ.
   Свѣжій воздухъ полей живительно подѣйствовалъ на расположеніе духа короля; улыбка вновь появилась на его блѣдномъ лицф. Деревенскіе жители выбѣгали на большую дорогу, чтобы взглянуть на короля; онъ милостиво отвѣчалъ на привѣтствія своихъ подданныхъ движеніемъ руки. Сердце его все болѣе и болѣе переполнялось радостнымъ чувствомъ; въ эти минуты онъ искренно желалъ счастья своему народу. Если ему суждено вновь увидѣть любимую жену и дѣтей, то онъ скажетъ имъ: забудемъ прошлое, подавимъ въ себѣ всякую мысль о мести! Теперь мы должны думать только о томъ, чтобы заживить раны несчастнаго народа. Заключимъ прочный миръ; пусть вновь зацвѣтутъ эти поля и принесутъ обильную жатву. Вмѣсто кровопролитія и ужасовъ междоусобной войны мы снова увидимъ радостныя лица, услышимъ веселыя пѣсни...
   Такъ мечталъ недавній плѣнникъ, и мечты его все болѣе и болѣе принимали осязательную форму. Между тѣмъ толпа въ праздничныхъ нарядахъ замѣтно увеличивалась; раздавались восторженные крики; путь короля осыпали цвѣтами; бросали розы подъ копыта его лошадей. Заходящее солнце этого счастливаго дня привѣтливо свѣтило на ликующую толпу, мирныя села, поля, зеленые холмы и деревья.
   Въ первый вечеръ король остановился для отдыха въ Гинчинбрукъ-кэстль. Это былъ старый замокъ въ Гунтингдонширѣ близъ границы Кембриджскаго графства. Здѣсь хозяинъ замка, лордъ Монтегю, будущій графъ Сандвичъ, радушно и съ величайшимъ почетомъ принялъ своего неожиданнаго гостя. Въ былыя времена англійскіе короли не разъ посѣщали этотъ средневѣковый замокъ. Отецъ Карла І-го, король Іаковъ І-й дважды ночевалъ здѣсь во время своей поѣздки въ Шотландію и, въ благодарность за оказанное ему гостепріимство, возвелъ въ дворянское достоинство тогдашняго владѣльца Гинцибрука, сэра Оливера Кромвеля (дядю побѣдителя при Незби). Впослѣдствіи это родовое имѣніе Кромвелей было продано лорду Монтегю; но кромвелевскій гербъ -- левъ съ завязанными передними лапами -- и надписи остались нетронутые на всѣхъ окнахъ. Король замѣтилъ это при входѣ въ залу и поспѣшно отвернулся. Это было единственное непріятное ощущеніе, испытанное имъ въ этотъ счастливый день.
   Отсюда послали гонца въ Чильдерлей съ извѣстіемъ, что его величество намѣренъ посѣтить почтеннаго владѣльца замка, сэра Товія Кутсъ и провести у него нѣсколько дней. Но слухъ о прибытіи короля дошелъ до Чильдерлея ранѣе этого извѣстія и засталъ хозяевъ замка среди полнаго разгара дѣятельности. Открыты были обширныя залы, въ которыя годами не проникалъ воздухъ и солнце, благодаря густому сѣрому слою пыли покрывавшему окна. Всюду сметали паутину и пыль, освѣжали комнаты, переставляли мебель и приколачивали гардины. Слышался говоръ, смѣхъ и пѣніе точно этотъ замокъ, заколдованный злой волшебницей и безмолвно дремавшій за непроходимымъ лѣсомъ, вновь пробудился къ жизни при звукахъ охотничьяго рожка. Бѣлокурая Оливія, какъ сказочная принцесса, ходила по пустыннымъ комнатамъ и заламъ, поднималась по лѣстницамъ, и вездѣ при ея появленіи воскресало прежнее великолѣпіе Чильдерлейскаго замка. Вездѣ она вносила съ собой солнечный свѣтъ и жизнь; даже каменныя мрачныя стѣны готическаго зданія и дубовыя панели, почернѣвшія отъ времени, принимали иной видъ. Баронетъ съ удивленіемъ и нѣжностью слѣдилъ за распоряженіями своей дочери.
   -- Я не ожидалъ, что изъ тебя выйдетъ такая хорошая хозяйка, Оливія, сказалъ онъ.-- Помнишь ли ты тотъ вечеръ, когда у насъ были гости въ Чильдерлейскомъ замкѣ. Ты сдѣлала съ тѣхъ поръ большіе успѣхи!
   -- Но вѣдь съ тѣхъ поръ прошло два года; возразила Оливія.-- Я была тогда ребенкомъ.
   Дѣйствительно два года составляютъ большую разницу въ жизни молодой дѣвушки. Оливіи исполнилось восемнадцать лѣтъ. Она замѣтно развилась и похорошѣла въ это время. Хотя черты лица ея не были безупречны; носъ не подходилъ подъ мѣрку римскаго или греческаго профиля; губы не были довольно тонки и въ станѣ замѣтна нѣкоторая склонность къ полнотѣ; но, тѣмъ не менѣе, всѣ находили ее безусловно красивой. Честная глубокая натура, представлявшая рѣдкое соединеніе непреклоннаго характера и кротости, сказывалась въ выраженіи глазъ, благородныхъ очертаніяхъ лба и губъ. Всѣ ея движенія, походка, голосъ, даже смѣхъ вполнѣ гармонировали съ ея привлекательной наружностью и придавали ей особенную прелесть.
   -- Разумѣется ты уже больше не ребенокъ, возразилъ баронетъ;-- но надѣюсь, что ты всегда будешь для меня любящей покорной дочерью!
   Оливія молча обняла отца, который продолжалъ:
   -- Слава Богу несчастія постигшія насъ послѣднее время разсѣялись какъ тучи и снова выглянуло солнце! Теперь я спокойно смотрю на ожидающую насъ будущность. Король на свободѣ, и быть можетъ опять все пойдетъ по старому. Однако прощай, я слышу голосъ Мартина.
   Само собою разумѣется, что Мартинъ Бумпусъ игралъ не послѣднюю роль въ приготовленіяхъ къ пріему короля. Оставивъ мельницу и работниковъ на попеченіе жены, онъ отправился въ замокъ. Первой его заботой было добыть дичины и рыбы для угощенія короля; не довѣряя ловкости слугъ, онъ самъ отправился на охоту въ обществѣ Джона, будущаго владѣльца Чильдерлейскаго замка, и собственноручно убилъ оленя; затѣмъ наловилъ форелей въ рѣкѣ. То и другое не представляло для него никакихъ затрудненій, такъ какъ онъ зналъ лѣсъ не хуже своей мельницы и чуть ли не каждый камень въ рѣкѣ. Изъ погреба вынуты были лучшія старыя вина, которыя баронетъ пилъ только въ торжественныхъ случаяхъ, когда провозглашалъ тосты за здоровье короля. Всѣ арки у воротъ и окна были разукрашены, какъ въ Троицынъ день, гирляндами и вѣнками изъ дубовыхъ листьевъ и цвѣтовъ. Наконецъ принесены были королевскіе флаги, которые въ послѣдніе годы лежали въ кладовой безъ всякаго употребленія.
   -- Какая досада, что эти проклятые жиды сожгли башню! воскликнулъ Бумпусъ, указывая рукой на почернѣвшія развалины сгорѣвшаго зданія.
   Баронету при его миролюбивомъ настроеніи духа было не особенно пріятно, что ему напомнили объ этомъ происшествіи.
   -- Ты напрасно бранишь жидовъ! замѣтилъ онъ своему вѣрному слугѣ.-- Не они зажгли башню.
   -- Все равно, они вызвали молнію своими заклинаніями, возразилъ Мартинъ Бумпусъ.-- Впрочемъ нечего особенно жалѣть объ этомъ. Вотъ и палка для флага на сторожевой башнѣ. У насъ въ замкѣ довольно всякихъ башенъ!
   Не прошло и четверти часа, какъ надъ замкомъ снова развѣвался королевскій флагъ, украшенный львами, лиліями и арфами; и въ то же время на башнѣ боковаго флигеля, гдѣ приготовлено было помѣщеніе для короля, поднятъ былъ шотландскій флагъ.
   Во всемъ замкѣ, вмѣстѣ съ запахомъ цвѣтовъ и свѣжей зелени, вѣяло дыханіемъ обновленной жизни и радостныхъ надеждъ. Веселое расположеніе духа баронета благотворно дѣйствовало на окружающихъ; одинъ Гевитъ казался печальнымъ и озабоченнымъ.
   Священникъ, послѣ своего возвращенія изъ Кембриджа, пользуясь радушнымъ приглашеніемъ сэра Товія, временно поселился въ его домѣ. Но онъ далеко не чувствовалъ себя такъ хорошо въ Чильдерлейскомъ замкѣ, какъ въ своемъ тихомъ приходскомъ домѣ, гдѣ теперь поселился его преемникъ, назначенный синодомъ.
   Баронетъ сердечно жалѣлъ о своемъ другѣ и по возможности старался утѣшить его:
   -- Стоитъ ли огорчаться такими вещами въ настоящее время, когда мы находимся на хорошемъ пути, говорилъ онъ.-- Повѣрьте, что этотъ коротковолосый негодяй не долго проживетъ въ приходскомъ домѣ, и его опять выгонятъ изъ гнѣзда, гдѣ онъ хочетъ снести свои кукушкины яйца. Нашъ король положитъ конецъ такому порядку вещей!..
   Но краснорѣчіе баронета не производило никакого впечатлѣнія на молодаго священника. Теперь, когда цѣль казалась почти достигнутой, его болѣе чѣмъ когда нибудь безпокоила будущность короля. Послѣдній разговоръ съ Франкомъ еще больше усилилъ мучившія его сомнѣнія. До этого онъ былъ убѣжденъ, что благосостояніе отечества, миръ и счастье народа въ глазахъ его друга выше того, что онъ называлъ своимъ политическимъ идеаломъ. Но въ дѣйствительности безкорыстный и уступчивый Франкъ Гербертъ, способный на всякія жертвы въ любви и дружбѣ, становился жестокимъ, рѣзкимъ и себялюбивымъ, когда дѣло касалось этого пункта, въ которомъ онъ не допускалъ сомнѣній. Онъ любилъ созданный и взлелѣянный имъ идеалъ съ упорствомъ отца, не признающаго недостатковъ въ своемъ ребенкѣ. Но развѣ это не былъ своего рода эгоизмъ? Неужели, спрашивалъ себя Гевитъ, вѣра въ непреложность своихъ убѣжденій можетъ настолько ослѣплять людей, что они не хотятъ знать основныхъ законовъ бытія и насильственно подводятъ все подъ одну мѣрку? Между тѣмъ республиканскія идеи, которыя поддерживались въ его другѣ изученіемъ классиковъ и примѣромъ Венеціи и Голландіи, по его глубокому убѣжденію, были непримѣнимы къ Англіи и должны были перейти извѣстный кругъ развитія. Запальчивость и раздражительность Франка болѣзненно подѣйствовала на него при ихъ послѣднемъ свиданіи.
   Во времена своей ранней юности они говорили, что никакое различіе въ мнѣніяхъ не можетъ разъединить ихъ; но теперь Гевитъ ясно видѣлъ, что разрывъ неизбѣженъ, если его другъ также упорно и слѣпо пойдетъ по избранному имъ пути. Онъ даже не допускалъ мысли о примиреніи съ королемъ при какихъ бы то ни было условіяхъ и считалъ это равносильнымъ государственной измѣнѣ.
   Франкъ говорилъ, что такъ думаетъ вся армія; Гевитъ съ своей стороны былъ убѣжденъ, что это мнѣніе небольшой партіи; но онъ считалъ ее далеко не безопасной, если къ ней принадлежали люди, подобные Франку. Тѣмъ не менѣе по временамъ, глядя на Оливію, у него являлась слабая надежда обратить своего друга на путь истины. Быть можетъ, думалъ онъ, голосу сердца удастся сдѣлать то, чего не могло достигнуть краснорѣчіе стараго товарища.
   Между тѣмъ на имя Чильдерлейскаго баронета, сэра Товія Кутсъ, было получено письмо, съ извѣстіемъ, что его величество по пути въ армію изволитъ остановиться въ замкѣ своего любезнаго и вѣрнаго приверженца, гдѣ и назначена аудіенція начальникамъ войскъ, служащимъ ближайшихъ графствъ и представителямъ ученыхъ корпорацій Кембриджа.
   Письмо это доставило искреннюю радость почтенному баронету. Онъ былъ въ такомъ хорошемъ расположеніи духа, что все казалось ему въ розовомъ свѣтѣ. Онъ былъ убѣжденъ, что наступили дни общаго мира и благоденствія; что король окруженный прежнимъ великолѣпіемъ будетъ властвовать надъ своими подданными, которые станутъ относиться къ нему съ должнымъ повиновеніемъ. Названія: Уайтъ-Голль и С. Джемсъ опять пріятно звучали для его слуха; когда онъ глядѣлъ изъ окна на свои засѣянныя поля и превосходныя пастбища, имъ овладѣвало чувство благосостоянія. Все это принадлежало ему, и онъ могъ спокойно наслаждаться своими прекрасными владѣніями. Ни одна мрачная мысль не примѣшивалась къ тому счастью, которое онъ испытывалъ въ послѣдніе дни. Улыбаясь смотрѣлъ онъ на стѣны своего замка, которыя, то погружались въ зелень окружавшихъ деревьевъ, то отчетливо обрисовывались на безоблачномъ небѣ съ своими зубцами и башнями, почернѣвшими отъ времени. Наконецъ, незамѣтно для него самого, старый кавалеръ началъ напѣвать любимую пѣсню сэра Альдингара, которая начиналась словами:
   
   "Она непоколебима какъ камень
   На стѣнѣ моего замка"...
   
   Веселое настроеніе баронета не измѣнилось даже при видѣ всадниковъ, ѣхавшихъ по большой дорогѣ изъ Кембриджа, хотя по цвѣту ихъ мундировъ и блестящимъ панцырямъ, на которыхъ отсвѣчивало вечернее солнце, онъ не могъ сомнѣваться, что это отрядъ Кромвелевскихъ кавалеристовъ.
   Подобная терпимость со стороны сэра Товія отчасти объясняется тѣмъ, что ему было заранѣе сообщено, что вокругъ Чильдерлейскаго замка будутъ разставлены отряды Всѣхъ полковъ парламентской арміи, чтобы составить почетную стражу короля и затѣмъ сопровождать его въ одинъ изъ королевскихъ замковъ, гдѣ окончательно будутъ заключены и подписаны мирныя условія. Выборъ замка былъ предоставленъ волѣ его величества, и отсюда по окончаніи всѣхъ формальностей долженъ былъ совершиться торжественный въѣздъ короля въ Лондонъ. Сердце баронета переполнялось радостнымъ чувствомъ, когда онъ представлялъ себѣ короля, верхомъ на статной лошади, во главѣ покорнаго ему войска, Сити убранный гирляндами и вѣнками и Тауеръ съ развѣвающимися королевскими знаменами.
   -- Не думаютъ ли они заѣхать сюда? спрашивалъ себя сэръ Товій, видя, что отрядъ повернулъ на проселочную дорогу ведущую въ замокъ и вслѣдъ затѣмъ скрылся за зеленью деревьевъ.-- Кто знаетъ, быть можетъ я ошибся въ Кромвелѣ! сказалъ онъ вполголоса, задумчиво глядя въ окно (Въ первый разъ послѣ многихъ лѣтъ, онъ рѣшился произнести это ненавистное для него имя). Честному человѣку не трудно сознаться въ своей ошибкѣ... Дѣйствительно я былъ бы безконечно счастливъ, если бы могъ пожать ему руку и сказать: Оливеръ, мы нѣкогда были друзьями...
   Замокъ былъ окончательно прибранъ и приготовленъ для пріема многочисленныхъ гостей. Вечернее солнце опять освѣщало башню, въ которой прежде жила Мануэлла; но теперь эта башня представляла груду почернѣвшихъ развалинъ. Оливія, проходя мимо, невольно вспомнила о своей подругѣ. Она шла по той же тропинкѣ, по которой онѣ много разъ проходили вмѣстѣ. Зяходящее солнце точно также вплетало свои лучи въ листья деревьевъ, какъ и въ памятный для нея вечеръ. Соловей замолкъ и вмѣсто него пѣли другія птицы. У того мѣста, гдѣ онѣ сидѣли тогда, разцвѣлъ жасминъ; тонкій ароматъ его цвѣтовъ смѣшивался съ дуновеніемъ западнаго вѣтра. Оливія вышла изъ парка въ поле черезъ большіе ворота, которые сегодня были отворены настежъ. Вдали слышенъ былъ звонъ деревенскихъ колоколовъ, пѣсни поселянъ, кончившихъ полевую работу, и блѣяніе возвращавшихся стадъ. У дороги протекалъ ручей, который съ шумомъ струился по каменьямъ; по берегамъ его росли незабудки. Оливія наклонилась и нарвала цвѣтовъ; въ дѣтствѣ она часто бывала здѣсь съ своей матерью, и поэтому невольно образъ прекрасной блѣдной женщины воскресъ въ ея памяти. Она вышла на проселочную дорогу, которая извивалась среди заросшихъ изгородей, куда съ трудомъ проникали лучи заходящаго солнца. По обѣимъ сторонамъ на земляныхъ насыпяхъ росли полевые цвѣты и кусты жимолости покрытые красноватыми бутонами. Оливія прибавляла цвѣтокъ за цвѣткомъ къ своему букету.-- Неужели, думала она, могила матери останется неубранной, когда весь замокъ и залы украшены цвѣтами и гирляндами!
   Лошадиный топотъ и пыль внезапно поднявшаяся съ дороги вывели ее изъ задумчивости. Это были тѣ самые кавалеристы, которыхъ сэръ Товій видѣлъ изъ окна своей залы; они повернули на проселочную дорогу въ нѣсколькихъ шагалъ отъ насыпи, на которой она стояла; Оливія хотѣла поспѣшно удалиться; но въ это время молодой полковникъ, ѣхавшій позади отряда, увидя ее, осадилъ свою лошадь. Она подняла голову и узнала Франка Герберта. Эта неожиданная встрѣча такъ поразила ее, что она выронила цвѣты, которые несла обѣими руками. Можно было думать, что это своего рода невинное кокетство, потому что молодая дѣвушка была необыкновенно хороша въ эту минуту. Послѣдній отблескъ вечерней зари придавалъ нѣчто фантастическое ея фигурѣ, отчетливо обрисованной на темнозеленомъ фонѣ изгороди, и цвѣтамъ, разсыпаннымъ у ея ногъ. Но кокетство было чуждо хорошенькой дочери баронета; она наклонилась, чтобы скрыть яркій румянецъ выступившій на ея щекахъ и хотѣла поднять цвѣты, что придало ей еще большую прелесть.
   Франкъ Гербертъ соскочилъ съ лошади и, отдавъ ее ѣхавшему за нимъ конюху, приказалъ ему слѣдовать за отрядомъ и ожидать его возвращенія у воротъ замка. Затѣмъ онъ быстрыми шагами подошелъ къ возвышенію, на которомъ стаяла молодая дѣвушка; и, прежде чѣмъ они обмѣнялись словомъ, началъ подбирать цвѣты. Онъ всталъ на колѣни передъ Оливіей, которая въ смущеніи наклонилась къ нему, такъ что посторонній наблюдатель, на извѣстномъ разстояніи, могъ иначе объяснить рыцарскую услугу Герберта. Цвѣты были скоро собраны; онъ подалъ букетъ молодой дѣвушкѣ со словами:
   -- Очень радъ, что случай доставилъ мнѣ возможность привѣтствовать васъ въ этой формѣ.
   -- Эти цвѣты были назначены для могилы моей матери, сказала Оливія, подавая ему руку.
   Сердце ея усиленно билось; упоминая о матери, она какъ бы прибѣгала къ ея невидимому покровительству.
   Лицо Франка Герберта, сіявшее счастьемъ и веселіемъ, сдѣлалось серьезнымъ.
   -- Дѣйствительно, сказалъ онъ,-- въ наше время болѣе чѣмъ когда нибудь жизнь и смерть идутъ рука объ руку. Сколько могилъ вырыто въ послѣдніе годы! Никто не можетъ разсчитывать, что онъ спокойно достигнетъ цѣли своихъ завѣтныхъ стремленій, такъ какъ нѣтъ увѣренности въ завтрашнемъ днѣ. Безпокойство овладѣло умами и мѣшаетъ наслаждаться тѣмъ, что дано намъ для наслажденія. Если только можно имѣть подобныя желанія, то я сказалъ бы: какъ жаль, что намъ не суждено существовать въ другомъ столѣтіи и при лучшихъ условіяхъ.
   Слова человѣка, котораго она полюбила съ первой встрѣчи и не переставала любить, несмотря на продолжительную разлуку, произвели глубокое впечатлѣніе на молодую неопытную дѣвушку. Она вопросительно взглянула на него; но въ этомъ недоумѣвающемъ взглядѣ было столько надежды на лучшую будущность, что онъ былъ краснорѣчивѣе всякаго отвѣта.
   Влюбленный юноша съ благодарностью поцѣловалъ ея руку.
   -- Простите, сказалъ онъ,-- что я нарушилъ вашъ душевный миръ своими мрачными размышленіями. Я увѣренъ, что ваше присутствіе разсѣетъ ихъ, тѣмъ болѣе, что цѣль моего путешествія -- Чильдерлейскій замокъ. Я долженъ сообщить баронету, что завтра генералъ Кромвель явится сюда съ своимъ штабомъ.
   Глаза Оливіи засвѣтились отъ радости.
   -- Слава Богу! воскликнула она.-- Значитъ завтра съѣдутся сюда всѣ тѣ, которыхъ разъединила эта злополучная война: прежнія друзья и родственники, король и подданные. Наконецъ наступитъ миръ для нашей дорогой родины, и люди снова будутъ наслаждаться счастьемъ!
   Они сошли съ возвышенія и вступили на тропинку, которая вела въ паркъ вдоль ручья.
   -- Если хотите, то я укажу вамъ самую короткую дорогу въ замокъ сказала Оливія.-- Отецъ будетъ очень радъ видѣть васъ.
   -- Неужели вы въ самомъ дѣлѣ убѣждены въ этомъ! Врядъ ли кого можетъ радовать военный постой! Мы явимся къ нему непрошенными гостями.
   -- Вы напрасно думаете это! возразила Оливія. Я знаю, что отецъ готовъ отказаться отъ всѣхъ своихъ прежнихъ предразсудковъ въ виду общей радости, которую испытываетъ каждый изъ нашихъ соотечественниковъ.
   -- А если вашъ отецъ и всѣ остальные ошибаются! замѣтилъ Гербертъ.
   -- Тонъ, какимъ были сказаны эти слова, поразилъ Оливію; они дошли молча до воротъ парка; послѣдніе вечерніе лучи освѣщали верхушки деревьевъ, разсыпая золотистыя искры среди вѣтокъ.
   -- Выслушайте меня Оливія, сказалъ Франкъ Гербертъ взволнованнымъ голосомъ.-- Зачѣмъ стану я скрывать отъ васъ, что эта минута свиданія была моей завѣтной мечтой въ продолженіи двухъ лѣтъ... Вы дрожите и блѣднѣя отнимаете руку... Вы напрасно боитесь меня! Я умѣю владѣть собой и своими чувствами. То, что я хочу сказать вамъ, больше относится къ вамъ, нежели ко мнѣ.
   Онъ вошелъ въ ворота, увлекая за собой молодую дѣвушку, которая почти машинально слѣдовала за нимъ. Въ паркѣ совсѣмъ стемнѣло; подъ деревьями господствовалъ таинственный полумракъ наступающихъ сумерокъ, который особенно способствуетъ сближенію влюбленныхъ.
   -- Оливія, сказалъ онъ обращаясь къ дѣвушкѣ, стоявшей передъ нимъ съ опущенными глазами,-- простите, если я рѣшаюсь нарушить ваши розовыя мечты. Вы надѣетесь на невозможное. Будущность, которую вы созидаете, не болѣе какъ роскошный фантастическій замокъ построенный на облакахъ, который иногда рисуется нашему воображенію на вечернемъ небѣ, освѣщенномъ солнцемъ. Но развѣ черезъ это облака перестаютъ быть паромъ, который поднимается вверхъ уносимый вѣтромъ? Вы надѣетесь на миръ, но развѣ онъ возможенъ въ настоящее время! Попробуйте сдержать морскую волну, поднятую бурей со дна морскаго или заставьте умолкнуть вулканъ, когда онъ съ шумомъ и трескомъ выбрасываетъ огонь и лаву. Бушующія силы природы смѣются надъ людскою мудростью; онѣ глухи и нѣмы къ нашимъ желаніямъ, молитвамъ и проклятіямъ. Повѣрьте мнѣ Оливія, что мы пережили только половину страшной грозы, и должны ожидать ея послѣднихъ ударовъ...
   Оливія опустила голову, и какъ бы разсуждая сама съ собой сказала чуть слышно робкимъ, прерывающимся голосомъ:
   -- Неужели отдѣльныя личности должны также отказаться отъ всякой надежды на счастье?..
   Они шли медленно, безпрестанно останавливаясь, пока не достигли того мѣста, гдѣ нѣкогда Оливія сидѣла съ Мануэллой подъ липами въ тотъ весенній вечеръ, когда пѣсня соловья и величественное зрѣлище приближавшейся грозы наполнило ея сердце грустью объ отсутствующемъ.
   Цвѣты давно выпали изъ ея рукъ; но теперь она не наклонилась, чтобы поднять ихъ. Такъ, подъ наплывомъ жизненныхъ ощущеній и вліяніемъ живыхъ людей, даже въ самомъ нѣжномъ и любящемъ сердцѣ слабѣетъ воспоминаніе объ умершихъ близкихъ людяхъ.
   Гербертъ держалъ обѣ руки Оливіи въ своихъ рукахъ; она не отнимала ихъ отъ него.
   -- Для мужчины не можетъ быть лучшаго призванія, какъ бороться за идею свободы! продолжалъ онъ съ воодушевленіемъ.-- Мало людей остаются побѣдителями въ этой борьбѣ. Но развѣ не тысячу разъ хуже жалкое прозябаніе при невозможныхъ условіяхъ, когда приходится постоянно входить въ сдѣлку съ своею совѣстью, и когда люди готовы пожертвовать будущностью ради минувшаго благосостоянія. Нѣчто подобное я вижу въ предполагаемомъ примиреніи, и поэтому не жду добра отъ этого свиданія! Для человѣка мыслящаго нѣтъ ничего ужаснѣе какъ потерять вѣру въ своихъ боговъ... До сихъ поръ я безусловно поклонялся Кромвелю; но въ послѣднее время у меня явились мучительныя сомнѣнія...
   Голосъ Герберта задрожалъ при послѣднихъ словахъ; послѣ минутнаго молчанія онъ продолжалъ болѣе спокойнымъ тономъ:
   -- Вы спросили меня, Оливія, должны ли отдѣльныя личности также отказаться отъ всякой надежды на счастье? Для нихъ одинъ исходъ удалиться съ поля дѣйствій, отрѣшиться отъ всякихъ мечтаній о благѣ человѣчества, умереть безславно, заняться земледѣліемъ... но мы не римляне, а англичане, и намъ не къ лицу изображать изъ себя цинцинатовъ!
   -- Но развѣ человѣкъ ничѣмъ не можетъ вознаградить себя за принесенныя имъ жертвы? сказала Оливія полусознательно; любовь подсказала ей этотъ вопросъ.
   Гербертъ вмѣсто отвѣта обнялъ ее съ горячностью первой любви; она прильнула къ его груди и чувствовала какъ въ полуснѣ поцѣлуи, которыми онъ покрывалъ ея разгорѣвшееся лицо. Онъ увлекъ ее за собою на дерновую скамью, гдѣ нѣкогда Мануэлла, какъ бы предчувствуя эту сцену, прочла Оливіи извѣстные стихи Мильтона "Жалоба соловья".
   Оливія опустилась передъ нимъ на колѣни; онъ ласково гладилъ рукой бѣлокурую головку своей возлюбленной.
   -- Дорогая моя, говорилъ онъ,-- если бы я могъ увезти тебя на мою родину, къ полямъ, гдѣ я провелъ мое дѣтство, и гдѣ стоитъ мой замокъ, окруженный роскошнымъ вѣнкомъ зеленыхъ лѣсовъ! Поѣдемъ туда моя ненаглядная!.. Тамъ будемъ мы наслаждаться безконечнымъ блаженствомъ, вдали отъ шумнаго свѣта и вражды людской... Любовь... въ ней одно спасеніе!
   Онъ поднялъ съ земли плачущую дѣвушку и снова заключилъ ее въ свои объятія.

-----

   Было совсѣмъ тѣмно, когда они вернулись въ замокъ; въ нѣкоторыхъ окнахъ виднѣлись зажженныя свѣчи; лошадь Франка стоявшая у воротъ, нетерпѣливо била копытами землю, ожидая запоздавшаго всадника.
   Хозяинъ Чильдерлейскаго замка радушно принялъ кромвелевскаго солдата, такъ какъ видѣлъ въ его лицѣ залогъ иной лучшей будущности.
   Оливія была молчаливѣе обыкновеннаго, хотя въ продолженіи всей своей недолгой жизни, она никогда не была такъ счастлива, какъ въ этотъ вечеръ, но сознаніе, что у ней есть тайна, которую она должна скрывать отъ другихъ, дѣлало ее робкой и боязливой.
   Послѣ ужина Франкъ Гербертъ, взявъ подъ руку бывшаго Чильдерлейскаго священника повелъ его въ паркъ, гдѣ сквозь вѣтви темныхъ деревьевъ свѣтились звѣзды.
   Холодность, съ какой они разстались въ послѣдній разъ, неловкость которую они не могли преодолѣть при новой встрѣчѣ -- все это было забыто, когда Франкъ Гербертъ въ безсвязныхъ словахъ сообщилъ Гевиту о своемъ объясненіи съ Оливіей.
   -- Я откажусь отъ своей должности, говорилъ влюбленный юноша подъ вліяніемъ страсти,-- и выйду изъ арміи... Ты пользуешься довѣріемъ баронета; онъ вѣроятно согласится выслушать тебя... Когда найдешь возможнымъ, скажи ему, что я прошу у него руку Оливіи...
   Гевитъ былъ искренно обрадованъ рѣшеніемъ своего друга. То, что казалось ему несбыточной мечтой исполнилось такъ скоро и неожиданно! Боязнь лишиться навсегда любимаго товарища школьныхъ лѣтъ оказалась напрасною. Теперь всѣ его помыслы обратились на предполагаемое свиданіе короля съ Кромвелемъ; не смотря на мучившія его сомнѣнія, онъ видѣлъ единственное спасеніе государства и гонимой эпископальной церкви.
   

ГЛАВА IV.
Король Карлъ и Оливеръ Кромвель.

   На слѣдующее утро въ Чильдерлейскомъ замкѣ получено было извѣстіе о скоромъ прибытіи короля. Сэръ Товій, ради этого торжественнаго случая сѣлъ на лошадь и, пользуясь прекраснымъ солнечнымъ днемъ, отправился на встрѣчу приближавшемуся шествію въ сопровожденіи единственнаго сына и своихъ арендаторовъ. Доѣхавъ до границы своихъ владѣній, онъ остановился; но ему не долго пришлось ждать; громкіе крики, раздавшіеся на большей дорогѣ и повторенные крестьянами, собравшимися изъ окрестныхъ деревень, извѣстили его о прибытіи короля.
   Карлъ I, видимо тронутый радостными привѣтствіями своихъ подданныхъ, все время раскланивался на обѣ стороны, между тѣмъ какъ почтенный баронетъ силился подъѣхать къ королевской каретѣ на своемъ конѣ, разукрашенномъ пучками перьевъ и серебряными колокольчиками. Но конь упорно пятился назадъ, такъ какъ уже давно не носилъ такого убранства и не видалъ такой многочисленной толпы. Наконецъ король замѣтилъ владѣльца Чильдерлейскаго замка, который былъ въ полномъ парадѣ, съ перьями на шляпѣ и вышитомъ плащѣ, и приказалъ остановить карету. Баронетъ круто повернулъ свою лошадь; но такъ какъ онъ также давно не упражнялся въ верховой ѣздѣ, то сдѣлалъ это довольно неловко. Лошадь взвилась на дыбы, затѣмъ сдѣлала легкій прыжокъ и съ громкимъ ржаніемъ подъѣхала къ дверцамъ королевской кареты. На глазахъ баронета навернулись слезы, когда его рука прикоснулась къ изящной рукѣ короля.
   -- Вы еще бодро сидите на лошади, г. кавалеръ, сказалъ улыбаясь король;-- я не предполагалъ, чтобы въ наши годы возможны были такія смѣлыя наѣздническія продѣлки!
   -- Господь да сохранитъ ваше величество, возразилъ баронетъ;-- но развѣ можно сравнивать наши годы! Я радъ, что дожилъ до этого счастливаго дня и что воспоминаніе о немъ украситъ остатокъ моей жизни...
   -- Вы всегда были моимъ вѣрнымъ подданнымъ. Мнѣ отрадно слышать подобныя рѣчи.
   -- Пусть отсохнетъ языкъ у каждаго, кто осмѣливается говорить иначе! Въ послѣдніе годы мы достаточно насмотрѣлись на этихъ господъ! воскликнулъ баронетъ, у котораго старая злоба еще не совсѣмъ утихла въ сердцѣ, такъ что достаточно было перваго повода, чтобы она вновь проснулась въ его сердцѣ.
   -- Постараемся забыть то, что насъ просили забыть, сказалъ король съ краснорѣчивымъ жестомъ руки.
   Непріятное выраженіе, которое приняло его лицо въ эту минуту, ясно доказывало, что уроки несчастія быть можетъ сдѣлали на него извѣстное впечатлѣніе, но не измѣнили его міровоззрѣнія. Хотя онъ дѣйствительно желалъ водворить миръ въ своемъ государствѣ съ помощью извѣстныхъ уступокъ, но не могъ подавить въ себѣ тяжелаго чувства принужденія. Главная ошибка Карла I заключалась въ томъ, что онъ ничего не могъ давать сполна; и даже теперь при послѣднемъ поворотѣ его судьбы, когда всѣ шансы были тщательно взвѣшены и не оставалось иного выбора, онъ продолжалъ разсчитывать. Прекрасныя и человѣчныя побужденія, на которыя онъ былъ способенъ, заглушались гордымъ сознаніемъ своего права, какъ Rex Angliae, который послѣ Бога былъ вторымъ на землѣ, лучше и выше всѣхъ остальныхъ людей. Въ глубинѣ своей души онъ былъ твердо убѣжденъ, что никогда не ошибался и не могъ быть несправедливымъ и что народъ ничего не можетъ требовать отъ него кромѣ того, что ему самому заблагоразсудится дать, потому что за свои поступки онъ отвѣтственъ передъ однимъ Богомъ.
   Такъ думали въ средніе вѣка, и то же понятіе о королевской власти было у Карла I.
   -- Постараемся забыть прошлое, продолжалъ онъ съ разсѣяннымъ взглядомъ, который для внимательнаго наблюдателя могъ служить несомнѣннымъ доказательствомъ, что король не забылъ послѣдней причины своего разлада съ парламентомъ, и что это обстоятельство помѣшаетъ заключенію честнаго и прочнаго мира. Затѣмъ, повернувъ голову въ ту сторону, гдѣ стояли спутники баронета, онъ спросилъ, указывая на Джона, кто этотъ красивый юноша?
   -- Джонъ Кутсъ, ваше величество, мой единственный сынъ! отвѣтилъ баронетъ.
   -- Онъ долженъ быть почти однихъ лѣтъ съ принцемъ Уэльскимъ! сказалъ король, съ кроткой улыбкой, освѣтившей его лицо при воспоминаніи о любимомъ сынѣ, который уже три года жилъ въ изгнаніи.-- Быть можетъ Господь скоро возвратитъ намъ его вмѣстѣ съ ея величествомъ королевой. Вашъ сынъ живо напомнилъ мнѣ молодаго принца по своей фигурѣ, манерамъ, росту, такъ что я желалъ бы выразить ему мое благоволеніе. Если вы рѣшитесь разстаться съ нимъ, то съ настоящаго дня онъ будетъ моимъ пажемъ.
   -- Жизнь его принадлежитъ вашему величеству! воскликнулъ баронетъ, не помня себя отъ счастья.
   По знаку короля шествіе вновь двинулось въ путь, сопровождаемое криками собравшейся толпы, которые становились все громче и восторженнѣе по мѣрѣ приближенія къ замку, благодаря усердію Бумпуса, созвавшаго съ этой цѣлью всѣхъ жителей Чильдерлейской деревни отъ мала до велика.
   У подъемнаго моста стояла Оливія; она почтительно поклонилась королю и привѣтствовала его въ качествѣ хозяйки Чильдерлейскаго замка.
   Карлъ I былъ очень доволенъ предупредительностью молодой дѣвушки. Выйдя изъ кареты, онъ подалъ ей руку со словами, что для короля не можетъ быть ничего отраднѣе, какъ изъявленія преданности со стороны его вѣрноподданныхъ и привѣтъ красоты. Онъ былъ опять въ наилучшемъ расположеніи духа и также сіялъ радостью, какъ солнце, освѣщавшее каменный Чильдерлейскій замокъ, на башняхъ котораго въ лѣтнемъ прозрачномъ воздухѣ привѣтливо развѣвался соединенный флагъ Англіи и Ирландіи и его фамильный -- шотландскій флагъ.
   Король вошелъ въ замокъ подъ руку съ Оливіей; на нѣкоторомъ разстояніи отъ нихъ слѣдовали члены коммисіи изъ Гольмби, которые старались по возможности остаться незамѣченными. Въ главной залѣ Чильдерлейскаго замка королю былъ приготовленъ пріятный сюрпризъ. Здѣсь ожидали его многія изъ лицъ нѣкогда служившихъ при дворѣ, его оберъ-камергеръ, дворецкій и знатнѣйшіе лорды его придворнаго штата -- герцогъ Ричмондъ, графъ Соутгемптонъ, маркизъ Гертфордъ, графъ Линдзей,-- его неизмѣнные друзья и приверженцы, храбро сражавшіеся за него до послѣдней минуты, несмотря на убитыхъ братьевъ и сыновей и потерю всего имущества, конфискованнаго парламентомъ. Они были въ своихъ обычныхъ придворныхъ костюмахъ, украшенныхъ брилліантами и орденами, какъ будто ничто не измѣнилось въ ихъ жизни; лица ихъ сіяли отъ счастья, что они вновь видятъ своего короля, и самому Карлу казалось, что онъ на большомъ пріемѣ въ Уайтъ-голлѣ или Гамптонъ-Кортѣ.
   -- Друзья мои! воскликнулъ король, подходя торопливыми шагами къ своимъ бывшимъ сановникамъ и обнимая ихъ со слезами радости. Но онъ былъ еще больше тронутъ, когда увидѣлъ своихъ двухъ капеллановъ: Шельдона и Гамлонда.-- Какъ! и вы здѣсь достопочтенные сэры? спросилъ съ изумленіемъ король.-- И вы возвращены мнѣ!
   -- Съ тѣмъ, чтобы никогда больше не разлучаться съ вашимъ величествомъ, отвѣтили капелланы, преклонивъ колѣна.
   Король тотчасъ же предложилъ имъ встать съ земли.
   -- Не вы, а я долженъ встать на колѣни передъ вами вѣстниками милости Божіей, сказалъ Карлъ преклонивъ голову.
   Капелланы, поднявъ руки, благословили его съ молитвой.
   Затѣмъ королю представлялись незнакомыя для него лица, ученые мужи изъ Кембриджа, представители всѣхъ коллегій и различныхъ ученыхъ степеней, доктора четырехъ факультетовъ, магистры, бакалавры и студенты. Всѣ они были въ своеобразныхъ старинныхъ костюмахъ, усвоенныхъ различными коллегіями; ученая корпорація "Trinity" отличалась отъ другихъ свѣтло-голубымъ плащемъ съ бѣлой обшивкой: у "Christ's College" былъ синій плащъ съ желтымъ; у "Pembroke и King's" -- черный; у "Magralen's и St John's" -- черный съ желтымъ. Во главѣ коллегій былъ вице-канцлеръ въ пурпуровой мантіи, обшитой горностаемъ; онъ подалъ его величеству адресъ университета, написанный на латинскомъ языкѣ.
   Король въ своей отвѣтственной рѣчи выразилъ надежду, что теперь, съ помощью Всевышняго, для наукъ и искусствъ наступитъ новая эра и что съ прекращеніемъ военныхъ дѣйствій, ничто не будетъ препятствовать ихъ процвѣтанію.
   У дверей залы стоялъ почетный караулъ: красные мундиры съ пиками. Король внимательно всматривался въ загорѣлыя, суровыя лица людей, побѣдившихъ его при Марстонмурѣ и Незби.
   Въ это время къ королю подошелъ господинъ въ генеральскомъ мундирѣ и съ замѣчательнымъ смущеніемъ поклонился ему. Карлъ I хорошо помнилъ его лицо. Это былъ тотъ самый человѣкъ, который при Гейвортѣ, передъ самымъ началомъ войны, принудилъ его принять просьбу о мирѣ, подписанную сорока тысячами жителей графства Іорка, горожанами, арендаторами, свободными землепашцами. Для подачи петиціи они сами явились къ нему огромной толпой на лошадяхъ и пѣшкомъ; тогда королевскій конь едва не затопталъ смѣльчака, который бросился подъ его копыта, чтобы вынудить короля прочитать просьбу.
   Тѣмъ не менѣе король вслѣдъ за этимъ началъ междоусобную войну, а тотъ, который напрасно умолялъ его о мирѣ, всталъ во главѣ арміи бунтовщиковъ. Это былъ Томасъ Ферфаксъ.
   Король, при своемъ мелочномъ характерѣ, не могъ забыть этой непріятной для него сцены и простить человѣку, который послѣ всѣхъ блестящихъ побѣдъ, одержанныхъ имъ на войнѣ, явился къ нему почти въ качествѣ скромнаго просителя. Посторонній наблюдатель въ эту минуту вѣроятно принялъ бы Ферфакса за побѣжденнаго и былъ бы въ полной увѣренности, что онъ пришелъ къ побѣдителю съ изъявленіями покорности. По всѣмъ даннымъ королю не стоило бы большаго труда окончательно привлечь на свою сторону генерала Ферфакса. Хотя послѣдній все еще числился главнокомандующимъ парламентской арміи, но, подъ вліяніемъ своей супруги, все болѣе и болѣе колебался и готовъ былъ примкнуть къ противной партіи.
   Но король былъ суровъ и рѣзокъ въ обращеніи съ нимъ.
   Ферфаксъ пришелъ на это свиданіе съ чувствомъ искренняго сожалѣнія, что дѣло зашло такъ далеко и съ твердымъ намѣреніемъ сдѣлать все отъ него зависящее, чтобы возстановить Карла I въ его правахъ. Онъ почтительно поцѣловалъ руку короля и объяснилъ въ свое оправданіе, что его величество былъ увезенъ въ Гольмби безъ его согласія, и что если бы онъ зналъ заранѣе объ этомъ, то никогда не допустилъ бы до подобнаго насилія.
   -- Я вполнѣ вѣрю этому! отвѣтилъ холодно король.
   Ферфаксъ добавилъ, что онъ назначитъ слѣдствіе по этому дѣлу и прикажетъ подвергнуть виновныхъ военному суду. Затѣмъ довѣрчиво и съ полною откровенностью онъ распространился о тѣхъ опасностяхъ, какимъ по его мнѣнію подвергается особа короля среди безпокойной арміи, и, съ свойственной ему сдержанностью, совѣтовалъ избрать иной путь для возвращенія въ Лондонъ.
   Король прервалъ его съ видимымъ нетерпѣніемъ:
   -- Меня удивляетъ, какъ вы не можете понять сэръ, что армія настолько же близка моему сердцу, какъ и вашему!
   Съ этими словами король быстро отвернулся отъ Ферфакса и оставилъ его одного среди залы.
   Ферфаксъ былъ скорѣе огорченъ, нежели разсерженъ обращеніемъ короля. Онъ ясно видѣлъ, что Карлъ I какъ всякій утопающій готовъ схватиться за соломенку, и искренно сожалѣлъ, что упрямство мѣшаетъ ему принять добрый совѣтъ.
   Графъ Линдзей попросилъ дозволенія представить его величеству бывшаго Чильдерлейскаго священника, д-ра Гевита.
   -- Я уже имѣлъ удовольствіе видѣть васъ въ Оксфордѣ, сказалъ король, милостиво протягивая руку для поцѣлуя бывшему священнику.-- Очень жалѣю, что враги церкви и престола отрѣшили васъ отъ должности, которая вполнѣ соотвѣтствовала вашимъ способностямъ. Наше правосудіе должно вознаградить васъ за ту потерю, которую вы понесли отъ слѣпой ненависти нашихъ враговъ. Отнынѣ я назначаю васъ моимъ капелланомъ.
   -- Я считаю для себя величайшимъ счастіемъ, что съ этой минуты могу вездѣ слѣдовать за вашимъ величествомъ! отвѣтилъ Гевитъ съ низкимъ поклономъ.
   -- Будемъ надѣяться, что на пути къ благополучію и славѣ! сказалъ король.
   -- Прежде всего къ миру, ваше величество, замѣтилъ Гевитъ.
   -- Beati paciflci! блаженны миротворцы!" говаривалъ мой отецъ, блаженной памяти король Іаковъ I. Того же правила держался и мой покойный тесть, французскій король Генрихъ IV, который говорилъ, что "нѣтъ ничего болѣе варварскаго и противнаго христіанству и природѣ, какъ вести войну изъ любви къ войнѣ, и, что ни одинъ христіанскій король не можетъ отказаться отъ сколько нибудь выгоднаго мира". Но даже помимо уваженія къ памяти этихъ двухъ дорогихъ для меня людей, неужели вы думаете, что я самъ не желаю прекратить эту злополучную войну, которая ведетъ къ полному разоренію нашего государства и разъединенію семьи! Но отъ меня не должны требовать того, что несовмѣстимо съ моимъ достоинствомъ. Честь и права короля должны остаться неприкосновенными.
   -- Они не потребуютъ невозможнаго отъ вашего величества! возразилъ Гевитъ.
   -- Мнѣ извѣстно, что вы содѣйствовали моему свиданію съ Кромвелемъ, и я сердечно благодаренъ вамъ за это. Вѣроятно вы имѣете также понятіе о пунктахъ договора, который они предлагаютъ мнѣ?
   -- Ваше величество не откажите имъ въ тѣхъ уступкахъ, которыя возможны для васъ! сказалъ Гевитъ умоляющимъ голосомъ.
   -- Да, насколько я могу это сдѣлать какъ человѣкъ, христіанинъ и монархъ, сказалъ король, переходя изъ дружескаго тона въ повелительный.-- Я готовъ скорѣе отказаться отъ короны, нежели отъ моихъ убѣжденій, и больше дорожу моей честью, чѣмъ моими королевствами.
   -- Эти слова стоятъ того, чтобы ихъ записали золотыми буквами! воскликнулъ съ умиленіемъ вѣрный королевскій слуга, мистеръ Гербертъ.
   -- Всѣмъ извѣстно, что изъ всѣхъ моихъ титуловъ и прерогативъ я больше всего дорожу моимъ правомъ быть защитникомъ вѣры и главнымъ руководителемъ церкви въ моихъ владѣніяхъ. Между тѣмъ отъ меня требуютъ, чтобы я пожертвовалъ нашей эпископальной церковью!
   -- Ваше величество, они желаютъ только, чтобы диссидентамъ были предоставлены одинаковыя права.
   -- Другими словами, чтобы эпископальная церковь потеряла всякое значеніе, продолжалъ съ раздраженіемъ король.-- Вообще не желаютъ больше имѣть господствующей церкви и христіанскаго государства.
   -- Я осмѣливаюсь утверждать противное, сказалъ Гевитъ.-- Изъ моего знакомства съ нѣкоторыми выдающимися людьми враждебной намъ партіи, я вывелъ заключеніе, что, несмотря на внѣшнее различіе ихъ религіи, это вполнѣ благочестивые люди, которые ничего не требуютъ и не желаютъ кромѣ вѣротерпимости!
   -- Вѣротерпимости! воскликнулъ король.-- Хотятъ, чтобы я допустилъ то, что считаю положительно вреднымъ для моего наслѣдственнаго права. Мой покойный отецъ всегда говорилъ, что "ни одна форма церковнаго управленія несовмѣстима съ монархіей, кромѣ эпископальной. Не будетъ эпископа, не будетъ и короля!" и онъ былъ совершенно правъ. Ученіе диссидентовъ антимонархично, что доказали и ихъ митинги, которые были главной причиной распространенія духа строптивости въ народѣ. Онъ не будетъ подавленъ до тѣхъ поръ, пока священники во всѣхъ церквахъ не станутъ проповѣдывать о необходимости повиновенія властямъ, а этого нечего ожидать отъ пресвитеріанъ и другихъ диссидентовъ! Повѣрьте, что у насъ не будетъ прочнаго мира до тѣхъ поръ, пока всѣ не вернутся къ тому убѣжденію, что народъ не долженъ принимать никакого участія въ правленіи...
   -- Быть можетъ мнѣ, какъ сыну эпископальной церкви, не слѣдуетъ говорить противъ своей родной матери! возразилъ Гевитъ.-- Но то, что я скажу должно служить средствомъ для спасенія нашей церкви, которая для меня дороже всего въ мірѣ, такъ какъ я поклялся, что буду принадлежать ей до послѣдняго дня моей жизни. Мнѣ кажется, что здѣсь можетъ быть рѣчь только о томъ, что создано человѣческими руками, какъ напримѣръ, свѣтская власть епископовъ. Пожертвуемъ ей, чтобы удержать въ нашей церкви то, что установлено самимъ Богомъ. Предоставимъ блескъ и обаяніе власти помазаннику божьему на землѣ и вернемся къ евангельской простотѣ. Мы не лишимся черезъ это божественной милости и только выиграемъ въ глазахъ нашихъ противниковъ.
   Тонъ глубокаго убѣжденія, съ которымъ говорилъ Гевитъ подѣйствовалъ на короля и его окружающихъ.
   -- Когда я слышу такія рѣчи изъ вашихъ устъ многоуважаемый г. капелланъ, то онѣ должны неизбѣжно повліять на мои рѣшенія. Не подлежитъ сомнѣнію, что во всѣхъ важныхъ дѣлахъ я буду прибѣгать къ вашей духовной помощи. Благодарю васъ за добрый совѣтъ.
   Съ этими словами король удалился, чтобы въ сопровожденіи своего гостепріимнаго хозяина взглянуть на комнаты, приготовленныя для его помѣщенія. По дорогѣ онъ разспрашивалъ баронета о старинныхъ гербахъ, надписяхъ и фамильныхъ портретахъ, которыми были украшены стѣны залъ и большой лѣстницы, по которой никто не ходилъ съ тѣхъ поръ, какъ опустѣлъ Чильдерлейскій замокъ. Теперь эта лѣстница была покрыта коврами и сверху до низу убрана зелеными вѣтками и гирляндами цвѣтовъ.
   Король обѣдалъ въ такъ называемой "Presence-Chamber", самой обширной и великолѣпной комнатѣ во всемъ замкѣ. На галлереяхъ была помѣщена музыка; толпа любопытныхъ тѣснилась у входа, чтобы видѣть и привѣтствовать короля. За стуломъ его величества стоялъ будущій владѣлецъ Чильдерлея въ костюмѣ пажа. Этикетъ англійскаго двора былъ соблюденъ до мельчайшихъ подробностей; всѣ придворные чины были налицо. Пажи (за исключеніемъ Джона) подавали кушанье на серебряныхъ закрытыхъ блюдахъ. Вновь назначенный придворный капелланъ прочиталъ обѣденную молитву. Кубокъ съ виномъ былъ поданъ королю на колѣняхъ; онъ всталъ съ мѣста и провозгласилъ тостъ за друзей, которые были возвращены ему. Въ отвѣтъ на это раздались громкіе крики восторга, которые вмѣстѣ съ звуками музыки далеко разнеслись по окрестнымъ полямъ, освѣщеннымъ лѣтнимъ солнцемъ.
   Послѣ обѣда пріѣхалъ Кромвель, сопровождаемый многочисленной свитой генераловъ, полковниковъ и капитановъ своего штаба. Иретонъ и Дезборо находились неотлучно при немъ.
   Король въ это время удалился въ приготовленные для него покои, и когда ему доложили о пріѣздѣ Кромвеля, то онъ отложилъ аудіенцію до вечера.
   Но тѣмъ задушевнѣе и непринужденнѣе была встрѣча Оливіи съ Кромвелемъ, которая первая вышла къ нему на встрѣчу.
   -- Дитя мое, спросилъ Кромвель,-- что съ тобой? Я никогда не видѣлъ тебя такой серьезной!
   -- Но я никогда не чувствовала себя такой счастливой, какъ теперь... сказала она, и какъ бы опомнившись добавила торопливо:-- Я такъ рада, что опять вижу васъ въ Чильдерлейскомъ замкѣ!
   Вошелъ баронетъ и дружески протянулъ руку человѣку, котораго онъ ненавидѣлъ въ послѣдніе годы всѣми силами своей души.
   -- Я сдержалъ свое слово Оливеръ! сказалъ баронетъ.
   -- И я также сэръ! возразилъ Кромвель.-- Вы видите вашъ замокъ стоитъ нетронутый до сихъ поръ въ своемъ прежнемъ великолѣпіи.
   -- Дай.Богъ, чтобы онъ остался такимъ какъ можно долѣе! сказалъ баронетъ.-- Я желалъ бы передать его моимъ дѣтямъ въ томъ видѣ, какимъ я получилъ его отъ моихъ родителей.
   -- Быть можетъ, вы оставите его еще въ лучшемъ видѣ, отвѣтилъ шутя Кромвель. Затѣмъ положивъ руку на голову Оливіи, онъ сказалъ:-- Знаешь ли ты милое дитя мое, что я былъ твоимъ крестнымъ отцомъ и что тебя назвали Оливіей въ честь меня,
   -- Я никогда не забывала этого!
   -- Ну, а какъ ты поживаешь мой будущій капитанъ! спросилъ Кромвель, ударивъ слегка по плечу молодаго Джона.
   Но сынъ баронета, проникнутый сознаніемъ своихъ обязанностей относительно новаго господина, презрительно отвернулся со словами:
   -- Я пажъ его величества, и поэтому не могу быть вашимъ капитаномъ, генералъ!
   Наступилъ вечеръ, и яркій свѣтъ множества зажженныхъ свѣчей разлился по большой залѣ, въ которой его величество намѣревался принять Кромвеля.
   Въ назначенный часъ дверь отворились настежь; вошелъ маршалъ съ бѣлымъ жезломъ; за нимъ слѣдовали пажи въ пунцовой одеждѣ съ золотомъ, держа въ рукахъ зажженныя восковыя свѣчи. Затѣмъ въ залу вошелъ король въ сопровожденіи дворянъ. Онъ былъ такъ одѣтъ, какъ одѣвался въ былыя времена для пріема знатныхъ посѣтителей или въ особенно торжественныхъ случаяхъ. На немъ было голубое бархатное платье, украшенное орденами. На лѣвомъ колѣнѣ отсвѣчивалъ брилліантовый орденъ Подвязки; на груди была звѣзда св. Георгія изъ дорогаго оникса окруженнаго крупными алмазами. Не мало было на немъ и другихъ дорогихъ камней, сверкавшихъ при яркомъ освѣщеніи залы, такъ что король казался какъ бы окруженнымъ сіяніемъ, когда онъ подошелъ къ срединѣ залы, гдѣ стоялъ тронъ подъ богатымъ балдахиномъ.
   Всѣ подошли къ его рукѣ; дошла очередь до Кромвеля и Иретона. Невольный ужасъ охватилъ сердца присутствующихъ, когда герольдъ возвѣстилъ громкимъ голосомъ:
   -- Его превосходительство, генералъ Оливеръ Кромвель!
   Кромвель сдѣлалъ нѣсколько шаговъ впередъ, поклонился королю, но, не выразивъ ни малѣйшаго желанія поцѣловать его руку, снова выпрямился. Затѣмъ герольдъ назвалъ имя Иретона; онъ поклонился королю издали и всталъ рядомъ съ своимъ тестемъ.
   По знаку его величества всѣ удалились изъ залы кромѣ почетной стражи; король остался наединѣ съ самыми вліятельными лицами въ арміи. Королю было трудно выказать равнодушіе, котораго онъ не чувствовалъ на дѣлѣ. Передъ нимъ стоялъ человѣкъ незнатнаго происхожденія; но этотъ человѣкъ держалъ судьбу государства въ своихъ рукахъ. Разумъ предписывалъ ему обласкать Оливера Кромвеля; но онъ чувствовалъ къ послѣднему непреодолимое отвращеніе и былъ слишкомъ гордъ, чтобы пересилить себя. Онъ бросилъ полупрезрительный боязливый взглядъ на приземистую фигуру своего противника, одѣтаго въ простое платье, безъ всякихъ орденовъ и украшеній, и сталъ внимательно разсматривать его. Казалось, что въ эту минуту онъ съ недовѣріемъ взвѣшивалъ его силы и мысленно спрашивалъ себя: неужели соединенныя усилія его дворянъ и приверженцевъ не могутъ отстранить этаго ненавистнаго человѣка и весь блескъ англійской короны недостаточенъ, чтобы подкупить его или привлечь на свою сторону. Но чувство полной безпомощности овладѣло королемъ, когда онъ разглядѣлъ суровое лицо Кромвеля, покрытое глубокими морщинами отъ усиленной умственной работы и невзгодъ войны, загорѣлое отъ воздуха лагерной жизни, съ полными губами, большимъ носомъ, густыми бровями, металлическимъ блескомъ голубыхъ глазъ, отяжелѣвшими вѣками и большой бородавкой на правомъ глазу.
   -- Благодарю васъ, генералъ, за тотъ почетъ, съ какимъ меня встрѣтили солдаты вашихъ полковъ, сказалъ король глухимъ нерѣшительнымъ голосомъ.
   Кромвель сохранялъ полное спокойствіе честнаго человѣка не имѣющаго никакихъ затаенныхъ мыслей. Въ его обращеніи съ королемъ не замѣтно было ни малѣйшаго принужденія: онъ не имѣлъ притязанія состязаться съ придворными въ утонченныхъ манерахъ и желалъ быть только вѣжливымъ.
   -- Ваше величество, сказалъ онъ,-- я обязался своей честью исполнить то, что вамъ обѣщано, и сдержу слово.
   Король былъ самъ убѣжденъ въ этомъ; но ему было, недостаточно общаго обѣщанія, которое гарантировало ему безопасность его личности и обхожденіе приличное его высокому сану. Поэтому онъ употребилъ всю изворотливость своего ума, чтобы добиться болѣе существенныхъ обѣщаній, которыя бы обезпечивали его права, какъ главы государства.
   Но Кромвель и Иретонъ были на-сторожѣ и настолько сдержанны въ своихъ выраженіяхъ, что изъ ихъ словъ трудно было вывести какое либо заключеніе. Они отклонили отъ себя рѣшеніе вопроса подъ предлогомъ недовѣрія, съ какимъ относится къ нимъ парламентъ, и добавили, что, по ихъ мнѣнію, армія и народные представители должны сообща обсудить дѣло и дать отвѣтъ его величеству.
   Король, выведенный изъ терпѣнія медленностью, съ какой велись переговоры, едва не позволилъ себѣ рѣзкой выходки, такъ какъ по своему нерѣшительному характеру всегда слѣдовалъ впечатлѣнію минуты и оставался вѣренъ только своимъ предразсудкамъ и недовѣрію къ той или другой личности. Въ этихъ случаяхъ разумъ и сознаніе крайней необходимости нерѣдко оказывались безсильными.
   Разговоръ происходилъ вполголоса, такъ что многія подробности ускользнули отъ слуха почетной стражи, стоявшей у дверей. Но, по свидѣтельству нѣкоторыхъ изъ присутствовавшихъ офицеровъ, Иретонъ возвысивъ голосъ сказалъ:
   -- Ваше величество желаетъ быть посредникомъ между нами и парламентомъ; но мы полагали, что на насъ возложена обязанность быть посредниками между вашимъ величествомъ и парламентомъ.
   Кромвель однимъ взглядомъ остановилъ вспышку своего зятя, и разговоръ опять продолжался въ прежнемъ тонѣ.
   Такимъ образомъ Кромвель, какъ видно изъ показаній свидѣтелей, такъ и изъ мемуаровъ и описаній его враговъ, сохранилъ въ данномъ случаѣ полнѣйшее спокойствіе, которое не могло быть нарушено никакимъ побочнымъ обстоятельствомъ. Онъ отнесся къ королю съ участіемъ и при встрѣчѣ съ нимъ настолько отрѣшился отъ преимуществъ и внѣшняго блеска своего положенія, насколько это было совмѣстимо съ его цѣлями. Сознаніе, что судьба короля въ его рукахъ не дѣлало его заносчивымъ и жестокимъ; онъ считалъ себя орудіемъ предначертаній Всевышняго, которому онъ прежде всего обязанъ отдать отчетъ въ вѣрномъ исполненіи возложеннаго на него долга. Послѣднее обстоятельство всего болѣе способствовало его чувству собственнаго достоинства и тому такту, который онъ выказалъ во время своего свиданія съ королемъ.
   Но Карлъ I, сообразно своей мелочной натурѣ, не былъ въ состояніи оцѣнить характеръ этого великаго человѣка и судилъ о немъ съ своей узкой точки зрѣнія. Видя, что убѣжденія не дѣйствуютъ, онъ перемѣнилъ тонъ и старался склонить на свою сторону "раззорившагося арендатора Эли" (какъ называлъ Кромвеля Филиппъ Уорвикъ) блистательными обѣщаніями почестей и богатства. Говорятъ, что онъ даже предлагалъ ему титулъ графа Эссенса съ годовымъ содержаніемъ въ 10,000 ф. стерлинговъ и обѣщалъ ему и его затю орденъ Подвязки. Но никто изъ составителей мемуаровъ того времени, ни даже самъ Уорвикъ, роялистъ по убѣжденіямъ, не говоритъ, что Кромвель или Иретонъ соблазнились этими обѣщаніями.
   Король замѣтно пришелъ въ дурное расположеніе духа:
   -- Я вижу изъ вашихъ словъ, что долженъ сообразно обстоятельствамъ поступить такъ, какъ признаю наилучшимъ! сказалъ онъ возвысивъ голосъ.
   -- Въ такомъ случаѣ, возразилъ Иретонъ,-- ваше величество дозволитъ и намъ дѣйствовать по своему усмотрѣнію.
   Вмѣшательство Кромвеля тотчасъ же остановило эту новую вспышку раздраженія. Затѣмъ разговоръ опять перешелъ въ полушопотъ.
   Изъ всѣхъ находившихся въ залѣ никто не слѣдилъ за бесѣдой короля съ Кромвелемъ съ болѣе напряженнымъ вниманіемъ, какъ Франкъ Гербертъ. Въ то время какъ всѣ его товарищи по службѣ относились съ безусловнымъ довѣріемъ къ своему предводителю, онъ видѣлъ поводъ къ подозрѣнію даже въ спокойномъ и вѣжливомъ обращеніи Кромвеля съ королемъ. Разговоръ, который онъ имѣлъ утромъ съ двумя своими близкими родственниками, графомъ Пемброкъ, приверженцемъ парламента, и мистеромъ Гербертомъ, преданнымъ слугой короля, еще болѣе усилили его сомнѣнія. Мысль о предстоящемъ счастьи только отчасти смягчала глубокую грусть, охватившую его сердце. Быть можетъ онъ считалъ себя сильнѣе, чѣмъ былъ въ дѣйствительности? невольно спрашивалъ онъ себя. Развѣ не малодушіе покинуть свою родину въ тотъ моментъ, когда ей грозитъ наибольшая опасность, отказаться отъ борьбы за свободу своихъ соотечественниковъ ради блаженства любви!.. Но въ эти минуты мучительныхъ сомнѣній и душевной тревоги ему достаточно было взглянуть на Оливію, чтобы почувствовать успокоеніе. Никогда не казалась она ему такой красивой, какъ въ этотъ день, въ своемъ длинномъ платьѣ изъ бѣлаго атласа, съ шлейфомъ вышитымъ золотомъ и подобранномъ голубыми лентами.
   Король подалъ знакъ, что аудіенція кончена, и въ тотъ же моментъ зала наполнилась лицами принадлежавшими къ главному штабу Кромвеля и представителями высшаго англійскаго дворянства. Король, видя себя окруженнымъ своими вѣрными приверженцами, опять пришелъ въ хорошее расположеніе духа, которое было временно нарушено предъидущимъ разговоромъ.
   Нѣкоторые изъ присутствовавшихъ перешли изъ большой залы въ сосѣднюю комнату, гдѣ король, любитель рѣдкостей, внимательно разсматривалъ старое оружіе, боевые снаряды, шлифованные кубки и бокалы богато украшенные рѣзьбой.
   Это была та самая комната, въ которой два года тому назадъ, владѣлецъ Чильдерлейскаго замка угощалъ ужиномъ герцога Бокингема и сэра Генри Слингсби. Копья, ружья, сѣкиры и щиты висѣли по стѣнамъ на прежнихъ мѣстахъ. Король остановился передъ портретомъ, висѣвшимъ на задней стѣнѣ комнаты.
   -- Чей это портретъ? спросилъ король, обращаясь къ Оливіи, которая сопровождала его въ качествѣ хозяйки дома.-- Онъ удивительно похожъ на васъ миледи!
   -- Это мать Оливера Кромвеля, ваше величество! отвѣтила Оливія съ нѣкоторымъ смущеніемъ.
   Тѣнь неудовольствія пробѣжала по лицу короля; онъ торопливо отвернулся.
   Слѣдующій предметъ, обратившій вниманіе короля среди множества другихъ рѣдкостей, была изящная арфа украшенная тонкой рѣзьбой. Повидимому она уже давно не была въ употребленіи, такъ какъ стояла въ углу комнаты, на половину закрытая стуломъ.
   -- Господа, нѣтъ ли между вами пѣвцовъ въ родѣ царя Давида? сказалъ съ улыбкой король, обращаясь къ окружающимъ, потому что Саулъ чувствуетъ, что злой духъ скоро опять начнетъ возмущать его.
   -- Давидъ былъ опасный пѣвецъ и стремился къ коронѣ; я не желаю походить на него! сказалъ Джемсъ Стюартъ, герцогъ Леноксъ и Ричмондъ, близкій родственникъ короля, перебирая струны арфы, которая издала протяжный мелодичный звукъ.
   Всѣ бывшіе въ залѣ столпились къ дверямъ. Строгій пуританинъ Кромвель былъ также въ числѣ ихъ, онъ безучастно смотрѣлъ на придворную забаву. Это не понравилось королю, который тотчасъ же повернулся къ нему спиной.
   Герцогъ пропѣлъ двѣ любовныя аллегорическія пѣсни, исполненныя двусмысленныхъ намековъ, соотвѣтствовавшихъ легкомысленному настроенію господствовавшему при дворѣ Карла I. Поэтъ въ одной изъ нихъ сравнивалъ лицо своей возлюбленной съ садомъ, прелестнымъ какъ рай, въ которомъ цвѣтутъ розы и лиліи и въ числѣ другихъ плодовъ ростутъ вишни. Но никто не можетъ купить этихъ вишенъ, добавилъ поэтъ, пока онѣ сами не захотятъ продать себя. Ни пэръ королевства, ни принцъ не могутъ купить ихъ, пока юноша не выскажетъ своихъ надеждъ и своимъ постоянствомъ и вѣрностью не обезпечитъ себѣ права наслаждаться вишнями (подъ вишнями поэтъ подразумѣвалъ губы воспѣтой имъ красавицы).
   Затѣлъ слѣдовало хоровое пѣніе. Это была одна изъ тѣхъ оперетокъ пасторальнаго характера, которыя были въ модѣ во времена королевы Елизаветы, и не разъ исполнялись при дворѣ Карла I. Герцогъ аккомпанировалъ на арфѣ; графъ Соутгемптонъ исполнялъ роль пастуха, графъ Линдзей -- нимфы, маркизъ Гертфордъ и другіе придворные составляли хоръ. Слова Бэна Джонсона и музыка Генри Лауса, любимаго композитора того времени, подражателя итальянскаго стиля, вызвали въ душѣ короля воспоминаніе о прошломъ счастьѣ. Онъ опять видѣлъ себя въ Уайтголлѣ, въ роскошной банкетной залѣ, расписанной Рубенсомъ; передъ кулисами красиво устроеннаго придворнаго театра проходили фантастическіе хоры, изящныя фигуры женщинъ, которыхъ обезсмертилъ Ванъ-Дикъ въ своихъ картинахъ.
   Гевитъ, видя, что всѣ занялись музыкой, воспользовался удобнымъ случаемъ чтобы подойти къ Франку Герберту, стоявшему въ сторонѣ отъ остального общества. Онъ сообщилъ ему вполголоса, что говорилъ съ отцомъ Оливіи, но что баронетъ, благодаря своимъ закоснѣлымъ предразсудкамъ, отнесся къ дѣлу не совсѣмъ благосклонно.
   -- Впрочемъ, добавилъ Гевитъ съ таинственной улыбкой,-- если будетъ угодно Всевышнему, все устроится наилучшимъ образомъ не далѣе какъ сегодня вечеромъ.
   -- Сегодня вечеромъ? спросилъ съ удивленіемъ Гербертъ.
   Но этотъ вопросъ остался безъ отвѣта, такъ какъ хоръ замолкъ, и король обратился къ Оливіи съ просьбой спѣть что нибудь и доставить этимъ удовольствіе собравшемуся обществу.
   Оливія менѣе чѣмъ когда нибудь была расположена къ пѣнію. Чувство необъяснимаго страха овладѣло ею съ того момента, когда она вошла въ эту комнату. Волновало ли ее воспоминаніе о томъ памятномъ для нея вечерѣ, послѣ котораго произошло столько перемѣнъ въ ея жизни, или это было предчувствіе близкой бѣды. Ей казалось, что портретъ, висѣвшій на стѣнѣ, смотритъ на нее съ какимъ-то страннымъ грустнымъ выраженіемъ.
   Но дочь баронета придавала слишкомъ большое значеніе желанію короля, чтобы отказать ему или выказать колебаніе. Съ тяжелымъ сердцемъ взялась она за инструментъ, до котораго давно не прикасалась ея рука, и начала наигрывать серьезную грустную мелодію. Она дѣлала надъ собой напрасныя усилія; но никакая другая пѣсня не приходила ей въ голову, кромѣ той, которую она когда-то нашла въ старомъ сборникѣ пѣсенъ. Она начала пѣть дрожащимъ голосомъ, но чѣмъ дальше, тѣмъ мелодичнѣе становилось ея пѣніе; въ немъ выразилась вся глубина и чарующая сила любящей души, объятой страхомъ передъ неизвѣстной будущностью:
   
   "Ты лжешь весна!-- Не дашь ты намъ пробнаго счастья.
   "Быстро отцвѣтаетъ краса природы обновленной весеннимъ ливнемъ,
   "Все, что ты даешь весна, носитъ въ себѣ зародышъ смерти.
   "Ярко горитъ вечерняя заря на небосклонѣ
   "Но свѣтъ ея померкнетъ съ твоимъ первымъ привѣтомъ --
   "О лживый міръ!-- Лучшее въ тебѣ мечта".
   
   Чѣмъ дальше пѣла Оливія, тѣмъ болѣе овладѣвало ею чувство безотчетнаго страха. Она охотно отказалась бы отъ пѣнія; но присутствіе короля мѣшало ей поддаться внушенію фантазіи. Сердце ея усиленно билось. Быть можетъ это была робость молодой дѣвушки мало привыкшей къ обществу, при видѣ такого множества незнакомыхъ людей; или ее смущала близость Франка Герберта? Она чувствовала его мрачный взглядъ, неподвижно устремленный на нее. Неужели въ душѣ его уже проснулось сожалѣніе, что онъ такъ рано покидаетъ путь ведущій къ славѣ? Неужели любовь ничего не можетъ дать взамѣнъ мимолетнаго удовлетворенія честолюбія?.. Или онъ сердится на нее? Но въ чемъ она могла провиниться передъ нимъ?..
   Она усиленно старалась побороть въ себѣ эти мысли, что еще увеличивало ея возбужденное состояніе и придавало ту выразительность и задушевность ея пѣнію, которая не всегда выпадаетъ на долю даже настоящихъ артистокъ.
   
   "Ты лжешь лѣто! Не ты ли ослѣпляешь мечтами отуманенный умъ,
   "Указывая ему открытый путь славы и великихъ дѣдъ,
   "Который такъ высоко цѣнятъ люди.
   "Безумецъ не страшится борьбы и смѣло вступаетъ на скользкій путь
   "Не тронетъ его голосъ нѣжной мольбы.
   "Но твоя слава, о лживый свѣтъ -- пустое слово!
   "Твой лавровый вѣнокъ -- поблекшія листья!"

-----

   "Ты лжешь осень! Кроткими прощальными лучами
   "Озаряешь ты картину сжатыхъ полей,
   "Гдѣ виднѣются только снопы и могилы:
   "Но что бы не потеряли и не пріобрѣли люди
   "Сердце ихъ спокойно;
   "Съ благодарностью упивается грудь вѣяніемъ мира.
   "Но какъ вѣтеръ сметаетъ листья съ кустарника,
   "О лживый свѣтъ, такъ разлетаются и эти послѣднія мечты".
   
   Оливія остановилась. Все ближе и ближе надвигались на нее тѣни; свѣта горѣли тусклымъ желтоватымъ свѣтомъ; ей казалось, что густой чадъ спускается на нихъ сверху и они начинаютъ меркнуть. Мало по малу все стушевалось въ этомъ зловѣщемъ полумракѣ; изъ всѣхъ присутствующихъ она видѣла только Франка Герберта и короля стоявшаго подъ тяжелой сѣкирой висѣвшей на стѣнѣ. Въ головѣ ея промелькнула мысль, что сѣкира можетъ упасть со стѣны; она содрогнулась при этой мысли; ей хотѣлось протянуть руку, чтобы спасти короля; но у ней не достало на это силъ. Чей-то невидимый голосъ настойчиво шепталъ ей, что она должна спѣть пѣсню до конца.
   Она снова запѣла:
   
   "Лжешь и ты зима!-- Когда своимъ кроткимъ отблескомъ
   "Даешь намъ въ тѣсной комнатѣ счастье любви,
   "Которое мы искали въ цѣломъ мірѣ,--
   "Ахъ если бы ты всегда осталась для насъ такой!
   "Но тише! слышенъ стукъ, онъ все ближе и ближе
   "Къ тебѣ прикоснулась холодная рука... тебя зовутъ...
   "О лживый свѣтъ, правда въ немъ -- одна могила!.."
   
   Оливія пропѣла послѣднія слова пѣсни блѣдными помертвѣвшими губами. Съ ней дѣлалось головокруженіе; она едва не упала; но Франкъ Гербертъ успѣлъ во-время поддержать ее. Она узнала его, несмотря на полусознательное состояніе, и довѣрчиво обвила его шею обѣими руками, къ смущенію всѣхъ присутствующихъ.
   Въ комнатѣ водворилось мертвое молчаніе.
   Король воспользовался этой минутой, чтобы исполнить обѣщаніе данное имъ своему новому капеллану.
   -- Мнѣ извѣстно мой храбрый полковникъ, сказалъ онъ обращаясь къ Франку Герберту, который машинально прислушивался къ его словамъ,-- что вы любите эту молодую дѣвушку, и что она отвѣчаетъ вамъ тѣмъ же чувствомъ. Сэръ Товій, одинъ изъ самыхъ вѣрныхъ и преданныхъ мнѣ подданныхъ; онъ не желаетъ, чтобы вы женились на его дочери, потому что вы принадлежали до сихъ поръ къ непріязненной мнѣ партіи. Но я хочу доказать моимъ приверженцамъ, что могу быть великодушнымъ къ моимъ бывшимъ врагамъ. Чильдерлейскій баронетъ, отказавъ вамъ въ рукѣ своей дочери, не откажетъ мнѣ въ правѣ устроить ея судьбу. Вы въ числѣ многихъ другихъ подняли противъ меня знамя возмущенія; примите теперь отъ меня залогъ мира въ лицѣ вашей невѣсты. Я позабочусь о вашемъ будущемъ благосостояніи.
   Франкъ Гербертъ внимательно выслушалъ окончаніе рѣчи короля. Онъ выпрямился во весь ростъ и отвѣтилъ глухимъ голосомъ:
   -- Ваше величество я не могу принять отъ васъ подобной милости. Я никогда не измѣню своимъ убѣжденіямъ ради любви. Это была бы сдѣлка съ совѣстью; о Франкѣ Гербертѣ никто не скажетъ, что онъ продалъ себя.
   -- Молодой человѣкъ, совѣтую вамъ хорошенько подумать, прежде, чѣмъ принять какое нибудь рѣшеніе! сказалъ король болѣе удивленный, нежели разгнѣванный, потому что онъ не совсѣмъ понялъ отвѣтъ молодаго республиканца.
   Франкъ Гербертъ продолжалъ:
   -- Я дѣйствительно считалъ для себя величайшимъ счастьемъ жениться на этой дѣвушкѣ; и хотѣлъ удалиться съ нею отъ противорѣчій нашего времени въ уединеніе безмятежной сельской жизни. Но я могъ сдѣлать это какъ свободный человѣкъ. Вы, ваше величество, разрушили эту мечту своимъ вмѣшательствомъ. Красота моей возлюбленной ежеминутно напомнила бы мнѣ эту минуту, когда я измѣнилъ своимъ убѣжденіямъ. Ея улыбка и ласки дѣйствовали бы на меня какъ медленный ядъ; онѣ не могли бы заглушить того презрѣнія, которое я чувствовалъ бы къ самому себѣ. Ничто на свѣтѣ, ни даже любовь къ женщинѣ избранной моимъ сердцемъ не заставитъ меня быть клятвопреступникомъ. Моя честь не позволяетъ мнѣ ни обманывать васъ, ни принимать какія бы то ни было милости отъ вашего величества.
   Франкъ Гербертъ замолчалъ. Король казался серьезнымъ и задумчивымъ; но окружавшіе его придворные обнажили шпаги.
   -- Это государственное преступленіе! говорили они.-- Оскорбленіе его величества!.. Мы не можемъ допускать подобныхъ вещей...
   Владѣлецъ Чильдерлейскаго замка прежде всѣхъ бросился на Герберта съ поднятой шпагой; но этотъ спокойно отразилъ нападеніе.
   -- Не забывайте, что вы въ присутствіи короля! сказалъ Карлъ I беззвучнымъ голосомъ.-- Не нарушайте правъ гостепріимства.
   Франкъ Гербертъ подошелъ медленнымъ, но твердымъ шагомъ къ бархатному дивану, стоявшему у стѣны, на которомъ сидѣла Оливія блѣдная какъ смерть. Она подняла на него глаза; въ этомъ взглядѣ было столько любви и безутѣшнаго горя, что онъ невольно отвернулся на минуту. Затѣмъ онъ бросился на колѣни передъ блѣдной огорченной дѣвушкой:
   -- Ты одна знаешь какъ велика моя жертва, такъ какъ тебѣ одной извѣстно, какъ я люблю тебя! сказалъ онъ взволнованнымъ прерывающимся голосомъ. Но мы должны разстаться моя дорогая. Я увѣренъ, что вспоминая обо мнѣ ты не будешь упрекать меня, что я не рѣшился измѣнить своимъ убѣжденіямъ ради личнаго счастья.
   Оливія, убитая горемъ, не въ силахъ была произнести ни одного слова. Онъ поднялся на ноги и тѣмъ же медленнымъ твердымъ шагомъ вышелъ изъ комнаты.
   -- Это опасный человѣкъ! пробормоталъ Иретонъ сквозь зубы.
   Кромвель молчалъ; но взглядъ его былъ внимательно устремленъ на его подчиненнаго, пока онъ не исчезъ въ дверяхъ.
   Франкъ Гербертъ вышелъ въ поле. Вѣтеръ освѣжилъ его. Онъ дошелъ до дерновой скамьи, на которой наканунѣ сидѣлъ съ Оливіей и сдѣлалъ ей признаніе въ любви. Онъ съ отчаяніемъ опустился на землю; глухія рыданія вырвались изъ его груди. Но черезъ минуту несчастный юноша снова всталъ.
   -- Нѣтъ, сказалъ онъ;-- борьба еще не окончена; но, противъ кого она не была бы направлена, я буду до конца служить дѣлу свободы!..
   
   Нѣсколько дней спустя король, окруженный многочисленнымъ и блестящимъ штатомъ придворныхъ, въѣхалъ въ великолѣпный замокъ Гамптонъ-Кортъ близъ Темзы. Одновременно съ этимъ армія вступила въ Лондонъ; во главѣ ея ѣхали верхами Кромвель и Ферфаксъ. Войска торжественно прошли по Сити и заняли Тоуэръ, лондонскую цитадель, С.-Джемсъ, королевскіе дворцы, весь Вестминстеръ. Лондонъ, сердце Англіи и слѣдовательно вся страна были въ рукахъ арміи. Пресвитеріане были удалены изъ парламента; городской и муниципальный совѣтъ распущены и сформированы заново. Эти первые изгнанники народной партіи отправились во Францію; въ числѣ ихъ былъ лордъ Дензиль Голлисъ, глаза пресвитеріанской партіи, написавшій впослѣдствіи свои "Мемуары", которые онъ закончилъ словами: "Мнѣ остается только воскликнуть подобно Бруту: злополучная добродѣтель ты была пустымъ словомъ; я хотѣлъ возвеличить тебя и служить тебѣ какъ чему-то дѣйствительно существующему, но ты сама повинуешься успѣху! "
   

ГЛАВА IV.
Пасха.

   Былъ одинъ изъ тѣхъ холодныхъ и сырыхъ дней, которые такъ часто бываютъ въ Лондонѣ даже въ апрѣлѣ мѣсяцѣ. Наступали сумерки.
   Мы попросимъ нашего читателя послѣдовать за нами въ домъ еврея Авраама въ Сити, гдѣ онъ наконецъ нашелъ пріютъ съ своей семьей и прожилъ спокойно нѣсколько мѣсяцевъ послѣ всѣхъ бѣдствій, испытанныхъ имъ во время междоусобной войны. Хотя ничто не связывало его съ почвой Англіи пропитанной кровью ея сыновъ, но тѣмъ не менѣе и онъ попалъ въ общій водоворотъ, который засталъ его врасплохъ и насильственно увлекъ за собой. Въ это печальное время фанатизма и безумныхъ религіозныхъ преслѣдованій, еврей слишкомъ привыкъ смотрѣть на себя какъ на отверженца, стоящаго внѣ общества, чтобы интересоваться текущими политическими событіями. Какое было ему дѣло до того, что короли и народы ссорились между собой, что государство враждовало съ церковью! Вокругъ него толковали о свободѣ личности и совѣсти, о правахъ и государственномъ устройствѣ. Но для него, безроднаго и гонимаго въ продолженіи многихъ десятковъ лѣтъ, не существовало ни свободы, ни права. Могъ ли онъ относиться съ участіемъ къ исходу борьбы, въ которой даже не упоминалось его имя? На чьей бы сторонѣ ни былъ перевѣсъ онъ дѣлался добычей побѣдителя.
   Англія возставшая за свою свободу, виновница одной изъ самыхъ великихъ революцій міра, была менѣе либеральна относительно евреевъ, нежели Германія, такъ какъ она даже не допускала ихъ присутствія въ странѣ. Въ силу формальнаго королевскаго декрета, изданнаго четыре столѣтія тому назадъ, ни одинъ еврей не имѣлъ права вступать на почву Англіи. Исключеніе сдѣланное Карломъ I въ пользу Авраама еще больше усилило народную ненависть противъ послѣдняго и навлекло на него подозрѣніе въ государственной измѣнѣ, хотя онъ никогда не вмѣшивался въ политическія дѣла. Ограбленный роялистами, преслѣдуемый благочестивыми пресвитеріанами, онъ не видѣлъ въ будущемъ иного исхода для себя и своей семьи, кромѣ крайней нищеты или постыдной смерти. Поэтому мысль о предстоящемъ свиданіи съ предводителемъ мятежной арміи приводила его въ ужасъ. Но, вмѣсто ожидаемой жестокости и суроваго приговора надъ нимъ и его единовѣрцами, къ нему отнеслись съ искреннимъ участіемъ и симпатіей. Онъ впервые услышалъ слово: "вѣротерпимость" изъ устъ человѣка, передъ которымъ начинала трепетать вся Европа.
   Это слово магически подѣйствовало на душу бѣднаго еврея. Передъ его умственнымъ кругозоромъ открылся новый міръ; надежда проснулась въ его сердцѣ. Неужели, спрашивалъ онъ себя, евреямъ позволятъ жить какъ другимъ людямъ, открыто молиться своему богу, и имъ не придется больше страдать отъ ненависти и презрѣнія другихъ націй! Быть можетъ слова Божественнаго Откровенія должны быть объяснены иначе нежели ихъ толковали до сихъ поръ. Новый Іерусалимъ не тамъ, гдѣ его ожидали евреи; они обрѣтутъ родину въ чужой землѣ, чужой народъ скажетъ имъ: Будьте равноправны съ нами; стройте себѣ жилища, занимайтесь земледѣліемъ, искусствами, ремеслами, наукой и торговлей наравнѣ съ нами! Раздѣлите съ нами счастье и несчастье; у васъ будутъ тѣ же права и обязанности!
   Освобожденіе еврейскаго народа уже не представлялось болѣе Аврааму въ неопредѣленной дали. Это была не мечта, а дѣйствительность, надъ осуществленіемъ которой обязанъ былъ трудиться каждый еврей. Эта мысль придавала ему бодрость и поддерживала его силы. Тоже высказалъ и Кромвель. Авраамъ твердо вѣрилъ въ высокое призваніе этого человѣка и надѣялся, что онъ сдѣлаетъ многое для евреевъ, если побѣда останется на его сторонѣ, и что его примѣръ благодѣтельно отразится въ остальной Европѣ и побудитъ другія страны подражать Англіи. Поэтому побѣда Кромвеля не могла быть безразлична для Авраама; онъ сталъ съ напряженнымъ вниманіемъ слѣдить за ходомъ событій, и политика впервые получила для него живой интересъ.
   Домъ Авраама въ Сити въ продолженіи послѣднихъ трехъ лѣтъ стоялъ запертый наглухо отъ солнца и свѣта, и только крысы и мыши жили въ немъ. Почтенный еврей, прежде чѣмъ вступить во владѣніе своимъ прежнимъ жилищемъ, долженъ былъ преодолѣть рядъ затрудненій. Лондонскій муниципальный совѣтъ неохотно исполнилъ приказаніе Кромвеля и отнесся къ еврею, пользующемуся его покровительствомъ, съ крайнимъ недоброжелательствомъ, такъ какъ видѣлъ въ немъ интригана, отъ котораго нужно избавиться при первой возможности. Также непріязненно встрѣтили его обитатели сосѣднихъ домовъ, и только немногіе имѣвшіе съ нимъ болѣе близкія сношенія оцѣнили честность и природный умъ Авраама, и находили, что онъ можетъ быть такимъ же хорошимъ сосѣдомъ, какъ любой христіанинъ. Въ числѣ послѣднихъ былъ м-ръ Эдвардъ Никласъ, секретарь Кромвеля, человѣкъ, обладающій обширными знаніями, особенно въ богословіи, которое согласно духу того времени пользовалось особеннымъ почетомъ. Онъ настолько зналъ по-еврейски, насколько можно было изучить этотъ языкъ въ Оксфордѣ, и, хотя съ нѣкоторымъ трудомъ, но могъ читать въ подлинникѣ библію, что было необходимо для него при постоянныхъ богословскихъ спорахъ, которые велись тогда не только съ церковныхъ каѳедръ, но и въ кабинетахъ ученыхъ. Знакомство съ такимъ образованнымъ евреемъ, какъ Авраамъ, было большой находкой для Никласа. Теперь онъ не только имѣлъ возможность до тонкости изучить еврейскій языкъ, но и познакомиться съ Талмудомъ, этой замѣчательной книгой, исполненной величайшей мудрости, гдѣ преданія, легенды и лирическія стихотворенія встрѣчались наряду "съ юридическими тонкостями и глубокомысленными изреченіями. М-ръ Никласъ скоро понялъ, какую выгоду онъ можетъ извлечь изъ этого малоизвѣстнаго источника, если воспользуется его богатымъ нетронутымъ матеріаломъ для своихъ богословскихъ сочиненій, направленныхъ противъ пресвитеріанъ. Онъ заранѣе мечталъ о томъ, какъ онъ побьетъ и ослѣпитъ своихъ противниковъ ссылками на писателей, которыхъ они никогда не читали, и въ особенности на книгу Талмуда, которая была бы непонятна для него самого безъ помощи Авраама. Поэтому м-ръ Никласъ дорожилъ своимъ сосѣдомъ, какъ важнымъ случайно сдѣланнымъ открытіемъ, и относился къ нему какъ скупецъ къ своему скрытому сокровищу. Но мы были бы несправедливы къ почтенному секретарю, если бы стали утверждать, что въ данномъ случаѣ онъ руководился одной выгодой. По цѣлымъ вечерамъ просиживалъ онъ около Авраама, и такъ какъ помимо любви къ наукѣ и пытливаго ума, онъ былъ крайне сообщителенъ, то эти продолжительныя и откровенныя бесѣды привели къ тому, что уваженіе, которое онъ сначала чувствовалъ къ умному еврею, мало по малу перешло въ искреннюю дружбу. Одновременно съ этимъ изученіемъ священнаго писанія евреевъ возбудило въ немъ интересъ ко всему еврейству. Онъ убѣждался съ каждымъ днемъ въ какой степени ложны были обвиненія, взводимыя на евреевъ современными богословами. Какъ индепендентъ онъ не находилъ ничего противнаго своей религіи въ терпимости относительно другихъ вѣроисповѣданій; и какъ мыслящій человѣкъ онъ осуждалъ способъ, съ какимъ до сихъ поръ обходились съ евреями. Онъ видѣлъ какъ, вопреки всѣмъ преслѣдованіямъ, эти грандіозные остатки исчезнувшаго древняго міра все болѣе и болѣе проникали въ новѣйшую культуру и пришелъ къ убѣжденію, что нѣтъ иного исхода, какъ признать ихъ легально.
   Въ связи съ еврейской религіей м-ръ Никласъ интересовался также своеобразными церемоніями и обычаями своихъ новыхъ друзей. Вслѣдствіе этого онъ пришелъ къ нимъ сегодня вечеромъ ранѣе обыкновеннаго. Приближалась пасха, а этотъ праздникъ, какъ извѣстно, связанъ съ торжественными приготовленіями у евреевъ. Вся посуда въ погребѣ и на кухнѣ замѣняется той, которая употребляется исключительно въ это время; осматриваютъ каждый уголъ, всѣ полки и шкапы, чтобы въ домѣ не осталось ни одной крохи "квашеннаго" хлѣба. Въ продолженіи восьми дней ѣдятъ тонкія жесткія лепешки безъ закваски, которыя, согласно преданію, ѣли при выходѣ изъ Египта дѣти Израиля, не успѣвшія испечь квашеннаго хлѣба, и которыя съ тѣхъ поръ ѣдятъ ихъ потомки въ продолженіи многихъ столѣтій.
   Все это разсказалъ Авраамъ своему пожилому другу, широкоплечему приземистому человѣку, съ открытой, честной физіономіей. М-ръ Никласъ съ своей стороны внимательно слушалъ почтеннаго еврея, который съ ученостью раввина соединялъ въ себѣ обходительность свѣтскаго человѣка, и охотно отвѣчалъ на всѣ его вопросы.
   Въ это время были особенно распространены баснословные слухи объ еврейской пасхѣ. Во многихъ серьезныхъ сочиненіяхъ говорилось какъ о непреложномъ фактѣ, что евреи для этого праздника употребляютъ христіанскую кровь. М-ръ Никласъ чувствовалъ смущеніе при одной мысли, что онъ самъ въ былыя времена вѣрилъ этому. Единственное заключеніе, которое онъ могъ вывести изъ прямыхъ указаній библіи и изъ всего, что онъ видѣлъ въ домѣ Авраама, что не послѣднюю роль на этомъ праздникѣ играетъ самая педантичная чистота. Первое, что поразило его, когда онъ вошелъ въ пріемную своихъ друзей, это былъ сырой свѣжій воздухъ недавно вымытыхъ половъ и начисто сметенной пыли, чего онъ никогда не допустилъ бы въ своемъ кабинетѣ, гдѣ безпорядокъ составлялъ для него потребность; и если бы онъ увидѣлъ метлу или ведро воды среди своихъ книгъ, то счелъ бы это величайшимъ для себя несчастіемъ. Но онъ былъ слишкомъ благовоспитанъ, чтобы позволить себѣ какое нибудь замѣчаніе въ чужомъ домѣ.
   Онъ засталъ женскую половину семьи Авраама уставшими отъ дневной работы и въ простомъ домашнемъ платьѣ. Сначала онъ протянулъ руку хозяйкѣ дома, видной и все еще красивой женщинѣ лѣтъ пятидесяти; затѣмъ поздоровался съ дочерью Авраама и Мануэллой. Почтенный секретарь былъ со всей семьей въ наилучшихъ отношеніяхъ и относился ко всѣмъ съ одинаковымъ сердечнымъ участіемъ.
   Дочь Авраама два мѣсяца тому назадъ вышла замужъ за португальскаго еврея изъ Амстердама, по имени Леонъ-дель-Бланко, съ которымъ она познакомилась въ Бристолѣ. Когда его земляки по приказу Кромвеля сѣли на корабли въ Лондонѣ, чтобы вернуться на родину, Леонъ остался и, съ согласія молодой дѣвушки, просилъ ея руки у Авраама и его жены. Но, чтобы бракъ этотъ могъ состояться, нужно было преодолѣть два препятствія: одно заключалось въ разладѣ, который существовалъ между двумя вѣтвями еврейства. Сара была дочь нѣмецкаго еврея, а Леонъ-дель-Бланко принадлежалъ къ португальской синагогѣ, которая съ давнихъ временъ считала себя выше и знатнѣе другихъ и избѣгала всякихъ сношеній съ своими нѣмецкими единовѣрцами. Второе и главное препятствіе заключалось въ томъ, что Кромвель сдѣлалъ исключеніе для одного Авраама и только ему одному съ семьей дозволилъ жить въ Лондонѣ, а Леонъ-дель-Бланко пока былъ для него постороннимъ человѣкомъ. По статуту Эдуарда I ни одинъ еврей не имѣлъ права даже временно жить въ Англіи, а тѣмъ болѣе пріобрѣсти домъ, землю или какое нибудь имущество. Этотъ статутъ былъ въ силѣ въ продолженіи четырехъ столѣтій и соблюдался и теперь, не смотря на вражду существовавшую между королемъ и парламентомъ. Ненависть къ евреямъ, увеличенная невѣжествомъ, была настолько глубока въ народѣ, что даже лучшіе и наиболѣе развитые люди невольно чувствовали ее, не отдавая себѣ отчета въ ея дѣйствительныхъ или воображаемыхъ причинахъ. Въ данный моментъ весь вопросъ заключался въ томъ, достаточно ли силенъ Кромвель и сочтетъ ли онъ дѣло настолько важнымъ, чтобы идти наперекоръ общему настроенію массы.
   Но Кромвель никогда не отклонялся отъ избраннаго имъ пути, и ничего не дѣлалъ на половину. Хотя онъ прислушивался къ голосу народа и по возможности соображался съ нимъ въ своихъ дѣйствіяхъ; но имѣлъ мужество идти противъ него, когда этого требовала его совѣсть или сознаніе необходимости. Поэтому секретарь Кромвеля, не задумываясь, взялъ на себя ходатайство передъ своимъ патрономъ за Леона-дель-Бланко. Это была первая услуга, которую;онъ могъ оказать своему другу, а также первое доказательство уваженія къ его особѣ и новаго, болѣе просвѣщеннаго взгляда на его единовѣрцевъ. Хлопоты м-ра Никласа увѣнчались полнымъ успѣхомъ: онъ принесъ патентъ подписанный главнокомандующимъ арміи, по которому еврею Леону-дель-Бланко предоставлялось жить въ Лондонѣ столько времени, сколько онъ пожелаетъ, имѣть свой домъ и вести торговлю.
   Вскорѣ послѣ того совершенъ былъ брачный обрядъ въ небольшой молельнѣ, съ окнами обращенными во дворъ, которую Авраамъ устроилъ въ верхнемъ этажѣ своего дома. Естественно, что м-ръ Никласъ былъ однимъ изъ свидѣтелей, подписавшимъ брачный договоръ, и почетнымъ гостемъ за веселымъ обѣдомъ, который былъ данъ по этому случаю въ домѣ отца невѣсты.
   Самъ м-ръ Никласъ во время этой свадьбы былъ несравненно веселѣе и разговорчивѣе, нежели въ описываемый вечеръ. Всѣ замѣтили по выраженію его лица, что онъ былъ чѣмъ-то сильно озабоченъ.
   -- Не хотите-ли вы закурить трубочку, м-ръ Никласъ? спросила Ревекка, жена Авраама, зная нѣжное пристрастіе стараго ученаго къ табаку.
   М-ръ Никласъ окинулъ комнату робкимъ взглядомъ:-- здѣсь все такъ чисто и прибрано, сказалъ онъ, я право не знаю...
   -- Помилуйте, еще не сдѣлано и трети того, что нужно! Вѣдь сегодня только начало пасхальной недѣли! Приходите завтра, тогда вы еще не то увидите...
   М-ръ Никласъ не на шутку испугался. Воображеніе рисовало ему разставленныя ведра, къ которымъ онъ чувствовалъ инстинктивное отвращеніе; ему казалось, что льютъ воду ему подъ ноги. Но эти непріятныя размышленія были прерваны хозяиномъ дома, который подалъ ему жестянку съ табакомъ.
   -- Ну дѣлать нечего! сказалъ м-ръ Никласъ и, вынувъ изъ кармана трубку изъ чернаго дерева въ серебряной оправѣ, съ видимымъ удовольствіемъ набилъ ее. Это былъ настоящій испанскій табакъ выписанный вмѣстѣ съ другимъ товаромъ Леономъ-дель-Бланко, который съ помощью своихъ родныхъ завелъ довольно значительную заграничную торговлю. Въ то время хорошій табакъ составлялъ большую рѣдкость въ Лондонѣ; приходилось довольствоваться плохимъ табакомъ колоній, который употребляли солдаты и простой народъ, или фабрикованнымъ въ Голландіи.
   М-ръ Никласъ затянулся съ видомъ знатока, который испытываетъ величайшее наслажденіе. Мало по малу незамѣтно для него самого запахъ превосходнаго табака и голубоватый дымъ, поднимавшійся кольцами, привели его въ кроткое и миролюбивое настроеніе духа, хотя лицо его сохраняло прежнее озабоченное выраженіе. Онъ сѣлъ въ широкое кресло, стоявшее у камина; Авраамъ помѣстился рядомъ съ нимъ.
   -- Что случилось съ вами, м-ръ Никласъ? спросилъ хозяинъ дома, когда всѣ удалились и они остались одни. Какъ вы ни стараетесь казаться веселымъ, но я слишкомъ хорошо знаю васъ, и вижу по вашему лицу, что у васъ какая-то печаль на сердцѣ.
   -- Быть можетъ, вы правы, возразилъ гость, не выпуская изо рта трубки. Дѣйствительно я не гожусь въ дипломаты, хотя его превосходительство сдѣлалъ мнѣ честь выбрать меня въ свои секретари. Дѣло въ томъ, что въ послѣднее время я не имѣю покоя, ни днемъ, ни ночью.
   -- Но что за причина этого?
   -- Почемъ я знаю? возразилъ м-ръ Никласъ. Никогда не видалъ я генерала такимъ озабоченнымъ. Собирается гроза. Говорятъ, что между роялистами начинается движеніе и что они заключили союзъ съ пресвитеріанами. Господи, когда же Ты даруешь миръ нашей несчастной измученной странѣ!...
   Авраамъ сложилъ руки, какъ онъ это всегда дѣлалъ для молитвы; м-ръ Никласъ продолжалъ:
   -- Миръ далъ-бы возможность каждому заняться своимъ дѣломъ: крестьянину, торговцу, ремесленнику и я могъ бы опять вернуться къ моимъ книгамъ...
   М-ръ Никласъ глубоко вздохнулъ при послѣднихъ словахъ и выпустилъ изо рта густое облако дыма.
   -- Я готовъ служить моему отечеству, добавилъ онъ, какъ-бы въ свое оправданіе; но мое сердце не можетъ примириться съ такимъ порядкомъ вещей. Вѣрьте, что мнѣ не было бы такъ больно, если бы мы могли предвидѣть исходъ изъ всей этой путаницы. Зима и лѣто продолжаются только извѣстное время; но это печальное неопредѣленное положеніе не кончится до тѣхъ поръ... пока...
   М-ръ Никласъ замолчалъ и задумчиво устремилъ свои глаза на огонь, горѣвшій въ каминѣ.
   -- Продолжайте, что вы хотѣли сказать? спросилъ Авраамъ съ невольнымъ любопытствомъ.
   -- Какъ вамъ извѣстно, источникъ всего зла король, который внушаетъ намъ серіозныя опасенія, хотя онъ объявленъ плѣнникомъ арміи и посаженъ въ замокъ Каррисбрукъ.
   Тѣмъ не менѣе онъ по природѣ добрый человѣкъ, сказалъ Авраамъ начальнымъ голосомъ.
   -- Еще этого не доставало! воскликнулъ съ неудовольствіемъ м-ръ Никласъ. Вы кажется жалѣете о немъ?
   -- Жалѣю не о немъ, а о постигшемъ его несчастій.
   -- Если онъ несчастливъ, то вполнѣ заслужилъ это! Вы сами не много видѣли отъ него добра! Это неблагодарный человѣкъ, который прежде всего жертвуетъ своими друзьями. Развѣ онъ не довелъ васъ до нищеты?
   -- Я не долженъ чувствовать противъ него никакой злобы. Вы видите Всевышній, да будетъ благословенно имя Его, опять возвратилъ меня въ домъ мой; дѣла мои со дня на день идутъ лучше благодаря моему зятю.
   -- Изъ вашихъ словъ, возразилъ съ горячностью м-ръ Никласъ, можно вывести заключеніе, что вы не прочь примкнуть къ партіи нашихъ враговъ, отъ которыхъ вы ничего не видѣли кромѣ презрѣнія и вреда, противъ друзей, которые отнеслись къ вамъ съ искреннимъ участіемъ.
   -- Примкнуть къ партіи! повторилъ Авраамъ, спокойнымъ голосомъ человѣка привыкшаго покоряться судьбѣ. Бѣдный еврей, осужденный на вѣчное странствованіе, не имѣющій никакихъ правъ, не можетъ принадлежать къ какой либо партіи? Вы называете Карла I моимъ врагомъ! Правда, мнѣ пришлось вынести много страданій изъ-за него; въ нѣкоторыхъ вещахъ дѣйствительно можно обвинять его, а не во всемъ. Но что-же изъ этого? На томъ-же основаніи я долженъ былъ бы враждебно относиться ко всему свѣту и ненавидѣть его. Если бы я сталъ радоваться паденію моего противника, то навлекъ бы на себя этимъ гнѣвъ Господень!
   -- И вы рядомъ съ этимъ мечтаете объ освобожденіи и равноправности съ другими народами! воскликнулъ съ раздраженіемъ м-ръ Никласъ. Кажется вы знаете не хуже меня, что если побѣда останется на сторонѣ индепендентовъ, во главѣ которыхъ Кромвель, то вамъ-же будетъ лучше.
   -- Я знаю это, возразилъ Авраамъ, и молю Нога чтобы Онъ ниспослалъ свое благословеніе, но развѣ необходимо ненавидѣть враговъ, чтобы любить тѣхъ, которые сдѣлали намъ добро?
   -- При настоящемъ положеніи вещей, сказалъ м-ръ Никласъ, каждый долженъ открыто стоять на той или другой сторонѣ. Одинъ изъ нихъ долженъ пасть: Карлъ I или Кромвель. Выбирайтъ любаго изъ нихъ?
   -- Выборъ зависитъ отъ Бога, а не отъ людей! отвѣтилъ набожный еврей.
   -- Господь произнесъ свой приговоръ, продолжалъ торжественнымъ тономъ м-ръ Никласъ; людямъ остается только выполнить его. Подробности также извѣстны вамъ, какъ и мнѣ. Вы знаете, что со времени прибытія короля въ армію до настоящаго момента, всѣ его поступки и слова представляли безконечную цѣпь лжи, притворства и предательства. Начальство арміи дружелюбно встрѣтило его и проводило до замка Гамптонъ-Кортъ; ему предоставили возможную свободу, допустили къ нему его дѣтей и даже капеллановъ. Чѣмъ-же все это кончилось! Въ то время, какъ онъ открыто велъ переговоры съ Кромвелемъ и парламентомъ, онъ втайнѣ сносился съ шотландцами и шотландскими пресвитеріанами, герцогомъ Гамильтономъ, графомъ Лаудердалемъ, врагами свободной Англіи! Эмигранты цѣлыми толпами высаживаются въ гаваняхъ; вездѣ снуютъ агенты королевы... Кстати, позвольте вамъ припомнить послѣднюю исторію, которая случилась въ шинкѣ подъ вывѣской "Голубой Кабанъ?" Здѣсь, въ этомъ грязномъ вертепѣ нашли зашитое въ сѣдлѣ письмо короля къ его женѣ, которое долженъ былъ доставить во Францію одинъ изъ слугъ ея величества. Въ этомъ письмѣ было сказано, чтобы королева не придавала серіознаго значенія переговорамъ короля съ Кромвелемъ, что единственная цѣль ихъ -- выиграть время, пока поднимется шотландская армія, подъ предводительствомъ Гамильтона и Лаудердаля; какъ только она войдетъ въ Англію, король встанетъ во главѣ ея, чтобы усмирить мятежную страну и наказать надлежащимъ образомъ зачинщиковъ бунта. Что же касается этого негодяя Кромвеля, то ея величество также можетъ быть совершенно спокойна: король только что обѣщалъ ему орденъ "Подвязки" въ Чильдерлейскомъ замкѣ; но вмѣсто этого надѣется украсить его шею крѣпкой веревкой и...
   М-ръ Никласъ, внезапно прервавъ разсказъ, спросилъ встревоженнымъ голосомъ Авраама:-- Вы ничего не слыхали? Мнѣ показалось, что кто-то назвалъ меня по имени.
   -- Нѣтъ, ни единаго звука.
   Все было тихо; слышенъ былъ только стукъ часоваго маятника на каминѣ.
   -- Должно быть я ошибся! сказалъ м-ъ Никласъ. Вотъ это письмо, найденное въ шинкѣ, и попало въ руки Кромвеля...
   Разскащикъ еще разъ остановился.-- Впрочемъ къ чему я сообщаю вамъ эти подробности! Они всѣмъ извѣстны -- съ тѣхъ поръ прошло не болѣе пяти мѣсяцевъ... Но у людей замѣчательно коротка память!... Тутъ главнокомандующій увидѣлъ съ кѣмъ имѣетъ дѣло и положилъ извѣстныя границы свободѣ, которой пользовался король, придвинулъ ближе стражу и не приказалъ впускать въ ворота Гамптонъ-Корта ни одного шатландскаго герцога или графа и ни одного шпіона изъ Франціи, что же вышло изъ всего этого? Въ одинъ прекрасный день клѣтка оказалась пустой; короля не нашли въ замкѣ -- онъ убѣжалъ. Вся Англія была озадачена; нѣсколько дней не было извѣстно, гдѣ находился бѣглецъ. Всѣ предсказывали возобновленіе междуусобной войны; говорили, что король отправился во Францію и вернется оттуда съ иноземной арміей, которая соединится съ шотландцами, и несчастная Англія захлебнется собственною кровью. Однако ничего подобнаго не случилось! На третій или четвертый день пришло извѣстіе, что король на островѣ Уайтѣ, гдѣ онъ потребовалъ отъ коменданта сдачи укрѣпленнаго замка Каррисбрука, такъ какъ намѣревался остаться на островѣ и защищать его противъ арміи и парламента. Но комендатъ остался вѣренъ данной присягѣ и объявилъ короля военноплѣннымъ, пока не полученъ будетъ приказъ отъ главнокомандующаго. Этотъ одобрилъ сдѣланное распоряженіе и велѣлъ усилить гарнизонъ замка. Теперь всякій благомыслящій человѣкъ долженъ радоваться, что наконецъ отнеслись серьёзно къ дѣлу. Дай Богъ только, чтобы не мешкали съ процессомъ, который возвратитъ миръ нашему несчастному государству, потому что какъ бы строго не оберегали его, Стюартъ найдетъ скрытый окольный путь, по которому не можетъ слѣдить за нимъ глазъ честнаго человѣка. Несмотря на сплошныя цѣпи постовъ и двойные валы онъ умудряется изъ Каррисбрука поддерживать тайныя сношенія въ странѣ и за границей. Ходятъ слухи, что шотландцы усиленно вооружаются. Вездѣ замѣтно броженіе. Получены неблагопріятныя вѣсти изъ Уэльса, Кента, изъ среднихъ графствъ, съ сѣвера и юга, флотъ также не совсѣмъ надеженъ. Однимъ словомъ бѣда грозитъ со всѣхъ сторонъ...
   -- А Кромвель? спросилъ Авраамъ...
   -- Никогда не преклонялся я передъ нимъ въ такой степени какъ теперь! Опасности, которыя пугаютъ другихъ, придаютъ ему еще большую силу и увѣренность. Надежда ни на минуту не покидаетъ его, хотя, по мнѣнію большинства, наши дѣла въ самомъ отчаянномъ положеніи.
   -- Я былъ увѣренъ въ этомъ! сказалъ Авраамъ.-- Такимъ я и представлялъ себѣ Кромвеля.
   М-ръ Никласъ безпокойно повернулся въ своемъ креслѣ.
   -- Ну, воскликнулъ онъ,-- теперь я вполнѣ увѣренъ, что меня зовутъ!
   Въ это время съ улицы изъ открытаго окна ясно послышался визгливый голосъ:
   -- М-ръ Никласъ! М-ръ Никласъ! Отвѣчайте сэръ, когда васъ зовутъ.
   М-ръ Никласъ хорошо зналъ этотъ голосъ, всегда приводившій его въ трепетъ, хотя вообще его нельзя было назвать трусливымъ человѣкомъ. Это былъ голосъ его домоправительницы, почтенной Дамы, которая уже двадцать лѣтъ держала бразды правленія въ его маленькомъ домѣ и не выказывала ни малѣйшаго желанія выпустить ихъ изъ своихъ рукъ, хотя онъ втайнѣ мечталъ объ этомъ; м-ръ Никласъ былъ холостякъ, и нерѣдко въ минуты отчаянія у него являлась твердая рѣшимость жениться, чтобы избавиться отъ Нанси. Но развѣ она позволила бы ему жениться на какой либо другой женщинѣ! Обойтись безъ ея позволенія также не было никакой возможности.
   М-ръ Никласъ въ первую минуту сильно испугался, когда услышалъ ея голосъ; но вслѣдъ затѣмъ разсердился, потому что на извѣстномъ разстояніи у него являлось иногда мужество гнѣваться на Нанси.
   -- Ну что тамъ случилось у васъ? закричалъ онъ, подходя къ окну.-- Успокойтесь пожалуйста, я вернусь домой черезъ нѣсколько минутъ!
   М-ръ Никласъ привыкъ къ тому, что Нанси безпокоила его для всякой бездѣлицы, когда онъ бывалъ въ домѣ Авраама. Достойная дама была крайне недовольна продолжительными и частыми отлучками своего господина. Она ревновала его ко всѣмъ знакомымъ и, въ особенности, къ Аврамму, который какъ будто околдовалъ его. Нѣсколько разъ говорила она это м-ру Никласу, предостерегая его, и въ послѣднее время сдѣлала ему жизнь особенно невыносимой. Но въ его груди постоянно боролись два чувства: страхъ передъ Нанси и любовь къ наукѣ; онъ становился героемъ въ своемъ кабинетѣ подъ защитой книгъ и рукописей; но перейдя порогъ тотчасъ же дѣлался покорной жертвой Нанси. Если бы знали люди съ какими страданіями и трудомъ пишется иногда ученое сочиненіе!
   -- Что дѣлать, мой дорогой сосѣдъ! сказалъ м-ръ Никласъ, окинувъ печальнымъ взглядомъ небольшую слабо освѣщенную комнату, гдѣ по стѣнамъ на широкихъ полкахъ виднѣлись старыя книги, къ которымъ онъ чувствовалъ такое глубокое уваженіе.-- Все мое горе заключается въ томъ, что я не могу заняться давно задуманной работой! То явится какое нибудь важное государственное дѣло, то Нанси... Господи, когда же водворится миръ на свѣтѣ и въ моемъ собственномъ домѣ!..
   Послѣднія слова были произнесены м-ромъ Никласомъ вполголоса какъ бы изъ боязни, что дуновеніе вѣтра можетъ донести ихъ до слуха его домашняго тирана.
   -- Я долженъ вамъ сказать, продолжалъ онъ взволнованнымъ голосомъ (въ это время въ его душѣ происходила сильнѣйшая борьба: онъ стремился уйти во что бы то ни стало; но тѣмъ не менѣе не двигался съ мѣста),-- что нѣсколько дней тому назадъ я началъ одно серьезное сочиненіе. Надѣюсь, что оно составитъ мнѣ имя, и поэтому я хочу исполнить еге какъ можно лучше и добросовѣстнѣе...
   -- М-ръ Никласъ! крикнулъ сердитыя голосъ подъ окномъ.
   -- Ну вотъ видите! воскликнулъ несчастный секретарь Кромвеля, накинувъ на себя плащъ и взявъ шляпу со стула.-- Развѣ возможно собраться тутъ съ мыслями, а не только написать что-нибудь дѣльное! Но я долженъ непремѣнно поговорить съ вами сегодня. Да будетъ вамъ извѣстно, что я намѣреваюсь написать сочиненіе въ пользу евреевъ...
   -- М-ръ Никласъ! снова раздалось подъ окномъ.
   Но м-ръ Никласъ подобно Одиссею былъ глухъ и недоступенъ для голоса сирены; разговоръ настолько интересовалъ его, что онъ не въ состояніи былъ думать о чемъ либо другомъ. Положивъ довѣрчиво руку на плечо Аврааму, онъ продолжалъ такимъ спокойнымъ голосомъ, какъ будто на свѣтѣ не существовало никакихъ Нанси.
   -- Въ этомъ сочиненіи, сказалъ онъ,-- я надѣюсь привести несомнѣнныя доказательства, что мы обязаны искупить тѣ несправедливости, какія испытала отъ насъ ваша нація. Я прочелъ все, что было писано по этому вопросу и пришелъ къ заключенію, что парламентъ долженъ загладить вину англійскихъ королей. Быть можетъ теперешнія бѣдствія ниспосланы намъ въ наказаніе за тѣ страданія, которыя мы причинили вамъ.
   -- Господь да подкрѣпитъ васъ въ вашемъ добромъ намѣреніи! возразилъ Авраамъ.-- Если вамъ удастся написать ваше сочиненіе въ томъ духѣ, какъ вы говорите, то это будетъ богоугодное дѣло!
   -- Прежде всего я обязанъ вамъ той перемѣной, которая произошла въ моихъ взглядахъ на этотъ вопросъ! Развѣ вы не познакомили меня съ драгоцѣннымъ матеріаломъ, о которомъ я не имѣлъ никакого понятія? Теперь общій планъ моего сочиненія готовъ и ничто не помѣшаетъ мнѣ выполнить это дѣло...
   М-ръ Никласъ живо представлялъ себѣ тѣ нападки, которыя встрѣтитъ его сочиненіе со стороны его современниковъ. Но они не могли помѣшать ему высказать свои убѣжденія, такъ какъ онъ упорно держался ихъ и, за исключеніемъ Нанси, никого не боялся въ цѣломъ мірѣ.
   Но теперь уже давно не слышно было ея голоса; только по временамъ доносился издали шумъ шаговъ, которые глухо раздавались въ узкой пустынной улицѣ.
   -- Тѣмъ лучше, подумалъ м-ръ Никласъ, она ушла домой! Затѣмъ онъ снова вернулся къ тэмѣ своего сочиненія, которое всецѣло поглащало его.-- Я надѣюсь, продолжалъ м-ръ Никласъ, что "но не пройдетъ безслѣдно! Я поднесу его членамъ парламента; Кромвель навѣрно прочтетъ его и тогда...
   Съ улицы опять послышался голосъ Нанси, но теперь это былъ не простой зовъ, а раздирающій крикъ помощи.
   Въ тѣ времена лондонскія улицы далеко не были такъ безопасны ночью какъ теперь, тѣмъ болѣе, что тогда не считали нужнымъ освѣщать ихъ. Только въ случаѣ какого нибудь скандала, Шума или драки на улицѣ изъ ближайшаго дома по требованію ночнаго сторожа выносили фонарь съ сальной свѣчей, который былъ на-готовѣ у каждаго хозяина. Но обыкновенно тамъ, гдѣ случалось какое нибудь происшествіе сторожа не оказывалось, а полиціи въ тѣсномъ значеніи этого слова еще не существовало. Поэтому не было недостатка въ романическихъ приключеніяхъ, въ видѣ кражъ со взломомъ, разбоя и т. п. При этихъ условіяхъ можно себѣ легко представить испугъ почтеннаго м-ра Никласа, когда онъ услышалъ отчаянные крики своей домоправительницы, сопровождаемые громкимъ смѣхомъ незнакомыхъ голосовъ. Несмотря на всѣ непріятности, которыя онъ испытывалъ отъ Нанси, онъ не задумываясь бросился къ ней на помощь.-- Господи, что случилось! воскликнулъ онъ, и застегнувъ плащъ поспѣшно спустился съ лѣстницы и выбѣжалъ на улицу. Авраамъ послѣдовалъ за своимъ другомъ, оставивъ домашнихъ въ сильномъ безпокойствѣ.
   

ГЛАВА V.
Кавалеръ и его спутникъ.

   Въ то время, какъ м-ръ Никласъ разсказывалъ своему другу планъ задуманнаго имъ сочиненія, двое мужчинъ проходили по улицѣ Duke Sreet, такой же темной, какъ всѣ остальныя, такъ что съ перваго взгляда трудно было различить ихъ лица. На значительныхъ улицахъ свѣтъ, падавшій изъ оконъ большихъ домовъ, до извѣстной степени замѣнялъ фонари; но въ маленькихъ улицахъ и переулкахъ было совершенно темно. Жившіе здѣсь бѣдняки скупились на освѣщеніе, и только изрѣдка встрѣчались въ нихъ дома болѣе зажиточныхъ людей. Въ небольшой улицѣ Duke-Sreet виднѣлись только два или три окна выходившихъ на площадь того же имени, тогда еще совершенно пустынную, такъ какъ она едва начинала застраиваться. Площадь Дюка въ описываемое время находилась на крайнемъ концѣ Сити и примыкала къ городской стѣнѣ у такъ называемыхъ "Старыхъ воротъ" или "Oldgate", за которыми стояла церковь окруженная кладбищемъ и тянулся пустырь, гдѣ только что начинали возникать кварталы: Houndsditch и Pettycoat Lane. Налѣво шла большая дорога Whitechapel; направо Minories, Тоуэръ и Темза, берегъ который былъ усѣянъ шинками, служившими притономъ матросовъ и лодочниковъ. Подобное сосѣдство не совсѣмъ безопасное для улицъ, выходившихъ на площадь Дюка, представляло, по крайней мѣрѣ, то преимущество, что жители ихъ настолько привыкли къ шуму и крикамъ о помощи, которые раздавались здѣсь чуть ли не каждую ночь, что не обращали на нихъ никакого вниманія, если они не относились къ нимъ лично или ихъ домашнимъ.
   При тогдашнихъ порядкахъ двое мужчинъ могли пройти никѣмъ не замѣченные по пустынной улицѣ Duke-Steet; но они такъ громко разговаривали между собою, что ихъ можно было услышать на далекомъ разстояніи. Одинъ изъ нихъ безпрестанно смѣялся и прибавляя чуть-ли не къ каждому слову "goddam" увѣрялъ своего спутника, что сегодня ему было такъ весело, какъ никогда, и что вина и поваръ у графа Лаудердаля -- выше всякой похвалы.
   -- Клянусь честью, продолжалъ онъ,-- гомары были мастерски приготовлены и я достаточно выпилъ послѣ нихъ; но это было ничто сравнительно съ той жаждой, какая мучитъ меня въ настоящую минуту. Я лично всего больше люблю испанскій хересъ и французское вино изъ южныхъ провинцій; это вполнѣ подходящіе напитки для кавалера!.. Испанія и Франція прекраснѣйшія страны, и поэтому необходимо выпить за здоровье нашего короля и процвѣтаніе Испаніи и Франціи, которыя обѣщаютъ оказать помощь христіанскому монарху, а пока даютъ возможность его приверженцамъ пить хорошее вино.
   Другой, повидимому болѣе пожилой мужчина почтительно упрашивалъ своего младшаго товарища говорить тише. Хотя въ темнотѣ нельзя было разглядѣть его наружности, но по своеобразной интонаціи голоса, можно было сразу догадаться, что онъ принадлежитъ къ партіи пресвитеріанъ, которые сохраняли гнусливый тонъ, не только въ молитвѣ и проповѣди, но и въ обыкновенномъ разговорѣ.
   -- Не говорите такъ громко милордъ! сказалъ онъ. Кто поручится, что около насъ нѣтъ измѣнниковъ. Но если они не услышатъ васъ, то не забывайте, что есть всевидящее око; отъ него же никто не укроется!..
   -- Даже въ этой тьмѣ кромѣшной! воскликнулъ съ мнимымъ Удивленіемъ товарищъ пресвитеріанина.
   -- Милордъ, вспомните, что вы наравнѣ съ другими лордами обѣщали принять ковенантъ и, что только богобоязненные люди могутъ принадлежать къ этому священному союзу!
   -- Другъ мой, предоставьте мнѣ пользоваться свободой, пока я еще не принадлежу къ вашему ковенанту! отвѣтилъ молодой лордъ, дѣлая усиліе, чтобы говорить въ носъ; но это такъ плохо Удавалось ему, что онъ громко расхохотался.
   -- Не глумитесь надъ нами милордъ! возразилъ пуританинъ. Вы знаете, что только одинъ ковенантъ можетъ спасти короля! Герцогъ Гамильтонъ и графъ Лаудердаль предводители шотландскаго войска уже присягнули ковенанту; и только подъ этимъ условіемъ мои собратія изъявили готовность соединиться съ господами кавалерами. Въ св. писаніи сказано: Блаженъ мужъ иже не иде...
   -- Братъ, другъ, буду называть васъ, какъ хотите, только я долженъ сказать вамъ, что ваши проповѣди до смерти надоѣли мнѣ! Если бы я не зналъ, что ваша хитрость превосходитъ ваше благочестіе, то будь я проклятъ если...
   -- Милордъ, вы не должны произносить проклятій! Не забывайте, что вы христіанинъ.
   -- Братъ мой, позвольте мнѣ высказаться и не прерывайте меня на каждомъ шагу. Клянусь добродѣтелью моей матери, я готовъ держать пари...
   -- Вы не должны держать пари милордъ! убѣждалъ его пуританинъ.
   -- Какъ! вы не допускаете это даже въ томъ случаѣ, когда вопросъ идетъ о добродѣтели моей матери. Вы оскорбляете этимъ память моего покойнаго отца! Къ сожалѣнію я совсѣмъ не помню его, потому что ножъ проклятаго убійцы изъ вашей секты поразилъ его въ грудь прежде чѣмъ я началъ лепетать! Но я готовъ поставить на карту или проиграть въ кости все мое состояніе всѣ замки и земли.
   -- Вы не можете больше играть, ни въ карты, ни въ кости...
   -- Дѣлать нечего! Я вижу мнѣ придется отстать отъ многихъ дурныхъ привычекъ, чтобъ сдѣлаться достойнымъ вашего общества! отвѣтилъ товарищъ пуританина тономъ, въ которомъ слышна была скрытая насмѣшка. Я согласенъ и на эту жертву, если короля нельзя спасти инымъ способомъ; но тѣмъ не менѣе не мѣшало бы вамъ выбрать для проповѣди болѣе подходящее время. Развѣ вамъ не извѣстно, что я наѣлся до пресыщенія у графа Лаудердаля и выпилъ непомѣрное количество вина.
   -- Не слѣдуетъ пить такъ много вина милордъ! Въ писаніи сказано, что чрезмѣрное употребленіе вина ведетъ къ беззаконію, я могу указать вамъ на примѣръ Лота...
   На этотъ разъ благочестивый пуританинъ могъ спокойно кончить свою назидательную рѣчь, потому что его спутникъ, замѣтивъ издали женскую фигуру, при слабомъ отблескѣ освѣщеннаго окна, стремглавъ бросился къ ней, оставивъ его одного среди улицы.
   Все это сдѣлалось такъ быстро, что прежде нежели несчастная женщина замѣтила грозившую ей опасность, молодой кавалеръ подкрался сзади, обнялъ ее и началъ кружиться съ нею.
   -- Милордъ, что вы дѣлаете: воскликнулъ съ негодованіемъ пуританинъ, который подоспѣлъ во время, чтобы видѣть эту сцену. Не обольщайтесь плотью, она погубитъ васъ.
   Но этотъ, не обращая ни малѣйшаго вниманія на слова своего товарища, тащилъ пойманную имъ женщину къ освѣщенному окну, чтобы взглянуть ей въ лицо. Ея отчаянные крики о помощи еще больше возбуждали его веселость.
   Въ это время на концѣ небольшой улицы отворилась дверь и вдали показался свѣтъ фонаря.
   -- Еще этого недоставало! воскликнулъ пуританинъ суровымъ тономъ, который представлялъ странное противорѣчіе съ его прежними миролюбивыми разглагольствованіями. Вы устроили отличную исторію! Насъ захватятъ, и что выйдетъ тогда изъ важнаго порученія, которое мы приняли на себя. Боже милосердый, что будетъ со мной!..
   Между тѣмъ, молодой кавалеръ подталкивалъ съ усиліемъ женщину укутанную въ большой платокъ.-- Иди же сюда къ свѣту моя голубка, упрашивалъ онъ нѣжнымъ голосомъ. Дай намъ посмотрѣть на себя; не сопротивляйся мой ангелъ... Я охотно снесъ бы тебя на рукахъ, но ты кажется немного тяжела для этого... Открой же твое личико милое мое дитя...
   Съ этими словами онъ сорвалъ платокъ съ головы женщины, но заглянувъ ей въ лицо громко воскликнулъ: фи, не ожидалъ и отскочилъ отъ нея съ испугомъ.
   Этотъ невольный возгласъ заставилъ опомниться онѣмѣвшую отъ ужаса даму и возвратилъ ей гибкость языка. Поцѣлуй далеко не оскорбилъ бы ее такъ, какъ презрительный отзывъ объ ея наружности.-- Негодный развратникъ! кричала она. Какъ смѣешь ты обращаться къ честнымъ женщинамъ съ твоими скверными нечестивыми помыслами!
   -- У меня были самыя честныя намѣренія сударыня...
   Но оскорбленная дама не дала ему договорить:-- ты еще будешь отрицать, что намѣревался похитить меня!
   -- Подумайте сударыня, какое тяжелое обвиненіе взводите вы на невиннаго человѣка.
   -- Я ничего не хочу обдумывать, и знаю только, что добродѣтель должна остерегаться такого развратника какъ ты! Но слава Богу я степенная женщина!..
   -- Стоитъ только взглянуть на васъ, чтобы убѣдиться въ этомъ! возразилъ кавалеръ.
   -- Я съумѣю защитить свою честь!
   -- Успокойтесь сударыня! стоитъ вамъ только показать свое лицо, чтобы отразить всякое нападеніе!
   Эти слова окончательно разгнѣвали почтенную даму, которая вообще не отличалась долготерпѣніемъ.
   -- Насмѣхайся проклятый! Вотъ я тебѣ выцарапаю глаза! проговорила она съ яростью, и невидимому намѣревалась выполнить свою угрозу, такъ какъ протянула къ нему обѣ руки. При этомъ движеніи платокъ, покрывавшій ея плечи упалъ на землю и она очутилась въ полнѣйшемъ négligé, въ которомъ м-ръ Никласъ видѣлъ ее въ лучшія минуты своей жизни. Считаемъ лишнимъ объяснять читателю, что это была Нанси. Каленкоровый чепчикъ съ широкой оборкой окоймлялъ ея круглое лицо съ толстыми щеками, пылавшими отъ гнѣва; маленькіе глаза выглядывавшіе изъ-подъ низкаго лба бросали ядовитыя стрѣлы на дерзкаго юношу. Вязанная кофта, плотно прилегавшая къ тѣлу, обрисовывала ея полныя формы отъ шеи до тальи; къ этому нужно прибавить короткую красную юбку, изъ-подъ которой виднѣлись исполинскія войлочныя туфли на огромныхъ ногахъ, и мы будемъ имѣть полное представленіе о костюмѣ Нанси. Молодой кавалеръ поднялъ платокъ и накинулъ ей на плечи, но при этомъ не могъ удержаться, чтобы не назвать ее женой Пентефрія, и добавилъ, что она вѣроятно пожалуется на него Фараону. Затѣмъ, не обращая вниманія на сопротивленіе Нанси, которая еще больше разгнѣвалась отъ этой клички, онъ схватилъ ее подъ руку и спросилъ: прекрасная супруга Пентефрія, гдѣ вы живете? Позвольте проводить до дверей вашего дома.
   Но едва сдѣлали они нѣсколько шаговъ, какъ встрѣтили м-ра Никласа, который опередивъ своего друга, поспѣшилъ къ своей домоправительницѣ.
   -- М-съ Нанси, воскликнулъ онъ взволнованнымъ голосомъ; что случилось съ вами? Вы такъ напугали насъ своимъ крикомъ!
   Въ это время къ нимъ подошелъ Авраамъ съ зажженнымъ фонаремъ въ рукахъ.
   -- Простите, сказалъ кавалеръ обращаясь къ м-ру Никласу и крѣпко стискивая руку своей жертвы, чтобы принудить ее къ молчанію; -- но изъ вашего вопроса, я пришелъ къ заключенію, что вы въ близкихъ отношеніяхъ съ этой дамой, и даже быть можетъ настолько счастливы... что...
   -- Дѣлайте какія хотите заключенія, возразилъ м-ръ Никласъ, но я желалъ бы знать, что случилось здѣсь.
   -- Извольте я могу разсказать вамъ всю исторію, какъ очевидецъ, сказалъ кавалеръ. На эту почтенную даму напалъ отъявленный негодяй... одинъ пресвитеріанинъ... Онъ оглянулся и увидя вдали неуклюжую фигуру своего спутника, который прокрадывался въ тѣни домовъ, едва не расхохотался во все горло; но его отвлекла Нанси, которую онъ снова долженъ былъ принудить къ молчанію упомянутымъ способомъ.-- Этотъ пресвитеріанинъ, продолжалъ разсказчикъ, днемъ читаетъ библію, а ночью, какъ видите преслѣдуетъ скромныхъ беззащитныхъ женщинъ и посягаетъ на ихъ добродѣтель... Извините господа, вы кажется не пресвитеріане, но можетъ быть симпатизируете имъ... Однимъ словомъ, я былъ настолько счастливъ, что явился во-время, чтобы освободить это несчастное существо изъ рукъ развратника, который навѣрно погубилъ бы ее безъ моего вмѣшательства! Теперь мнѣ остается только въ цѣлости проводить ее домой.
   -- Отъ всей души благодарю васъ, сказалъ м-ръ Никласъ, потому что, говоря откровенно, я готовъ разбить черепъ каждому, кто осмѣлится прикоснуться къ ея особѣ.
   -- Въ такомъ случаѣ, возразилъ кавалеръ, сжимая руку своей дамы, чтобы предупредить новую вспышку, я очень радъ, что своимъ вмѣшательствомъ помѣшалъ кровопролитію! Теперь я въ свою очередь обращаюсь къ вамъ съ небольшой просьбой: не можете ли вы указать мнѣ одинъ домъ въ этой улицѣ?
   -- Какой домъ?
   -- Еврея Авраама.
   -- Вы въ нѣсколькихъ шагахъ отъ него, отвѣтилъ Авраамъ, вмѣшиваясь въ разговоръ. Позвольте спросить васъ, что нужно вамъ въ этомъ домѣ?
   -- Мнѣ необходимо видѣть еврея.
   -- Вотъ неожиданное посѣщеніе, пробормоталъ Авраамъ, затѣмъ добавилъ вслухъ; я еврей, и меня зовутъ Авраамомъ: вы желали видѣть меня? Чѣмъ обязанъ я этой чести?
   Кавалеръ слегка кивнулъ ему головой вмѣсто поклона.-- Я долженъ передать вамъ, одно порученіе, другъ мой Авраамъ, сказалъ онъ, и такъ какъ оно касается васъ лично, то вы вѣроятно не захотите, чтобы я выполнилъ его среди улицы.
   Никласъ просилъ кавалера передать ему Нанси; но этотъ отказался наотрѣзъ и, проводивъ м-ра Никласа и его даму до дверей ихъ дома, онъ почтительно простился съ ними. На его счастье Нанси, войдя въ домъ, упала въ обморокъ, и долго не могла опомниться, такъ что только поздно ночью сознаніе окончательно вернулось къ ней.
   Авраамъ оставшись наединѣ съ кавалеромъ, пошелъ впередъ, чтобы указать ему дорогу, но передъ дверью своего дома онъ остановился въ нерѣшимости.
   -- Вы конечно поймете, сказалъ онъ, что человѣкъ, который заботится о спокойствіи своей семьи, не охотно впуститъ къ себѣ незнакомаго посѣтителя въ такой поздній часъ ночи, а тѣмъ болѣе въ такое тревожное время, какъ теперь. Я ничего не могу сказать противъ васъ лично, добавилъ Авраамъ, разсматривая при свѣтѣ фонаря стройную и изящную фигуру молодаго кавалера, но я не имѣю чести знать васъ, и поэтому позвольте прежде спросить: кто вы такой?
   -- Вопросъ не въ моей личности; достаточно, если я скажу, что пришелъ къ вамъ по очень важному дѣлу!
   -- Тѣмъ хуже, возразилъ Авраамъ. Если ваше дѣло вполнѣ честное и не боится дневнаго свѣта, то зачѣмъ же вы явились сюда ночью! Вы не должны удивляться, что человѣкъ, испытавшій столько бѣдствій, какъ я, не желаетъ навлечь на себя новыхъ подозрѣній. Какъ угодно, но я не могу позволить вамъ переступить порогъ этого дома, пока вы не скажете въ чемъ дѣло и кто прислалъ васъ ко мнѣ.
   Кавалеръ снялъ шляпу; длинные локоны развѣваемые легкимъ ночнымъ вѣтеркомъ, окаймляли правильный овалъ его красиваго лица. Стоя съ непокрытой головой, онъ произнесъ медленнымъ торжественнымъ голосомъ:-- Я присланъ сюда его величествомъ!
   Эти слова поразили Авраама, какъ ударъ грома. На минуту свойственная ему быстрота соображенія оставила его, мысли путались въ его головѣ.
   -- Вы молчите! воскликнулъ кавалеръ. Неужели этого не достаточно, чтобы заставить васъ оказать мнѣ гостепріимство!
   -- Чего можетъ еще требовать отъ меня король? спросилъ взволнованнымъ голосомъ несчастный человѣкъ. Въ душѣ его происходила мучительная борьба между религіознымъ и гражданскимъ долгомъ, которая такъ невыносима для человѣка съ характеромъ.
   -- Вы тотчасъ же узнаете въ чемъ дѣло, отвѣтилъ незнакомецъ. Но мнѣ кажется, что улица -- не совсѣмъ удобное мѣсто для подобныхъ объясненій!
   -- Подумайте, какой опасности вы напрасно подвергаете меня! сказалъ нерѣшительно Авраамъ. Но предупреждаю васъ заранѣе, не ждите отъ меня никакихъ уступокъ, которыя будутъ противны моей совѣсти.
   -- Мой добрый другъ, возразилъ кавалеръ, десять или даже пять лѣтъ тому назадъ, вы не задумались бы открыть дверь тому, кто явился бы къ вамъ отъ имени короля, Тогда онъ былъ въ силѣ и могъ приказывать; теперь онъ плѣнникъ и стоитъ въ лицѣ моемъ просителемъ у вашей двери...
   Слова эти смутили Авраама. Онъ вспомнилъ изрѣченіе Іисуса, сына Сирахова: "Другъ не познается въ счастьи и врагъ не скроется въ несчастьи". При счастіи человѣка враги его въ печали, а въ несчастій его и другъ разойдется съ нимъ..." Войдите! добавилъ онъ вслухъ, обращаясь къ непрошенному гостю.
   Кавалеръ молча послѣдовалъ за хозяиномъ дома, который провелъ его черезъ темныя сѣни и небольшую лѣстницу въ свой кабинетъ, гдѣ онъ рано утромъ и поздно вечеромъ, когда его домашніе спали глубокимъ сномъ, проводилъ цѣлые часы, занимаясь изученіемъ священнаго писанія и его различныхъ толкованій.
   Авраамъ, войдя въ кабинетъ, тотчасъ же заперъ дверь, ведущую въ жилыя комнаты. Говорите тише, сказалъ онъ указывая на кресло своему позднему гостю; насъ могутъ услышать въ сосѣдней комнатѣ!
   Въ кабинетѣ было холодно и не уютно; въ каминѣ не было огня, и только фонарь, поставленный Авраамомъ на столѣ, тускло освѣщалъ огромные фоліанты и темныя стѣны.
   Гость, пользуясь приглашеніемъ хозяина, сѣлъ въ кресло; плащъ спустился съ его лѣваго плеча; на колѣняхъ лежала шляпа съ бѣлыми перьями, прикрѣпленными пряжкой изъ драгоцѣнныхъ камней. Хотя Авраамъ не могъ сразу подробно разглядѣть наружность юноши, но тотчасъ же замѣтилъ его изящныя манеры и поразительное богатство его одежды. Вездѣ сверкали брилліанты и дорогіе камни; на лиловомъ бархатномъ камзолѣ были крупныя алмазныя пуговицы; на груди виднѣлся орденъ, осыпанный каменьями, которые отсвѣчивали зелеными и голубоватыми искрами. Широкія манжеты изъ дорогихъ фландрскихъ кружевъ закрывали половину тонкой изящной руки, лежавшей на ручкѣ кресла; бѣлый воротникъ изъ тончайшаго полотна рельефно выдѣлялся на темномъ фонѣ одежды. Юношѣ казалось на видъ около двадцати двухъ лѣтъ; по своимъ безукоризненно правильнымъ чертамъ лица, выразительнымъ глазамъ, стройной сложившейся фигурѣ, онъ представлялъ собой олицетвореніе мужской красоты и силы. Но въ линіяхъ прекрасно очерченнаго рта по временамъ являлось непріятное выраженіе, которымъ онъ не могъ овладѣть. Его легкомысленная непостоянная натура быстро поддавалась всякимъ впечатлѣніямъ и побуждала его переходить отъ страстныхъ порывовъ гнѣва къ беззаботной веселости, отъ насмѣшки къ серьезнымъ увѣреніямъ и самой утонченной лести. Знатное происхожденіе сказывалось во всѣхъ его движеніяхъ и въ умѣньи дать почувствовать другимъ свое высокое положеніе.
   Авраамъ сидѣлъ передъ этимъ блестящимъ аристократомъ въ своемъ шелковомъ долгополомъ сюртукѣ ниже колѣнъ; на сѣдыхъ волосахъ надѣта была черная бархатная ермолка, которую онъ по своему обыкновенію сдвинулъ назадъ съ морщинистаго лба. Онъ былъ большаго роста и довольно полный; въ его спокойныхъ манерахъ и скромномъ обращеніи не было и тѣни униженія или надменности. Лицо его, хотя и носило несомнѣнный отпечатокъ восточнаго типа, но съ кроткимъ и серьезнымъ выраженіемъ, которое придавало ему видъ библейскаго патріарха, чему способствовала и длинная курчавая борода, опускавшаяся на грудь. Онъ никогда не возвышалъ голоса во время разговора, но сегодня онъ говорилъ тише обыкновеннаго.
   -- Мы одни, сказалъ онъ, обращаясь къ кавалеру, я готовъ выслушать васъ.
   -- Я былъ убѣжденъ заранѣе, что почтенный Авраамъ, хотя, повидимому, и сдружился съ нашими врагами, но въ душѣ готовъ попрежнему служить нашему дѣлу...
   -- Милордъ, прервалъ его Авраамъ, извините я не знаю вашего титула... Если вы будете продолжать разговоръ въ этомъ тонѣ, то я буду вынужденъ прекратить его съ первыхъ же словъ!
   -- Дѣйствительно, намъ нѣтъ никакой надобности играть эту комедію, возразилъ кавалеръ съ насмѣшливой улыбкой. Я нахожу совершенно естественнымъ, что вы, какъ умный человѣкъ, соблюдаете извѣстную осторожность. Мнѣ остается только хвалить васъ за благоразуміе, такъ какъ вы не имѣете никакого повода довѣрять моей особѣ. Но относительно этого пункта я могу вполнѣ успокоить васъ.
   Съ этими словами таинственный посѣтитель вынулъ изъ кармана сафьянный портфель и сталъ перебирать бывшія въ немъ бумаги, пока не нашелъ листъ, сложенный въ видѣ письма. Онъ открылъ его и подалъ Аврааму, который съ перваго взгляда узналъ знакомый ему твердый почеркъ съ крупными, но изящными буквами. Письмо было слѣдующаго содержанія:
   "Нашему вѣрному и любезному подданному еврею Аврааму въ Лондонскомъ Сити.
   "Посылаемъ вамъ привѣтъ. Вы можете вполнѣ довѣриться подателю этого письма. Все, что вы ему скажете, будетъ сказано, какъ бы намъ лично; и все, что будетъ обѣщано имъ исполнитъ

благосклонный къ вамъ
Карлъ Rex.

   "Написано въ нашемъ королевскомъ замкѣ Каррисбрукѣ 1-го апрѣля, А. Д. 1648".
   Авраамъ, прочитавъ письмо внимательно осмотрѣлъ его со всѣхъ сторонъ; затѣмъ положилъ на столъ и смѣрилъ кавалера съ головы до ногъ долгимъ внимательнымъ взглядомъ.
   -- Надѣюсь, спросилъ этотъ, вы не сомнѣваетесь въ подлинности письма?
   -- Разумѣется нѣтъ, отвѣтилъ еврей спокойнымъ голосомъ. Мнѣ ли не знать этотъ почеркъ! Въ продолженіи нѣсколькихъ лѣтъ, чуть ли не ежедневно я получалъ приказанія подписанныя этой рукой, и отъ того времени у меня сохранилось много документовъ съ поручительствомъ королевскаго слова.
   -- Мы не забыли вашихъ услугъ, другъ мой Авраамъ, сказалъ кавалеръ. Его величество хорошо помнитъ васъ. Что же касается бунтовщиковъ, изъ которыхъ одни негодяи, а другіе олухи, лишенные всякаго человѣческаго смысла, то они теперь окончательно успокоились, благодаря убѣжденію, что они превосходно охраняютъ короля. Но у его величества нѣтъ недостатка въ вѣрныхъ слугахъ! Повѣрьте мнѣ Авраамъ, что Карлъ I знаетъ, что дѣлаетъ и думаетъ каждый изъ его подданныхъ въ трехъ королевствахъ; и не далекъ день, когда власть будетъ снова возвращена ему; тогда каждый пожнетъ то, что онъ посѣялъ: одни будутъ щедро награждены; другіе получатъ заслуженное наказаніе...
   Авраамъ молча опустилъ глаза; на лицѣ его промелькнула грустная улыбка.
   -- Вамъ также извѣстно, какъ и мнѣ, продолжалъ кавалеръ, что освобожденіе короля -- вопросъ времени или, выражаясь точнѣе, зависитъ отъ первой благопріятной минуты. Но когда бы это ни случилось, у насъ все-таки въ распоряженіи нѣсколько дней... Самъ король удостоиваетъ васъ своимъ довѣріемъ, и поэтому считаю лишнимъ скрывать передъ вами что-либо: флотъ не намѣренъ больше повиноваться парламенту и ждетъ только перваго сигнала, чтобы отправиться къ берегамъ Франціи и встать подъ знамена принца Уэльскаго. Тогда эти негодяи, передъ которыми теперь трепещетъ Англія, останутся безъ всякой защиты, и никакія стѣны не спасутъ ихъ. Храбрые англійскіе моряки возвратятъ намъ нашего законнаго короля! Они вернутся съ принцемъ, а одновременно съ этимъ съ сѣвера подойдутъ шотландцы въ числѣ 40,000 человѣкъ, подъ предводительствомъ Гамильтона и Лаудердаля. Пресвитеріане также готовы соединиться съ нами; крестьяне послѣдуютъ примѣру высшаго дворянства,-- и черезъ какихъ-нибудь пять-шесть дней плѣнникъ Каррисбрука принудитъ къ повиновенію своихъ противниковъ...
   Авраамъ поднялъ голову.-- Что же изъ этого? спросилъ онъ, прерывая своего собесѣдника.
   -- Неужели мой другъ Авраамъ вы будете такъ недогадливы, что не воспользуетесь подобнымъ случаемъ!..
   -- Позвольте вторично прервать васъ, сказалъ еврей спокойнымъ голосомъ, указывая рукой на письмо, лежавшее на столѣ. Король дѣлаетъ мнѣ честь назвать меня своимъ подданнымъ. Это обстоятельство крайне удивляетъ меня! Развѣ его величество забылъ, что я ничто иное какъ бѣдный еврей, который, по вашимъ законамъ, даже не имѣетъ права жить въ Англіи?
   Кавалеръ громко расхохотался. Я вижу, что вы хитрый человѣкъ, мой другъ Авраамъ, и король напрасно удостоиваетъ васъ своимъ довѣріемъ. Вы думаете только о вашей выгодѣ. Это вполнѣ законно, и я могу увѣрить васъ, что вы будете награждены самымъ Щедрымъ образомъ. Развѣ императоръ Фердинандъ не пожаловалъ дворянство своему придворному еврею Бассеви, за услуги оказанныя имъ императорскому дому во время войны. Что мѣшаетъ нашему королю послѣдовать его примѣру!
   Лицо еврея побагровѣло отъ гнѣва: онъ невольно вспомнилъ о тайномъ королевскомъ письмѣ, въ которомъ Карлъ I, послѣ всѣхъ торжественныхъ обѣщаній, данныхъ имъ въ Чильдерлейскомъ замкѣ, грозилъ висѣлицей Кромвелю. Но остатокъ уваженія къ несчастному англійскому королю не позволилъ ему напомнить о письмѣ его приверженцу. Онъ молчалъ.
   -- Надѣюсь, вы будете довольны такой милостью? спросилъ незнакомецъ.
   -- Но чего желаетъ отъ меня король? спросилъ Авраамъ спокойнымъ тономъ, съ трудомъ сдерживая свое негодованіе.
   -- Теперь мы можемъ приступить къ дѣлу. Королю извѣстно, что въ послѣднее время послѣ злополучной сдачи Бристоля, вы вступили въ сношенія съ нашими врагами... Дайте договорить другъ мой! Король не думаетъ осуждать васъ и даже намѣренъ извлечь изъ этого пользу. У васъ повидимому какія-то дѣла съ этимъ пивоваромъ С. Ивса, бывшимъ арендаторомъ въ Эли, который теперь величаетъ себя полководцемъ?
   -- Если я понялъ вашу милость, сказалъ Авраамъ, то вы говорите о генералъ-лейтенантѣ Оливерѣ Кромвелѣ?
   -- Совершенно вѣрно, онъ дѣйствительно носитъ этотъ присвоенный имъ титулъ. Вѣроятно вы имѣете свободный доступъ къ этому отъявленному негодяю, который настолько хитеръ, что его очень трудно перехитрить. Но если бы это удалось намъ, другъ Авраамъ, то это была бы ловкая продѣлка! Поймать Кромвеля въ его собственныхъ сѣтяхъ, узнать всѣ его планы, всѣ его тайны, и въ концѣ-концовъ затянуть петлю надъ его головой!..
   -- Это значитъ, сказалъ Авраамъ, не сводя глазъ съ своего собесѣдника, что вы предлагаете мнѣ роль шпіона! Не такъ ли?
   -- Точно такъ, другъ мой, если вы хотите употребить это выраженіе. Но мнѣ кажется, что слова не имѣютъ въ данномъ случаѣ никакого значенія.
   -- Разумѣется, сказалъ Авраамъ, кивнувъ головой. Но скажите мнѣ пожалуйста, почему вы такъ увѣрены, что ваши предположенія непремѣнно сбудутся? Мнѣ кажется, что необходимо предварительно взвѣсить всѣ шансы. Еще вопросъ, удастся ли вамъ освободить короля! Поймите, милордъ, что я желаю всякаго успѣха его величеству... Но что вы скажете, если флотъ не сдвинется съ мѣста; или даже въ случаѣ возмущенія его опять принудятъ къ повиновенію? если шотландцы будутъ разбиты и Кромвель останется побѣдителемъ?..
   -- Совѣтую вамъ не высказывать подобныхъ вещей! Знайте, что это равносильно государственной измѣнѣ! Я говорю вамъ, и вы можете повѣрить мнѣ, что Кромвель долженъ неизбѣжно пасть, и побѣда останется за королемъ!
   -- Въ такомъ случаѣ, сказалъ Авраамъ вставая съ мѣста, я предпочитаю пасть вмѣстѣ съ Кромвелемъ, нежели праздновать побѣду, если она останется на сторонѣ короля.
   -- Проклятый жидъ! воскликнулъ кавалеръ, вскакивая съ кресла; я проучу тебя.
   -- Я уже предупреждалъ вашу милость, чтобы вы говорили тише; васъ могутъ услышать въ сосѣдней комнатѣ замѣтилъ Авраамъ.
   Но разгоряченный кавалеръ не обращалъ никакого вниманія на эти слова. Плутъ! кричалъ онъ, ты теперь сбросилъ съ себя маску; значитъ и намъ нечего церемониться съ тобой! Мы знаемъ всѣ твои продѣлки, негодный поставщикъ; ты грабишь и раззоряешь бѣдняковъ за одно съ этимъ разбойникомъ, котораго заклеймила сама природа, давъ ему орлиный клювъ вмѣсто носа. Но чортъ скоро унесетъ въ преисподнюю этого свирѣпаго кровожаднаго звѣря!.. Вынимай скорѣе деньги негодный жидъ; возврати сокровища, которыя ты выжалъ у вѣрноподданныхъ его величества. Всѣмъ извѣстно, что ты завѣдуешь дѣлами этого кровопійцы и берешь безбожные проценты... Ну пошевеливайся, отдавай деньги!.. или клянусь святымъ Георгомъ ты запляшешь у меня!
   Но чѣмъ больше увеличивалась ярость кавалера, тѣмъ равнодушнѣе становилось лицо Авраама.-- Вотъ обычный способъ, съ какимъ знатные господа обходятся съ нами! сказалъ онъ пожимая плечами. Но боже праведный, до чего они не разсчетливы! Въ продолженіи нѣсколькихъ столѣтій они льстили намъ, разсыпались въ увѣреніяхъ, сулили золотыя горы, когда нуждались въ насъ, а въ остальное время, не стѣсняясь, выказывали намъ свое презрѣніе, попирали ногами, били и наносили всевозможныя оскорбленія. Все это проходило безнаказанно, такъ какъ не кому было заступиться за несчастныхъ изгнанниковъ!.. Но если мы поумнѣли съ тѣхъ поръ, то не мѣшало бы и вамъ, милордъ, воспользоваться уроками прошлаго! Положимъ вы хотѣли заключить со мной сдѣлку и взамѣнъ обѣщаннаго дворянства предлагали мнѣ сдѣлаться шпіономъ -- все это въ порядкѣ вещей. Но гдѣ же тѣ сокровища, которыя вы требуете отъ меня? Сдѣлайте одолженіе, милордъ, укажите мнѣ ихъ!
   Авраамъ перешелъ почти въ шутливый тонъ и невольно улыбнулся при послѣднихъ словахъ. Но это еще больше раздражило молодаго кавалера, который, не помня себя отъ ярости, съ проклятіемъ бросился на еврея съ очевиднымъ намѣреніемъ схватить его за бороду.
   Лицо Авраама приняло серіозное, сосредоточенное выраженіе; онъ выпрямился во весь ростъ. Прочь отсюда! сказалъ онъ громкимъ рѣшительнымъ голосомъ. Вы явились сюда отъ имени человѣка, судьба котораго внушаетъ мнѣ глубокое состраданіе; здѣсь на столѣ лежитъ его письмо... Но нужно покончить со всѣмъ этимъ!
   Авраамъ открылъ фонарь и, взявъ со стола письмо поднесъ его къ свѣчи, затѣмъ бросилъ на полъ пылающую бумагу, которая на минуту освѣтила комнату красноватымъ свѣтомъ и превратилась въ черный пепелъ. Все опять погрузилось въ полумракъ.
   Слова и поступокъ еврея настолько поразили молодаго кавалера, что онъ онѣмѣлъ отъ удивленія. Но вслѣдъ затѣмъ гнѣвъ пробудился въ немъ съ удвоенной силой. Негодный жидъ! крикнулъ онъ дрожащимъ голосомъ. Ты осмѣлился сжечь письмо короля!... Клянусь честью, ты заплатишь жизнью за оскорбленіе его величества!...
   Онъ обнажилъ шпагу и бросился на еврея, который неподвижно стоялъ передъ нимъ, сложивъ руки на груди.
   Но въ эту минуту неожиданно отворилась дверь, и въ комнату съ громкимъ крикомъ вбѣжали: жена и дочь Авраама.
   Яркій свѣтъ свѣчей горѣвшихъ въ сосѣдней комнатѣ, разлился по полу и освѣтилъ столъ, у котораго стоялъ Авраамъ:
   -- Я васъ предупреждалъ, сказалъ Авраамъ, обращаясь къ кавалеру, который отступилъ на нѣсколько шаговъ,-- чтобы вы не говорили такъ громко!
   Но этотъ молчалъ. Лицо его было покрыто мертвенной блѣдностью; онъ пристально смотрѣлъ на дверь сосѣдней комнаты и, казалось, не довѣрялъ собственнымъ глазамъ. На порогѣ стояла Мануэлла во всемъ блескѣ своей южной чарующей красоты, но лицо ея противъ обыкновенія имѣло суровое выраженіе. Она подняла руку и указывая на кавалера сказала рѣзкимъ голосомъ:-- отецъ, это герцогъ Бокингемъ.
   Звуки этого знакомаго голоса, который онъ не слышалъ въ теченіи двухъ лѣтъ, заставили его очнуться. Онъ невольно воскликнулъ: Мануэлла д'Акоста и протянулъ къ ней руки съ страстнымъ порывомъ; еще минута и онъ готовъ былъ пасть къ ея ногамъ.
   Мануэлла отстранила его движеніемъ руки:-- Не совѣтую вамъ, милордъ, дѣлать новыхъ попытокъ сблизиться со мной! сказала она, отворачиваясь отъ него съ презрѣніемъ.
   Герцогъ былъ смущенъ. Его обычное хладнокровіе и находчивость оставили его.
   -- Очень радъ, что узналъ ваше имя, милордъ, сказалъ Авраамъ. Теперь я надѣюсь мы можемъ считать наше дѣло оконченнымъ.
   Оконченнымъ!... Ты напрасно воображаешь, что такъ легко раздѣлаешься со мной! пробормоталъ герцогъ сквозь зубы и, надвинувъ на лобъ шляпу, удалился изъ комнаты.
   Прохладный ночной воздухъ освѣжилъ его. Сознаніе унизительной роли, которую ему пришлось разыграть, приводило его въ бѣшенство, но среди мученій уязвленнаго самолюбія и отвергнутой любви лучъ надежды промелькнулъ въ его душѣ. Я отомщу этому проклятому старику тѣмъ или другимъ способомъ! сказалъ онъ себѣ; а Мануэлла, если она не захочетъ добровольно послѣдовать за мной, то должна будетъ уступить насилію! Клянусь св. Георгомъ, на этотъ разъ она не ускользнетъ изъ моихъ рукъ...
   Занятый этими размышленіями, онъ не замѣтно дошелъ до конца улицы, гдѣ его ожидалъ пуританинъ, стоя у стѣны одного дома, и только тогда рѣшился подойти къ нему, когда онъ назвалъ его по имени.
   -- Вамъ не дѣлаетъ чести, милордъ, что вы оклеветали меня такимъ недостойнымъ способомъ передъ этими людьми! пробормоталъ съ неудовольствіемъ благочестивый человѣкъ, дорожившій своей репутаціей. Но герцогъ громко расхохотался. Онъ былъ опять въ наилучшемъ расположеніи духа, такъ какъ радость, что ему удалось найти Мануэллу послѣ долгихъ и напрасныхъ поисковъ заглушала въ немъ всѣ другія чувства.
   -- Многоуважаемый братъ, сказалъ онъ, не отвѣчая на упрекъ, дѣла наши идутъ наилучшимъ образомъ: мы повѣсимъ стараго жида или сдѣлаемъ съ нимъ все, что ты захочешь, а затѣмъ раздѣлимъ между собой его бочки съ золотомъ и увеземъ красивую дѣвушку... Ура!
   Онъ схватилъ за руку пуританина и потащилъ его за собою черезъ площадь, прежде чѣмъ этотъ успѣлъ выразить свое удивленіе или неудовольствіе. Дойдя до угла улицы, выходившій на Темзу, онъ остановился и, вынувъ изъ кармана сафьянный портфель, отыскалъ въ немъ ощупью клочекъ бумаги и, несмотря на темноту, написалъ карандашемъ слѣдующія слова:
   "Я опять нашелъ ее! Надѣюсь, что ваша свѣтлость не откажетъ помочь мнѣ своимъ совѣтомъ, чтобы она вторично не выскользнула изъ моихъ рукъ.
   Вѣчно благодарный и преданный вамъ до гроба

Георгъ Вилье, герцогъ Бокингемъ".

   Затѣмъ онъ передалъ эту записку пуританину: отнесите эту записку графинѣ Дизаръ сказалъ онъ. Только пожалуйста сдѣлайте это какъ можно скорѣе и, не теряя ни минуты, приходите ко мнѣ; я буду ожидать васъ на берегу, въ шинкѣ "Трехъ Драконовъ". Тамъ отличный эль и водка, а я умираю отъ жажды!... Мы потолкуемъ о скандалѣ, который готовится въ слѣдующее воскресенье и выпьемъ за здоровье короля Карла.
   Съ этими словами герцогъ Бокингемъ скрылся подъ темными сводами воротъ ведущихъ въ улицу Eastcheap.
   Пуританинъ, оставшись одинъ, глубоко вздохнулъ, какъ будто освободился отъ тяжести. Онъ вернулся назадъ и, остановившись на углу площади, передъ освѣщенными окнами одного дома, прочелъ записку молодаго герцога. По лицу его промелькнула злобная усмѣшка. Отлично! пробормоталъ онъ; я вывѣдалъ отъ тебя все, что мнѣ было нужно. Теперь вы оба въ моихъ рукахъ! Боже праведный чего только мнѣ не пришлось вытерпѣть отъ нихъ!... Въ священномъ писаніи сказано: "они будутъ преданы въ руки его и къ концу времени, и временъ, и полувремени все это совершится"! Вы хотѣли сдѣлать меня орудіемъ своихъ замысловъ, но я докажу вамъ, что наши роли давно перемѣнились; и это также вѣрно, какъ то, что меня зовутъ Пиккерлингомъ!... Ну теперь отправимся къ графинѣ.
   

ГЛАВА VII.
Богъ за короля и старую Англію.

   Въ слѣдующее воскресенье замѣтно было особое оживленіе на Moorfield'ѣ, обширномъ полѣ за городской стѣной, которое хотя и находилось за другими воротами, но было не болѣе какъ на разстояніи тысячи шаговъ отъ вышеописанной мѣстности. Тогдашній Лондонъ совсѣмъ не походилъ на нынѣшній городъ; каменная стѣна съ многочисленными хорошо укрѣпленными воротами опоясывала сити, какъ это было во всѣхъ средневѣковыхъ городахъ Англіи, Германіи и Франціи.
   Ярко сіяло солнце и пѣли птицы въ это прекрасное апрѣльское утро. Нынѣшній Moorfield сплошь покрытъ домами, и среди его закоптѣлыхъ стѣнъ и домовыхъ трубъ не можетъ пѣть ни одна птица; и даже солнце теряетъ свой блескъ; но въ тѣ времена онъ представлялъ собой обширный лугъ, перерѣзанный рвами и обсаженный деревьями. Это было любимое гулянье лондонскихъ жителей; они приходили сюда подышать чистымъ воздухомъ послѣ дневныхъ трудовъ и заботъ, поиграть въ мячъ или пустить змѣй. Тогда люди не были такъ требовательны какъ теперь; они радовались гуляя по полямъ подъ руку съ дородной супругой и съ ребенкомъ на рукахъ, въ то время какъ неженатые люди высматривали хорошенькую миссъ, которая въ скромномъ нарядѣ съ опущенными глазами шла около своихъ родителей. По ту сторону поля, гдѣ въ настоящее время дымъ и копоть, стукъ колесъ и торговый шумъ, жили прачки, стирали бѣлье и бѣлили полотна на лугу, напѣвая пѣсни.
   Таковъ былъ общій характеръ Moorfield'а уже много лѣтъ и, вѣроятно, сохранился бы еще долгое время, если бы исключительныя условія не нарушили въ это утро обычный порядокъ вещей.
   Слышенъ былъ звонъ церковныхъ колоколовъ, такъ какъ это было время молитвы и проповѣди въ благочестивомъ Лондонѣ. Всѣмъ извѣстно, что представляетъ собою здѣсь воскресный день даже въ настоящее время, но это ничто въ сравненіи съ тѣмъ, какъ праздновали воскресенье въ ту пору господства строгаго пуританизма. Даже въ будни запрещены были невинныя игры, всякія удовольствія, танцы, посѣщеніе театровъ, пѣніе свѣтскихъ пѣсенъ; однимъ словомъ все, что могло отвлечь человѣческую душу отъ религіознаго созерцанія и вести къ наслажденію земными благами.
   Само собою разумѣется, что этотъ строгій и аскетическій образъ мыслей былъ далеко не по душѣ веселой молодежи многочисленнаго класса ремесленниковъ и подмастерьевъ и массѣ простаго народа. Вотъ уже шесть лѣтъ, какъ никто изъ нихъ не слыхалъ танцовальной музыки, не видѣлъ майскаго дерева, не ѣлъ гуся въ день св. Мартина и пудинга въ Рождество; взамѣнъ всего этого ихъ заставляли поститься и слушать безконечныя проповѣди. Лондонскіе подмастерья составляли тогда многочисленную и сильную корпорацію. Если вѣрить извѣстіямъ современныхъ историковъ, то они довольно часто производили безпорядки въ Сити; и не разъ въ продолженіи послѣднихъ шести лѣтъ являлись въ Вестминстеръ цѣлыми толпами, чтобы выразить крикомъ свое одобреніе или нерасположеніе тому или другому члену парламента. Въ этихъ случаяхъ они всегда руководились общественнымъ мнѣніемъ, которое, благодаря ходу событій, отличалось замѣчательнымъ непостоянствомъ. Еще недавно они рукоплескали членамъ парламента, искавшимъ спасенія отъ преслѣдованій Карла I за стѣнами Сити, поклонялись Дензиль Голлису. Но все измѣнилось съ тѣхъ поръ: вожди пресвитеріанской партіи были отправлены въ изгнаніе; король объявленъ плѣнникомъ въ Каррисбрукѣ!
   Такимъ образомъ побѣдители и побѣжденный, король и пресвитеріане очутились въ одинаково безвыходномъ положеніи. Благодаря этому случайному совпаденію примиреніе между обѣими сторонами сдѣлалось завѣтной мечтой большинства обитателей Сити. Они толковали объ этомъ у себя дома и на улицѣ при встрѣчѣ съ пріятелями и открыто высказывали мнѣніе, что для государства одно спасеніе, если пресвитеріане соединятся съ королевскими приверженцами, но разумѣется подъ условіемъ, чтобы послѣдніе вмѣстѣ съ королемъ присягнули ковенанту. Тѣ же толки велись и въ мастерскихъ, среди стука и шума молотовъ, пилъ и топоровъ и дѣйствовали возбуждающимъ образомъ на юныхъ подмастерьевъ, которые жадно прислушивались къ голосу общественнаго мнѣнія.
   Естественно, что при этихъ условіяхъ они съ радостью приняли приглашеніе явиться въ слѣдующее воскресенье на "Moorfiled" съ первымъ ударомъ церковныхъ колоколовъ.
   Самое слово "Moorfield" пріятно звучало для ихъ слуха, такъ какъ при этомъ имѣлась въ виду веселая прогулка за городъ и возможность подышать свѣжимъ воздухомъ. Но въ данномъ случаѣ повидимому предстояло еще двойное удовольствіе: ихъ приглашали явиться "въ воскресенье утромъ", что было равносильно явному непослушанію начальства и подавало надежду, что ихъ собираютъ съ цѣлью произвести бунтъ или по крайней мѣрѣ уличный безпорядокъ.
   Рано утромъ, задолго до того времени, когда раздался первый церковный колоколъ, Moorfield сталъ переполняться народомъ. Солнце, выглянувъ изъ тумана, освѣтило обширный зеленый лугъ, блестѣвшій отъ утренней росы.
   Когда подошли подмастерья, то уже застали моряковъ въ полномъ сборѣ, это были большею частью матросы и юнги съ кораблей, стоявшихъ на якорѣ въ Темзѣ. Тѣ и другіе привѣтствовали другъ друга громкимъ "ура!" Началось взаимное угощеніе табакомъ и водкой, которая явилась неизвѣстно откуда и, вдобавокъ, въ большомъ количествѣ. Подмастерья были вооружены толстыми дубинами для игры въ мячъ и деревянные шары, которые они захватили съ собой; у матросовъ были большіе ножи; они воткнули ихъ въ землю, чтобы обозначить кругъ. Высоко полетѣлъ мячъ; послышались веселые крики играющихъ; смѣхъ и шутки столпившихся зрителей, и въ то же время раздался торжественный звонъ церковныхъ колоколовъ: началась обѣдня.
   Между тѣмъ въ толпѣ, которая все увеличивалась и наполнила собой весь лугъ распространилось непріятное извѣстіе, что близъ Финсбури показались солдаты.
   -- Тѣмъ лучше, пусть пожалуютъ сюда! воскликнулъ молодой парень съ изящной аристократической наружностью, представлявшій рѣзкій контрастъ съ грубой матросской курткой, накинутой на его плечахъ.-- Мы не двинемся съ мѣста! Не хочешь ли выпить пріятель?
   Съ этими словами молодой морякъ подалъ стоявшему возлѣ него подмастерью фляжку водки, которую онъ вынулъ изъ кармана своей синей куртки. Несмотря на видимое желаніе держаться какъ можно проще, въ его манерахъ сказывалось сознаніе превосходства надъ окружающими; но вмѣстѣ съ тѣмъ во всей фигурѣ и наружности было столько привлекательнаго, что подмастерье, видѣвшій его въ первый разъ въ это утро почувствовалъ къ нему невольное расположеніе.
   Фляжка молодаго моряка, переходя изъ рукъ въ руки скоро опустѣла; получивъ ее обратно онъ подозвалъ пожилаго матроса, стоявшаго въ нѣсколькихъ шагахъ отъ него съ растегнутымъ воротомъ, несмотря на рѣзкій утренній вѣтеръ:-- Доброе утро, товарищъ, сказалъ онъ, надѣюсь ты пришелъ не съ пустыми руками и не откажешься угостить насъ!
   Тотъ, къ кому обращены были эти слова, былъ приземистый широкоплечій человѣкъ съ лицомъ, почернѣвшимъ отъ солнца и непогоды, закаленный противъ бурь, такъ какъ онъ не разъ сиживалъ на верху мачты среди бушующаго моря. Ласковый тонъ, съ которымъ обратился къ нему молодой матросъ, на столько смутилъ его, что онъ едва не снялъ своей клеенчатой шляпы, на которой развѣвалась голубая шелковая лента съ крупною надписью золотыми буквами: "The Constant Warwik".
   Это былъ матросъ съ военнаго корабля "The Constant Warwik", который, не смотря на свое названіе, не отличался особеннымъ постоянствомъ, такъ какъ среди его экипажа впервые обнаружился духъ возмущенія, и теперь онъ первый открыто возсталъ противъ парламента и объявилъ себя на сторонѣ короля.
   -- Разумѣется милордъ... я... милордъ... пробормоталъ заикаясь матросъ.
   -- Зачѣмъ величаешь ты меня такимъ образомъ! воскликнулъ молодой морякъ, ударивъ его ладонью по головѣ, такъ что клеенчатая шляпа свалилась ему на лицо къ общему удовольствію зрителей, которые громко захохотали.-- Давай сюда свою фляжку; я хочу угостить этихъ джентльменовъ!
   Какъ онъ ни старался отвлечь вниманіе своихъ новыхъ пріятелей; но слово "милордъ" было произнесено и оказало свое дѣйствіе. Подмастерья не выразили ни малѣйшаго неудовольствія и были видимо польщены, что между ними представитель высшаго дворянства, которое издавна относилось къ нимъ съ пренебреженіемъ. Поэтому, ликуя въ душѣ, они усердно угощались водкой, которая казалась неистощимой и бросали на воздухъ пустыя бутылки съ громкими пожеланіями счастья и долгой жизни щедрому лорду.
   Молодой морякъ, видя, что его инкогнито обнаружено, тотчасъ-же нашелъ способъ выйти изъ своего затруднительнаго положенія. Ну, дѣлать нечего! ни мнѣ, ни моему брату нѣтъ никакого смысла скрываться дольше! Съ этими словами онъ взялъ за руку стоявшаго около него красиваго юношу, такъ же одѣтаго матросомъ и, обращаясь къ толпѣ добавилъ: Если вамъ угодно узнать наши имена мои дорогіе товарищи, то позвольте представить вамъ во-первыхъ моего брата лорда Франциса Виллье, а во-вторыхъ меня самого, вашего покорнаго слугу, готоваго идти за вами на жизнь и смерть, Георга Виллье, герцога Бокингема!
   Едва было произнесено это имя, какъ раздался громкій восторженный крикъ: Да здравствуетъ герцогъ Бокингемъ! Всѣ Виллье! ура!
   При этомъ крикѣ болѣе или менѣе многочисленныя группы людей, стоявшихъ въ отдаленіи, придвинулись ближе, такъ что молодой герцогъ, незамѣтно очутился въ центрѣ громадной толпы. Многіе изъ присутствующихъ, особенно болѣе пожилые моряки помнили какъ погибъ его отецъ отъ удара фанатика, что послужило первымъ, хотя отдаленнымъ сигналомъ къ революціи. До сихъ поръ они проклинали покойнаго герцога и обвиняли его въ бѣдствіяхъ междоусобной войны, но теперь они съ такимъ восторгомъ превозносили его имя, что заглушали своими криками звуки органовъ и пѣніе, которое началось въ сосѣднихъ церквахъ.
   -- Товарищи! сказалъ герцогъ, снимая съ головы шляпу, украшенную синей лентой, теперь для васъ наступятъ лучшіе дни, нежели тѣ, какіе вы переживали до сихъ поръ. Подайте сюда фляжку!.. Пью за здоровье Лондонской молодежи и храбрыхъ англійскихъ моряковъ!.. Въ настоящее время должно исчезнуть всякое различіе между знатными людьми и простонародьемъ; мы можемъ смѣло подать руку другъ другу, такъ какъ у насъ тѣ же помыслы и желанія. Вы видите, мы лорды, одѣли простую матросскую куртку, чтобы служить тому человѣку, который одинъ можетъ выручить насъ изъ бѣды. Я не называю его имени; но вы понимаете меня... Одно несомнѣнно и всякій долженъ согласится съ этимъ, что такой порядокъ вещей, какой мы видимъ въ послѣдніе годы, не можетъ долѣе продолжаться!...
   -- Герцогъ совершенно правъ! Такъ не можетъ продолжаться, заговорила толпа.
   -- Мы считаемъ себя свободными людьми! продолжалъ Бокингемъ. Но развѣ мы можемъ дѣлать, что хотимъ, говорить то, что думаемъ? Каждое наше слово подслушиваютъ; мы окружены шпіонами!.. Все это должно измѣниться. Долой ненавистную тиранію этихъ ханжей!
   Въ толпѣ послышался, одобрительный шопотъ.
   -- Намъ не позволяютъ выпить лишней капли вина, пропѣть веселую пѣсню; за нами слѣдятъ, когда мы ходимъ по трактирамъ!.. Вы слышали, что уже появились солдаты у Финсбури, потому только, что мы собрались здѣсь поиграть въ мячъ! Что могутъ они найти дурнаго въ этой игрѣ! Вотъ я привелъ съ собой ученаго мужа, который славится своимъ благочестіемъ. Онъ объяснитъ намъ: грѣшно ли играть въ мячъ или нѣтъ?
   При этомъ онъ ударилъ по плечу худощаваго человѣка жалкой наружности, который дѣлалъ напрасныя усилія, чтобы скрыться въ толпѣ. Герцогъ схватилъ его за руку и вытащилъ впередъ несмотря на его отчаянное сопротивленіе. Это былъ Пиккерлингъ.
   Онъ откашлялся пріискивая слова, съ которыхъ по его мнѣнію было бы прилично начать рѣчь. Наступила довольно продолжительная пауза, во время которой можно было ясно разслышать церковное пѣніе.
   Не прошло трехъ лѣтъ съ того дня какъ благочестивый Пиккерлингъ проповѣдывалъ возмущеніе противъ своего господина за данное имъ разрѣшеніе поставить майское дерево въ Чильдерлеѣ. Сегодня онъ самъ во время обѣдни, когда игралъ органъ и раздавался звонъ церковныхъ колоколовъ, стоялъ среди праздничной толпы, чтобы доказать ей, что оскверненіе воскреснаго дня не должно, считаться грѣхомъ.
   Но въ данную минуту одна мысль, о мести воодушевляла этого человѣка. Онъ принадлежалъ къ числу тѣхъ несчастныхъ натуръ, которыя съ затаенной злобой смотрятъ на міръ Божій и на все, что творится въ немъ, и ради какой нибудь личной неудачи въ жизни готовы завидовать всякому успѣху и въ то же время слишкомъ честолюбивы, чтобы подчиниться власти единичнаго лица, хотя бы всѣ признавали ее. Такихъ людей не удовлетворяетъ никакая партія; съ своими такъ называемыми принципами они нигдѣ не находятъ себѣ пріюта и всегда стоятъ на сторонѣ недовольнаго меньшинства.
   -- Вы собрались здѣсь друзья мои для игры въ мячъ, началъ съ разстановкой злополучный пуританинъ. Я не помню ни одного мѣста въ Библіи, изъ котораго можно было бы вывести заключеніе, что эта игра должна быть запрещена. Почему же вамъ не играть въ мячъ?
   -- Браво, воскликнули подмастерья и матросы въ одинъ голосъ. Такой проповѣди намъ никогда не приходилось слышать! Дѣйствительно, почему же намъ не играть въ мячъ?
   -- Разумѣется сегодня воскресенье, и въ писаніи сказано: "наблюдай день субботній, чтобы свято хранить его какъ заповѣдалъ тебѣ Господь, Богъ твой", но это, какъ видите вовсе не относится къ игрѣ въ мячъ. Я спрашиваю себя и спрашиваю васъ: Развѣ вы пришли сюда только съ тою цѣлью, чтобы насладиться удовольствіемъ, которое можетъ показаться инымъ людямъ нечестивымъ и неприличнымъ для христіанина? Нѣтъ друзья мои вы пришли сюда, чтобы выказать этимъ неповиновеніе власти проклятой самимъ Богомъ и наперекоръ тому гордецу у котораго "сердце надломилось и духъ ожесточился до дерзости". Я говорю объ измѣнникѣ живущемъ противъ стараго дворца Уайтголля: теперь онъ достигъ величія и славы и угнетаетъ своихъ прежнихъ друзей, которые помогали ему захватить власть въ свои руки...
   -- Онъ говоритъ о Кромвелѣ! заревѣла толпа. Долой Кромвеля! Онъ предалъ короля!..
   -- Вы не должны такъ громко кричать, друзья мои, продолжалъ ораторъ, боязливо оглядываясь. Развѣ вы не слыхали, что солдаты стоятъ на-готовѣ у Финсбури? Хотя въ писаніи сказано: "не страшись ихъ: ибо Господь Богъ твой среди тебя; и предастъ ихъ тебѣ и приведетъ ихъ въ великое смятеніе...
   -- Довольно, мой другъ! воскликнулъ герцогъ, которому надоѣло краснорѣчіе пуританина. Ты говорилъ хорошо, но мы дослушаемъ тебя въ другой разъ. мы можемъ если вамъ угодно возобновить игру, джентльмены; хотя врядъ ли намъ удастся окончить ее!..
   Съ этими словами Бокингемъ указалъ рукой по направленію городскихъ воротъ, гдѣ появился отрядъ кавалеристовъ выѣзжавшихъ по-парно изъ подъ темныхъ арокъ, надъ ихъ головами сверкали пики, штыки и ружейные стволы освѣщенные утреннимъ солнцемъ.
   Пиккерлингъ онѣмѣлъ отъ ужаса при видѣ вооруженныхъ солдатъ и съ быстротой молніи скрылся въ толпѣ; между тѣмъ какъ герцогъ громко крикнулъ обращаясь къ подмастерьямъ:-- Ну друзья мои впередъ. Чья очередь начинать игру? Приготовьте дубины и встаньте по обѣимъ сторонамъ! Матросы будутъ бросать мячъ, а вы ловите его... Если кто осмѣлится помѣшать намъ, того мы встрѣтимъ крикомъ: Богъ за короля и старую Англію! и начнемъ битву, хотя бы всѣмъ намъ пришлось лечь на этомъ мѣстѣ!
   Въ это время прибывшій отрядъ, выѣхавъ изъ воротъ, занялъ все пространство между городской стѣной и дорогой ведущей къ Moorfield'у, и только небольшой взводъ изъ двадцати пяти человѣкъ подъѣхалъ къ лугу. Ихъ встрѣтилъ громкій крикъ: "Богъ за короля и старую Англію!" Трубачъ трижды подалъ сигналъ къ водворенію порядка, но толпа стоявшая на лугу зашумѣла еще сильнѣе. Наконецъ полковникъ, командующій взводомъ выдвинулся изъ рядовъ съ обнаженной шпагой и въѣхалъ на мостъ переброшенный черезъ ровъ на "Moorfield".
   На лицѣ Бокингема выразилось безпокойство, когда онъ увидѣлъ его.-- Это нашъ кузенъ Франкъ Гербертъ! сказалъ онъ вполголоса, обращаясь къ своему брату Францису. Еще этого не доставало, чтобы чортъ принесъ его сюда! Я увѣренъ, что онъ сразу узнаетъ меня несмотря на матроскую куртку. Мы никогда особенно не любили другъ друга, такъ что я охотно помялъ бы ему бока за то, это онъ перешелъ на сторону бунтовщиковъ...
   -- Не совѣтую тебѣ связываться съ нимъ теперь Георгъ! отвѣтилъ герцогъ Виллье. Ты можешь поколотить его въ другой разъ; здѣсь навѣрно произойдетъ свалка; а по моему мнѣнію если жертвовать жизнью, то во всякомъ случаѣ для лучшихъ товарищей, нежели вся эта сволочь, которая собралась здѣсь.
   -- Можетъ быть ты правъ Францисъ; но я не могу равнодушно видѣть его въ этомъ красномъ вышитомъ мундирѣ съ золотыми эполетами. Посмотри, какъ онъ гордо сидитъ на лошади! Никто не скажетъ, что это бѣдный дворянинъ, у котораго не больше двухъ квадратныхъ футовъ земли въ Гунтингтонскомъ графствѣ! Впрочемъ только этимъ и можно объяснить почему онъ вступилъ въ армію бунтовщиковъ!..
   Наконецъ герцогъ Бокингемъ, послѣ нѣкотораго сопротивленія, уступилъ благоразумнымъ доводамъ своего младшаго брата и скрылся съ нимъ въ толпѣ, гдѣ онъ могъ свободно управлять ею, не подвергаять опасности быть узнаннымъ своимъ двоюроднымъ братомъ.
   Франкъ Гербертъ остановилъ лошадь и окинулъ взглядомъ обширный лугъ и многочисленную народную толпу. У него было тоже прекрасное мужественное лицо, что и прежде, но съ болѣе грустнымъ выраженіемъ; пережитая имъ внутренняя борьба не прошла безслѣдно, хотя не уменьшила его энергіи и готовности вести борьбу до послѣдней возможности.
   -- Господа! сказалъ онъ громкимъ голосомъ, пользуясь минутной "тишиной, именемъ закона приглашаю васъ...
   Дальше нельзя было ничего разслышать, потому что слѣдующія слова были заглушены неистовыми криками толпы. Но такъ какъ Гербертъ все еще стоялъ на мѣстѣ и старался водворить порядокъ съ помощью трубача, то на него скоро посыпались камни, куски дерна съ землей, пустыя бутылки.
   Гербертъ ясно видѣлъ, что присланный съ нимъ отрядъ слишкомъ ^малочисленъ, чтобы справиться съ такой огромной толпой, еслибы она вздумала оказать серіозное сопротивленіе. Хотя это были большею частью молодые парни, все оружіе которыхъ состояло изъ дубинъ и ножей, но число ихъ было такъ велико, что ему не-оставалось иного исхода, какъ рѣшиться на отступленіе и потребовать усиленія отряда, тѣмъ болѣе, что ему данъ былъ строжайшій приказъ очистить "Moorfield" безъ кровопролитія. Толпа, видя, что молодой полковникъ повернулъ лошадь и приказалъ трубачу подать сигналъ къ отступленію, объяснила это въ свою пользу, и ринулась на мостъ, преслѣдуя мнимыхъ бѣглецовъ, которые моментально исчезли подъ темными сводами воротъ. Овладѣвъ такимъ образомъ полемъ сраженія она напала на городскую стражу, охранявшую по старому обычаю входъ въ Сити. Это былъ родъ милиціи, состоящей преимущественно изъ отцовъ семействъ, которые, хотя и любили свое отечество, но еще болѣе дорожили жизнью и чувствовали инстинктивное отвращеніе къ огнестрѣльному оружію. Они обратились въ бѣгство при первомъ натискѣ непріятеля, осыпая его бранью, которая слышалась все на болѣе и болѣе далекомъ разстояніи: -- Атеисты! безбожники! кричали они, останавливаясь по временамъ, чтобы перевести дыханіе, негодные пьяницы! Посѣтители пивныхъ и шинковъ!..
   Тѣ, къ которымъ относились эти нелестные эпитеты, отвѣчали на нихъ громкимъ хохотомъ и веселыми возгласами. Они овладѣли блокгаузомъ, гдѣ нашли нѣсколько старыхъ ружей, вооружились ими, и затѣмъ съ барабаннымъ боемъ и развѣвающинися знаменами двинулись къ сосѣдней церкви. Но къ счастью по дорогѣ побѣдоносной арміи оказалось нѣсколько шинковъ. Хотя они были заперты по случаю воскреснаго дня; но это не могло служить препятствіемъ для храбрыхъ воиновъ, которые, выломавъ окна и двери, ворвались- въ погреба и кладовыя, цѣдили вино, пиво и водку изъ огромныхъ бочекъ и выносили на улицу груды жирныхъ окороковъ, колбасъ, хлѣба, масла и всего, что имъ попадалось подъ руку. При этомъ бой барабана не прекращался по улицамъ, весело развѣвались знамена надъ головами безшабашной молодежи, число которой увеличивалось новыми волонтерами. Вслѣдствіе этого толпа, которая на "Moorfield'ѣ" доходила всего до восьмисотъ или тысячи человѣкъ доросла въ "Moorgatestreet'ѣ" до пяти или шести тысячъ и наполнила собой всѣ смежныя улицы и переулки.
   

ГЛАВА VIII.
"Единъ Богъ нашъ!"

(Пасхальная пѣсня евреевъ.)

   Лондонъ въ тѣ времена былъ сравнительно небольшимъ городомъ; но тѣмъ не менѣе онъ и тогда былъ настолько великъ, что на одномъ концѣ его не знали, что дѣлается на другомъ. Такимъ образомъ протекло довольно много времени, пока извѣстіе о случившемся на "Moorfield'ѣ" пришло въ домъ Авраама. Но такъ какъ военныя дѣйствія въ продолженіи нѣсколькихъ часовъ были сосредоточены въ одной мѣстности и воинственная толпа, занятая опустошеніемъ кладовыхъ и погребовъ, не выказывала ни малѣйшаго стремленія покинуть занятую позицію, то обитатели Сити считали себя внѣ опасности. Они были убѣждены, что безчинства прекратятся съ прибытіемъ войскъ, которыхъ ожидали съ минуты на минуту.
   Въ это утро въ домѣ Авраама царила праздничная тишина. Это былъ канунъ Пасхи, который справляется у евреевъ съ различными торжественными обрядами. Въ десять часовъ утра они съѣдаютъ послѣдніе куски квашеннаго хлѣба въ сѣняхъ или на дворѣ, чтобы не разсыпать крошекъ въ домѣ; затѣмъ, тщательно собираютъ остатки въ деревянную ложку, завязываютъ полотнянной тряпкой и сжигаютъ на дворѣ или въ амбарѣ.
   -- Какъ хорошо помню я то время, когда мы были дѣтьми. Ревекка, сказалъ Авраамъ, зажигая восковой свѣчей небольшой узелокъ и обращаясь къ своей женѣ.-- Мы жили тогда по сосѣдству и ходили другъ къ другу, чтобы поглядѣть на пасхальный огонь.
   -- Если Богъ дастъ у насъ будутъ внуки, то мы пригласимъ ихъ къ себѣ встрѣчать Пасху; и опять услышимъ дѣтскіе голоса въ нашемъ домѣ, отвѣтила Ревекка. Въ эту минуту она думала о своей единственной дочери, которая отправилась къ своему мужу, чтобы исполнить тотъ же священный обрядъ.
   -- Давай Богъ! возразилъ Авраамъ, расхаживая взадъ и впередъ по двору, и читая вслухъ молитву.
   Мануэлла въ это время сидѣла въ одной изъ комнатъ верхняго этажа, освѣщенной лучами весенняго солнца. Торжественный звонъ колоколовъ, долетавшій съ улицы, гармонировалъ съ праздничнымъ и спокойнымъ настроеніемъ духа молодой дѣвушки. Она мысленно перебирала одни за другими различныя событія своей кратковременной жизни, богатой волненіями. Она встрѣтила добрыхъ и злыхъ людей, какъ между своими единовѣрцами, такъ и между чужими, испытала любовь и ненависть съ обѣихъ сторонъ. Кроткій образъ Оливіи живѣе чѣмъ когда нибудь воскресъ въ ея душѣ. Что сталось съ ея подругой, великодушной любви которой она была обязана тѣмъ, что въ ней сохранилась вѣра въ людей и привязанность къ жизни? Охраняютъ ли ее по прежнему могучія стѣны Чильдерлейскаго замка? Цвѣтутъ ли старыя липы надъ дерновой скамьей, какъ въ тотъ вечеръ, когда надъ ихъ головами раздавалась пѣсня соловья и на ея колѣняхъ лежала книга Мильтона.
   Она припомнила до мельчайшихъ подробностей этотъ послѣдній вечеръ, проведенный ею въ домѣ баронета; вмѣстѣ съ тѣмъ у ней явилось томительное желаніе узнать о дальнѣйшей судьбѣ Оливіи. Она ни разу не писала въ Чильдерлей и не сдѣлала ни малѣйшей попытки получить оттуда какія либо извѣстія. Слова сказанныя баронетомъ, что она была причиной охлажденія Оливіи къ нему, не выходили изъ ея памяти, хотя она дорого дала бы, чтобы узнать: счастлива ли Оливія, увидѣла ли она опять Франка Герберта и чѣмъ кончилось ихъ свиданіе?
   Густая краска выступила на щекахъ прекрасной еврейки при воспоминаніи о Гербертѣ; сердце ея усиленно забилось. Несмотря на всѣ усилія, она не могла вырвать изъ своей груди глубокаго чувства, къ красивому юношѣ, которое было тѣсно связано съ ея существованіемъ.-- Богъ отцовъ моихъ пошли имъ обоимъ счастья! проговорила она взволнованнымъ голосомъ, прижавъ руки къ груди.
   Она искренно мечтала о неразрывной связи этихъ двухъ дорогихъ для нея существъ, которымъ обязана была жизнью, и готова была принести въ жертву Оливіи свои завѣтныя мечты и желанія. Вызывая въ памяти образы любимыхъ людей, она забывала свое собственное затаенное горе. Развѣ она не была болѣе одинока чѣмъ когда либо въ домѣ почтеннаго Авраама, хотя о ней заботились, какъ о родной дочери? Могла ли она разсчитывать на какую либо перемѣну въ будущемъ, когда у ней была отнята всякая надежда на улучшеніе ея печальной участи. Въ домѣ Авраама она встрѣтила древніе еврейскіе обычаи, къ которымъ привыкла съ Дѣтства и тотъ же складъ жизни; ей пріятно было слышать знакомыя пѣсни, разсказы, преданія; но тѣмъ не менѣе она чувствовала себя отчужденной среди своихъ единовѣрцевъ; возвращеніе на родину становилось все болѣе и болѣе несбыточной мечтой. Она написала своему бывшему учителю бенъ-Израэлю въ Амстердамъ и передала письмо въ руки одного изъ евреевъ, который въ числѣ другихъ былъ освобожденъ изъ плѣна по приказанію Кромвеля и отправленъ на родину. Въ этомъ письмѣ она высказала все, что у ней было на душѣ, писала, что сердце ея изнываетъ въ разлукѣ съ отцомъ и умоляла бенъ-Израэля сказать, хотя бы одно слово утѣшенія и простить ее, если онъ считаетъ ее виновной. Между прочимъ она сообщила ему о дружелюбномъ отношеніи Кромвеля къ евреямъ, его вѣротерпимости и надеждахъ, которыя были связаны съ этимъ для ея народа, и съ восторгомъ описывала Кромвеля, сравнивая его съ судьями и военачальниками Ветхаго завѣта.
   Но Мануэлла не получила отвѣта на это письмо, что еще больше усилило въ ней тяжелое сознаніе ея полнаго одиночества. Неожиданная встрѣча съ герцогомъ Бокингемомъ переполнила мѣру ея страданій; презрѣніе, которое она чувствовала къ нему, смѣнилось ненавистью; въ ея кроткомъ любящемъ сердцѣ пробудилась жажда мести.
   Передъ обѣдомъ въ домѣ Авраама получено было первое извѣстіе о безпорядкахъ на улицѣ Moorgate Street и Finsbury. Но молва, которая обыкновенно все преувеличиваетъ, на этотъ разъ была далека отъ дѣйствительности. Въ Сити смотрѣли на дѣло съ комической стороны, и никто не предполагалъ, что толпа случайно собравшихся подмастерьевъ могла представлять какую либо опасность для мирныхъ гражданъ. При этомъ разстояніе отъ Oldgate do Moorgate, т. е. отъ восточныхъ до сѣверныхъ воротъ было довольно значительно, такъ что въ домѣ Авраама поговорили о бунтѣ, какъ о городской новости, и затѣмъ занялись приготовленіями къ наступающему празднику.
   Когда солнце начало клониться" къ западу и косвенные лучи его освѣтили красноватымъ свѣтомъ оконныя занавѣси и потолки, мужчины небольшой еврейской общины, состоящей изъ двухъ родственныхъ семействъ и ихъ слугъ, собрались въ небольшей молельнѣ, устроенной въ одной изъ комнатъ верхняго этажа.
   По окончаніи вечерней службы, исполненной самимъ Авраамомъ, всѣ сошли внизъ, гдѣ у входа ихъ ожидали женщины въ праздничныхъ платьяхъ и поздравили съ наступающимъ праздникомъ. Зять и сынъ Авраама преклонили головы передъ родителями и тѣ благословили ихъ; затѣмъ подошла жена Леона-дель-Бланко; и наконецъ Мануэлла, которую почтенные старики благословили наравнѣ съ родными дѣтьми и нѣжно прижали къ своему сердцу.

----

   Съ наступленіемъ сумерокъ начался торжественный обрядъ пасхальной ночи, который повсемѣстно празднуется евреями въ память ихъ выхода изъ Египта. Домочадцы Авраама сѣли за столъ съ чувствомъ радостнаго ожиданія, такъ какъ этотъ семейный праздникъ, богатый символами и связанный съ поэтическими преданіями востока, вносилъ нѣкоторое разнообразіе въ тяжелую жизнь бѣдныхъ изгнанниковъ и временно отрывалъ ихъ отъ суровой и нерѣдко жалкой дѣйствительности. Мѣдная семиконечная лампа освѣщала теплую уютную комнату. Столъ былъ покрытъ тонкой скатертью; посреди стоялъ серебряный поставецъ завѣшанный съ одной стороны шелковымъ платкомъ съ богатой золотой вышивкой. За этой занавѣсью скрыты были неизбѣжныя принадлежности пасхальной ночи: пасхальное печенье, хрустальныя чаши съ соленой водой и горькими травами въ память пролитыхъ слезъ и тяжелыхъ страданій, вынесенныхъ евреями во время плѣна, яблочная каша съ миндалемъ, которая по своему темному цвѣту должна была изображать глину и напоминать работы, наложенныя фараонами на евреевъ, и наконецъ яйцо и кость въ память пасхальной жертвы. Въ концѣ стола, на диванѣ сидѣлъ хозяинъ дома въ бѣломъ саванѣ и бѣлой ермолкѣ, одѣваемой на мертвецовъ,-- обычай соблюдаемый польской отраслью евреевъ, къ которой принадлежалъ Авраамъ. Бѣлый цвѣтъ, означая свѣтъ и свободу считается царскимъ у евреевъ; цари египетскіе носили его; затѣмъ жрецы израильскіе. Разсѣянные по всей землѣ изгнанники одѣвали бѣлую одежду два раза въ годъ: въ пасху и въ день искупленія; въ ней же они хоронили своихъ покойниковъ.
   Лѣвая рука хозяина, по принятому обычаю, покоилась на шелковой зеленой подушкѣ обшитой серебряной бахрамой. Рядомъ съ Авраамомъ на томъ же диванѣ сидѣла его жена, также одѣтая въ бѣлое съ тяжелыми золотыми обручами на рукахъ, какіе до сихъ поръ выдѣлываются на востокѣ. На этомъ патріархальномъ праздникѣ, повторяемомъ изъ года въ годъ съ соблюденіемъ тѣхъ же обычаевъ, хозяинъ и хозяйка дома должны изображать изъ себя Царя и царицу своего племени. Серебряные бакалы превосходной работы, нѣкоторые въ формѣ виноградной лозы (между листьями которой виднѣлись миніатюрныя фигуры виноградарей съ серебряными секирами), другіе болѣе массивные, вызолоченные внутри съ надписями и именами на наружной сторонѣ стояли передъ каждымъ приборомъ. Въ хрустальныхъ кубкахъ искрилось красное испанское и партугальское вино. На столѣ разложены были молитвенники большаго формата, называемые "Haggadah" т. е. книга легендъ, напечатанные въ Амстердамѣ и украшенные прекрасными гравюрами, изображавшими различныя сцены изъ ветхаго завѣта. Въ то время, какъ остальные члены семьи непремѣнно читали вслухъ текстъ св. писанія и пѣли духовныя пѣсни, глаза Мануэллы были задумчиво устремлены вдаль. Окружавшая ее обстановка, своеобразные костюмы мужчинъ и женщинъ невольно перенесли ее въ родительскій домъ, гдѣ она столько разъ видѣла тѣ же сцены, слышала то же пѣніе. Давящая тоска по родинѣ и старомъ отцѣ охватила ея сердце; она чувствовала, какъ слезы медленно подступали къ ея глазамъ и дѣлала напрасныя усилія, чтобы улыбнуться и придать веселое выраженіе своему лицу.
   Празднество этого вечера раздѣляется на двѣ половины параднымъ ужиномъ, который начинается молитвами и кончается ими, потому что и здѣсь строго проведена основная мысль жертвы и жертвенной ѣды. Тѣмъ не менѣе этотъ ужинъ всегда состоитъ изъ превосходныхъ кушаньевъ и винъ, и большею частью носитъ характеръ самой непринужденной веселости. Но сегодня всѣ были встревожены извѣстіями изъ Moorgate'а. Набожный хозяинъ дома не хотѣлъ изъ-за этого прерывать молитвы и дѣлалъ надъ собой усилія, чтобы ничѣмъ не выразить своего безпокойства. Вскорѣ можно было ясно разслышать съ улицы своеобразный шумъ, напоминающій ревъ морскихъ волнъ во время бури, хотя такой отдаленный, что трудно было опредѣлить принятое имъ направленіе. Тѣмъ не менѣе неизвѣстность не могла разсѣять общаго безпокойства, хотя никто не рѣшался заговорить объ этомъ. Наконецъ Леонъ-дель-Бланко попросилъ позволенія узнать въ чемъ дѣло, и, вставъ изъ-за стола вышелъ изъ комнаты; Симеонъ, единственный сынъ Авраама, послѣдовалъ его примѣру.
   Они вернулись черезъ нѣсколько минутъ съ испуганными лицами; принесенныя ими вѣсти были далеко не утѣшительны. Они узнали, что толпа пьяныхъ подмастерьевъ, которые въ это утро произвели различныя безчинства въ Moorgate-street, увеличенная всякимъ уличнымъ сбродомъ, ворвалась въ сѣверную часть Сити и привела въ трепетъ мирныхъ жителей своимъ буйствомъ. Вначалѣ никто не придавалъ особеннаго значенія этому движенію; но теперь выяснилось, что оно возбуждено роялистами и направлено противъ Кромвеля и парламента въ пользу каррисбрукскаго плѣнника!
   -- Гдѣ же они? спросилъ Авраамъ блѣднѣя, такъ какъ въ это время шумъ настолько приблизился, что можно было разслышать отдѣльные голоса.
   -- Они въ недалекомъ разстояніи отъ нашего дома, возразилъ Симеонъ. Если вамъ угодно будетъ послушать моего совѣта, то мы должны приготовиться...
   -- Зачѣмъ? спросилъ Авраамъ спокойнымъ голосомъ, такъ какъ уже успѣлъ оправиться отъ своего испуга.
   -- Необходимо унести отсюда и спрятать всѣ эти вещи; они грабятъ и уничтожаютъ все, что имъ попадется подъ руку.
   -- Нѣтъ, сынъ мой, я считаю это совершенно лишнимъ. Ты забываешь, что сегодня канунъ пасхи; мы должны справить сегодняшній вечеръ, какъ предписываетъ наша религія. Садись на свое мѣсто и разскажи подробно все, что ты слышалъ и видѣлъ на улицѣ.
   Но сознаніе близкой опасности настолько смутило Симеона, что мысли путались въ его головѣ, и онъ не въ состояніи былъ связать двухъ словъ. Поэтому Леонъ-дель-Бланко началъ разсказъ:
   -- Если вѣрить слухамъ, сказалъ онъ, то толпа бунтовщиковъ состоитъ преимущественно изъ подмастерьевъ, матросовъ и всякаго сброда. Когда число ихъ дошло до нѣсколькихъ тысячъ, то они двинулись къ Сити по различнымъ направленіямъ. Городская стража нигдѣ не могла справиться съ ними. Часть ихъ направилась въ Уайтчапель, другая въ Смитфильдъ а третья самая значительная въ Уайтголль.
   -- Въ Уайтголль! воскликнулъ Авраамъ, прерывая своего зятя. Тамъ живетъ Кромвель!
   -- Ихъ злоба, главнымъ образомъ направлена противъ него, продолжалъ разсказчикъ. Говорятъ, что они съ крикомъ и свистомъ осыпали бранью его имя и парламентъ.
   -- Какія мѣры принялъ противъ нихъ Кромвель?
   -- Онъ выслалъ нѣсколько эскадроновъ стоявшихъ наготовѣ; но толпы бунтовщиковъ все-таки ворвались въ Сити, заперли за собой всѣ ворота и протянули цѣпи поперегъ улицъ, такъ что войска и особенно конница будутъ съ трудомъ подвигаться впередъ...
   Въ эту минуту раздался пушечный выстрѣлъ, сопровождаемый грохотомъ падающихъ балокъ и оглушительнымъ крикомъ: ура!
   Женщины вскочили съ своихъ мѣстъ.
   Авраамъ съ недоумѣніемъ оглянулся. Что это можетъ быть? спросилъ онъ.
   -- Они вѣроятно ворвались въ цейхгаузъ Лиденголль, возразилъ Леонъ дель-Бланко; мы видѣлъ издали, какъ они выламывали дверь арсенала.
   -- Лиденголль! воскликнула Ревекка всплеснувъ руками. Вѣдь это за сотню шаговъ отсюда!
   -- Разумѣется! замѣтилъ Симеонъ. Мы должны ждать ихъ съ минуты на минуту. Слышите, какъ раздается бой барабана! Нѣтъ ни одного подмастерья въ Сити, который бы не присоединился къ этимъ негодяямъ, а отецъ еще колеблется...
   -- Что я могу сдѣлать противъ этого? возразилъ Авраамъ.
   Но взволнованный юноша не слышалъ этого замѣчанія и продолжалъ: всѣ тюрьмы отворены, и преступники собранные со всѣхъ концовъ Англіи идутъ съ ними! Они разграбили оружейныя лавки, не пощадили ни одного жилища; говорятъ, что они даже разорили домъ лорда-мэра...
   -- Чего требуешь ты отъ меня, сынъ мой! сказалъ Авраамъ, дѣлая знакъ слугамъ, которые поспѣшно бросились убирать нетронутый ужинъ. Если правда то, что ты говоришь, то мы погибли во всякомъ случаѣ: спрячемъ ли мы наше имущество или нѣтъ! Одинъ Богъ можетъ спасти насъ! Съ этими словами онъ приказалъ своимъ домочадцамъ занять мѣста за столомъ и началъ читать молитвы ровнымъ спокойнымъ голосомъ, хотя съ улицы все громче и громче раздавались крики обезумѣвшей толпы и слышно было бряканье цѣпей, которыми загораживали улицу. Торжественно и тихо звучалъ одинокій старческій голосъ въ этой освѣщенной комнатѣ, гдѣ за пустымъ столомъ сидѣли молчаливыя фигуры мужчинъ и женщинъ съ блѣдными испуганными лицами. Никто изъ нихъ не могъ сомнѣваться въ томъ, что толпа ворвалась въ небольшую улицу. Громкій возгласъ сопровождаемый проклятіями:-- гдѣ домъ жида? поразилъ ихъ слухъ какъ ударъ грома.-- Тамъ, гдѣ освѣщены окна? отвѣтилъ чей-то голосъ; вслѣдъ за тѣмъ что-то тяжелое стукнуло въ оконную раму и осколки стеколъ посыпались на полъ.
   Сознаніе неизбѣжной опасности овладѣло всѣми: должны ли они сдѣлать попытку спасти жизнь бѣгствомъ или ожидать въ бездѣйствіи всякихъ ужасовъ, какіе могутъ постигнуть ихъ? Одинъ Авраамъ не потерялъ присутствія духа и, окончивъ пасхальныя мотивы, пропѣлъ первую строфу священной пѣсни, состоящей изъ вопросовъ и отвѣтовъ. Хотя передъ всѣми были открыты молитвенники, но никто изъ домашнихъ не отвѣтилъ ему, потому что въ это время толпа, выломавъ ворота, съ шумомъ ворвалась въ домъ. Вслѣдъ затѣмъ послышались тяжелые шаги на лѣстницѣ, и въ дверяхъ появились широкоплечія фигуры съ раскраснѣвшимися лицами и взъерошенными волосами. Авраамъ всталъ съ мѣста; надѣтый на немъ саванъ придавалъ ему видъ привидѣнія. Толпа замолкла и отступила въ испугѣ. Это продолжалось одну секунду. Леонъ дель-Бланко, видя неминуемую опасность, которой подвергались близкіе ему люди, схватилъ ножъ, лежавшій на столѣ. Но едва сталь блеснула въ его рукѣ, какъ толпа ринулась впередъ съ удвоенною яростью. Смотрите, онъ поднялъ ножъ! кричали одни. Жидамъ нужна христіанская кровь, чтобы отпраздновать пасху! добавляли другіе.-- Не забудьте, они распяли Спасителя! крикнулъ чей-то рѣзкій гнусливый голосъ.
   Этихъ словъ было достаточно, чтобы воодушевить пьяную толпу. Небольшая комната моментально наполнилась людьми вооруженными награбленнымъ оружіемъ, дубинами, копьями, которые съ дикимъ крикомъ и проклятіями окружили беззащитныхъ евреевъ.
   Мануэлла сразу узнала голосъ пуританина, который обвинялъ ее въ преступной связи съ Бокингемомъ въ присутствіи ея единовѣрцевъ и Герберта, самого дорогаго для нея человѣка.
   -- Прочь отсюда! крикнула она, протѣснившись впередъ и обращаясь къ разъяренной толпѣ. Не призывайте имени Божьяго лицемѣры. Горе вамъ, если вы прикоснетесь къ этому дому. Десница Всевышняго простерта надъ этой кровлей! Я предсказываю вамъ смерть и гибель, если вы еще минуту останетесь здѣсь. Помощь близка, я слышу топотъ лошадей... Пользуйтесь временемъ, которое дано вамъ!..
   Увѣренный тонъ, съ какимъ говорила Мануэлла, смутилъ суевѣрную толпу, озадаченную ея неожиданнымъ появленіемъ тѣмъ болѣе, что со стороны площади дѣйствительно слышенъ былъ шумъ, похожій на топотъ приближавшейся конницы. Стоявшіе въ первыхъ рядахъ попятились назадъ.
   Въ этотъ моментъ въ дверяхъ раздался насмѣшливый хохотъ.-- Чего вы развѣсили уши, друзья мои! крикнулъ чей-то голосъ. Не слушайте ея проповѣдей, она ловко проведетъ васъ! Впередъ, товарищи, "Богъ за короля и старую Англію!"
   Но толпа молча разступилась передъ Мануэллой.-- Ты опять здѣсь, Георгъ Виллье! воскликнула она, подходя къ двери. Я узнала твой голосъ. Но помни, что этотъ домъ принесетъ тебѣ несчастіе. Господь, именемъ котораго ты прикрываешь свои злыя намѣренія, поразитъ тебя! Іегова Богъ Израиля пошлетъ Ангела своего...
   -- Довольно, прекрасное дитя мое, прервалъ ее тотъ же знакомый и ненавистный для нея голосъ. Всѣ эти заклинанія были очень эффектны на чердакѣ Чирдерлейскаго замка и произвели на меня впечатлѣніе, потому что были новы для меня. Но совѣтую тебѣ не повторять два раза одну и ту же исторію; даже ангелы на небесахъ не терпятъ повтореній!
   Въ это время толпа, хлынувшая съ улицы, оттѣснила отъ дверей Мануэллу, которая очутилась въ темнотѣ, и двѣ сильныя руки схватили ее за талью.
   -- Бокингемъ! закричала она, если ты не оставишь меня въ покоѣ, то я убью тебя.
   -- Блаженство или гибель, небо или адъ, я на все согласенъ, лишь бы не разлучаться съ тобой, моя ненаглядная. Ты не ошиблась, я Бокингемъ, который поклялся, что будетъ обладать тобой и онъ сдержитъ свою клятву.
   Можетъ быть мертвой, но не живой, возразила Мануэлла.
   -- Наконецъ-то! прошепталъ влюбленный юноша, прижимая ее къ своему сердцу. Но она съ силой отчаянія бросилась на него.
   -- Сюда, Пиккерлингъ, крикнулъ герцогъ. Помоги, Божій человѣкъ, только пожалуйста не твоими молитвами. Трусъ, ты боишься женщинъ. Освободи меня отъ ея руки! Она вцѣпилась въ меня, какъ кошка... Ну хорошо, спасибо!.. Теперь, друзья мои, сказалъ онъ громкимъ голосомъ, обращаясь къ толпѣ, грабьте и хватайте все, что вамъ попадется подъ руку; раззорите до тла это жидовское гнѣздо, а когда будете уходить, не забудьте подбросить огня въ щели и подъ крышу. Ура!
   -- Ура! завопила толпа. Богъ за короля Карла и старую Англію!
   Герцогъ Бокингемъ воспользовался этой минутой, чтобы увлечь за собой Мануэллу; Пиккерлингъ съ трудомъ догналъ ихъ у воротъ. Въ это время со стороны площади послышался конскій топотъ и бряцаніе падающихъ цѣпей. Это былъ драгунскій полкъ, который, очистивъ площадь, въѣхалъ въ небольшую улицу "Дике". Тускло горѣли факелы въ лондонскомъ туманѣ, освѣщая красноватымъ свѣтомъ красивую фигуру молодаго полковника, ѣхавшаго впереди. Мануэлла тотчасъ же узнала его.-- Франкъ Гербертъ! крикнула она; но Бокингемъ зажалъ ей ротъ рукой.
   -- Сюда, сказалъ онъ своему товарищу. Мы должны добраться до этого угла пока не началась свалка!
   Толпа, стоявшая передъ домомъ еврея загородила дорогу кавалеріи; раздался ружейный залпъ, и первая кровавая жертва этого дня упала въ нѣсколькихъ шагахъ отъ дома Авраама.
   Между тѣмъ герцогъ и Пиккерлингъ тащили за собой Мануэллу; она не въ силахъ была долѣе сопротивляться и, чувствуя, что скоро потеряетъ сознаніе, машинально повторяла молитвы. Послѣднее, что она видѣла -- это были лодка и вода.
   

ГЛАВА IX.
Ужинъ у графини Дизаръ.

   Медленно подвигалась лодка вверхъ по теченію Темзы; холодный туманъ покрывалъ воду и берегъ. Не слышно было ни одного звука кромѣ мѣрныхъ ударовъ веселъ и плеска воды. Мануэлла лежала на днѣ лодки, прислонивъ голову къ скамьѣ; сырость и холодное дуновеніе ночи освѣжили ее; сознаніе опять вернулось къ ней, хотя она чувствовала ломоту и оцѣпененіе во всемъ тѣлѣ.
   Герцогъ покрылъ ее своимъ плащемъ.
   -- Мануэлла, сказалъ онъ, взявъ ее за руку, теперь ты могла убѣдиться въ моемъ постоянствѣ; ничто не могло охладить моей любви, ни долгая разлука, ни твое суровое обращеніе со мной. Пламя, которое ты зажгла въ моей груди, горитъ сильнѣе чѣмъ когда нибудь, для него не существуетъ никакихъ преградъ или законовъ. Мануэлла, я люблю тебя! Ты видишь я у ногъ твоихъ... у меня герцогская корона; я товарищь молодости принца Уэльскаго будущаго короля Англіи! Ни одна женщина, хотя бы она обладала молодостью, красотою, громкимъ титуломъ не отказалась бы выслушать меня! Но ты Мануэлла дороже для меня всѣхъ красавицъ, потому что я люблю тебя. Я готовъ пожертвовать всѣмъ, что придаетъ цѣну жизни въ глазахъ свѣта, и бѣжать съ тобой въ самую отдаленную пустыню. Позволь мнѣ поцѣловать твою руку...
   Рѣчной туманъ становился все гуще и покрывалъ своимъ непроницаемымъ покровомъ лодку и сидящихъ въ ней людей. Мануэлла слышала каждое слово; ей хотѣлось встать, оттолкнуть навязчиваго поклонника, къ которому она ничего не чувствовала кромѣ презрѣнія и ненависти, но она но могла сдвинуться съ мѣста; только рука ея слегка дрогнула въ рукѣ герцога. Этого едва замѣтнаго движенія было достаточно, чтобы довести до крайней степени возбужденія влюбленнаго юношу; онъ еще ниже наклонился къ ней.
   -- Ты слышишь меня, сказалъ онъ взволнованнымъ голосомъ; я могу упиваться твоимъ теплымъ дыханьемъ и ради этого блаженства готовъ состязаться съ цѣлымъ міромъ. Моя дорогая, ненаглядная, теперь я не выпущу тебя изъ моихъ объятій. Моя тогдашняя неудача произошла отъ того, что деревенскій неучъ, Слингсби, вздумалъ спасать меня отъ мнимой опасности, но я какъ слѣдуетъ отплатилъ ему за это; онъ будетъ помнить меня! Съ тѣхъ поръ прошло три года; я былъ тогда молодъ и неопытенъ, но и въ то время любилъ тебя! Помнишь ли ты вечеръ въ Чильдерлейскомъ замкѣ, мой милый донъ Мануэль? Улыбнись твоему рыцарю, который съ опасностью жизни, освободилъ тебя изъ низкой среды и вырвалъ изъ когтей жалкаго ростовщика! Скажи одно слово, сердитая красавица, чтобы я могъ закрыть поцѣлуями твои прелестныя губы. Я искуплю вину свою, сдѣлаюсь покровителемъ и защитникомъ твоего племени; для него наступятъ забытые дни въ Англіи... Другъ мой, Пиккерлингъ, открой же, наконецъ, свои медоточивыя уста и помоги мнѣ своей мудростью. Я давно не читалъ библіи, но помню, что какой-то царь женился на еврейкѣ, возвелъ ея дядю въ званіе перваго министра и, если не ошибаюсь, приказалъ повѣсить врага евреевъ...
   -- Не совѣтую вамъ довѣрять этому племени, пробормоталъ сквозь зубы пуританинъ, еврейка отрубила голову Олоферну.
   Но герцогъ не разслышалъ замѣчанія своего товарища, который, скорчившись отъ холода, сидѣлъ на носу лодки и со страхомъ вглядывался въ берегъ, гдѣ изъ тумана мало-по-малу стали выдѣляться абрисы стѣнъ, въ видѣ неопредѣленной темной массы горъ, нагроможденныхъ другъ около друга.
   -- Многое измѣнилось со времени нашей послѣдней разлуки, продолжалъ герцогъ,-- мы участвовали во многихъ сраженіяхъ, нюхали порохъ, видѣли кровь... Неужели тотъ, кто привыкъ ставить на карту свою жизнь и встрѣчался лицомъ къ лицу съ смертью, не съумѣетъ покорить строптивое сердце дѣвушки! Мы плывемъ противъ теченія Мануэлла, туманъ окружаетъ насъ, но мы все-таки подвигаемся впередъ и будущность принадлежитъ намъ. Войска стоятъ на готовѣ и ждутъ сигнала, чтобы вступить въ битву. Когда мы возвратимъ королю его престолъ, королевѣ ея супруга, тогда я явлюсь передъ ихъ величествами и, въ награду за мою вѣрную службу, испрошу у нихъ дозволенія жениться на тебѣ. Клянусь честью дворянина, что я исполню это...
   Лодка въ это время настолько приблизилась къ берегу, что можно было различить массивныя ворота, отъ которыхъ шла широкая каменная лѣстница до самой воды. За ними, среди темныхъ деревьевъ возвышались массивныя стѣны увѣнчанныя башнями съ длинными мрачными окнами. Это былъ "Iork-Haus" городской дворецъ герцога Бокингема, который по величинѣ, массивности и великолѣпію внутренняго убранства не только могъ выдержать сравненіе со многими королевскими дворцами, но даже превосходилъ нѣкоторые изъ нихъ. Но кто въ состояніи описать испугъ благочестиваго пуританина, когда онъ увидѣлъ сигнальные огни, которые фантастически освѣщали мраморныя арки воротъ своимъ красноватымъ свѣтомъ.
   -- Милордъ! воскликнулъ онъ дрожащимъ голосомъ. Что это значитъ! Садъ переполненъ людьми... Господи не оставь насъ! Это красные мундиры!..
   Слова эти заставили очнуться герцога, который быстро вскочилъ на ноги.
   -- За весла! скомандовалъ онъ вполголоса матросамъ, которые начали причаливать.-- Развѣ вы не видите, что дѣлается на берегу. Клянусь святымъ Георгомъ они у меня въ саду. Толкните назадъ лодку, еще минута и мы будемъ въ ихъ власти!
   -- Кто идетъ! крикнулъ часовой, стоявшій у воротъ, услыхавъ шумъ на берегу.
   -- Тише, осторожнѣе опускайте весла! проговорилъ шопотомъ герцогъ. Сердце его сжалось отъ мрачнаго предчувствія: вмѣсто брата, котораго онъ надѣялся встрѣтить на берегу, онъ видѣлъ красные мундиры парламентской арміи.-- Неужели Францисъ попалъ въ ихъ руки? промелькнуло въ его головѣ.
   Въ это время вторично раздался окликъ часоваго; но матросамъ уже удалось отчалить и отъѣхать на средину рѣки, гдѣ они могли свободно грести подъ прикрытіемъ тумана. Вскорѣ они замѣтили лодку, которая медленно приближалась къ нимъ съ противоположной стороны; вслѣдъ затѣмъ послышался тихій голосъ:-- Георгъ, ты ли это?
   -- Да, очень радъ, что вижу тебя, отвѣтилъ герцогъ, отдавъ приказъ матросамъ грести на встрѣчу.
   Чрезъ минуту въ лодку прыгнулъ молодой человѣкъ.
   -- Францисъ, спросилъ торопливо герцогъ Бокингемъ, пожимая руку младшему брату,-- скажи ради Бога, что случилось?
   -- Все потеряно, Кромвель занялъ Iork-Haus!
   -- Еще этого не доставало! воскликнулъ съ досадой Бокингемъ.
   -- Мнѣ удалось спасти свою жизнь бѣгствомъ, сказалъ герцогъ Вилье, Кромвель отдалъ приказъ арестовать насъ обоихъ и съ этой цѣлью прислалъ сюда капитана съ многочисленнымъ отрядомъ. Теперь ты можешь считать себя человѣкомъ стоящимъ внѣ закона, также какъ и я.
   -- А возстаніе въ Сити? спросилъ Бокингемъ.-- Мнѣ пришлось удалиться съ поля сраженія въ тотъ самый моментъ, когда началась свалка между парламентскими войсками и нашими ребятами на улицѣ Дике...
   -- Бунтъ принялъ громадные размѣры, продолжалъ Вилье,-- все пришло въ движеніе, драка происходила чуть ли не на всѣхъ улицахъ Сити. Ежеминутно прибывали новыя подкрѣпленія черезъ "Temple Bar". Когда я сѣлъ въ лодку, то весь берегъ имѣлъ видъ уцѣпленнаго лагеря; вездѣ горѣли бивуачные огни; выстрѣлы были слышны до самаго Уайтголя.
   -- Чортъ возьми! Досадно, что меня не было при этомъ, возразилъ Бокингемъ. Но къ несчастью нельзя служить одновременно двумъ богамъ: Марсъ и Амуръ теперь не ладятъ другъ съ другомъ; и богъ любви одержалъ побѣду въ моемъ сердце. Посмотри, вотъ и моя плѣнная красавица!
   Съ этими словами легкомысленный кавалеръ указалъ на Мануэллу, лежавшую на днѣ лодки.
   -- Что мы будемъ дѣлать Георгъ? спросилъ герцогъ Виллье, бросивъ боязливый взглядъ на несчастную дѣвушку.
   -- Я думаю, что намъ ничего не остается, какъ прибѣгнуть къ гостепріимству графини Дизаръ. Домъ ее недалеко отсюда и стоитъ внѣ города, такъ что тамъ вѣроятно все спокойно. Что ты скажешь на это мой другъ Пиккерлингъ?
   Но пуританинъ былъ слишкомъ остороженъ, чтобы сразу отвѣтить на этотъ вопросъ. Послѣ несчастной потери письма лорда Голлиса онъ перешелъ на службу графа Лаудердаля, одного изъ предводителей шотландскихъ пресвитеріанъ, который имѣлъ домъ въ Лондонѣ и по временамъ жилъ тамъ. Графъ Лаудердаль передъ своей послѣдней поѣздкой въ Шотландію отрекомендовалъ своего слугу графинѣ Дизаръ, съ которой онъ находился въ самыхъ близкихъ отношеніяхъ въ продолженіи нѣсколькихъ лѣтъ. Такимъ образомъ Пиккерлингъ могъ до тонкости изучить нравы высшаго дворянства, и въ нѣсколько мѣсяцевъ съумѣлъ настолько заслужить милось своей новой госпожи, что она возвела его въ званіе дворецкаго.
   Пиккерлингъ зналъ, что сегодня вечеромъ графиня Дизаръ менѣе чѣмъ когда нибудь расположена была принимать постороннихъ посѣтителей, такъ какъ она даже сочла нужнымъ отослать его самого изъ дому подъ предлогомъ передачи письма графу Лаудердалю. Въ этомъ письмѣ она просила графа задержать ея дворецкаго и занять его до поздней ночи какимъ нибудь порученіемъ, чтобы удалить его изъ Ham-Haus'а. Пиккерлингъ, по своему обыкновенію, не замедлилъ познакомиться съ содержаніемъ порученнаго ему письма и убѣдился, что его госпожа не совсѣмъ довѣряетъ ему. Съ другой стороны его мучило любопытство; онъ не сомнѣвался, что графиня имѣла какія нибудь особенно важныя причины, чтобы принимать подобныя предосторожности. Она повидимому ждала гостей, но во всякомъ случаѣ не одного графа Лаудердаля, потому что знатныя дамы въ то время не стѣснялись принимать открыто своихъ любовниковъ во всякую пору дня и ночи. Поэтому онъ очень неохотно отправился на "Moorfield" по приказанію графа Лаудердаля; затѣмъ, благодаря страху, испытанному имъ среди разъяренной толпы, онъ почти забылъ о занимавшей его тайнѣ. Но теперь, когда онъ неожиданно очутился въ нѣсколькихъ шагахъ отъ Ham-Haus'а, любопытство опять овладѣло имъ, тѣмъ болѣе, что представлялась возможность проникнуть туда подъ прикрытіемъ имени герцога Бокингема.
   -- Врядъ ли это будетъ возможно, милордъ! отвѣтилъ онъ нерѣшительнымъ тономъ, послѣ нѣкотораго молчанія.-- Графиня ждетъ гостей сегодня вечеромъ...
   -- Тѣмъ лучше! воскликнулъ Бокингемъ.-- Тебѣ вѣроятно извѣстенъ каждый уголъ въ замкѣ. Ты сведешь насъ въ какую нибудь отдаленную комнату.
   -- Если вамъ угодно, милордъ, въ Наш-Наив'ѣ есть одна башня...
   Бокингемъ молча кивнулъ головой въ знакъ согласія.
   Между тѣмъ лодка отъѣхала значительное разстояніе отъ JorkHaus'а, ворота котораго едва виднѣлись издали въ красноватомъ отблескѣ сторожевыхъ огней. Еще нѣсколько ударовъ веселъ и лодка, обогнувъ небольшой мысъ, причалила къ берегу.
   Мануэлла съ испугомъ вскочила на ноги; но, прежде чѣмъ она успѣла произнести слово или призвать на помощь, Бокингемъ вынесъ ее изъ лодки и быстро увлекъ за собою по темной аллеѣ ведущей къ замку. Вслѣдъ затѣмъ она очутилась въ узкомъ каменномъ зданіи; герцогъ заставилъ ее подняться на высокую темную лѣстницу и ввелъ въ большую неосвѣщенную залу, гдѣ въ огромномъ каминѣ ярко горѣли дрова.
   -- Что это значитъ! воскликнулъ онъ съ удивленіемъ, замѣтивъ при мерцающемъ свѣтѣ огня, горѣвшаго въ каминѣ, большой накрытый столъ съ разставленной на немъ серебряной посудой, кубками и бутылками. Почему графиня вздумала принимать своихъ гостей въ этой полуразрушенной башнѣ!
   Въ эту минуту въ залу вбѣжалъ Пиккерлингъ, который изъ осторожности остался внизу и теперь отъ сильнаго испуга не могъ выговорить ни одного слова. Онъ надѣялся напасть на слѣдъ тайны и вмѣсто этого сразу узналъ всю сущность ея. Милордъ, воскликнулъ онъ дрожащимъ голосомъ, спрячьтесь скорѣе! Идутъ. Они не должны видѣть насъ!..
   -- Кто идетъ? почему мы должны прятаться отъ нихъ? спросилъ герцогъ Бокингемъ.
   -- Это все знатные лорды, графы, маркизы, я даже не знаю нѣкоторыхъ изъ нихъ!.. проговорилъ поспѣшно Пиккерлингъ, толкнувъ Бокингема и Мануэллу въ сосѣднюю камнату, которая была отдѣлена отъ залы тяжелой портьерой.
   -- Наша фамилія считается самой знатной въ Англіи. Никто не откажетъ мнѣ въ правѣ занять мѣсто между этими господами, сказалъ Францисъ Вилье, опускаясь въ кресло, стоявшее у камина, между тѣмъ, какъ Пиккерлингъ быстро исчезъ черезъ потаенную дверь.
   Вскорѣ по каменной витой лѣстницѣ раздался шумъ шаговъ; двое слугъ внесли тяжелые серебряные шандалы, и темная зала внезапно освѣтилась яркимъ свѣтомъ восковыхъ свѣчей. Вслѣдъ затѣмъ, слуги поспѣшно удалились; вошла графиня Дизаръ и обращаясь къ кавалерамъ, стоявшимъ на верхней площадкѣ лѣстницы, сказала:
   -- Прошу васъ войти милорды, въ этой башнѣ ни одно человѣческое ухо не можетъ подслушать насъ!
   Но тутъ какъ бы въ наказаніе за ея увѣренность, она увидѣла Франциса Вилье, который подошелъ къ ней быстрыми шагами: Миледи, сказалъ онъ, цѣлуя ея руку, я случайно узналъ объ этомъ собраніи и поспѣшилъ сюда, такъ какъ никто не можетъ сомнѣваться въ моей преданности его величеству.
   Графиня Дизаръ сильно смутилась въ первую минуту, но какъ умная женщина, скоро овладѣла собой.-- Подойдите сюда милордъ, чтобы я могла представить васъ моимъ гостямъ! сказала она съ любезной улыбкой. Приверженцы короля не могутъ имѣть никакихъ тайнъ отъ сыновей герцога Бокингема.
   Общество состояло изъ представителей высшей знати Англіи и Шотландіи, изъ эмигрантовъ и отчасти изъ сосланныхъ, которые подъ страхомъ смертной казни не смѣли являться въ Лондонъ. Вслѣдствіе этого, при посредствѣ графа Лаудердаля, рѣшено было назначить тайное сборище въ уединенномъ замкѣ графини Дизаръ, чтобы окончательно условиться относительно общаго плана дѣйствій.
   Хозяйка дома представила молодаго герцога нѣкоторымъ изъ наиболѣе выдающихся личностей, принимавшихъ участіе въ послѣднемъ движеніи. Они отличались въ первыхъ битвахъ междоусобной войны и затѣмъ принуждены были оставить родину или проживать въ бездѣйствіи въ своихъ замкахъ. Герцогъ Виллье не былъ лично знакомъ съ ними, но хорошо помнилъ ихъ имена, особенно знаменитаго маркиза Ормонда, одного изъ самыхъ великодушныхъ и смѣлыхъ приверженцевъ короля, который пожертвовалъ для него своимъ огромнымъ состояніемъ и по прежнему готовъ былъ защищать его до послѣдней капли крови.
   -- Очень радъ, что случай доставилъ мнѣ возможность познакомиться съ вами, молодой человѣкъ, сказалъ Ормондъ, пожимая руку герцогу Виллье. Вы очень похожи на вашего благороднаго отца, который погибъ въ цвѣтѣ лѣтъ насильственною смертью.
   -- Кто изъ насъ не оплакивалъ потерю близкаго человѣка въ продолженіе этой несчастной междоусобной войны, и кто не пожертвуетъ всѣмъ, что ему дорого для защиты короля.
   -- Прекрасно сказано, сынъ мой! воскликнулъ растроганный Ормондъ. Эти слова достойны храбраго кавалера!
   -- Но развѣ вы сами, милордъ, не подали намъ хорошій примѣръ! Сколько разъ въ дѣтствѣ слышалъ я сказочные, но правдивые разсказы о неустрашимомъ маркизѣ Ормондѣ, самомъ богатомъ пэрѣ Ирландіи, который покинулъ свои княжескія владѣнія, чтобы поддержать въ кровавомъ бою знамя его величества. Но счастье измѣнило благородному маркизу; ему пришлось крейсировать по морю на жалкомъ суднѣ въ бурную зимнюю погоду, такъ что онъ какимъ-то чудомъ достигъ береговъ Франціи. Теперь совершилось еще большее чудо, онъ опять въ Лондонѣ, гдѣ возсталъ народъ, чтобы сбросить съ себя ненавистное иго солдатскаго господства и признать власть своего законнаго повелителя.
   Маркизъ Ормондъ грустно улыбнулся при послѣднихъ словахъ: -- Дѣйствительно, я не ожидалъ, что мнѣ снова придется увидѣть родину! Но если узнаютъ о моемъ возвращеніи, то завтра я буду въ Тауэрѣ, а послѣ завтра въ рукахъ палача. Тѣмъ не менѣе я надѣюсь, не далѣе какъ завтра вечеромъ, быть въ виду Ирландіи, гдѣ меня ожидаютъ съ нетерпѣніемъ... Жатва готова, жнецы не должны мѣшкать!
   Молодой герцогъ слушалъ съ замираніемъ сердца своего любимаго героя.-- А мы? когда призовутъ насъ къ бою? спросилъ онъ взволнованнымъ голосомъ.
   -- Завтра, съ восходомъ солнца! Мы не можемъ болѣе терять ни одной минуты. Возстаніе въ Сити должно служить сигналомъ къ бою; необходимо поддержать пламя, пока оно не охватитъ всего королевства. Позвольте представить васъ графу Голланду; завтра онъ объявитъ войну за короля въ южныхъ графствахъ, а вотъ и храбрый Питерборо и нашъ адмиралъ Баттенъ, который выведетъ флотъ изъ дюнъ-Кента въ Кале и оставитъ на мели стараго адмирала бунтовщиковъ!.. Увидимъ, что онъ будетъ дѣлать безъ флота!
   Маркизъ засмѣялся при этихъ словахъ; но вслѣдъ затѣмъ лицо его приняло прежнее серьезное выраженіе. Я не вижу графа Лаудердаля, сказалъ онъ, обращаясь къ хозяйкѣ дома. Чѣмъ объяснить его медленность?
   -- Не безпокойтесь г-нъ маркизъ, графъ Лаудердаль непремѣнно явится сюда; я послала ему письмо черезъ надежнаго человѣка. Не забудьте, что онъ живетъ въ Сити, а сегодня не такъ легко пройти черезъ городскіе ворота; быть можетъ ему пришлось проложить себѣ дорогу съ шпагой въ рукѣ. Но я не боюсь за него; Лаудердаль не только храбрый, но и вѣжливый кавалеръ.
   Графиня произнесла послѣднія слова съ свойственной ей обворожительной улыбкой, которая появлялась у нея всякій разъ, когда она разговаривала съ мужчинами.
   -- Если вы это говорите, миледи, то мы можемъ быть совершенно спокойны, возразилъ маркизъ съ низкимъ поклономъ. Лаудердаль не могъ получить похвалы изъ болѣе прекрасныхъ и достовѣрныхъ устъ. Эта рука, которая съумѣла обуздать суроваго сына горъ (маркизъ любезно поцѣловалъ руку графини) можетъ служить ручательствомъ, что вѣрный подданный и вассалъ явится на зовъ своей повелительницы.
   Въ словахъ маркиза Ормонда заключался явный намекъ на отношенія графини къ Лаудердалю, но такъ какъ это было въ нравахъ того времени, то она нисколько не оскорбилась, тѣмъ болѣе, что не считала нужнымъ скрывать свою давнишнюю любовную связь.
   -- Вы заставляете меня краснѣть, маркизъ! сказала она съ милой улыбкой.
   -- Розовый цвѣтъ всего больше подходитъ къ розамъ и женщинамъ!
   -- Я не ожидала отъ васъ такихъ любезностей маркизъ!
   -- Вы правы -- для меня стараго рубаки, отъ котораго бѣгутъ граціи и отвернулась сама фортуна остался одинъ суровый богъ войны; ему служатъ наперекоръ его желанія и вырываютъ у него каждую милость сталью! Но, если женщины отвергаютъ мое поклоненіе, то это нисколько не мѣшаетъ мнѣ выразить имъ мою благодарность? Не вы ли графиня сообщили намъ радостную вѣсть, которую узнали отъ графа Лаудердаля, что завтра нашъ дорогой король выйдетъ изъ Каррисбрука съ помощью подкупленной стражи и освободитъ насъ отъ ненавистнаго ига. Завтра графъ будетъ на пути къ Шотландіи, а Гамильтонъ перейдетъ границу... Жаль, что до сихъ поръ нѣтъ Лаудердаля: онъ сообщилъ бы намъ всѣ подробности своего свиданія съ его величествомъ!..
   Затѣмъ маркизъ опять обратился къ герцогу Виллье: позвольте познакомить васъ, сказалъ онъ, съ этимъ почтеннымъ джентльменомъ, который первый поднялъ королевское знамя въ Кембриджѣ и вмѣстѣ съ сэромъ Жильбертомъ Байвономъ навербовалъ войско и призвалъ къ оружію всѣхъ благомыслящихъ дворянъ среднихъ графствъ. Однимъ словомъ, милордъ, позвольте представить вамъ нильдерлейскаго баронета, сэра Товія Кутсъ.
   При этомъ имени въ сосѣдней комнатѣ послышался подавленный возгласъ и зашевелилась тяжелая портьера.
   Герцогъ Виллье измѣнился въ лицѣ, всѣ присутствующіе переглянулись съ испугомъ; но хозяйка дома успокоила ихъ:
   -- Не будьте въ претензіи милорды, сказала она своимъ обычнымъ шутливымъ тономъ. Эта старая башня давно не видала такого множества гостей. Мы нарушили спокойствіе ея единственныхъ обитателей, крысъ и мышей. Въ обыкновенное время здѣсь расхаживаютъ на свободѣ привидѣнія и свиститъ ночной вѣтеръ, такъ что я побоялась бы войти сюда. Но сегодня эта зала имѣетъ совсѣмъ иной видъ. Неугодно ли вамъ сѣсть за освѣщенный столъ милорды, мы не почувствуемъ ночной сырости возлѣ камина.
   Сэръ Товій дружески протянулъ руку молодому герцогу.-- Да поможетъ мнѣ Господь, сказалъ онъ ласковымъ тономъ, я былъ хорошо знакомъ съ вашимъ отцомъ, милордъ.
   -- Многоуважаемый баронетъ, возразилъ герцогъ Виллье пересиливъ свое безпокойство; очень радъ, что имѣю возможность познакомиться съ вѣрнымъ приверженцемъ короля. Три года тому назадъ вы оказали гостепріимство моему брату и скрыли его въ Чильдерлейскомъ замкѣ, несмотря на опасность, которой вы подвергались изъ-за него.
   -- Стоитъ ли говорить объ этомъ милордъ! Мы исполнили свой долгъ. Братъ вашъ пріѣхалъ изъ Голландіи съ моимъ старымъ товарищемъ Слингсби, который везъ письмо королевы ея супругу. Тогда при вашемъ братѣ былъ пажъ, который оказался переодѣтой женщиной; я разумѣется не сталъ бы осуждать его за подобную продѣлку; виновата сама женщина, если она поддается на такія вещи. Но къ несчастію эта исторія имѣла непріятныя послѣдствія для меня лично; на слѣдующее утро мнимый пажъ упалъ съ лошади и его принесли въ мой домъ окровавленнаго и безъ чувствъ. Вмѣсто Мануэля, какъ его называлъ вашъ братъ, оказалась Мануэлла, молодая дѣвушка однѣхъ лѣтъ съ моей дочерью, которая стала просить за нее. Что мнѣ оставалось дѣлать милордъ? Не могъ я выгнать изъ дому больную дѣвушку, брошенную на чужой сторонѣ! Однимъ словомъ дѣло кончилось тѣмъ, что я согласился принять ее, и она оставалась два года въ моемъ домѣ. Не находите ли вы, милордъ, что это было слишкомъ долго!..
   Герцогъ Виллье, то блѣднѣлъ, то краснѣлъ, придумывая новую тэму для разговора, такъ какъ они стояли на разстояніи десяти шаговъ отъ портьеры, за которой можно было разслышать каждое слово, сказанное баронетомъ.
   -- Мнѣ говорили, что вы сэръ Товій въ то время не принимали участія въ войнѣ, сказалъ герцогъ, такъ какъ васъ связывало честное слово, данное Кромвелю. Если не ошибаюсь, вы близкій родственникъ этого дворянина?
   Лицо сэра Товія побагровѣло отъ гнѣва и стыда; онъ ударилъ съ такой силой по рукояткѣ своей сабли, что она загремѣла о каменный полъ. Остальные гости невольно оглянулись и стали прислушиваться.
   -- Дѣйствительно, слово, данное мною умирающей женѣ, долго удерживало меня. Но преступленія, которыя совершаются теперь, превосходятъ все то, что дѣлалось до сихъ поръ! Когда я узналъ отъ моего сына, который удостоился чести быть пажемъ его величества, что Карлъ I запертъ въ тѣсную темницу на уединенномъ островѣ, то я отправился въ это же утро на могилу моей покойной жены и сказалъ: -- Бетси, неслыханное дѣло совершилось; долгъ чести обязываетъ меня освободить короля или умереть за него! Затѣмъ я созвалъ моихъ слугъ, арендаторовъ и сосѣдей, сообщилъ имъ грустную новость; никто изъ нихъ не задумался послѣдовать за мной... Жаль, что теперь темно милордъ, я подвелъ бы васъ къ окну этой башни, чтобы показать вамъ мое маленькое войско. Оно расположено лагеремъ на открытомъ полѣ близъ Темзы и ожидаетъ моего возвращенія и перваго сигнала, чтобы броситься на непріятеля.
   -- Имъ не долго придется ожидать! сказала графиня, вмѣшиваясь въ разговоръ. Мы также должны будемъ скоро разстаться милорды; поэтому сядемте за столъ и воспользуемся послѣдними минутами, которыя мы можемъ провести вмѣстѣ.
   Съ этими словами она взяла подъ руку почтеннаго баронета, но едва сдѣлали они нѣсколько шаговъ, какъ за портьерой раздался отчаянный крикъ и въ залу вбѣжала Мануэлла съ раскраснѣвшимся лицомъ; коса ея распустилась, платье было смято и разорвано въ нѣсколькихъ мѣстахъ.
   Кавалеры схватились за шпаги. Измѣна! воскликнули они въ одинъ голосъ.
   Мануэлла повидимому не замѣчала ихъ присутствія; глаза ея были устремлены на графиню; она бросилась передъ нею на колѣни и проговорила съ рыданіемъ:-- Нѣсколько лѣтъ тому назадъ вы обѣщали мнѣ свое покровительство миледи, окажите его теперь... Вырвите меня изъ рукъ злодѣя, который едва не погубилъ меня, если бы Господь не послалъ васъ для моего спасенія!
   Прежде чѣмъ хозяйка дома, взволнованная не менѣе всѣхъ гостей, нашлась что отвѣтить, баронетъ громко воскликнулъ: Да поможетъ мнѣ Господь! Опять эта дѣвушка... Дурной знакъ, она явилась сюда, какъ привидѣніе.
   Въ это время изъ сосѣдней комнаты вышелъ герцогъ Бонингемъ блѣдный и разстроенный; его младшій братъ краснѣя опустилъ глаза.
   Многіе изъ присутствующихъ знали лично Бокингема; но никто не рѣшался заговорить съ нимъ; одинъ маркизъ Ормондъ неодобрительно покачалъ головой: -- Милордъ проговорилъ онъ тономъ упрека.
   Бокингемъ подошелъ къ нему и, положивъ на его плечо дрожащую руку, сказалъ вполголоса: -- Она все слышала и выдастъ насъ! При этомъ онъ бросилъ на несчастную дѣвушку гнѣвный взглядъ, въ которомъ выразилась глубокая непримиримая ненависть.
   Графиня Дизаръ была испугана едва ли не болѣе всѣхъ. До сихъ поръ, стоя въ самыхъ тѣсныхъ сношеніяхъ съ роялистами, она тщательно и съ полнымъ успѣхомъ отстраняла отъ себя всякій поводъ къ подозрѣнію со стороны противной партіи. Но теперь она внезапно очутилась среди непредвидѣнной опасности; еслибы кто-либо изъ окружающихъ ее былъ въ состояніи заниматься наблюденіями, то онъ безъ труда прочелъ бы на прекрасномъ лицѣ графини волновавшія ее чувства: малодушный страхъ въ самой непривлекательной формѣ и желаніе спасти себя какой бы-то ни было цѣной.
   Появленіе графа Лаудердаля на минуту отвлекло ея вниманіе.
   -- Если я остался живъ, среди всѣхъ пуль направленныхъ противъ меня, то долженъ приписать это чуду!-- сказалъ онъ сбросивъ съ себя плащъ и шляпу покрывавшую его рыжіе взъерошенные волосы.
   Затѣмъ онъ съ вѣжливымъ поклономъ подошелъ къ графинѣ, которая сообщила ему въ короткихъ словахъ о случившемся. Грубыя черты лица его приняли еще болѣе суровое выраженіе.
   -- Тутъ нѣтъ другого исхода, сказалъ Лаудердаль, она должна умереть!
   -- Разумѣется! добавилъ Бокингемъ; въ подобныхъ случаяхъ это самая разумная мѣра!
   -- Миледи и милорды, сказалъ герцогъ Виллье, я моложе всѣхъ васъ и поэтому прошу извинить меня, что рѣшаюсь высказать свое мнѣніе. Еслибы кто нибудь изъ васъ зналъ также, какъ я, почему эта дѣвушка очутилась здѣсь, то навѣрное счелъ бы своимъ долгомъ заступиться за нее.
   Все равно, права она или нѣтъ, возразилъ Лаудердаль; но никто не спрашиваетъ объ этомъ, когда дѣло идетъ объ освобожденіи короля и безопасности его друзей.
   Герцогъ Виллье поднялъ съ полу плачущую Мануэллу: -- поклянись твоимъ Богомъ, что ты не измѣнишь намъ, сказалъ онъ. Понимаешь ли, тѣмъ Богомъ, въ котораго вѣруютъ евреи.
   -- Какъ! она жидовка? воскликнули всѣ въ одинъ голосъ. Сэръ Товій съ гнѣвомъ ударилъ своей саблей о полъ:
   -- Еще этого не доставало! сказалъ онъ. Теперь я понимаю, почему я съ перваго раза почувствовалъ къ ней такое отвращеніе. Нечего жалѣть жидовки, милорды! Прикажите убить ее; и чѣмъ скорѣе тѣмъ лучше.
   Герцогъ Виллье продолжалъ: -- Поклянись твоей жизнью, что ты никому не скажешь о томъ, что ты видѣла и слышала здѣсь!
   -- Я не придаю никакого значенія жизни, но мнѣ дороже всего на свѣтѣ дочь этого человѣка, возразила Мануэлла указывая на баронета. Поэтому клянусь именемъ Оливіи.
   -- Этого достаточно! воскликнулъ герцогъ, обращаясь къ графинѣ. Вѣроятно у васъ миледи, найдется въ этой башнѣ, какое нибудь мѣсто, куда можно было бы ее запереть на нѣсколько дней.
   -- Я увѣрена, что она предастъ насъ! сказала вполголоса графиня и, сдѣлавъ знакъ Мануэллѣ, чтобы она слѣдовала за нею, повела ее черезъ потаенную дверь въ верхній этажъ башни. На едва стали онѣ подниматься по лѣстницѣ, какъ около нихъ промелькнула чья-то фигура. Графиня опомнившись отъ перваго испуга, сразу догадалась, что это былъ никто иной, какъ ея дворецкій Пиккерлингъ. Измѣна со всѣхъ сторонъ! подумала она, дѣлать нечего! рѣшено!..
   Графиня ввела Мануэллу въ темную комнату и заперевъ дверь на ключъ, вернулась къ своимъ гостямъ, которые вели между собой оживленный разговоръ. Графъ Лаудердаль сообщилъ имъ, что на нѣкоторыхъ улицахъ Сити все еще продолжается кровавый бой.-- Я убѣжденъ, добавилъ онъ, что наши одержатъ верхъ и имъ удастся соединиться съ ополченіемъ изъ Кента. Тѣмъ не менѣе вамъ, Бокингемъ, нужно уѣзжать изъ Лондона; ваша голова оцѣнена въ большую сумму!..
   Лицо Бокингема покрылось мертвенной блѣдностью при этихъ словахъ.
   -- Когда я выѣзжалъ изъ Сити продолжалъ Лаудердаль, то я видѣлъ собственными глазами, при свѣтѣ факеловъ, какъ они прибивали объявленіе подписанное Кромвелемъ и Ферфаксомъ, въ которомъ обѣщано сто фунтовъ стерлинговъ тому, кто доставитъ живымъ или мертвымъ Георга Виллье, герцога Бокингема!
   -- Я самъ доставлю имъ это удовольствіе! воскликнулъ герцогъ, котораго никто не могъ упрекнуть въ трусости. Затѣмъ обнаживъ шпагу, онъ протянулъ руку графу Голланду со словами:-- Позвольте мнѣ послѣдовать за вами милордъ!
   -- Возьми и меня съ собой, сказалъ герцогъ Виллье, обращаясь къ своему брату. Сегодня ты едва не совершилъ неблагородный поступокъ Георгъ, Господь избавилъ тебя отъ этого, и честь Бокингемовъ осталась незапятнанной.
   Лордъ Голландъ дружески пожалъ руку обоимъ братьямъ и сказалъ, что онъ считаетъ для себя особеннымъ счастьемъ имѣть такихъ товарищей по оружію.
   Затѣмъ всѣ чокнулись и провозгласили тостъ за благополучное освобожденіе короля изъ плѣна.
   Въ это время на башнѣ Вестминстера пробило двѣнадцать глухихъ ударовъ. Наступила полночь.
   -- Намъ пора разстаться милорды сказалъ маркизъ Ормондъ. Каждый долженъ отправиться къ своему посту. Я поѣду въ Ирландію.
   -- А я въ Шотландію, сказалъ графъ Лаудердаль, бросивъ нѣжный взглядъ на графиню Дизаръ.
   -- Мнѣ остается только пожелать вамъ счастливаго пути и полнаго успѣха, проговорила графиня съ привѣтливой улыбкой. Я желала бы знать милорды, гдѣ вы будете завтра въ полдень?
   -- Вѣроятно я буду въ горахъ Уэльса миледи! отвѣтилъ маркизъ Ормондъ.
   -- Я надѣюсь къ этому времени переѣхать границу, сказалъ Лаудердаль.
   -- А мы будемъ въ лагерѣ у холмовъ Соррея! сказалъ графъ Голландъ.
   -- Покойной ночи милорды! счастливаго пути! повторила еще разъ хозяйка дома, прощаясь съ гостями.
   Графиня Дизаръ провела безпокойную ночь, и на слѣдующее утро она съ видимымъ нетерпѣніемъ ожидала полудня и безпрестанно поглядывала на часы.
   Наконецъ пробило двѣнадцать часовъ.-- Теперь они внѣ опасности, сказала она, пора подумать о себѣ!.. Затѣмъ она приказала подать карету и везти себя въ Уайтголль къ генералу Кромвелю.

Конецъ третьей части.

   

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ.

ГЛАВА I.
Аудіенція.

   Кромвель нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ разстался съ своимъ мирнымъ жилищемъ въ Эли и переѣхалъ въ Лондонъ, гдѣ онъ временно занялъ "Cockpit", величественное зданіе, смежное съ Уайтголлемъ. Впослѣдствіи это зданіе, вмѣстѣ съ прилегающимъ паркомъ и замкомъ, было окончательно отдано Кромвелю "благодарными" соотечественниками для его резиденціи. Теперь "Cockpit" имѣлъ для него важное стратегическое значеніе, такъ какъ онъ находился на западной сторонѣ города, гдѣ возстаніе проявилось всего сильнѣе, и въ то же время служилъ оплотомъ для парламента. Поэтому дворы обширнаго зданія были защищены пушками и переполнены солдатами; кавалеристы въ тяжеломъ вооруженіи стояли около осѣдланныхъ лошадей; пирамиды мушкетовъ и пикъ составили вдоль фасада родъ своеобразной галлереи. Передъ воротами былъ цѣлый лагерь; здѣсь расположились для отдыха солдаты, участвовавшіе ночью въ усмиреніи бунта.
   Зрѣлище это непріятно поразило графиню, тѣмъ болѣе, что ей пришлось долго ждать, пока карету ея пропустили къ воротамъ. На улицахъ Сити все еще продолжался бой; мятежники упорно защищались, отступая шагъ за шагомъ и обагряя землю своей кровью. Каждый домъ, изъ котораго ихъ выгоняли, долженъ былъ быть взятъ приступомъ какъ крѣпость; съ восходомъ солнца высланы были новые полки, чтобы смѣнить солдатъ измученныхъ ночной битвой. Но они въ свою очередь подвигались крайне медленно, оставляя за собой убитыхъ и раненыхъ. Ферфаксъ дѣйствовалъ заодно съ Кромвелемъ, но, по своей апатичности, не придавалъ никакого значенія возмущенію, такъ что вся отвѣтственность за принятыя мѣры падала на Кромвеля, который вполнѣ понималъ, что малѣйшая неудача въ данномъ случаѣ можетъ безвозвратно погубить дѣло свободы въ Англіи.
   Въ этотъ день всѣмъ постороннимъ лицамъ былъ закрытъ доступъ въ "Cockpit" и только заявленіе графини, что отъ привезенныхъ ею извѣстій зависитъ безопасность самого генерала и арміи побудило дежурнаго офицера доложить о ней Кромвелю.
   Онъ скоро вернулся съ извѣстіемъ, что его превосходительство ожидаетъ миледи.
   Торжествующая улыбка промелькнула по лицу графини, когда она вышла изъ кареты, чтобы послѣдовать за дежурнымъ офицеромъ, который повелъ ее черезъ дворъ и длинные темные корридоры, обходя большія низкія залы, такъ что она могла только видѣть черезъ открытыя двери, что происходило въ нихъ. Вездѣ была толпа народу: солдаты, офицеры и люди простаго званія, чиновники, писаря, группы разговаривающихъ; безпрестанно входили и уходили ординарцы съ депешами; по временамъ появлялись адъютанты и громко называли кого нибудь по имени. Вездѣ раздавался глухой шумъ шаговъ и говоръ, напоминающій приливъ и отливъ морскихъ волнъ. Желтоватый отблескъ туманнаго Лондонскаго утра придавалъ всему еще болѣе суровый и мрачный видъ и усиливалъ чувство неопредѣленнаго страха, который начала ощущать графиня.
   Она вошла на лѣстницу, вдѣланную въ стѣнѣ и ведущую въ небольшую комнату съ узкимъ окномъ, которое было защищено съ наружной стороны желѣзной рѣшеткой. Въ этой комнатѣ украшенной дорогими обоями, коврами и занавѣсями, носившими слѣды прежняго великолѣпія, было совершенно тихо и только вдали слышны были чьи-то голоса.
   -- Здѣсь, миледи, вы будете ожидать приказаній генерала, сказалъ сопровождавшій ее офицеръ и, выйдя изъ комнаты, заперъ за собою потаенную дверь, въ которую они вошли.
   Графиня очутилась одна. Безотчетный страхъ овладѣлъ ею; ей показалось, что ее заперли. Что можетъ быть ужаснѣе этого! подумала она подходя къ окну, выходившему на дворъ окруженный высокими стѣнами, за которыми виднѣлись деревья парка и мрачное зданіе Вестминстера. Она поспѣшно отвернулась и, окинувъ глазами комнату увидѣла зеркйло изящной венеціанской работы, въ стеклянной рамѣ богато украшенной серебромъ. Въ зеркалѣ отражалось ея испуганное разстроенное лицо. Это совершенно некстати! сказала она вполголоса, поправляя свои роскошные каштановые волосы. Черезъ минуту лицо ея приняло спокойное выраженіе и на немъ появилась самая очаровательная улыбка.
   Она сѣла въ кресло, такъ какъ въ сосѣдней комнатѣ послышались мужскіе шаги.
   Вошелъ молодой офицеръ въ богатомъ шитомъ мундирѣ; на его красивомъ лицѣ видны были слѣды утомленія: очевидно это былъ одинъ изъ тѣхъ, которые провели ночь на улицахъ Сити.
   -- Миледи, сказалъ онъ, генералъ готовъ принять васъ.
   Изящная наружность молодаго офицера произвела пріятное впечатлѣніе на графиню. Она бросила на него долгій вопросительный взглядъ: ей очень хотѣлось знать его имя; но она не могла долѣе терять ни одной минуты.
   Сосѣдняя комната оказалась пустой; но противоположная дверь, ведущая въ пріемную, была отворена. У стола стоялъ Кромвель въ желтоватомъ полусвѣтѣ туманнаго дня, который въ этой темной круглой комнатѣ придавалъ его лицу еще болѣе мрачное и суровое выраженіе. Онъ молча сдѣлалъ легкій жестъ рукой, приглашая ее войти. Графиня повиновалась; но она чувствовала, что у ней подкашиваются ноги отъ страха; сердце ея усиленно билось. Подойдя на нѣсколько шаговъ, она сдѣлала низкій придворный реверансъ, причемъ ея темное бархатное платье, вышитое золотомъ, драпировалось по полу красивыми складками.
   -- Многоуважаемый сэръ, сказала она, я нигдѣ не встрѣчала васъ съ того памятнаго для меня вечера послѣ битвы при Незби. Тогда я была вашей плѣнницей, вы мнѣ даровали свободу и жизнь и обѣщали выхлопотать у парламента, чтобы мнѣ былъ возвращенъ мой замокъ и имущество. Вы сдержали свое слово и я никогда не забуду оказанныя вами благодѣянія.
   Кромвель подалъ ей руку, чтобы избавить ее отъ новыхъ поклоновъ и, усадивъ ее въ кресло, всталъ передъ нею.
   Онъ былъ въ полномъ вооруженіи; на боку у него висѣла шпага, бывшая на немъ въ сраженіи при Марстонмурѣ и Незби; за поясомъ виднѣлись пистолеты. Кавалерійскій шлемъ лежалъ около него на стулѣ. Длинные густые волосы опускались на широкій бѣлый воротникъ рубашки, который покрывалъ верхнюю часть хруди и спины. Лицо его имѣло озабоченное выраженіе, лобъ наморщенъ, глаза были мрачные и серьезные.
   -- Вы напрасно приписываете мнѣ лично какія-то благодѣянія, сказалъ онъ своимъ обычнымъ звучнымъ голосомъ; справедливость требовала, чтобы мы возвратили принадлежавшее вамъ имущество; теперь отъ васъ будетъ зависѣть сохранить его на будущее время.
   -- Справедливость! воскликнула графиня. Только люди съ великой душой могутъ вѣрить въ это слово и стремиться осуществить его въ эти дни общаго смятенія, когда лучшіе люди не могутъ отличить добра отъ зла и кровь льется потоками.
   Серьезное лицо Кромвеля приняло еще болѣе суровое выраженіе. Да исполнится воля Божія! сказалъ онъ. Если народъ не хочетъ внять кроткому голосу разсудка и нельзя тронуть его сердца путемъ убѣжденій, то ничего не остается, какъ поднять противъ него оружіе и среди грома и молніи пушечныхъ выстрѣловъ заставить его выслушать гласъ Божій. Такъ нѣкогда Господь явился на Синайской горѣ своему народу...
   Глаза Кромвеля заискрились при послѣднихъ словахъ. Графиня набожно подняла глаза къ небу и, схвативъ тяжелую жилистую руку Кромвеля своими нѣжными аристократическими ручками, проговорила дрожащимъ голосомъ.
   -- Да проявится величіе Божіе въ томъ, кто посланъ намъ, чтобы показать, какъ силенъ Господь въ избранныхъ имъ орудіяхъ!
   -- Странно слышать такія фразы изъ вашихъ устъ миледи! Неужели мысль о Богѣ является иногда у васъ?
   Густая краска выступила на липѣ графини: -- Съ того дня, какъ я увидѣла васъ, сказала она, скромно опуская глаза, въ моей душѣ впервые проснулось сознаніе суетности земнаго существованія. Мнѣ казалось, что я вижу пророка ветхаго завѣта...
   Кромвель нетерпѣливо освободилъ свою руку: -- Я никогда не имѣлъ подобныхъ притязаній, сказалъ онъ, прерывая ее. Моя единственная цѣль дать миръ и свободу нашей несчастной родинѣ!
   -- Вы говорите о мирѣ, генералъ, между тѣмъ, Сити защищается противъ вашихъ полковъ, и я слышала, что число раненыхъ и убитыхъ доходитъ до крупной цифры. Но, вѣроятно, вы сами желаете предупредить дальнѣйшее кровопролитіе, и поэтому вамъ будетъ полезно принять къ свѣдѣнію слова женщины, которая чувствуетъ самую искреннюю дружбу къ вамъ.
   На лицѣ Кромвеля появилась насмѣшливая улыбка: -- Какая бы ни была затаенная цѣль, которая привела васъ сюда, сказалъ онъ, но я долженъ предупредить васъ, что я несравненно болѣе довѣряю своимъ врагамъ, нежели мнимымъ друзьямъ.
   Онъ взялъ со стола листъ мелко исписанной бумаги и, повернувъ къ свѣту, продолжалъ тѣмъ же тономъ: -- Въ этомъ письмѣ сказано, что вчера вечеромъ у васъ миледи было тайное сборище. Намъ сообщаетъ это человѣкъ, который служитъ у васъ дворецкимъ, хотя въ то же время онъ называетъ себя приверженцемъ нашей партіи, слѣдовательно, это нашъ общій другъ миледи. Вы видите, необходимо остерегаться друзей!
   Графиня измѣнилась въ лицѣ, но скоро гнѣвъ пересилилъ въ ея душѣ всѣ другія ощущенія.-- Негодяй предупредилъ меня! подумала она и, сознавая, что все потеряно при малѣйшей оплошности съ ея стороны, она тотчасъ же овладѣла собой и замѣтила съ кроткой улыбкой:
   -- Я желала бы только одного, чтобы этотъ человѣкъ передалъ вамъ истину безъ всякихъ прикрасъ.
   -- Не подлежитъ сомнѣнію, что имъ руководило желаніе погубить васъ, но я не думаю, чтобы онъ рѣшился солгать въ данномъ случаѣ, сказалъ Кромвель, подавая письмо графинѣ.
   Она быстро пробѣжала его глазами и убѣдилась, что доносъ написанъ въ общихъ чертахъ, такъ какъ почтенный Пиккерлингъ многое не могъ разслышать съ того мѣста, гдѣ онъ скрывался.
   -- Теперь я вижу, насколько я могу положиться на него, замѣтила серьезнымъ тономъ графиня; но онъ только на половину исполнилъ свое дѣло! Какая вамъ польза генералъ, что вы узнали имена господъ, которые ужинали у меня... Надѣюсь вы не считаете опасными для себя этихъ добродушнымъ дворянъ, которые въ послѣдніе годы мирно проживали въ своихъ помѣстьяхъ. Одинъ изъ нихъ, если не ошибаюсь, вашъ родственникъ.
   Графиня произнесла послѣднія слова шутливымъ тономъ, но Кромвель еще больше нахмурилъ брови. Добродушные дворяне! повторилъ онъ. Дѣйствительно, баронетъ честный Человѣкъ, но онъ попался въ сѣти и погибнетъ въ нихъ... Его подвели эти знатные господа, которые идутъ въ битву какъ на охоту; имъ безразлично поставить на карту горсть золота или святыя права народа... Для нихъ это не болѣе какъ препровожденіе времени; въ случаѣ неудачи имъ ничего не стоитъ сѣсть на корабль и оставить на время родину. Ормондъ чувствуетъ себя хорошо только среди интригъ; Бокингемъ развратный и дерзкій безбожникъ, достойный сынъ своего отца; графъ Голландъ былъ дважды за парламентъ и дважды переходилъ на сторону короля; Баттенъ, человѣкъ не знающій ни чести, ни совѣсти: близь Бридлингтона онъ стрѣлялъ въ корабль, на которомъ находилась королева, а теперь предлагаетъ свои услуги ея сыну! Все это негодяи, которые заслуживаютъ плахи, и я надѣюсь, что она не минуетъ ихъ, а этотъ Лаудердаль...
   -- Лаудердаль? спросила графиня съ легкимъ оттѣнкомъ раздраженія въ голосѣ. Что можете вы сказать противъ него?
   -- То, что этому рыжему неучу не мѣшало бы поберечь свою глупую голову, хотя она сама по себѣ не имѣетъ никакой цѣны.
   -- Но она имѣетъ большую цѣну для меня, сэръ! сказала съ живостью графиня.
   Кромвель съ недоумѣніемъ посмотрѣлъ на нее.
   -- Если вы мнѣ дадите честное слово пощадить графа Лаудердаля при какихъ бы-то ни было условіяхъ, то я сообщу вамъ важную тайну, которая извѣстна весьма немногимъ.
   -- Я не могу связать себя честнымъ словомъ, потому что даже не знаю насколько меня можетъ интересовать эта тайна.
   -- Рѣшите сами сэръ! Желаете ли вы, чтобы не далѣе, какъ черезъ двадцать четыре часа король очутился на свободѣ, сѣлъ на корабль и подъ охраной флота, за вѣрность котораго вы не можете поручиться, отправился къ берегамъ Франціи, чтобы соединиться съ принцемъ Уэльскимъ и собравшимися тамъ эмигрантами? Когда это будетъ приведено въ исполненіе, то что мѣшаетъ имъ ворваться въ любую англійскую гавань...
   Кромвель поблѣднѣлъ: -- Я зналъ, что король, несмотря на данное слово, только и думаетъ о бѣгствѣ, такъ какъ кавалеры не стѣсняясь говорятъ объ этомъ, но я не ожидалъ, что онъ такъ скоро найдетъ средства для исполненія своихъ преступныхъ намѣреній!
   -- Значитъ вы согласны на мои условія, сэръ? спросила графиня, видя, что наступила благопріятная минута.
   -- Да я согласенъ принять ихъ, миледи, сказалъ Кромвель, и ручаюсь вамъ честнымъ словомъ за жизнь шотландскаго графа, хотя бы онъ попался въ мои руки при самыхъ невыгодныхъ для него условіяхъ, тѣмъ болѣе, добавилъ Кромвель съ горькой усмѣшкой, что это было бы слишкомъ не лестно для его величества, если бы я на минуту задумался въ выборѣ между имъ и Лаудердалемъ.
   -- Значитъ кончено, вы дали мнѣ обѣщаніе сэръ? спросила съ нетерпѣніемъ графиня.
   -- Да!
   -- Теперь я сообщу вамъ сэръ, что въ деревнѣ Каррисбрукѣ, у самаго холма, на которомъ стоитъ замокъ, шагахъ въ десяти отъ ручья, подъ грушевымъ деревомъ, которое также легко найти потому, что оно единственное въ этой мѣстности, зарытъ оловянный ящикъ. Въ этомъ ящикѣ спрятанъ договоръ, въ которомъ означено, на какихъ условіяхъ король долженъ передать страну и свой мятежный народъ шотландцамъ.
   -- Вѣроломный Стюартъ! воскликнулъ Кромвель. Ты дѣлаешь все, чтобы погубить себя!
   -- Одновременно съ этимъ, продолжала графиня, приняты мѣры къ его освобожденію. Вамъ извѣстно, что замокъ Каррисбрукъ неприступенъ ни съ которой стороны, и что комендантъ вполнѣ надежный человѣкъ. Убѣжать оттуда врядъ ли возможно иначе, какъ съ помощью измѣны. Вы, вѣроятно, знаете также расположеніе комнатъ короля, онѣ находятся внутри замка, вездѣ сплошной камень, лѣстницы также каменныя и выходятъ на дворъ и здѣсь днемъ и ночью стоитъ двойной караулъ съ заряженными ружьями. Но окна расположены въ поле, во рву ростетъ крѣпкій кустарникъ и деревья, которыя широко простираютъ свои вѣтви. Три недѣли тому назадъ, въ одну темную ночь, когда караульные были пьяны, король сдѣлалъ попытку къ бѣгству, но окна загорожены желѣзными рѣшетками, онъ просунулъ голову и затѣмъ съ трудомъ вытащилъ ее. Нужно было придумать какое нибудь средство, чтобы отстранить это неудобство, и вотъ пажъ его величества, мало-по-малу, подпилилъ желѣзныя прутья, такъ что достаточно небольшаго усилія, чтобы вынуть ихъ безъ малѣйшаго шума...
   -- Кто этотъ пажъ?. спросилъ Кромвель повелительнымъ голосомъ.
   -- Пощадите несчастнаго мальчика сэръ; это вашъ родственникъ, сынъ Чильдерлейскаго баронета.
   Кромвель опустилъ глаза: -- Продолжайте! сказалъ онъ.
   -- Окно довольно высоко, но вѣтви деревьевъ, растущихъ внизу, очень удобны для спуска; кромѣ того, король постоянно носитъ при себѣ на груди шелковый шнурокъ. Въ назначенное время, по другую сторону рва его будутъ ждать двѣ осѣдланныя лошади, у Ньюпорта онъ пересядетъ въ лодку и по рѣкѣ Медина доберется до моря, гдѣ для него приготовленъ военный корабль...
   -- Прекрасно! сказалъ Кромвель съ злобнымъ смѣхомъ. А кто еще посвященъ въ эту тайну?
   -- Одинъ цирюльникъ въ Ньюпортѣ, онъ живетъ въ St.-Jamesstreet, противъ латинской школы; его зовутъ...
   -- Я не желаю знать ничьихъ именъ; меня интересуютъ только главные виновники!
   -- Этотъ цирюльникъ будетъ проводникомъ его величества; кромѣ того тайна извѣстна тремъ матросамъ, которые будутъ исполнять роль гребцовъ и довезутъ короля до устья рѣки, и затѣмъ тремъ солдатамъ въ самомъ замкѣ.
   -- Ну этихъ трехъ предадутъ военному суду; ихъ кровь падетъ на главнаго виновника! сказалъ Кромвель и, отворивъ дверь въ сосѣднюю комнату, крикнулъ:-- м-ръ Гербертъ.
   Въ комнату вошелъ блѣдный красивый офицеръ, обратившій на себя вниманіе графини.
   -- Прикажите, чтобы немедленно сдѣланы были распоряженія; я хочу послать эстафету въ Каррисбрукъ. Эта дама была настолько добра, что сообщила намъ весьма важныя извѣстія... Кромѣ того пошлите надежнаго человѣка съ отрядомъ въ Ham-haus и велите занять старую башню, которая противъ воли графини послужила вчера вечеромъ мѣстомъ тайнаго сборища роялистовъ. Мы должны принять эту мѣру предосторожности не только для безопасности самой графини, но и для насъ самихъ.
   -- Я пошлю капитана Юргена Джойсъ.
   -- Хорошо, но, чтобы онъ тотчасъ же сѣлъ на лошадь и отправился въ путь, съ своимъ отрядомъ; а вы м-ръ Гербертъ ждите моихъ дальнѣйшихъ приказаній въ сосѣдней комнатѣ.
   Франкъ Гербертъ ушелъ; графиня еще разъ осталась наединѣ съ Кромвелемъ. Ее опять охватилъ страхъ въ присутствіи этого сильнаго и энергичнаго человѣка; она знала, что не тронетъ его сердца ни своей красотой, ни ловкимъ кокетствомъ и чувствовала себя мелкой и ничтожной передъ нимъ. Дрожь пробѣгала по ея тѣлу при одной мысли, что въ башнѣ найдутъ Мануэллу и та разскажетъ все, что слышала тамъ наканунѣ вечеромъ. Чтобы предупредить возможность новаго доноса, графиня рѣшилась сообщить Кромвелю весь планъ возстанія, о которомъ умалчивала до сихъ поръ.
   Кромвель зналъ въ общихъ чертахъ, что подготовляется народное возстаніе съ цѣлью возвратить королю его прежнія права, на не придавалъ ему особеннаго значенія, потому что кавалеры открыто толковали объ этомъ на лондонскихъ улицахъ и въ шинкахъ, не стѣсняясь присутствіемъ постороннихъ лицъ. Теперь онъ. узналъ отъ графини точное число инсургентовъ, расположеніе ихъ силъ, тайную связь между ними и ближайшія цѣли; и у нега не оставалось ни малѣйшаго сомнѣнія, что дѣло несравненно опаснѣе, нежели онъ предполагалъ. Въ Сити все еще продолжались безпорядки, флотъ измѣнилъ парламенту; возстаніе охватило весь Кентъ, Уэльсъ и графство Соррей, между тѣмъ какъ шотландцы готовились переступить границу.
   Кромвель молчалъ; но изъ груди его вырвался невольный вздохъ; опять рушилась надежда на скорый миръ, составлявшій цѣль его завѣтныхъ стремленій. Но не въ его характерѣ было медлить или колебаться, когда нуженъ былъ рѣшительный способъ дѣйствій.
   -- Я не смѣю задерживать васъ долѣе, миледи, сказалъ онъ отворяя дверь.-- До свиданія. Я не забуду оказанной вами услуги.
   Графиня онѣмѣла отъ удивленія, что съ нею обходятся такъ безцеремонно. Чувство безсильной злобы овладѣло ею, хотя на губахъ появилась обычная привѣтливая улыбка.
   Въ сосѣдней комнатѣ она встрѣтила Франка Герберта, который шелъ съ докладомъ къ Кромвелю.
   

ГЛАВА II.
Объясненіе Франка Герберта.

   -- Она сообщила мнѣ весь планъ дѣйствій нашихъ противниковъ! сказалъ Кромвель, когда графиня вышла изъ комнаты.-- То, что я узналъ далеко неутѣшительно; но по крайне мѣрѣ мы имѣемъ возможность принять мѣры противъ угрожающей намъ опасности.
   Франкъ Гербертъ бросилъ презрительный взглядъ по направленію къ двери, въ которую вышла графиня Дизаръ.-- Измѣна настолько ненавистна мнѣ, возразилъ онъ,-- что я неохотно сталъ бы пользоваться преимуществами, которыя она можетъ доставить мнѣ!
   -- У васъ неподкупное сердце Франкъ! сказалъ Кромвель, дружески положивъ руку на плечо Герберта.-- Я слышалъ о вашемъ рыцарскомъ поступкѣ въ Кембриджѣ съ письмомъ лорда Голлиса, когда вы со шпагой въ рукѣ заставили самихъ измѣнниковъ распечатать письмо и прочесть его. Вы предпочли насиліе коварству; но то и другое одинаково дурно, хотя солдатъ долженъ пользоваться всякимъ средствомъ для достиженія цѣли. Я знаю, вы осуждали меня, что я открылъ письмо Стюарта зашитое въ сѣдлѣ, въ которомъ онъ откровенно высказывалъ свое намѣреніе обмануть насъ и угрожалъ мнѣ висѣлицей. Сегодня вы навѣрно опять осуждаете меня, что я воспользовался доносами этой презрѣнной женщины... Дѣйствительно, мнѣ не разъ приходилось жалѣть, что по волѣ Всевышняго я принужденъ былъ бросить тихую сельскую жизнь. Человѣкъ можетъ быть счастливъ только среди природы; сношенія съ людьми деморализируютъ его: это все та же, хотя тайная война, онъ долженъ быть вѣчно насторожѣ, чтобы не попасть въ разставленныя для него сѣти; открытая война немногимъ хуже этого!
   -- Я не хотѣлъ касаться извѣстнаго вопроса, сэръ, сказалъ Франкъ;-- но вы сами упомянули объ этомъ жалкомъ человѣкѣ, который самымъ недостойнымъ образомъ обманулъ всѣхъ насъ. Вы говорите объ опасности, которая опять угрожаетъ намъ и постоянно выростаетъ точно изъ земли; и между тѣмъ не рѣшаетесь устранить ее, хотя изъ-за этого льются потоки крови!.. Для меня это загадка, которую я не могу понять...
   -- Я охотно выслушиваю ваше мнѣніе Франкъ, какъ всякаго честнаго и искренняго человѣка, отвѣтилъ уклончиво Кромвель.
   -- Это не мое личное мнѣніе, сэръ, такъ думаетъ вся армія и всѣ тѣ, которые желаютъ мира и свободы нашему народу.
   -- Я знаю, сказалъ Кромвель,-- что меня хотятъ принудить къ рѣшенію, которое мнѣ кажется преждевременнымъ. Подумайте объ отвѣтственности, которую я долженъ взять на себя!
   -- На васъ лежитъ еще большая отвѣтственность, сэръ, за благополучіе цѣлой націи.
   -- Знаю, отвѣтилъ спокойнымъ голосомъ Кромвель.-- Тѣмъ не менѣе друзья и враги короля быть можетъ поймутъ со временемъ, насколько мы были справедливы относительно его. Я всегда чувствовалъ невольное сожалѣніе къ этому падшему величію. Онъ такой же человѣкъ, какъ и мы Франкъ; и на его долю выпало много страданій! Когда я увидѣлъ его въ Sion-Haus'ѣ, окруженнаго его дѣтьми, то долженъ былъ отвернуться, чтобы скрыть невольныя слезы...
   -- А онъ въ тотъ же вечеръ написалъ свое измѣнническое письмо королевѣ, въ которомъ высказалъ свой взглядъ на англійскій народъ и армію и издѣвался надъ великодушными побѣдителями, замѣтилъ съ раздраженіемъ Гербертъ.
   -- Тѣмъ не менѣе я и тогда старался подавить гнѣвъ, который чувствовалъ къ нему. Неужели мы, которые называемъ себя борцами за религію и свободу дадимъ поводъ сказать о насъ, что нашими дѣйствіями руководитъ жажда мести. Нѣтъ, Франкъ, я имѣю болѣе высокое понятіе о нашемъ призваніи и надѣюсь, что Господь до конца будетъ руководить моей совѣстью.
   -- Но этотъ способъ дѣйствій можетъ возбудить сомнѣнія въ людяхъ искренно преданныхъ вамъ, сказалъ Гербертъ.
   -- Неужели и въ васъ Франкъ? спросилъ Кромвель пристально взглянувъ на него.
   -- Я не исключаю себя изъ числа ихъ, сказалъ Гербертъ, спокойно встрѣтивъ взглядъ строгихъ глазъ устремленныхъ на него.-- Помните ли вы тотъ день, когда я пріѣхалъ къ вамъ въ Гунтигдонъ и просилъ васъ завербовать меня въ ваше войско. Это было въ началѣ войны, вы были тогда простымъ кавалерійскимъ капитаномъ...
   -- А вы студентомъ въ Кембриджѣ! Какъ мнѣ не помнить это печальное время, когда дѣло народа было въ самомъ безнадежномъ положеніи. Вы бросили науку, блестящее будущее, которое ожидало васъ, пожертвовали богатствомъ, чтобы служить свободѣ. Вы понравились мнѣ съ перваго раза, я скоро полюбилъ васъ, какъ роднаго сына.
   -- Что касается меня лично, сказалъ Гербертъ, то трудно выразить словами до какой степени я тогда поклонялся вамъ, сэръ. Герои древности блѣднѣли передъ вашей личностью, въ моемъ воображеніи вы были окружены ореоломъ недостягаемаго величія, я былъ увѣренъ, что только ваша энергичная честная рука въ состояніи поднять погибшую Англію и дать ей свободу и прежнюю славу...
   Яркая краска выступила на блѣдныхъ щекахъ Герберта; глаза сверкали огнемъ благороднаго воодушевленія, казалось онъ вновь переживалъ восторженныя мечты своей ранней молодости.
   Кромвель неожиданно прервалъ его: -- Теперь скажите откровенно Франкъ свое мнѣніе о генералѣ Кромвелѣ; насколько онъ остался вѣренъ созданному вами идеалу?
   Гербертъ въ первую минуту смутился при этомъ вопросѣ, но тотчасъ овладѣлъ собою и отвѣтилъ спокойнымъ голосомъ: -- если вы требуете этого, то я буду говорить откровенно. Нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ, въ роковой для меня день, когда король пріѣхалъ въ Чильдерлейскій замокъ, у меня въ первые явилось мучительное сомнѣніе, я заподозрилъ...
   -- Кого и въ чемъ? спросилъ съ нетерпѣніемъ Кромвель.
   -- Васъ сэръ! Я видѣлъ, какъ вы говорили съ королемъ и поклонились ему: вся эта знать и гордые дворяне, которые съ разныхъ концовъ Англіи съѣхались въ Чильдерлейскій замокъ, относились къ вамъ съ особеннымъ вниманіемъ или, вѣрнѣе сказать, подобострастіемъ. Тутъ какъ будто чей-то голосъ шепталъ мнѣ страшное слово: Кромвель честолюбивъ!
   Лицо Кромвеля вспыхнуло отъ гнѣва; онъ бросилъ грозный взглядъ на дерзкаго человѣка, который осмѣлился произнести подобныя слова. Но черезъ секунду онъ овладѣлъ собой.
   -- Продолжайте, сказалъ онъ ровнымъ спокойнымъ голосомъ.
   -- Несмотря на тяжелыя терзавшія меня сомнѣнія, я рѣшилъ остаться въ вашемъ войскѣ, чтобы служить дѣлу свободы и защищать ее до послѣдней капли моей крови, хотя бы мнѣ пришлось подобно Бруту поднять руку противъ самаго дорогаго и близкаго для меня человѣка...
   Кромвель всталъ съ своего мѣста и нѣсколько минутъ молча ходилъ по комнатѣ. Наконецъ онъ остановился передъ Гербертомъ и сказалъ:
   -- Вы слишкомъ много читали Тацита, другъ мой; во всякомъ случаѣ я очень радъ, что вы остались у насъ и мы можемъ воспользоваться вашими услугами для предстоящей войны.
   -- Кто можетъ сказать когда кончится эта злополучная война, возразилъ Гербертъ, мы не дождемся мира до тѣхъ поръ, пока не будетъ назначенъ формальный судъ надъ Карломъ Стюартомъ. Вы можете это сдѣлать сэръ, власть въ вашихъ рукахъ...
   -- Если я рѣшился захватить власть въ мои руки, то съ единственною цѣлью возвратить народу его права и дать ему свободу и миръ, такъ какъ считалъ это своимъ призваніемъ. Что же касается меня лично, то я совершенно равнодушенъ къ власти и почестямъ и никогда не добивался, ни того, ни другаго. Я знаю, что свѣтъ скоро произнесетъ надо мной свой приговоръ, но я надѣюсь, что Господь дщ;тъ мнѣ силы перенести и это новое бремя; несправедливыя обвиненія, клевету и незаслуженное подозрѣніе.
   Въ голосѣ Кромвеля слышалась покорность судьбѣ и вмѣстѣ съ тѣмъ такая затаенная грусть, что Гербертъ былъ тронутъ до слезъ. Онъ взялъ руку Кромвеля и крѣпко пожалъ ее обѣими руками: -- Простите, сказалъ онъ, забудьте все то, что я говорилъ вамъ...
   -- Вы говорили какъ честный человѣкъ, для котораго правда выше всего, возразилъ Кромвель. Но весь вопросъ въ томъ: гдѣ она? Кто изъ насъ можетъ поручиться въ томъ, что онъ не ошибается! Вы не должны раскаиваться въ вашихъ словахъ Франкъ, они не поколебали моего довѣрія къ вамъ, и я докажу это на Дѣлѣ. Мнѣ придется на время удалиться изъ Лондона, чтобы встрѣтить непріятельскія войска на границѣ Шотландіи; Ферфаксъ останется здѣсь, чтобы усмирить нашихъ внутреннихъ враговъ. Онъ храбрый и богобоязненный человѣкъ, но... Кромвель замолчалъ, видимо пріискивая болѣе мягкія выраженія.
   -- Всѣмъ извѣстно, сказалъ Гербертъ, что Ферфаксъ человѣкъ крайне нерѣшительный и слабохарактерный, кто поручится, что въ одинъ прекрасный день онъ не положитъ оружія и не пойдетъ противъ насъ...
   -- Нѣтъ, возразилъ Кромвель, онъ слишкомъ честенъ, чтобы измѣнить избранной имъ партіи, но онъ человѣкъ рутины и на него можетъ напасть раздумье, и тогда мы пропали, такъ какъ насъ можетъ спасти только быстрота и рѣшительность дѣйствій. Въ виду этого я настоялъ въ военномъ совѣтѣ, чтобы два моихъ полка были присоединены къ арміи Ферфакса: однимъ изъ нихъ будетъ командовать мой зять Иретонъ; хотите ли вы взять на себя начальство надъ другимъ полкомъ?
   Гербертъ былъ настолько тронутъ этимъ новымъ доказательствомъ довѣрія и милости къ нему Кромвеля, что въ первую минуту не нашелся, что отвѣтить, затѣмъ сказалъ: -- Могу ли я не желать этого сэръ? я сдѣлаю все отъ меня зависящее, чтобы оправдать довѣріе, которымъ вы удостаиваете меня...
   Въ комнату вошелъ дежурный офицеръ и подалъ депешу присланную изъ Уэльса.
   Кромвель пробѣжалъ ее глазами. Первый ударъ нанесенъ! сказалъ онъ:-- войска измѣнили намъ въ Уэльсѣ, овладѣли крѣпостью Пемброкъ и повѣсили на башнѣ королевское знамя... Мнѣ придется выѣхать отсюда раньше, нежели я предполагалъ!..
   Затѣмъ, обращаясь къ дежурному офицеру, Кромвель велѣлъ позвать своего секретаря, который тотчасъ же явился съ связкой бумагъ, это былъ почтенный м-ръ Никласъ; но у него противъ обыкновенія былъ довольно угрюмый видъ, и голова его была повязана бѣлымъ платокъ.
   -- Что случилось съ вами м-ръ Никласъ? спросилъ съ удивленіемъ Кромвель.
   -- Если бы вы знали, что дѣлалось сегодня ночью въ Сити, сэръ! На нашей улицѣ было всего хуже; они напали на домъ моего сосѣда, еврея Авраама, выбили окна и сломали лѣстницу. Я поднялся съ постели и поспѣшилъ на помощь моему бѣдному другу и его семьѣ и сталъ уговаривать бунтовщиковъ успокоиться... Вы видите къ чему это повело сэръ, они едва не убили меня!.. Но потомъ имъ самимъ пришлось плохо; полковникъ Гербертъ разбилъ ихъ на голову, а тяжелая кавалерія окончательно разсѣяла ихъ. Они не знаютъ теперь, что дѣлать и просятъ помилованія; магистратъ уже собрался въ Iork-haus'ѣ, который занятъ нашими войсками и туда же должна явиться депутація. Вотъ копія мирныхъ условій, которыя генералъ Ферфаксъ хочетъ предложить бунтовщикамъ; онъ проситъ васъ сказать свое мнѣніе.
   Кромвель прочиталъ бумагу и, передавая ее Герберту сказалъ: Поѣзжайте въ Iork-Haus и скажите генералу Ферфаксу, что я ничего не имѣю противъ того, чтобы онъ началъ переговоры на основаніи изложенныхъ здѣсь условій, и желаю только, чтобы вы приняли въ нихъ участіе отъ моего имени.
   Франкъ Гербертъ съ почтительнымъ поклономъ удалился изъ комнаты.
   -- Теперь сядьте м-ръ Никласъ, сказалъ Кромвель, обращаясь къ своему секретарю; возьмите перо и бумагу и пишите, то, что я продиктую вамъ. Письмо должно быть шифрованное, такъ какъ оно касается каррисбрукскаго плѣнника.
   Пока м-ръ Никласъ усаживался въ углу за письменнымъ столомъ, Кромвель безпокойно ходилъ взадъ и впередъ по комнатѣ, затѣмъ онъ остановился и продиктовалъ слѣдующее:

"Дорогой Робинъ!

   "Мнѣ извѣстно изъ вѣрнаго источника, что король три недѣли тому назадъ дѣлалъ попытку къ бѣгству, но она не удалась ему; теперь онъ намѣренъ возобновить ее въ одну изъ слѣдующихъ ночей. На этотъ разъ друзья его приняли всѣ мѣры, чтобы обезпечить успѣхъ; рѣшетка окна подпилена; на груди короля спрятанъ шелковый шнурокъ"...
   Кромвель замолчалъ.-- Кончили? спросилъ онъ.
   -- Да сэръ, отвѣтилъ м-ръ Никласъ подавая письмо.
   Кромвель внимательно прочелъ его и, взявъ перо, приписалъ своимъ крупнымъ твердымъ почеркомъ:
   "Я знаю, насколько тяжела ваша обязанность; теперь предстоятъ новыя непріятности. Господь да подкрѣпитъ васъ! Помолитесь за своего любящаго друга и вѣрнаго слугу

Оливера Кромвеля.

   М-ръ Никласъ поспѣшно сложилъ письмо и, запечатавъ его, написалъ адресъ подъ диктовку Кромвеля:

Полковнику Роберту Гаммонду, губернатору острова Уйта

Спѣшное.

   -- Отдайте это письмо курьеру м-ръ Никласъ; онъ давно ожидаетъ внизу, пусть онъ ѣдетъ немедленно въ Каррисбрукъ, сказалъ Кромвель, и, взявъ со стула свой шлемъ вышелъ въ залу, гдѣ, по его приказанію, собрались всѣ офицеры главнаго штаба.
   

ГЛАВА III.
Капитанъ Юргенъ Джойсъ встрѣчаетъ старыхъ знакомыхъ.

   По дорогѣ, ведущей къ замку графини Дизаръ, быстро приближался отрядъ кавалеристовъ подъ начальствомъ капитана Джойса. Поровнявшись съ деревьями парка, они замѣтили вдали человѣка, который шелъ къ нимъ на встрѣчу медленной увѣренной походкой, но тотчасъ же отскочилъ въ испугѣ, когда увидѣлъ лицо капитана. Въ первую минуту онъ хотѣлъ обратиться въ бѣгство, затѣмъ остановился въ нерѣшимости, какъ бы отыскивалъ мѣсто, чтобы укрыться. Но кусты, ростущіе вдоль дороги, не могли служить для него надежной защитой, такъ какъ весна еще не успѣла покрыть ихъ своимъ зеленымъ покровомъ.
   -- Эй Пиккерлингъ, божій человѣкъ, крикнулъ капитанъ Джойсъ. Я не ожидалъ встрѣтить тебя въ живыхъ! Помнишь ли какъ я намялъ тебѣ бока въ послѣдній разъ?
   Пуританинъ, замѣтивъ по тону Джойса, что онъ въ хорошемъ расположеніи духа, подошелъ къ нему съ смиреннымъ видомъ и, опустивъ глаза, сказалъ:
   -- Что дѣлать! на то была воля Божія! Въ писаніи сказано: "какъ вѣтеръ развѣялось величіе мое и счастье мое унеслось, какъ облако..."
   -- Ну я вижу, ты не забылъ псалмы, и по старому повторяешь ихъ при всякомъ удобномъ случаѣ; но если правда то, что ты говоришь, то согласись, дружище, что ты вполнѣ заслужилъ это!
   -- Знаю, продолжалъ тѣмъ же тономъ Пиккерлингъ. Господь сдѣлался жестокимъ ко мнѣ и сокрушилъ меня! Я одѣлъ власяницу, проливалъ слезы раскаянія и постился...
   Капитанъ Джойсъ захохоталъ во все горло: -- На это я могу только сказать, что постъ очень полезенъ тебѣ, потому что ты сильно разжирѣлъ со времени нашего послѣдняго свиданія въ Кембриджѣ. Эта власяница съ красными отворотами также отлично сидитъ на тебѣ; я никогда не видалъ болѣе красивой ливреи. Въ былыя времена у тебя были короткіе волосы обстриженные въ кружокъ, впалыя щеки; ты былъ тогда гадкій, полуголодный лицемѣръ въ бѣломъ галстукѣ и пасторской рясѣ; а теперь ты мнѣ положительно нравишься въ твоемъ нарядномъ платьѣ съ круглымъ брюшкомъ. Стоитъ только взглянуть на твои толстыя щеки и веселые глаза, чтобы сказать, что на твою долю перепадаетъ не одна капля вина. Я знаю по собственному опыту, что голодъ дѣлаетъ людей негодяями; человѣкъ только тогда можетъ быть добродѣтельнымъ, когда онъ сытъ и пьетъ порядочное вино.
   -- Вы совершенно правы! возразилъ со вздохомъ Пиккерлингь. Въ писаніи сказано: "Позналъ я, что нѣтъ для нихъ ничего лучшаго, какъ веселиться и дѣлать доброе въ жизни своей. И если какой человѣкъ ѣстъ и пьетъ и видитъ доброе"...
   -- Довольно, остановись! прервалъ съ нетерпѣніемъ Джойсъ, Скажи мнѣ лучше, кто поитъ и кормитъ тебя въ настоящее время?
   Пиккерлингъ указалъ на аллею, ведущую въ гору, въ концѣ которой возвышался большой красивый замокъ, построенный лѣтъ тридцать или сорокъ тому назадъ. Мѣстами изъ тумана виднѣлось голубое небо; матовый лучъ солнца, все еще закрытаго облаками, освѣтилъ желтоватымъ свѣтомъ каменныя колонны, карнизы и черную крышу старой башни, которая стояла въ сторонѣ, полузакрытая обнаженными деревьями парка.
   -- Тутъ живетъ графиня Дизаръ; намъ приказано охранять башню впредь до дальнѣйшаго распоряженія! сказалъ капитанъ.
   -- Я занимаю должность дворецкаго въ домѣ графини, заявилъ Пиккерлингъ.
   -- Какъ ты умудрился попасть сюда? Въ первый разъ, какъ я встрѣтилъ тебя, ты былъ мельникомъ въ Чильдерлеѣ...
   -- Если я съ тѣхъ поръ перемѣнилъ нѣсколько мѣстъ, то не по своей охотѣ. Чильдерлейскій баронетъ отнялъ у меня мельницу... впрочемъ, теперь онъ самъ попалъ въ наши руки...
   Пиккерлингъ произнесъ послѣднія слова сквозь зубы, такъ что Джойсъ не могъ разслышать ихъ, но этого было достаточно, чтобы разсердить его:-- Что ты бормочешь тамъ! крикнулъ онъ; надѣюсь, что ты не позволилъ себѣ сказать что либо противъ почтеннаго баронета. Да будетъ тебѣ извѣстно, что я не потерплю этого, хотя и ношу красный мундиръ.
   -- Я ничего не сказалъ и только отвѣтилъ на вашъ вопросъ, возразилъ пуританинъ смиреннымъ тономъ, зная по опыту, что Джойсъ въ гнѣвѣ способенъ на всякія крайности.-- Когда у меня отняли мельницу, я остался безъ крова и всякихъ средствъ къ существованію, и поступилъ на службу къ одному изъ членовъ синода; въ это время я встрѣтился съ вами въ Кембриджѣ... если не ошибаюсь вы были тогда простымъ корнетомъ...
   -- А ты такимъ же негодяемъ, какъ теперь! Я нашелъ тогда въ твоемъ карманѣ предательское письмо съ посягательствомъ на личность генерала Кромвеля.
   -- Вы едва не убили меня за то несчастное письмо, которое случайно попало въ мои руки! отвѣтилъ Пиккерлингъ, скромно опуская глаза, хотя въ эту минуту онъ мысленно проклиналъ себя за свое безсиліе и дрожалъ отъ страха, такъ какъ ожидалъ новой гнѣвной вспышки со стороны воинственнаго капитана.
   -- Я удивляюсь, что ты живъ до сихъ поръ! кричалъ Джойсъ, горячась все болѣе и болѣе. Клянусь небомъ, ты не заслужилъ этого! Я никогда не забуду, какъ ты открылъ свою порочную пасть, чтобы оклевѣтать невинную дѣвушку...
   Капитанъ Джойсъ при послѣднихъ словахъ осадилъ свою лошадь и схватился за рукоятку своей сабли съ такимъ видомъ, что сердце замерло въ груди благочестиваго пуританина. Но тутъ въ головѣ его промелькнула счастливая мысль; онъ смѣло подошелъ къ своему противнику и, приложивъ палецъ къ губамъ, спросилъ вполголоса:
   -- Вы говорите о красивой еврейкѣ?
   -- Разумѣется!
   -- Она тамъ, въ этой башнѣ, продолжалъ таинственно Пиккерлингъ, замѣтивъ съ радостью, что его разсчетъ оказался вѣрнымъ. Но только, ради Бога, говорите тише, чтобы ваши люди не услыхали насъ!
   Джойсъ машинально бросилъ взглядъ на свой отрядъ, который остановился въ нѣсколькихъ шагахъ отъ нихъ, затѣмъ обращаясь къ Пиккерлингу спросилъ встревоженнымъ голосомъ: -- Что это значитъ? говори скорѣе!..
   -- Въ этой башнѣ заперта дѣвушка, которой вы интересуетесь. Я сведу васъ къ ней, если вы дадите мнѣ обѣщаніе, что въ будущемъ станете относиться ко мнѣ съ большимъ довѣріемъ, нежели до сихъ поръ.
   -- Обѣщаю все, что ты хочешь, только сведи меня скорѣе къ ней! сказалъ Джойсъ. Затѣмъ, обращаясь къ кавалеристамъ, отдалъ имъ приказъ занять ворота и никого не пускать въ замокъ до его возвращенія.
   Пиккерлингъ пошелъ впередъ; Джойсъ слѣдовалъ за нимъ, ежеминутно понукая его идти скорѣе. Земля была влажная отъ тумана; подъ деревьями съ обѣихъ сторонъ аллеи лежали прошлогоднія листья; на вѣткахъ виднѣлись зеленѣющія почки. По временамъ съ карканьемъ пролетала ворона, затѣмъ опять наступала прежняя тишина.
   Наконецъ пуританинъ дошелъ до дверей башни и повелъ своего нетерпѣливаго спутника по каменной лѣстницѣ въ старинную залу, въ которой со вчерашняго вечера стоялъ накрытый столъ. Отсюда они вышли черезъ потаенную дверь и поднявшись на нѣсколько ступеней, вступили въ узкій, темный корридоръ, въ концѣ котораго была закрытая дверь.
   -- Здѣсь! вы можете войти! сказалъ Пиккерлингъ. Сердце суроваго солдата усиленно забилось при этихъ словахъ. Странная робость овладѣла имъ; онъ тихо постучалъ и, не получая отвѣта, повернулъ ключъ, который графиня Дизаръ забыла вынуть изъ замка. Дверь отворилась. Мануэлла сидѣла у единственнаго крошечнаго окна въ своемъ бѣломъ праздничномъ платьѣ, и задумчиво смотрѣла сквозь рѣшетку на голубое небо, которое открывалось все болѣе и болѣе, по мѣрѣ того, какъ опускался туманъ. Въ комнатѣ царилъ полумракъ, и только золотистая полоса свѣта окрашивала противоположную стѣну.
   -- Мануэлла! воскликнулъ Джойсъ, стоя на порогѣ.
   Ласковыя ноты знакомаго голоса заставили ее оглянуться. Но въ первую минуту глаза ея, долго смотрѣвшіе на свѣтъ, не могли различить фигуры, стоявшей въ темнотѣ, наконецъ, она узнала своего неизмѣннаго друга и бросилась къ нему на шею.
   -- Юргенъ, воскликнула она радостнымъ голосомъ, это ты! Уведи меня скорѣе отсюда!
   Онъ молчалъ и не рѣшался сдвинуться съ мѣста изъ боязни прервать эту минуту, которая казалась ему свѣтлымъ сновидѣніемъ. Онъ чувствовалъ прикосновеніе нѣжныхъ обнаженныхъ рукъ и теплое дыханіе милыхъ губъ молодой дѣвушки, которую любилъ цѣломудренной любовью, полной самоотреченія. На глазахъ его выступили слезы, онъ вытеръ ихъ рукою и сказалъ: -- Вы, все-таки, узнали меня Мануэлла?
   Могла ли я забыть васъ, мой добрый и неизмѣнный другъ! отвѣтила она, протягивая ему руку, которую онъ прижалъ къ своему сердцу.
   -- Отъ души радуюсь этому! воскликнулъ Юргенъ Джойсъ, дѣлая надъ собой усиліе, чтобы преодолѣть овладѣвшее имъ волненіе. Хотя меня повысили въ чинѣ, и мундиръ мой сталъ наряднѣе съ тѣхъ поръ, какъ мы видѣлись съ вами, но мое сердце осталось такимъ же -- ни лучше, ни хуже.
   Это была единственная фраза, въ которой Юргенъ рѣшился выразить свои чувства. Никогда Мануэлла не казалась ему такимъ высокимъ недосягаемымъ существомъ, какъ сегодня, когда случай отдалъ ее въ его полное распоряженіе. Ея безпомощное положеніе, довѣріе и радость, которую она выказала при свиданіи съ нимъ, тронули его до глубины души. Никто изъ людей, близко знавшихъ Джойса, не считалъ его благочестивымъ человѣкомъ, тѣмъ болѣе, что онъ не привыкъ стѣсняться въ выраженіяхъ относительно религіи; но теперь онъ отъ всего сердца поблагодарилъ мысленно невидимую силу, которая привела его въ "Harn-Haus" для спасенія несчастной дѣвушки. Ему казалось какимъ-то святотатствомъ думать о себѣ и своихъ личныхъ ощущеніяхъ. Поэтому едва узналъ онъ, что Мануэллу увезли насильно и заперли въ башнѣ, какъ предложилъ ей вернутъся обратно въ Сити и пригласилъ слѣдовать за собой. Но едва сдѣлала она нѣсколько шаговъ, какъ съ нею сдѣлалось головокруженіе вслѣдствіе пережитыхъ ею волненій и безсонной ночи. Джойсъ взялъ ее на руки и выйдя изъ башни донесъ до воротъ къ удивленію кавалеристовъ, не ожидавшихъ увидѣть своего капитана съ такой ношей. Онъ тотчасъ же опустилъ ее на землю и, бережно посадивъ на каменную скамью, вышелъ за ворота, гдѣ стояла карета, запряженная четырьмя лошадьми.
   Въ каретѣ сидѣла разгнѣванная грифиня Дизаръ. Неудачное свиданіе съ Кромвелемъ привело ее въ самое дурное расположеніе духа; она чувствовала, что играла унизительную роль и не достигла своей главной цѣли. Ей не удалось заслужить милость грознаго побѣдителя; она была обманута тамъ, гдѣ надѣялась обманутъ другихъ; ко всему этому примѣшалось новое огорченіе. По возвращеніи домой она застала солдатъ, которые остановили ея карету у воротъ парка и объявили, что не позволятъ ей въѣхать въ ея собственный замокъ до возвращенія капитана.
   Юргенъ Джойсъ, узнавъ въ чемъ дѣло, подошелъ къ графинѣ и съ вѣжливымъ поклономъ пригласилъ ее выйти изъ кареты.
   -- Миледи, сказалъ онъ, я уже имѣлъ однажды счастье высаживать васъ изъ кареты въ Маркетъ-Гарборо, послѣ битвы при Незби. Теперь позвольте вамъ оказать ту же услугу; надѣюсь, что вы ничего не будете имѣть противъ того, если ваша карета отвезетъ эту даму въ Лондонъ? добавилъ капитанъ, указывая на Мануэллу.
   Графцня молча повиновалась и приподнявъ одной рукой тяжелый шлейфъ своего бархатнаго платья, стала медленно подниматься на гору. Хладнокровіе опять вернулось къ ней, когда она увидѣла передъ собой роскошный замокъ и старую башню. Мысли ея приняли болѣе веселое направленіе. Въ сущности она ничего не потеряла отъ своего свиданія съ Кромвелемъ, скорѣе наоборотъ. Какое ей дѣло до короля и его приверженцевъ; она не имѣла никакого желанія раздѣлить съ ними ихъ неопредѣленную участь и хотѣла только жить, любить и наслаждаться. Ей удалось спасти Лаудердаля отъ грозившей ему опасности и обезпечить за собой замокъ, имущество и свободу въ будущемъ. Въ случаѣ еслибы погибающая партія осталась побѣдительницей, чего нельзя было ожидать, то кто мѣшаетъ ей вернуться къ прежнимъ друзьямъ. Никто не узнаетъ ея измѣны; стоитъ только пожертвовать единственнымъ человѣкомъ, который можетъ выдать ее вторично, такъ какъ она не сомнѣвалась, что Пиккерлингу извѣстна цѣль ея свиданія съ Кромвелемъ. Но въ настоящую минуту она не только не хотѣла отказать ему отъ мѣста, но, напротивъ, рѣшилась неотлучно держать его при себѣ и убѣдить всѣми способами въ ея полномъ довѣріи и милости къ нему. Она привѣтливо поздоровалась съ своимъ дворецкимъ, похвалила его за своевременную доставку письма графу Лаудердалю и добавила, что никогда не была такъ довольна имъ какъ въ послѣднее время. Оба измѣнника нѣсколько минуть стояли другъ передъ другомъ, затѣмъ графиня удалилась въ большую залу, окруженную галереей, изъ которой былъ входъ въ ея комнаты. Еслибы посторонній наблюдатель могъ видѣть насмѣшливую улыбку на губахъ графини Дизаръ, когда она осталась одна, и радостное изумленіе, выразившееся на лицѣ Пиккерлинга, то онъ навѣрно пришелъ бы къ заключенію, что въ хитрости перевѣсъ всегда остается на сторонѣ женщины.
   

ГЛАВА IV.
Признаніе.

   Кавалеристы разставили своихъ лошадей въ обширныхъ конюшняхъ Ham-Haus'а и заняли старую башню, между тѣмъ, какъ капитанъ Джойсъ, передавъ начальство одному изъ офицеровъ своего отряда, предложилъ Мануэллѣ проводить ее въ Лондонъ. Онъ ѣхалъ верхомъ у дверецъ кареты и по временамъ съ нѣжною заботливостью спрашивалъ молодую дѣвушку объ ея здоровья, такъ какъ ея блѣдное утомленное лицо серіозно безпокоило его.
   Было около шести часовъ вечера, когда они въѣхали въ городъ. Здѣсь все было такъ переполнено людьми, лошадьми и пушками, что они могли подвигаться впередъ съ большимъ трудомъ; давка увеличивалась съ каждымъ шагомъ, а на площади Charing-Cross близь Iork-Haus'а она доходила до такихъ размѣровъ, что карета должна была остановиться. Сити сдался побѣдителямъ послѣ тридцати-часоваго боя; освобожденные жители спѣшили толпами къ Iork-Haus'у чтобы подать свои петиціи собравшемуся тамъ комитету, между тѣмъ какъ съ противоположной стороны двигались войска и телѣги съ обозомъ, потому что Кромвель въ этотъ же вечеръ намѣревался покинуть Лондонъ, чтобы встрѣтить непріятеля на границѣ.
   Капитанъ Джойсъ, видя, что нѣтъ никакой возможности пробраться черезъ площадь, приказалъ кучеру свернуть въ одинъ изъ переулковъ выходившихъ на Темзу. Онъ надѣялся найти лодку и Довезти Мануэллу водой до Сити, но потомъ рѣшилъ остановиться на нѣсколько часовъ въ Iork-Haus'ѣ для отдыха. Замокъ Бокингемовъ находился теперь въ рукахъ націи, и Джойсъ въ качествѣ ея вѣрнаго слуги считалъ себя вправѣ воспользоваться на короткое время одной изъ безчисленныхъ комнатъ Iork-Haus'а. Поэтому онъ остановился на берегу и, высадивъ Мануэллу изъ кареты, повелъ ее по широкой каменной лѣстницѣ въ замокъ, гдѣ пройдя длинный корридоръ, отворилъ дверь въ богато убранную гостинную.
   -- Войдите сюда, моя дорогая миссъ, сказалъ онъ,-- и отдохните; я приду за вами часа черезъ два и разбужу васъ. Не бойтесь... Никто не посмѣетъ войти сюда: я буду въ сосѣдней комнатѣ!..
   Съ этими словами влюбленный Джойсъ бережно усадилъ молодую дѣвушку на диванъ и удалился съ почтительнымъ поклономъ.
   Мануэлла осталась одна. Несмотря на сильное утомленіе она не могла заснуть и съ невольнымъ любопытствомъ разсматривала роскошную окружавшую ее обстановку. На полу разостланъ былъ тяжелый персидскій коверъ; красные занавѣси изъ дорогаго бархата покрывали окна; такія же портьеры были на дверяхъ. Въ комнатѣ царилъ полумракъ, и только на позолоченныхъ карнизахъ просвѣчивалъ отблескъ вечерней зари. На расписанномъ потолкѣ среди розоватыхъ облаковъ привѣтливо улыбались богини весны и любви въ прозрачныхъ одѣяніяхъ, разсыпая цвѣты на своемъ пути; ихъ окружали крылатые геніи. На коричневомъ фонѣ стѣнъ въ рамкахъ, украшенныхъ сверху золотой герцогской короной, висѣли большія картины, изображавшія сюжеты изъ священнаго писанія и портреты мужчинъ и женщинъ въ богатыхъ костюмахъ того времени. Въ нихъ видна была кисть знаменитыхъ голландскихъ и итальянскихъ художниковъ, которая сказывалась въ богатствѣ красокъ, необыкновенной отчетливости и красотѣ линій. Въ глубинѣ комнаты надъ мраморнымъ каминомъ красовался гербъ съ двойнымъ серебрянымъ щитомъ, на гладкой поверхности котораго выступали золотыя фигуры льва и павлина. Подъ гербомъ висѣлъ большой портретъ владѣльца Iork-Haus'а въ человѣческій ростъ.
   Тонкій изящный вкусъ проглядывалъ во всемъ убранствѣ этой великолѣтной аристократической гостиной, гдѣ все напоминало ея недавнихъ обитателей. Они какъ будто только-что ушли отсюда и должны опять вернуться; то же впечатлѣніе производили диваны и стулья съ богато вышитыми подушками, табуреты изъ вызолоченнаго дубоваго дерева и даже потухшій каминъ; казалось, что изъ-подъ тлѣющаго пепла тотчасъ же вспыхнутъ красныя искорки и покажется пламя. Между тѣмъ все ниже и ниже опускались по стѣнѣ лучи заходящаго солнца и, просвѣчивая сквозь красныя бархатныя занавѣси, придавали розоватый отливъ наступающимъ сумеркамъ.
   Мануэлла задумчиво смотрѣла на портретъ, висѣвшій надъ каминомъ. Она тотчасъ же узнала его: это былъ герцогъ Бокингемъ во всемъ блескѣ своей юношеской ослѣпительной красоты, нетронутой жизнью. Такимъ увидѣла она его въ первый разъ въ Амстердамѣ; у него было то же идельное выраженіе лица, что и на портретѣ. Какъ измѣнился онъ съ тѣхъ поръ!.. Не далѣе какъ вчера, онъ насильственно похитилъ ее изъ дома почтеннаго Авраама и, руководимый чувствомъ низкой мести, одинъ изъ первыхъ подалъ голосъ, когда ее хотѣли приговорить къ смерти.
   -- Какъ очутился здѣсь этотъ портретъ? спрашивала она себя съ недоумѣніемъ, не подозрѣвая, что находится въ замкѣ Бокингемовъ; но прежде чѣмъ она успѣла разрѣшить этотъ вопросъ, въ сосѣдней комнатѣ послышались шаги; невидимая рука подняла портьеру и въ дверяхъ показалась высокая мужская фигура. Мануэлла въ первую минуту хотѣла бѣжать, затѣмъ остановилась и воскликнула удивленнымъ голосомъ:-- Франкъ Гербертъ!
   Гербертъ попалъ совершенно случайно въ эту часть замка. Исполнивъ порученіе Кромвеля и дождавшись окончанія переговоровъ съ депутатами Сити, онъ поспѣшно удалился, но вмѣсто главнаго входа зашелъ въ противоположную сторону, благодаря безконечному лабиринту комнатъ и корридоровъ. При видѣ Мануллы онъ едва повѣрилъ своимъ глазамъ; два раза въ жизни ему пришлось встрѣтить ее и при такихъ исключительныхъ обстоятельствахъ, что черты ея лица глубоко запечатлѣлись въ его памяти. Онъ опустилъ портьеру и подошелъ къ ней.
   Первою ея мыслью было узнать о судьбѣ Авраама и его семьи.-- Я видѣла васъ вчера въ Duke-street передъ домомъ несчастнаго еврея, на который напала толпа, не можете ли вы мнѣ сказать, что сталось съ его обитателями? спросила она умоляющимъ голосомъ.
   -- Они цѣлы и невредимы насколько мнѣ извѣстно, отвѣтилъ Гербертъ: только домъ сильно пострадалъ. Мы разогнали толпу, преслѣдуя ее изъ улицы въ улицу... Но какъ очутились вы здѣсь несчастная дѣвушка?
   Глубокій вздохъ вырвался изъ груди Мануэллы:-- Вы правы, называя меня такъ, сказала она.-- Въ послѣдніе годы судьба неумолимо преслѣдуетъ меня...
   -- Знаю, и этого достаточно, чтобы всякій человѣкъ испытавшій несчастіе отнесся къ вамъ съ искреннимъ сочувствіемъ, возразилъ онъ, взявъ ее за руку.
   Въ тонѣ, съ какимъ были сказаны эти простыя слова, было столько затаенной грусти, что Мануэлла была тронута до слезъ.
   -- Неужели и вамъ пришлось испытать несчастіе? спросила она, взглянувъ на него своими большими задумчивыми глазами.-- Нѣтъ!.. Я не могу допустить мысли, чтобы вы были несчастны! Вы ничѣмъ не могли заслужить этого?
   -- Развѣ счастье составляетъ только удѣлъ тѣхъ, кто заслужилъ его? Мнѣ кажется, что вы заблуждаетесь дитя мое!
   -- Нѣтъ, воскликнула она съ живостью. Я научилась вѣрить въ правосудіе Божіе цѣною пролитыхъ мною слезъ и тяжелой душевной борьбы; теперь ничто не заставитъ меня усумниться въ немъ.
   -- Но развѣ счастье въ нѣкоторыхъ случаяхъ, не можетъ быть испытаніемъ посланнымъ свыше? сказалъ онъ, ласково гладя рукой ея роскошные волосы:-- Оно подчасъ манитъ насъ къ себѣ какъ блуждающій огонь, чтобы сбить съ истиннаго пути...
   Гербертъ чувствовалъ какъ вздрогнула молодая дѣвушка отъ Прикосновенія его руки. Она не рѣшалась поднять глазъ, и только робко отодвинулась отъ него, закрывъ обѣими руками свое разгорѣвшееся лицо.
   Но Гербертъ продолжалъ тѣмъ же спокойнымъ тономъ:-- Нерѣдко то, что люди называютъ счастьемъ представляется намъ въ самыхъ заманчивыхъ краскахъ, чтобы отвлечь насъ отъ нашихъ прямыхъ обязанностей. Оно улыбается намъ сквозь призму милыхъ глазъ и губъ. Вы думаете, дитя мое, что счастье дается тѣмъ, кто заслужилъ его; а я говорю на основаніи горькаго опыта, что счастье можно подчасъ сравнить съ силками, которые разставлены невидимой рукой, и только тотъ имѣетъ право назвать себя человѣкомъ, кто съумѣлъ избѣгнуть ихъ...
   Голосъ Герберта задрожалъ при послѣднихъ словахъ, такъ какъ онъ затронулъ не зажившую рану своего сердца. Мануэлла съ тонкимъ инстинктомъ женщины поняла все то, чего онъ не въ состояніи былъ договорить въ эту минуту.
   -- Франкъ Гербертъ! воскликнула она. Неужели вы разстались съ Оливіей! говорите ради Бога не мучьте меня!
   Сердце Герберта болѣзненно сжалось при имени любимой дѣвушки; онъ молча опустилъ голову подъ гнетомъ грустныхъ воспоминаній.
   -- Оливія? что сталось съ нею? спросила она еще настойчивѣе, сжимай его руку въ своихъ рукахъ.
   -- Развѣ Оливія ничего не писала вамъ? проговорилъ Гербертъ съ видимымъ усиліемъ.
   Еслибы вы знали какъ мнѣ тяжело думать объ этомъ!.. Но вы были дружны съ дочерью баронета и должны знать причину нашего разрыва... Онъ началъ свой разсказъ въ общихъ чертахъ но мало по малу становился все довѣрчивѣе и откровеннѣе подъ чарующимъ вліяніемъ прелестныхъ глазъ устремленныхъ на него съ выраженіемъ самаго искренняго участія. Онъ заговорилъ о своей любви и неожиданной встрѣчѣ съ Оливіей на откосѣ холма, усѣяннаго цвѣтами. При этомъ онъ описалъ живыми красками смущеніе молодой дѣвушки, старый паркъ погруженный въ сумерки, любовное объясненіе у дерновой скамьи подъ липами и, взаключеніе, разсказалъ о своей рѣшимости удалиться въ уединеніе сельской жизни, о своихъ надеждахъ и сомнѣніяхъ и непрошенномъ вмѣшательствѣ короля.
   Лицо Герберта замѣтно поблѣднѣло, когда онъ коснулся мотивовъ, побудившихъ его разстаться съ Оливіей.-- Во всякомъ случаѣ, сказалъ онъ, какъ бы ни была сильна любовь, но счастье не должно быть куплено цѣною чести!..
   Мануэлла сидѣла неподвижно на диванѣ; разсказъ Герберъ глубоко поразилъ ее; она не рѣшилась прервать его ни однимъ замѣчаніемъ.
   Гербертъ продолжалъ послѣ минутнаго молчанія: -- Стоитъ вообще говорить о счастьѣ! Посмотрите на этотъ великолѣпный замокъ, превосходныя картины, украшенные золотомъ, расписанные потолки и роскошную обстановку этихъ комнатъ! Тѣ, которые не далѣе какъ вчера жили въ нихъ, теперь изгнанники и не смѣютъ оставаться на родинѣ подъ страхомъ смертной казни; сумма, въ которую оцѣнены ихъ головы можетъ обогатить бѣднаго человѣка! Неслыханныя злодѣянія совершались въ этомъ замкѣ, переполненномъ богатствами цѣлаго міра; бывшій владѣлецъ измѣнилъ своему народу и отечеству. Теперь наступила пори мести, которая обрушится на людей подобныхъ ему; они отвѣтятъ за слезы и страданія угнетеннаго народа и искупятъ ихъ тяжелой цѣной. Какое значеніе могутъ имѣть радости и горе единичнаго человѣка въ этой гигантской борьбѣ! Каждый изъ насъ увлеченный могучимъ потокомъ долженъ сознавать, что счастье недоступно для него, а тѣмъ болѣе счастье любви... оно тамъ на другомъ берегу и врядъ ли кто изъ насъ достигнетъ мирной пристани... Среди великаго переворота, который совершается въ настоящее время, для побѣдителей и побѣжденныхъ существуетъ одинъ лозунгъ: отреченіе...
   Гербертъ всталъ съ своего мѣста, послѣдній отблескъ заходящаго солнца освѣщалъ его правильное красивое лицо, съ тѣмъ идеальнымъ неотразимо привлекательнымъ выраженіемъ, которое является иногда у людей, подъ вліяніемъ высокой воодушевляющей ихъ идеи.
   Мануэлла въ порывѣ невольнаго восторга бросилась къ его ногамъ.
   -- Нѣтъ, Франкъ, счастье всегда возможно, и вы болѣе чѣмъ кто нибудь заслуживаете его! Вспомните объ Оливіи; жертвуя собой вы приносите и ее въ жертву тому дѣлу, которому вы служите... Любовь даетъ силу людямъ, горе и страданія отнимаютъ у нихъ энергію. Вы сами сказали: счастье на другомъ берегу, по ту сторону потока; тамъ Оливія... дайте мнѣ руку, пойдемъ къ ней...
   Гербертъ грустно улыбнулся.
   -- Только не теперь, сказалъ онъ; потокъ слишкомъ силенъ и поглотитъ насъ, если мы захотимъ идти противъ теченія.
   -- Не отказывайтесь отъ моей помощи Франкъ; я чувствую въ себѣ достаточно силъ, чтобы довести васъ до цѣли!
   -- Откуда у васъ такая увѣренность, дитя мое? Что можетъ сдѣлать слабая рука женщины тамъ, гдѣ борьба съ каждымъ днемъ принимаетъ все большіе размѣры!
   -- Сила моя въ любви! возразила Мануэлла, и, опустивъ еще ниже свою хорошенькую головку, добавила, заливаясь слезами: я люблю васъ Франкъ!..
   Въ эту минуту отворилась дверь и въ комнату вошелъ капитанъ Джойсъ; увидя своего начальника онъ отдалъ ему честь и остановился на порогѣ.
   Мануэлла поднялась съ полу и машинально сѣла на прежнее мѣсто.
   -- Читаютъ прокламацію жителямъ Лондонскаго Сити и Вестминстера! доложилъ Джойсъ.
   Гербертъ открылъ окно. Свѣжій вечерній воздухъ разлился по комнатѣ вмѣстѣ съ красноватымъ свѣтомъ вечерней зари. На балконѣ, который можно было ясно разглядѣть изъ окна, стоялъ генералъ Ферфаксъ, окруженный офицерами своего штаба и почетными гражданами Сити; онъ читалъ бумагу, которую держалъ въ рукѣ; внизу виднѣлась безчисленная толпа, безмолвно слѣдившая за каждымъ его словомъ. Но тутъ внезапно раздалось оглушительное ура. Изъ воротъ Уайтголля показался многочисленный отрядъ кавалеристовъ; во главѣ его ѣхалъ всадникъ въ блестящемъ шлемѣ и въ полномъ боевомъ вооруженіи того времени. Войска разставленныя на площади отдали ему честь; блеснули ружейные стволы; дружно опустились знамена; вслѣдъ за тѣмъ загремѣлъ барабанный бой сопровождаемый новыми восторженными криками. Рельефно выдѣлялось на безоблачномъ небѣ величественное зданіе Вестминстера; заходящее солнце освѣщало своимъ прощальнымъ свѣтомъ каменные шпицы и широкоплечую фигуру всадника, которому отдавались такія почести. Это былъ Оливеръ Кромвель: онъ готовился выступить изъ Лондона во главѣ арміи.
   -- Моя дорогая миссъ, сказалъ Джойсъ, обращаясь къ Мануэллѣ, я только что вернулся съ улицы; толпа на столько уменьшилась съ. этой стороны замка, что, если вамъ угодно, мы можемъ двинуться въ путь.
   -- Прощайте Франкъ, сказала молодая дѣвушка, протягивая съ смущеніемъ свою руку Герберту.
   -- До свиданія, сказалъ онъ, дружески пожилая ея руку.
   

ГЛАВА V.
Стычка.

   Снова пожаръ охватилъ всю Англію: началась такъ называемая вторая междоусобная война; какъ будто недостаточно было одной подобной злополучной войны.
   Наступила половина лѣта. Скоро прошла короткая лѣтняя ночь. Восходящее солнце освѣтило прелестнѣйшій ландшафтъ, гдѣ лѣсъ, луга, холмы и вода представляли пріятное разнообразіе. Въ цѣлой Англіи нѣтъ болѣе красивой мѣстности, какъ графство Соррей съ его долинами, покрытыми роскошной зеленью, мягкими очертаніями горъ, многочисленными помѣстьями и деревьями; надо всѣмъ этимъ разлившійся яркій свѣтъ наступающаго утра одѣлъ въ пурпуръ лѣса и украсилъ алмазами влажные луга.
   Среди поля дымились два большихъ костра; тускло горѣлъ огонь, перебѣгая по грудамъ потухающихъ угольевъ.
   -- Проклятый холодъ! сказалъ юноша лежавшій у костра, поднимаясь на ноги. Я совсѣмъ прозябъ въ эту ночь!
   -- Тѣмъ не менѣе милордъ, у насъ опять будетъ жаркій день, возразилъ пожилой человѣкъ, сидѣвшій у огня. Да поможетъ мнѣ Господь, насъ скоро начнетъ припекать солнце! Что прикажете дѣлать! Въ военное время солдатъ долженъ переносить всякія невзгоды.
   -- Кто могъ ожидать, что изъ васъ выйдетъ такой хорошій солдатъ, сэръ Товій! Вотъ уже три мѣсяца какъ вы спите на голой землѣ, подъ открытымъ небомъ; и никто не слыхалъ отъ васъ ни малѣйшей жалобы.
   -- Еще бы! Я такъ радъ, что избавился отъ клятвы, которая въ продолженіи нѣсколькихъ лѣтъ осуждала меня на полное бездѣйствіе! отвѣтилъ сэръ Товій, сгребая уголья остріемъ своей длинной шпаги. Однако не смотря на это я все-таки долженъ сказать по совѣсти, что многое не нравится мнѣ у насъ. Мнѣ пришлось провести большую часть жизни въ деревнѣ милордъ; и когда я замѣчалъ, что червь подтачиваетъ какое нибудь растеніе, то зналъ заранѣе, что оно осуждено на неизбѣжную гибель. Та же участь должна постигнуть и наше предпріятіе...
   -- Сэръ Товій! воскликнулъ съ удивленіемъ юноша, между тѣмъ какъ легкая краска выступила на его красивомъ лицѣ.
   Баронетъ поднялся съ своего мѣста и бросилъ задумчивый взглядъ на своихъ товарищей лежавшихъ вокругъ потухающаго огня; большинство изъ нихъ спало крѣпкимъ сномъ; другіе проснулись отъ утренняго солнца свѣтившаго имъ въ лицо и протирали себѣ глаза. Въ недалекомъ разстояніи отъ нихъ стояли лошади привязанныя къ рѣшеткѣ обширнаго парка и нетерпѣливо били копытами о землю, втягивая въ себя свѣжій утренній воздухъ пропитанный запахомъ цвѣтущаго клевера.
   -- По моимъ годамъ я уже не молодой человѣкъ милордъ, продолжалъ сэръ Товій, но я такъ недавно поступилъ въ военную службу, что не считаю себя вправѣ осуждать образъ дѣйствій высшаго начальства. Тѣмъ не менѣе я долженъ сказать, что червь подтачиваетъ наше дѣло въ самомъ корнѣ...
   Сэръ Товій понизилъ голосъ и отвелъ въ сторону своего собесѣдника изъ боязни, чтобы кто нибудь не подслушалъ ихъ разговора; затѣмъ добавилъ печальнымъ тономъ, который былъ вовсе не свойственъ ему при его веселомъ безпечномъ характерѣ.
   -- Знаете-ли вы, что я вамъ скажу, милордъ, вы не можете сомнѣватся въ томъ, что я всѣмъ сердцемъ готовъ служить королю, но я съ ужасомъ думаю о будущности всѣхъ этихъ господъ, которыхъ вы видите здѣсь! Съ того дня какъ враги наши узнали о намѣреніи его величества бѣжать изъ Каррисбрука, сынъ мой принужденъ скрываться въ лѣсахъ, какъ дикій звѣрь, котораго преслѣдуютъ охотники... Мой бѣдный Джонъ, ему едва минуло восемнадцать лѣтъ!.. а моя дочь!..
   Баронетъ замолчалъ, такъ какъ чувствовалъ, что слезы подступаютъ къ его глазамъ; затѣмъ онъ продолжалъ болѣе спокойнымъ голосомъ: Не думайте, что я жалуюсь на свою судьбу! у дворянина и вѣрнаго подданнаго дѣло короля должно стоять на первомъ планѣ. Но развѣ вы не видите, милордъ, что непріятелю заранѣе извѣстны наши планы? Всѣ наши предпріятія рушатся сами собой прежде, чѣмъ мы успѣемъ привести ихъ въ исполненіе. Невидимая, но вѣрная рука поражаетъ насъ на каждомъ шагу. Въ ту самую ночь, когда все было подготовлено къ бѣгству короля, солдаты заняли ровъ подъ окномъ и была удвоена стража у дверей темницы. Всѣмъ этимъ мы обязаны низкой твари, которая выдала насъ! Чѣмъ инымъ кромѣ измѣны можно объяснить тотъ фактъ, что непріятелю извѣстны имена всѣхъ лицъ, замѣшанныхъ въ этомъ дѣлѣ. Гамильтонъ долженъ былъ выйти на встрѣчу освобожденному королю съ 40,000 шотландцевъ; но и тутъ измѣна явилась на помощь нашимъ врагамъ; они заняли сѣверныя крѣпости прежде, чѣмъ одинъ шотландецъ успѣлъ переступить границу... Этого мало! Баттенъ хотѣлъ провести весь флотъ въ Кале и только двѣнадцать кораблей послѣдовали за нимъ; возстаніе въ Кентѣ заглушено въ самомъ зародышѣ; обозъ захваченъ непріятелемъ прежде, чѣмъ мы двинулись въ путь; союзники наши лишены возможности соединиться съ нами... Что можетъ спасти насъ? Теперь въ нашихъ рукахъ только Колчестеръ, блокированный со всѣхъ сторонъ войсками Ферфакса, и крѣпость Пемброкъ, передъ которой стоитъ Кромвель...
   -- Мой дорогой баронетъ вы слишкомъ мрачно смотрите на вещи! Колчестеръ и Пемброкъ дѣйствительно составляютъ нашъ единственный оплотъ въ настоящее время. Но вы забываате, что Пемброкъ неприступная крѣпость, окруженная со всѣхъ сторонъ скалами; она навѣрно удержится до тѣхъ поръ пока не подойдутъ шотландцы... они обѣщали свою помощь... Какое у насъ число сегодня?
   -- Семнадцатое іюля милордъ.
   -- По послѣднимъ извѣстіямъ они должны были перейти границы восьмаго іюля. Что же касается Колчестера, то съ Божіей помощью мы сами сегодня будемъ тамъ!
   -- Да, если только намъ удастся добраться туда... но это весьма сомнительно! Весь планъ нашихъ военныхъ дѣйствій въ рукахъ непріятеля; къ несчастью мы обсуждали его до малѣйшихъ подробностей въ башнѣ Ham-Haus'а. Я убѣжденъ, что именно тамъ измѣна сплела свои сѣти; и кто можетъ сказать какъ далеко раскинуты они!
   Лицо молодаго лорда внезапно поблѣднѣло: -- Надѣюсь г-нъ баронетъ, воскликнулъ онъ, вы не хотите этимъ сказать, что графиня Дизаръ...
   -- Нѣтъ, клянусь честью! возразилъ съ живостью сэръ Товій. Какъ вамъ могло прійти это въ голову... Такая знатная дама! Она занимаетъ такое высокое положеніе въ свѣтѣ, что это само по себѣ ставитъ ее внѣ всякаго подозрѣнія. Да поможетъ мнѣ Господь, я не хотѣлъ сказать ничего подобнаго!.. Но вы помните ту красивую еврейку; измѣна -- въ крови у этого народа!
   Молодой лордъ недовѣрчиво покачалъ головой.-- Нѣтъ мой дорогой сэръ, сказалъ онъ откажитесь отъ этой мысли! Если вы ручаетесь за графиню Дизаръ, то я точно также готовъ поручиться моей честью за эту дѣвушку. Я считаю себя обязаннымъ сдѣлать это, тѣмъ болѣе, что мой братъ виноватъ передъ нею.
   -- Я не понимаю, что находите вы дурнаго въ поступкѣ герцога Бокингема? возразилъ сэръ Товій. Нельзя ставить въ упрекъ молодому человѣку романическое приключеніе. Клянусь честью я не считаю это большимъ грѣхомъ!
   -- Никто не ставитъ ему въ вину, что онъ полюбилъ эту молодую дѣвушку; но я не могу простить ему, что онъ отрекся отъ нея въ тотъ моментъ, когда ей грозила смертная казнь.
   -- Выбросьте это изъ головы милордъ! Стоитъ ли говорить о подобныхъ вещахъ! Вы были бы совершенно правы, еслибы дѣло шло о христіанской дѣвушкѣ! Не забывайте, что она жидовка!.. Но довольно объ этомъ... Вотъ и наши товарищи поднимаются на ноги; пора подумать о завтракѣ; я до смерти проголодался!
   Рѣзко раздавались звуки сигнальнаго рожка и барабанный бой въ прозрачномъ утреннемъ воздухѣ. Все пришло въ движеніе въ маленькомъ лагерѣ, состоящемъ приблизительно изъ тысячи человѣкъ кавалеровъ, не считая прислуги и лошадей.-- Добраго утра милордъ! Какъ вы провели ночь сэръ?-- слышалось со всѣхъ сторонъ.
   -- Прекрасный день! но вѣроятно къ двѣнадцати часамъ будетъ нестерпимая жара!
   -- Скоро ли мы двинемся въ путь?
   -- Тотчасъ послѣ завтрака.
   -- Какія вѣсти съ передовыхъ постовъ?
   -- Дорога къ Кингстону свободна.
   -- Значитъ сегодня вечеромъ мы будемъ въ Колчестерѣ. Лордъ Кепль ждетъ насъ къ ужину.
   -- Жаль, что въ это время года нельзя достать устрицъ.
   -- Чортъ возьми! развѣ можно ѣсть устрицы съ ранняго утра? Я предпочелъ бы кусокъ ростбифа.
   -- Вы совершенно правы милордъ; и при этомъ стаканъ хорошаго вина...
   -- Эй Бумпусъ, дай сюда корзину съ бутылками. Это настоящее французское вино милордъ; я получилъ его прямо изъ Франшъ-Конте.
   -- Да здравствуетъ баронетъ!.. сэръ Товій, ура! крикнуло нѣсколько голосовъ.
   -- Неужели это вино изъ вашего замка, сэръ? какъ рѣшились вы везти его такую даль!
   -- Я разсчиталъ, что нѣтъ никакой пользы въ томъ, если оно будетъ лежать безъ употребленія въ Чильдерлейскомъ погребѣ, и, что мнѣ будетъ несравненно пріятнѣе угостить имъ господъ кавалеровъ! Это то самое вино, которое я подавалъ королю, когда его величество удостоилъ мой домъ своимъ посѣщеніемъ... Скорѣе другъ мой, Мартинъ!..
   Нѣсколько минутъ спустя явился Мартинъ Бумпусъ съ тяжелой корзиной, которую онъ придерживалъ обѣими руками.
   Вѣрный слуга, подучивъ въ наслѣдство мельницу Пиккерлинга, по прежнему любилъ своего господина и всегда готовъ былъ явиться въ замокъ по первому зову. Но пиры, охоты и всякія увеселенія прекратились съ того времени, какъ старый замокъ облекся въ прежнее великолѣпіе по случаю пріѣзда короля. Все тише и безмолвнѣе становилось въ немъ; и, наконецъ, онъ еще болѣе опустѣлъ, когда баронетъ вооружился на зищиту короля и выѣхалъ изъ Чильдерлея. Мартинъ въ тотъ же день простился съ женой и своимъ двухлѣтнимъ ребенкомъ и послѣдовалъ за владѣльцемъ Чильдерлейскаго замка въ небольшой лагерь роялистовъ, гдѣ, благодаря своей расторопности, скоро сдѣлался общимъ любимцемъ. Никто лучше его не умѣлъ разлить вино, разрѣзать жаркое; если оказывался недостатокъ въ съѣстныхъ припасахъ, то онъ приводилъ быка съ ближайшаго пастбища или ловилъ куръ, которыя попадались ему подъ руку около деревень.
   Герцогъ Бокингемъ вынулъ изъ корзины бутылку вина и внимательно разсматривалъ ее противъ свѣта.
   -- Держу пари, что это превосходное вино! воскликнулъ онъ. Намъ остается только послѣдовать примѣру величайшаго изъ лицемѣровъ, Кромвеля: недавно его застали одного въ палаткѣ за бутылкой вина, въ то время, какъ всѣ были убѣждены, что онъ удалился въ уединеніе для молитвы. Пусть наши товарищи думаютъ, что мы собрались здѣсь для военнаго совѣта, между тѣмъ, какъ въ эту минуту всѣ мы воодушевлены однимъ желаніемъ, какъ можно скорѣе откупорить эту бутылку! Нѣтъ ли у тебя пробочника Мартинъ Бумбусъ?
   -- Сейчасъ, ваша милость, отвѣтилъ Бумпусъ, и взявъ бутылку изъ рукъ герцога, отбилъ горлышко ударомъ сабли.
   -- Браво! воскликнулъ со смѣхомъ лордъ Питерборо -- для хорошаго солдата не существуетъ затрудненій, которыхъ бы онъ не могъ разрѣшить остріемъ своей сабли.
   -- Пью за здоровье его величества! сказалъ лордъ Голландъ, поднимая стаканъ.
   Герцогъ Бокингемъ запѣлъ хоровую застольную пѣсню Оксфордскихъ студентовъ, хоторая вошла въ моду у роялистовъ во время пребыванія короля въ Оксфордѣ; нѣкоторые изъ кавалеровъ вторили ему; другіе вели между собою оживленную бесѣду. Одинъ герцогъ Виллье не принималъ никакого участія въ общемъ веселіи, которое казалось ему болѣе чѣмъ неумѣстнымъ въ виду трудности предстоящей имъ задачи. Онъ стоялъ въ сторонѣ; глаза его были задумчиво устремлены вдаль; подъ вліяніемъ безотчетной охватившей его грусти, онъ мысленно прощался съ женщиной, которую любилъ по прежнему идеальной юношеской любовью.
   -- Посмотрите на герцога Виллье, какой у него печальный видъ! воскликнулъ сэръ Торій, мрачныя предчувствія котораго мало по малу разсѣялись подъ вліяніемъ вина.
   -- Садитесь съ нами милордъ, повѣрьте, что нѣтъ лучшаго лѣкарства противъ грусти, какъ стаканъ хорошаго вина и веселое общество...
   -- Нѣтъ, благодарю васъ, я рѣшительно не въ состояніи пить сегодня! отвѣтилъ герцогъ Виллье; затѣмъ обращаясь къ графу Голланду онъ спросилъ: не можете ли вы сказать мнѣ, какъ называется этотъ замокъ?
   Графъ Голландъ оглянулся. Въ недалекомъ разстояніи отъ того мѣста, гдѣ они сидѣли, въ яркомъ солнечномъ освѣщеніи возвышался замокъ окруженный большимъ тѣнистымъ садомъ. Вездѣ замѣтны были слѣды запустѣнія; ворота были закрыты наглухо; желѣзная рѣшетка казалась заржавевшей; деревья широко раскинули свои вѣтки черезъ дорожки; на каменныхъ плитахъ обширнаго двора росла трава. Въ концѣ величественной аллеи вязовъ и орѣшника печально и одиноко выглядывали изъ зелени бѣлыя стѣны съ закрытыми окнами.
   -- Это "Nonsuch-Park" милордъ, одинъ изъ самыхъ очаровательныхъ загородныхъ замковъ его величества, съ прекраснѣйшимъ садомъ. Посмотрите, какъ отсвѣчиваютъ на солнцѣ косяки и перекладины; они всѣ вызолочены. Этотъ замокъ былъ построенъ Генрихомъ VIII и здѣсь жила королева Елизавета. Въ былыя времена мы не разъ пировали тутъ при королѣ Іаковѣ и даже послѣ, когда Генріэта-Марія выбрала это мѣсто для своей лѣтней резиденціи.
   -- Повѣрьте милорды и джентльмены, что скоро вернутся прежнія блаженныя времена и мы опять будемъ пировать въ этомъ замкѣ! воскликнулъ чильдерлейскій баронетъ, протягивая свой стаканъ Бумпусу, который немедленно наполнилъ его.
   Вслѣдъ затѣмъ провозглашенъ былъ тостъ за королеву Генріэту-Марію. Кавалеры чокнулись; весело зазвенѣли стаканы, между тѣмъ какъ сквозь деревья "Nousuch Park'а" пробивались яркіе лучи восходящаго солнца и просвѣчивала позолота, напоминавшая прежнее великолѣпіе королевскаго замка.
   -- По какой дорогѣ отправимся мы въ Колчестеръ? спросилъ герцогъ Виллье.
   -- Черезъ Кинггстонъ милордъ, возразилъ графъ Голландъ. Мы не сойдемъ съ лошадей до ночи.
   -- Но удастся ли намъ пробраться туда? сказалъ герцогъ Виллье, недовѣрчиво качая головой.
   -- Я не знаю, что можетъ помѣшать этому милордъ? Въ случаѣ неожиданнаго нападенія, каждый изъ насъ съумѣетъ защитить свою жизнь! Но мнѣ кажется, что ваше безпокойство не имѣетъ никакого основанія; Ферфаксъ пригвожденъ къ Колчестеру; лордъ Кепль не даетъ ему ни одной минуты покоя...
   -- Опасность грозитъ намъ съ другой стороны, мнѣ говорили, что Кромвель выслалъ противъ насъ бригаду легкой кавалеріи подъ начальствомъ молодаго полковника, который пользуется его особеннымъ довѣріемъ.
   -- Любопытно было бы узнать имя героя, которымъ вы пугаете насъ? спросилъ сэръ Товій съ добродушной улыбкой.
   -- Франкъ Гербертъ! вы можетъ быть слышали о немъ? отвѣтилъ герцогъ Виллье.
   -- Еще бы! воскликнулъ баронетъ презрительнымъ тономъ; но при этомъ лицо его поблѣднѣло и стаканъ задрожалъ въ его рукѣ
   -- Что съ вами, сэръ Товій? спросилъ съ удивленіемъ Бокингемъ.
   -- Ничего! отвѣтилъ баронетъ, и чтобы скрыть свое смущеніе торопливо поднесъ стаканъ къ губамъ, но вино перестало нравиться ему. Къ счастью завтракъ былъ оконченъ, звонко раздавались по полю звуки трубъ и барабановъ.-- На лошадей джентльмены! крикнулъ графъ Голландъ. Сегодня вечеромъ мы должны быть въ Колчестерѣ!
   Всѣ сѣли на лошадей. Впереди ѣхала кавалерія; за нею тянулись телѣги съ обозомъ. Костры давно потухли; и только большіе черные круги, виднѣвшіеся среди зеленаго луга, указывали мѣсто недавняго лагеря. Тѣнистый паркъ;и одинокій королевскій замокъ остались позади. Солнце стояло высоко на небѣ. Надъ головами всадниковъ пронесся жаворонокъ: звонко раздалась его пѣсня затихая мало по малу въ необъятномъ голубомъ пространствѣ. Д"' рога шла лугами и лѣсомъ; лошади бодро шли по густой влажной травѣ. По временамъ изъ зелени деревъ выступали зубцы старинныхъ замковъ и стѣны обвитыя вьющимися розами. Иногда на далекомъ пространствѣ тянулись поля и деревни; стада овецъ паслись на лугахъ. Все выше и выше поднималось солнце заливая золотистымъ свѣтомъ зеленую равнину. Наконецъ съ высоты одного холма всадники увидѣли серебристый отблескъ воды, просвѣчивавшей сквозь вѣтви деревьевъ.
   Вотъ и Темза! воскликнулъ графъ Голландъ, а тамъ вдали гдѣ виднѣются красныя крыши -- Кингстонъ!
   Теперь отрядъ долженъ былъ вытянуться въ длинную узкую линію, чтобы проѣхать тѣсную лощину, поросшую съ обѣихъ сторонъ кустарникомъ. Въ то время, какъ часть всадниковъ выѣхала въ открытое поле, остальные находились еще въ глубинѣ лощины. Но тутъ неожиданно изъ кустовъ раздался выстрѣлъ, за которымъ немедленно слѣдовалъ другой съ противоположной стороны.
   -- Что это значитъ? спросилъ герцогъ Виллье, обращаясь къ баронету, который ѣхалъ рядомъ съ нимъ.
   -- Пуля!.. отвѣтилъ баронетъ блѣднѣя; нужно отдать имъ справедливость... эти черти мѣтко стрѣляютъ!
   -- Вы ранены сэръ Товій! воскликнулъ герцогъ Виллье. Смотрите, у васъ бокъ весь въ крови!
   -- Пустяки! пуля попала въ лѣвую руку отвѣтилъ баронетъ, хоть кровь струилась крупными каплями на гриву лошади.
   Небольшое войско пришло въ полное разстройство. Оставшіеся назади не рѣшались спуститься въ лощину и, загородивъ дорогу, отрѣзали отступленіе своимъ товарищамъ, что еще больше увеличило общее смятеніе. Между тѣмъ непріятель, скрытый въ кустарникѣ, открылъ перекрестный огонь, такъ что роялистамъ не оставалось инаго исхода какъ продолжать путь, несмотря на значительную потерю людей и лошадей. Наконецъ, они выбрались изъ лощины въ открытое поле, гдѣ ихъ ожидалъ графъ Голландъ съ тѣми изъ кавалеровъ, которымъ удалось избѣжать стычки. Впереди ихъ ожидала новая опасность. Въ шестистахъ шагахъ отъ нихъ, на дорогѣ къ Кингстону, проложенной черезъ небольшой лѣсъ стоялъ взводъ кавалеристовъ, и между деревьями мелькали красные мундиры. Это былъ отрядъ Кромвелевскихъ драгунъ; за ними на высотѣ холма надъ сплошной массой шлемовъ и обнаженныхъ сабель развѣвалось красное знамя и виднѣлась стройная фигура начальника эскадрона; рядомъ съ нимъ стоялъ трубачъ.
   -- Мы попали въ засаду! Впередъ друзья мои!.. Намъ нѣтъ иного спасенія какъ пробиться сквозь непріятеля! воскликнулъ герцогъ Бокингемъ, обнаживъ шпагу.
   Кавалеры выстроились и, тѣсно сомкнувъ свои ряды, медленно двинулись къ лѣсу подъ предводительствомъ графа Голланда и Бокингема.
   -- Это тѣ же лица и стальные чепцы, которые были при Марстонмурѣ и Незби! сказалъ графъ Голландъ.
   -- Вотъ ихъ начальникъ!.. добавилъ Бокингемъ.
   -- Говорите тише, сказалъ герцогъ Виллье,-- баронетъ можетъ услышать васъ!
   -- Что же изъ этого! Стоитъ ли дорожить жалкими остатками жизни! возразилъ сэръ Товій слабымъ голосомъ.
   Лицо его было покрыто мертвенной блѣдностью; весь панцырь забрызганъ кровью.
   -- Ради Бога останьтесь здѣсь! сказалъ герцогъ Виллье тономъ искренняго участія.-- Ваша рана серіознѣе, нежели вы предполагаете!
   -- Нѣтъ, вы напрасно уговариваете меня! возразилъ баронетъ.-- Да поможетъ мнѣ Господь, я узналъ негодяя, который командуетъ этими бунтовщиками... Мое единственное желаніе умереть отъ его руки... Оливія не будетъ любить убійцу своего отца... Боже, какая адская боль!
   Сильный ружейный залпъ встрѣтилъ кавалеровъ при въѣздѣ въ лѣсъ.
   -- Сюда за мной! пока они не зарядили вторично своихъ ружей, крикнулъ герцогъ Бокингемъ, пришпоривъ лошадь. Лицо его разгорѣлось отъ волненія; каштановые локоны развѣвались по вѣтру; неминуемо грозившая ему опасность еще больше подстрѣкала его мужество. Вся толпа кавалеровъ, увлеченная его примѣромъ, бросилась за нимъ съ громкимъ крикомъ: ура!
   Тѣсными рядами, лошадь къ лошади, неслись они бѣшеннымъ галопомъ и дружно ударили на непріятеля, который съ трудомъ выдержалъ первый натискъ. Произошла кровавая стычка. Кавалеры дрались лицомъ къ лицу съ круглоголовыми; но если на сторонѣ первыхъ была безумная смѣлость и рыцарское пренебреженіе къ смерти, то вторые имѣли надъ ними перевѣсъ относительно дисциплины, большей выдержки и навыка къ продолжительному бою. Исходъ борьбы нѣкоторое время казался сомнительнымъ; но тутъ съ высоты холма на помощь круглоголовымъ подоспѣло свѣжее войско; оно все ближе и ближе надвигалось и, наконецъ, среди шума битвы внезапно раздался грозный боевой крикъ: "Господь наше прибѣжище!" Въ то же время изъ глубины лощины появились съ тыла стрѣлки и окружили кавалеровъ, для которыхъ не оставалось другого исхода, кромѣ поспѣшнаго бѣгства. Они моментально разсѣялись въ разныя стороны, точно пораженные однимъ ударомъ: одни бросились по дорогѣ въ Лондонъ, другіе къ рѣкѣ, Кингстону и въ обратный путь къ "Nonsuch-Park'у". Скоро все поле покрылось группами бѣглецовъ, за которыми гнались круглоголовые. Не было куста или дерева по дорогѣ, у котораго бы не происходилъ кровавый бой. Кавалеры защищали свою жизнь съ мужествомъ отчаянія. Враги преслѣдовали ихъ по пятамъ, и все дальше и дальше слышался шумъ битвы. Наконецъ, все замолкло.
   Низко опустилось вечернее солнце надъ лѣсомъ; вездѣ на смятой травѣ виднѣлись лужи крови; подъ кустами лежали убитые и раненые, которые съ трудомъ дотащились до нихъ. Запахъ крови и пороха смѣшался съ ароматомъ травъ и цвѣтовъ, который особенно силенъ въ эту пору дня. Изрѣдка слышны были стоны и вздохи тяжело раненыхъ заглушаемые веселымъ пѣніемъ и чириканьемъ птицъ, которые разлетѣлись при первыхъ выстрѣлахъ и вернулись къ своимъ гнѣздамъ по окончаніи битвы. Заходящее солнце, склоняясь все ниже и ниже къ западу, заглянуло въ самые затаенные углы лѣса и освѣтило своими золотистыми лучами старый величественный дубъ и блѣдное лицо убитаго, который лежалъ подъ нимъ распростертый на землѣ. Никто, глядя на это изуродованное лицо, покрытое зіяющими ранами, и искалѣченную фигуру, не сказалъ бы, что это трупъ одного изъ самыхъ красивыхъ и богато одаренныхъ юношей Англіи.
   Это былъ Францисъ Виллье, представитель одной изъ знатнѣйшихъ фамилій Англіи, погибшій на двадцатомъ году жизни. Старый вѣтвистый дубъ служилъ ему надгробнымъ памятникомъ.
   Зашло солнце; красноватый отблескъ вечерней зари разлился по цвѣтущей долинѣ Темзы, съ ея лѣсами, деревнями, покатыми возвышенностями и прекрасными обработанными полями. На обширномъ лугу передъ Кингстономъ, крыши котораго виднѣлись изъ зеленой массы деревьевъ, расположился эскадронъ драгунъ, утомленныхъ упорнымъ боемъ и преслѣдованіемъ непріятеля. Мѣстами разведены были костры и готовился ужинъ; у забора лежали раненые, найденные на различныхъ пунктахъ по окончаніи битвы.
   Франкъ Гербертъ сидѣлъ на берегу рѣки и задумчиво смотрѣлъ на зеркальную поверхность воды, въ которой отражалось розоватое безоблачное небо, холмы и деревья противоположнаго берега. Несмотря на красоту окружавшаго ландшафта и прелесть тихаго лѣтняго вечера, передъ глазами его упорно носился образъ умирающаго съ знакомыми милыми чертами. Это былъ отецъ Оливіи. Онъ встрѣтилъ его лицомъ къ лицу.-- Я давно ищу тебя! крикнулъ баронетъ и пришпорилъ свою лошадь, чтобы догнать его. Гербертъ видѣлъ, что сэръ Товій съ трудомъ держался на сѣдлѣ; панцырь его былъ залитъ кровью, полное лицо осунулось и поблѣднѣло... Баронетъ взглянулъ на него кроткими печальными глазами съ выраженіемъ горькой укоризны и глубокаго затаеннаго горя... О Боже, это были глаза Оливіи! Такъ смотрѣла она на него въ минуту ихъ послѣдней разлуки... Гербертъ чувствовалъ, что не въ состояніи защищаться противъ этого человѣка, неминуемая опасность грозила ему... Но силы измѣнили разгнѣванному отцу; мечь выпалъ изъ его рукъ; и онъ самъ тяжело опустился на землю къ ногамъ своего врага безъ малѣйшихъ признаковъ жизни.
   Но баронета не было въ числѣ раненыхъ собранныхъ на полѣ битвы: вѣроятно онъ доползъ до лѣсу и лежитъ гдѣ нибудь на опушкѣ лѣса освѣщеннаго вечерней зарей. Долго Гербертъ не могъ ни на что рѣшиться. Наконецъ, онъ подозвалъ одного изъ своихъ капитановъ, который сидѣлъ въ нѣсколькихъ шагахъ отъ него съ трубкой во рту.
   -- Если не ошибаюсь, вы Джойсъ знавали Чильдерлейскаго баронета, сэра Товія Кутсъ?
   Капитанъ вынулъ трубку изо рта и почтительно подошелъ къ своему начальнику.
   -- Разумѣется я зналъ его; и мнѣ будетъ очень жаль, если съ нимъ случилось какое нибудь несчастіе. Это былъ славный и честный человѣкъ; его можно упрекнуть только за то упорство, съ какимъ онъ поддерживалъ проигранное дѣло. Но у каждаго есть свои слабыя стороны. Одно несомнѣнно, что у него была щедрая рука, хорошій погребъ и прекрасный столъ. Клянусь честью Юргенъ Джойсъ никогда не забудетъ его гостепріимства.
   Гербертъ привыкъ къ многословію своего капитана, и поэтому терпѣливо выслушалъ его.-- Очень радъ, что не обманулся въ васъ Джойсъ, сказалъ онъ. Вотъ въ чемъ дѣло: я видѣлъ, какъ баронетъ упалъ съ лошади замертво. Его нѣтъ между ранеными, которые принесены сюда; онъ, вѣроятно, лежитъ гдѣ нибудь на опушкѣ лѣса... не мѣшало бы подать ему помощь...
   -- Понимаю, положитесь на меня полковникъ! Юргенъ Джойсъ никогда не оставитъ человѣка въ бѣдѣ!..
   -- Вы можете взять съ собой столько людей, сколько хотите.
   -- Нѣтъ, это лишнее! Если баронетъ умеръ, то ему бѣднягѣ не нужна ничья помощь; а если живъ, то чѣмъ меньше свидѣтелей, тѣмъ лучше!..
   -- Но что дѣлать съ нимъ, если вы найдете его живымъ?
   -- Я увезу его въ одинъ домъ, гдѣ онъ будетъ въ полной безопасности. Къ счастью я знаю людей, на которыхъ могу положиться, хотя теперь это большая рѣдкость!
   Гербертъ пожалъ руку капитану, который спокойно сѣлъ на прежнее мѣсто и, въ ожиданіи сумерекъ, закурилъ трубку.
   

ГЛАВА VI.
Капитанъ Джойсъ исполняетъ возложенное на него порученіе.

   На опушкѣ лѣса, у котораго, за нѣсколько часовъ передъ тѣмъ, происходилъ кровавый бой, царила мертвая тишина. Природа, безучастная къ страданіямъ и волненіямъ людей, опять вступила въ свои права; мѣсяцъ свѣтилъ все тѣмъ же ровнымъ серебристый свѣтомъ; птицы спокойно спали въ кустахъ, обрызганныхъ кровью.
   Въ глубинѣ небольшаго оврага лежалъ тяжело раненый человѣкъ; возлѣ него сидѣлъ Мартинъ Бумпусъ въ печальной позѣ, съ головой, опущенной на грудь.
   -- Господи, разсуждавъ про себя вѣрный слуга, еще этого не доставало, чтобы я лишился всей моей провизіи въ проклятой свалкѣ! Вино, мясо, хлѣбъ, водка -- все пропало...
   Такъ, въ важныхъ и мелкихъ случаяхъ жизни, каждый смотритъ на міръ съ своей точки зрѣнія. Въ этотъ день, гдѣ люди жертвовали жизнью для дѣла, которому служили по своимъ убѣжденіямъ, Мартинъ Бумпусъ съ болью въ сердцѣ оплакивалъ потерю провизіи. Но въ данномъ случаѣ утрата была для него тѣмъ чувствительнѣе, что онъ ничего не могъ предложить своему господину, чтобы подкрѣпить его силы. Баронетъ лежалъ на землѣ слабый и безпомощный; пульсъ его едва бился.-- Господи, воскликнулъ опять Бумпусъ, если бы я могъ добыть каплю вина,-- это возвратило бы его къ жизни!
   Полный мѣсяцъ выплылъ изъ набѣжавшихъ на него облаковъ, и освѣтилъ долину на далекомъ пространствѣ. Можно было различить каждый предметъ и тѣни, которыя ложились на землѣ; вдали виднѣлись бивуачные огни лагеря, расположеннаго близъ Кингстона. Но вотъ, среди ночной тишины, послышался отдаленный лошадиный топотъ.
   -- Кто бы это могъ быть? подумалъ Бумпусъ; нѣтъ ли у него съ собой фляжки съ виномъ...
   Онъ всталъ съ своего мѣста и вышелъ на опушку лѣса. Сухой хворостъ захрустѣлъ подъ его ногами. Баронетъ поднялъ голову; на лицѣ его выразилось безпокойство.
   -- Мартинъ, сказалъ онъ, обѣщай мнѣ, что ты не отдашь меня живымъ въ его руки!..
   Баронетъ говорилъ слабымъ прерывающимся голосомъ; несмотря на полусознательное состояніе, его мучила боязнь попасть въ руки ненавистнаго для него человѣка.
   -- Будьте спокойны, сэръ! этого никогда не случится! отвѣтилъ Мартинъ, окидывая внимательнымъ взглядомъ освѣщенную равнину. Лошадиный топотъ становился все слышнѣе; черное пятно, виднѣвшееся вдали, принимало все болѣе и болѣе опредѣленныя очертанія, и, наконецъ, можно было ясно разглядѣть фигуру всадника, который ѣхалъ по направленію лѣса. Этотъ, повидимому, въ свою очередь, замѣтилъ Бумпуса, потому что внезапно остановился и сойдя съ лошади повелъ ее за поводъ.
   Сердце вѣрнаго слуги усиленно билось; онъ ожидалъ съ нетерпѣніемъ приближенія незнакомца, хотя самъ не рѣшался идти къ нему на встрѣчу.-- Положимъ, осторожность никогда нелишняя! разсуждалъ онъ про себя. Это только доказываетъ его умъ, что онъ сошелъ съ лошади и хочетъ сперва узнать съ кѣмъ имѣетъ дѣло... Но я не понимаю чего онъ медлитъ!..
   Въ это время незнакомецъ подошелъ къ лѣсу на такое близкое разстояніе, что можно было различить его нарядъ при яркомъ лунномъ освѣщеніи. Бумпусъ обомлѣлъ отъ ужаса, убѣдившись, что передъ нимъ кромвельскій драгунъ и, вдобавокъ, не простой солдатъ, такъ какъ, сверхъ обычнаго краснаго мундира, рейтузъ, панцыря, шлема и сабли, на немъ былъ офицерскій шарфъ.
   -- Что за несчастіе! думалъ Бумпусъ, что будетъ съ моимъ бѣднымъ баронетомъ! Развѣ убѣжать скорѣе отсюда, чтобы отвлечь вниманіе этого господина... Но онъ сразу догонитъ меня...
   Незнакомецъ очутился передъ нимъ прежде чѣмъ онъ успѣлъ остановиться на какомъ нибудь рѣшеніи.
   -- Вы здѣшній? спросилъ онъ.
   -- Нѣтъ, возразилъ Мартинъ, но потомъ сообразивъ, что можетъ выдать себя неумѣстною откровенностью, поспѣшно добавилъ: да я здѣшній! Что вамъ угодно?
   -- Да и нѣтъ! Это не вяжется между собою, другъ мой! Неужели испугъ отбилъ у васъ память?
   -- Съ чего вы взяли, что я боюсь васъ? возразилъ Мартинъ обиженнымъ голосомъ; но тотчасъ же опомнился и перемѣнилъ тонъ. Дѣйствительно, сказалъ онъ, говоря правду, я немного струсилъ, когда вы заговорили со мной...
   Кавалеристъ засмѣялся добродушнымъ смѣхомъ и хлопнулъ Мартина по плечу.
   -- Вы напрасно представляетесь дуракомъ и хотите дурачить меня! сказалъ онъ. Мнѣ приходилось бывать въ разныхъ концахъ Англіи, и я готовъ поручиться головой, что вы крещены водой рѣки Кэма. По вашему выговору можно сразу узнать, что вы изъ Кембриджскаго графства.
   -- Если бы я даже былъ изъ Кембриджа, то кто же можетъ найти въ этомъ что нибудь дурное?
   -- Я и не думаю попрекать васъ вашей родиной! нигдѣ не встрѣчалъ я такого радушнаго гостепріимства, какъ въ Кембриджѣ... Но что съ вами другъ мой? вы имѣете такой видъ, какъ будто не ѣли цѣлыя сутки!
   Съ этими словами незнакомецъ досталъ изъ мѣшка, привязаннаго къ сѣдлу, кусокъ мяса и большой ломоть хлѣба и подалъ Бумпусу, который съ жадностью принялся ѣсть.
   -- Вотъ и прекрасно! продолжалъ онъ. Я знаю по опыту, что значитъ голодъ. Помню, какъ въ холодную апрѣльскую ночь, я привелъ цѣлую армію оборванцевъ на дворъ одного замка. Мы едва стояли на ногахъ отъ голода и жажды, и чтобы задать страху подняли адскій шумъ, пока, наконецъ, самъ владѣлецъ замка открылъ окно и спросилъ: кто мы и зачѣмъ пришли? У него въ это время были гости; но, тѣмъ не менѣе, этотъ добрый человѣкъ позвалъ меня наверхъ и угостилъ ростбифомъ, дичиной и такимъ прекраснымъ рейнскимъ виномъ, которое я не забуду до самой смерти... Сверхъ того, онъ приказалъ слугамъ накормить и напоить моихъ товарищей... Все это случилось въ Кембриджѣ; поэтому я буду всегда съ благодарностью вспоминать Кембриджъ и Чильдерлейскаго баронета!
   Мартинъ Бумпусъ слушалъ разскащика съ возрастающимъ интересомъ.
   -- Странное дѣло! воскликнулъ онъ, если бы не офицерскій мундиръ, то я готовъ былъ бы побожиться, что вы тотъ самый Юргенъ, котораго я видѣлъ нѣсколько лѣтъ тому назадъ!
   -- Вы не ошиблись, мое имя Юргенъ... Юргенъ Джойсъ. Въ то время я былъ безбожный бродяга; но война великое дѣло! Если васъ не убъютъ наповалъ и не искрошатъ въ куски, то всегда есть возможность выйти въ люди! Но скажите мнѣ, пожалуйста, гдѣ вы встрѣчали меня? я рѣшительно не помню васъ!
   -- Да война производитъ странныя превращенія! Одного она повыситъ, а другого унизитъ и сдѣлаетъ такимъ несчастнымъ, что когда оба встрѣтятся опять черезъ извѣстный промежутокъ времени, то не могутъ узнать другъ друга!.. Я Мартинъ Бумпусъ, бывшій дворецкій сэра Товія Кутсъ, Чильдерлейскаго баронета. Когда вы были въ замкѣ, я прислуживалъ за столомъ, и затѣмъ, по приказанію баронета, накормилъ вашихъ товарищей...
   -- Мартинъ Бумпусъ! воскликнулъ капитанъ Джойсъ, заключивъ его въ свои объятія. Мой дорогой другъ! Развѣ могъ я ожидать, что встрѣчу васъ въ этомъ лѣсу въ такой поздній часъ ночи!.. Какъ жаль, что вы и вашъ господинъ роялисты и присоединились къ этой шайкѣ бунтовщиковъ, которыхъ мы разбили сегодня на голову... Тѣмъ не менѣе Юргенъ Джойсъ никогда не отвернется отъ тѣхъ, которые были добры къ нему, какъ бы ни мѣнялись обстоятельства, но сердце всегда остается сердцемъ!
   -- Значитъ я могу довѣриться вамъ. Вы поможете моему бѣдному господину? онъ тяжело раненъ.
   -- Скажите только, гдѣ онъ! Я собственно и пришелъ сюда съ тою цѣлью, чтобы спасти его.
   -- Никто, кромѣ Бога не могъ навести васъ на эту мысль!..
   -- Не все ли вамъ равно кто послалъ меня сюда! Весь вопросъ въ томъ: довѣряете ли вы мнѣ или нѣтъ?
   -- Да, и отъ всего сердца! Я васъ тотчасъ же сведу къ нему...
   Бумпусъ пошелъ впередъ, капитанъ слѣдовалъ за нимъ и велъ за собою лошадь. Сдѣлавъ нѣсколько шаговъ, они увидѣли баронета, лежавшаго на землѣ, въ томъ же неподвижномъ положеніи.
   -- Бѣдный человѣкъ! воскликнулъ Джойсъ взволнованнымъ голосомъ. Кто могъ ожидать три года тому назадъ, что ему будетъ нужна моя помощь. Сэръ Товій! Сэръ Товій! повторилъ онъ, прикоснувшись рукою къ плечу раненаго. Я принесъ вамъ вина, выпейте глотокъ.
   -- Мнѣ ничего ненужно, отвѣтилъ баронетъ, не открывая глазъ. Я хочу умереть, оставь меня!
   -- Онъ принимаетъ васъ за меня, сказалъ шопотомъ Бумпусъ. Сегодня у него нѣтъ другого отвѣта, кромѣ этого!
   -- Все равно, лишь бы онъ выпилъ вина; это подкрѣпитъ его!.. Сэръ Товій выслушайте меня...
   -- Я видѣлъ какъ упалъ герцогъ Виллье сказалъ баронетъ. Его убили на моихъ глазахъ! я не могъ помочь ему...
   -- Онъ умеръ, его пѣсня спѣта! возразилъ Джойсъ, мы всѣ должны умереть... Выпейте глотокъ мой добрый сэръ!...
   -- Оставь меня въ покоѣ!.. отвѣтилъ баронетъ. На что мнѣ жизнь! Лучшіе люди умерли... Остались негодяи, измѣнники!.. Бѣдный, бѣдный король!
   -- Король живъ, никто не тронетъ его въ Каррисбрукѣ. Выпейте за его здоровье сэръ, сказалъ Джойсъ, и наклонивъ фляжку, вылилъ нѣсколько капель въ ротъ баронету. Вотъ такъ! но одно вино не поможетъ, необходимо съѣсть что нибудь!
   Сострадательный самарянинъ поднялся на ноги, чтобы достать остатки своей провизіи; но въ этотъ моментъ баронетъ открылъ глаза. Видъ краснаго мундира сразу пробудилъ въ немъ энергію и привелъ въ состояніе крайняго нервнаго возбужденія. Онъ наполовину приподнялся съ земли, опираясь на локоть здоровой руки.-- Прочь отсюда! проговорилъ онъ съ гнѣвомъ.-- Мнѣ не нужно твоей помощи!.. Мартинъ, Мартинъ! неужели и ты рѣшился предать меня! Теперь я въ плѣну и въ его рукахъ!..
   -- Вы напрасно упрекаете меня сэръ! Мартинъ Бумпусъ никогда не былъ и не будетъ измѣнникомъ! а этотъ человѣкъ желаетъ вамъ добра; его зовутъ Юргенъ Джойсъ. Три года тому назадъ вы оказали ему гостепріимство въ вашемъ замкѣ!..
   -- Негодяй! пробормоталъ баронетъ.-- Вмѣсто того, чтобы защищать короля, онъ служитъ бунтовщикамъ!
   -- Не знаю, какая была бы польза изъ того, что я теперь лежалъ бы гдѣ нибудь раненый или убитый! Успокойтесь сэръ! Вамъ нечего бояться меня; какъ бы вы не бранили меня, я готовъ все перенести отъ васъ, потому что знаю, что вы добрый и хорошій человѣкъ и не всегда бываете въ такомъ дурномъ расположеніи духа! Перестаньте сердиться сэръ, покушайте мяса и выпейте еще вина...
   -- Будь я проклятъ, если я съѣмъ одинъ кусокъ! возразилъ съ раздраженіемъ баронетъ.
   -- Остановитесь сэръ! христіанинъ не долженъ позволять себѣ подобныхъ выраженій. Въ былыя времена я самъ легко относился къ религіи; нужда научила меня молиться... Ну да что говорить объ этомъ, проповѣдь мнѣ не къ лицу. Вспомните о вашихъ дѣтяхъ сэръ!
   -- Моихъ дѣтяхъ! воскликнулъ баронетъ.-- Смѣешь ли ты мнѣ напоминать о нихъ, когда самъ предалъ своего сѣдаго дряхлаго отца и отправилъ его въ изгнаніе...
   -- Если я исполнилъ долгъ честнаго человѣка, то это еще не доказательство, чтобы я былъ дурнымъ сыномъ!.. Да избавитъ Богъ всякаго отъ тѣхъ мукъ, которыя я испыталъ тогда! Поэтому вашъ упрекъ не трогаетъ меня сэръ. Это было самое тяжелое испытаніе, какое можетъ вынести человѣкъ! Тотъ часъ, который я провелъ съ веревкой на шеѣ въ ожиданіи висѣлицы показался мнѣ вдвое короче тѣхъ минутъ, которыя я простоялъ передъ моимъ разгнѣваннымъ отцомъ!
   Глубокая непритворная грусть, которая слышалась въ словахъ Джойса тронула доброе сердце баронета; онъ замолчалъ.
   Между тѣмъ Джойсъ поднялъ свою фляжку, лежавшую на землѣ и подалъ ее баронету:-- Выпейте немного вина сэръ; это подкрѣпитъ ваши силы. Я пришелъ сюда съ единственною цѣлью помочь вамъ, и вы не можете сомнѣваться въ этомъ... Черезъ часъ пройдетъ патруль, и если онъ захватитъ васъ здѣсь, то вамъ не избѣжать плѣна...
   Баронетъ поспѣшно выпилъ нѣсколько глотковъ вина; плѣнъ пугалъ его болѣе всего на свѣтѣ; холодный потъ выступилъ на его лбу при одной мысли, что онъ попадетъ въ руки Герберта.-- Нѣтъ, сказалъ онъ, этому не бывать! Я готовъ пожертвовать послѣдней Каплей моей крови, чтобы избѣжать подобнаго позора!.. Объясни мнѣ пожалуйста Юргенъ, какъ ты попалъ сюда, въ эту отдаленную часть лѣса, когда всѣ твои товарищи вѣроятно давно отдыхаютъ Послѣ битвы?
   -- Назовите это случайностью, если вы вѣрите въ нее; пуританинъ сказалъ бы, что это "рука Божія!.." Но мы и такъ потеряли много времени въ разговорахъ... Позвольте осмотрѣть вашу Рану сэръ!
   Джойсъ всталъ на колѣни передъ баронетомъ и осторожно снялъ съ него тяжелый панцырь. Пуля ударила подъ лѣвую руку и засѣла въ груди. Трудно было рѣшить какъ глубоко прошла она; но очевидно легкія не были тронуты, потому что баронетъ былъ живъ до сихъ поръ и находился сравнительно въ хорошемъ состояніи, несмотря на большую потерю крови. Вся опасность заключалась въ томъ, что больной такъ долго оставался безъ всякой помощи. Джойсъ заткнулъ рану корпіей и сдѣлалъ полотняную перевязку.
   Баронетъ сразу почувствовалъ облегченіе; вмѣстѣ съ тѣмъ въ немъ проснулась привязанность къ жизни.
   -- Теперь я въ твоихъ рукахъ Юргенъ, что ты хочешь дѣлать со мной?
   -- Если вы ничего не имѣете противъ того сэръ, то я свезу васъ къ моимъ друзьямъ, гдѣ вы будете также безопасны какъ у себя дома. Три года тому назадъ вы оказали мнѣ благодѣяніе и отнеслись ко мнѣ съ участіемъ. Я поклялся тогда, что никогда не забуду этого! Теперь я очень радъ, что представился случай оказать вамъ услугу. Я передамъ васъ въ вѣрныя руки и прощусь съ вами...
   -- Ты хорошій человѣкъ Юргенъ, сказалъ съ сердечнымъ умиленіемъ баронетъ, протягивая ему руку.-- Какія бы ни были у тебя недостатки, но въ тебѣ нѣтъ коварства. Распоряжайся мною по твоему усмотрѣнію.
   Джойсъ съ помощью Бумпуса посадилъ баронета на свою лошадь; затѣмъ осторожно вывелъ ее изъ лѣсу на равнину, освѣщенную луной. Лошадь шла медленнымъ, но вѣрнымъ шагомъ по густой влажной травѣ. Мало по малу лѣсъ совсѣмъ скрылся изъ виду; и только вдали близъ Кингстона еще нѣкоторое время мелькали огоньки на томъ мѣстѣ гдѣ Франкъ Гербертъ расположился со своими драгунами. Но вотъ между деревьями блеснула вода, и путники увидѣли передъ собою широкую рѣку, которая казалась серебряной при лунномъ освѣщеніи. Вскорѣ начался рядъ терассъ, подходившихъ къ самому берегу. Темные каштаны отсвѣчивали голубовато-зеленымъ свѣтомъ; между ними виднѣлись ослѣпительно бѣлыя мраморныя статуи. Паркъ, окаймленный вызолоченной желѣзной рѣшеткой, казался какимъ-то волшебнымъ садомъ, среди котораго на высокой терассѣ возвышался величественный замокъ -- Вотъ "Ham-Haus", резиденція графини Дизаръ! сказалъ капитанъ Джойсъ, обращаясь къ Бумпусу, такъ какъ баронетъ почти всю дорогу дремалъ, сидя на широкомъ покойной сѣдлѣ. Но знакомое имя заставило его очнуться.
   -- Если это домъ графини Дизартъ, сказалъ онъ, то я могу избавить васъ обоихъ отъ дальнѣйшихъ хлопотъ! Графиня Дизаръ вѣроятно не откажетъ въ гостепріимствѣ старому другу.
   -- Какъ, вы хотите остаться у графини Дизаръ? спросилъ съ удивленіемъ Джойсъ.
   -- Разумѣется, въ ея домѣ я буду безопаснѣе, чѣмъ гдѣ либо.
   -- Безопаснѣе! но развѣ вамъ неизвѣстно сэръ, что домомъ графини управляетъ Пиккерлингъ!
   Лицо баронета еще больше поблѣднѣло при этомъ извѣстіи. Не ошибка ли это? спросилъ онъ. Можетъ быть ты перепуталъ фамиліи мой другъ! Мнѣ кажется невѣроятнымъ, чтобы Пиккерлингъ могъ попасть сюда!
   -- Я также увѣренъ въ этомъ, какъ въ томъ, что мое имя Юргенъ Джойсъ. Я встрѣтилъ этого негодяя у рѣшетки парка, въ нѣсколькихъ шагахъ отъ того мѣста, гдѣ мы стоимъ теперь. Это было какъ разъ на другой день послѣ того вечера, когда въ башнѣ было тайное совѣщаніе, на которомъ вы присутствовали сэръ вмѣстѣ съ другими кавалерами.
   -- Тебѣ также извѣстно это. Значитъ я не ошибся! эта проклятая жидовка выдала насъ!..
   -- Нѣтъ, сэръ, вы напрасно обвиняете эту честную, благородную и добрую дѣвушку. Ее насильно притащилъ въ башню одинъ молодой лордъ въ надеждѣ, что она согласится быть его любовницей. Въ это время другой негодяй стоялъ за дверьми и подслушивалъ. Повѣрьте моему честному слову, что васъ выдалъ Пиккерлингъ.
   -- Вотъ объясняется еще одна загадка! сказалъ баронетъ съ глубокимъ вздохомъ. Кто могъ ожидать подобнаго совпаденія. Дѣлать нечего; вези меня куда ты хотѣлъ.
   -- Согласны ли вы сэръ отправиться къ той еврейкѣ, которая такъ не нравится вамъ? спросилъ Джойсъ.
   -- Дѣлай что хочешь, мои счеты окончены! Тѣ, на которыхъ я всего менѣе надѣялся хлопочутъ о моемъ спасеніи; а люди, которыхъ я осыпалъ благодѣяніями, измѣняютъ мнѣ...
   -- Не всѣ! мой добрый сэръ, не всѣ!.. проговорилъ съ сдержаннымъ рыданіемъ Мартинъ, цѣлуя холодную руку своего господина.
   -- Къ счастью не всѣ, проговорилъ медленно и задумчиво баронетъ. Это одно еще привязываетъ меня къ жизни...
   

ГЛАВА VII.
Друзья капитана Джойса.

   На разсвѣтѣ сэръ Товій, сопровождаемый своими спутниками, проѣхалъ мостъ черезъ Темзу и ворота ведущія въ Сити. Часовые безпрекословно пропускали небольшое шествіе, по первому слову капитана, тѣмъ болѣе, что онъ изъ предосторожности прикрылъ сэра Товія своимъ плащемъ.
   Полное безмолвіе дарило на улицахъ Сити; высокіе дома съ шпицами на разукрашенныхъ крышахъ мрачно обрисовывались на сѣроватомъ фонѣ неба. Путники миновали Leadenhall-Sreet, одну изъ лучшихъ и наиболѣе широкихъ улицъ тогдашняго Лондона съ прекрасными богатыми лавками, которыя были закрыты наглухо въ этотъ ранній часъ утра. Отсюда они свернули на площадь и, проѣхавъ еще нѣсколько улицъ и переулковъ, знакомыхъ Джойсу съ ранняго дѣтства, остановились передъ домомъ, нижній этажъ котораго былъ окруженъ лѣсами и повидимому отдѣлывался заново.
   -- Этотъ домъ сильно пострадалъ во время послѣдняго возмущенія, сказалъ Джойсъ; бунтовшики выломали двери и разбили окна; затѣмъ подоспѣли наши пули, чтобы выгнать негодяевъ изъ чужаго занятаго ими гнѣзда. Между тѣмъ бѣднымъ жителямъ досталось отъ тѣхъ и другихъ. Такъ, бываетъ всегда во время войны; мирнымъ гражданамъ приходится терпѣть отъ друга и недруга...
   -- Ей, кто-тамъ! кажется наверху огонь.
   Дѣйствительно въ одномъ изъ оконъ верхняго этажа былъ видѣнъ мерцающій огонь небольшой лампы, тускло горѣвшей при бѣловатомъ свѣтѣ наступающаго утра. Слабый золотистый отблескъ восходящаго солнца окрашивалъ шпицъ на крышѣ, такъ что теперь можно было ясно различить темныя стѣны и рѣзьбу на окнахъ.
   -- Эй, кто тамъ? крикнулъ еще разъ Джойсъ и, ударивъ кулакомъ о дверь, вернулся на средину улицу. Черезъ минуту отворилось окно и показалась сѣдая голова въ черной ермолкѣ.
   -- Доброе утро, другъ мой Авраамъ, крикнулъ капитанъ веселымъ голосомъ.-- Простите, что такъ рано потревожилъ васъ! Должно быть не больше трехъ часовъ; но солдату не приходится разбирать время. Сдѣлайте одолженіе, сойдите скорѣе внизъ мой почтенный другъ; вы знаете, что вамъ нечего бояться Юргена Джойса!
   -- Призываю Бога въ свидѣтели, что вы всегда желанный гость въ моемъ домѣ г-нъ Джойсъ, возразилъ старикъ.-- Мы еще въ долгу у васъ за Мануэллу! Милости просимъ...
   Окно закрылось; вслѣдъ затѣмъ изъ дома вышелъ Авраамъ и дружески пожалъ руку Джойсу, который сдѣлалъ нѣсколько шаговъ ему на встрѣчу.
   -- Вотъ я привезъ вамъ раненаго, сказалъ Джойсъ снимая плащъ съ баронета. Дайте ему пріютъ въ вашемъ домѣ; у васъ онъ будетъ безопаснѣе, чѣмъ гдѣ либо.
   Авраамъ въ первую минуту онѣмѣлъ отъ удивленія, когда увидѣлъ лицо человѣка, который съ такимъ жестокосердіемъ выгналъ его съ семьей изъ своего замка въ бурную дождливую ночь. Непріязненнное чувство проснулось въ его сердцѣ; но онъ тотчасъ пересилилъ себя и въ глубинѣ своего набожнаго сердца поблагодарилъ Бога, что ему представляется случай заплатить добромъ за зло.
   -- Это Чильдерлейскій баронетъ, продолжалъ капитанъ; онъ былъ въ числѣ роялистовъ, которыхъ мы разбили вчера при Кингстонѣ.
   -- Я тотчасъ же узналъ его, сказалъ Авраамъ;-- и обѣщаю вамъ сдѣлать все отъ меня зависящее, чтобы ему было хорошо въ моемъ домѣ.
   -- Я былъ увѣренъ въ этомъ! Разумѣется онъ нехорошо поступилъ, выгнавъ васъ тогда изъ своего замка вмѣстѣ съ другими плѣнниками, несмотря на проливной дождь, и еще спустилъ на васъ своихъ собакъ... Нужно сказать правду, превосходные псы!.. Разумѣется я не оправдываю этого поступка, но, повѣрьте, онъ въ душѣ хорошій человѣкъ...
   -- Говорите тише, онъ можетъ услышать! прервалъ Авраамъ и, подойдя къ баронету, осторожно снялъ его съ сѣдла съ помощью Мартина.
   Сэръ Товій не узналъ еврея, которому нѣкогда нанесъ такое кровное оскорбленіе; но увидѣлъ съ перваго раза, что онъ принадлежитъ къ ненавистному для него племени. Тѣмъ не менѣе онъ настолько ослабъ физически и нравственно и смирился духомъ, что безпрекословно согласился войдти въ его домъ.
   -- Опирайтесь крѣпче на мою руку сэръ, у меня хватитъ силъ довести васъ! сказалъ Авраамъ и взявъ подъ руку баронета, осторожно повелъ его въ домъ.
   -- Вы не спрашиваете, кто я и что побудило меня обратиться къ вашему гостепріимству? сказалъ баронетъ.
   -- Вы больны и устали съ дороги, къ чему стану я еще больше утомлять васъ пустыми вопросами.
   -- Мое присутствіе въ вашемъ домѣ можетъ навлечь на васъ гнѣвъ высшихъ властей... Вы будете раскаяваться въ своемъ гостепріимствѣ!
   -- Не безпокойтесь объ этомъ, сэръ, войдите пожалуста. Разговоры должны утомлять васъ; здѣсь вы отдохнете немного съ дороги, пока мы приготовимъ вамъ болѣе удобное помѣщеніе.
   Съ этими словами хозяинъ дома ввелъ баронета въ свой кабинетъ и, усадивъ въ покойное кресло, удалился. Это была небольшая комната, почти темная въ этотъ часъ утра, съ небольшимъ окномъ, выходившимъ на улицу. Вдоль стѣнъ на полкахъ виднѣлись книги въ темныхъ кожаныхъ переплетахъ; на столѣ, у котораго сидѣлъ баронетъ, лежала открытая книга и горѣла лампа.
   Капитанъ Джойсъ остался внизу съ лошадью.-- Нужно дать отдыхъ Мануэллѣ! разсуждалъ онъ про себя;-- она сдѣлала не малый путь; скоро намъ прійдется возвращаться обратно въ лагерь! Пойдемъ со мной Мартинъ, посмотримъ нельзя ли будетъ добыть овса! Капитанъ привязалъ лошадь на дворѣ и вошелъ въ домъ въ сопровожденіи Мартина.
   Между тѣмъ Авраамъ, узнавъ, что его домашніе встали, вышелъ къ нимъ, чтобы сдѣлать распоряженія относительно комнаты для больного и подготовить Мануэллу къ неожиданной встрѣчѣ.
   Мануэлла тотчасъ же поспѣшила къ отцу Оливіи, какъ только узнала о постигшемъ его несчастій. Баронетъ сидѣлъ неподвижно въ креслѣ съ закрытыми глазами, закинувъ назадъ голову. Дневной свѣтъ началъ проникать въ комнату, хотя лампа все еще горѣла распространяя свой тусклый красноватый свѣтъ на корешки книгъ и низкій потолокъ. Мануэлла остановилась на порогѣ, разсматривая знакомыя черты лица чильдерлейскаго владѣльца, которыя напоминали ей лучшее и самое тревожное время ея жизни, пока чувство любви, благодарности и состраданія настолько пересилило ее, что она вслухъ воскликнула: моя бѣдная Оливія!
   Эти слова пробудили баронета изъ его болѣзненной дремоты. Онъ открылъ глаза и увидѣлъ Мануэллу, которая опустилась передъ нимъ на колѣни, и, заливаясь слезами, поцѣловала его руку.
   -- Что это значитъ? спросилъ баронетъ слабымъ голосомъ, дѣлая надъ собою усиліе, чтобы припомнить, гдѣ онъ.-- Ты ли это Мануэлла.
   -- Да, возразила она, самъ Богъ привелъ васъ сюда!
   Сознаніе дѣйствительности сразу охватило несчастнаго человѣка съ поразительной ясностью.
   -- Если Господь послалъ меня сюда, то развѣ для того, чтобы заставить меня выпить до дна чашу горести, воскликнулъ онъ. Лучше было бы изойти кровью въ лѣсу, чѣмъ испытывать тѣ страданія, которыя я выношу теперь... Бѣдная дѣвочка я всегда относился враждебно къ тебѣ...
   -- Но ваша дочь Оливія всегда любила меня.
   -- Я почувствовалъ къ тебѣ непріязнь съ той минуты, какъ ты вошла въ мой домъ... Потомъ мнѣ казалось, что ты причина охлажденія моей дочери ко мнѣ.
   -- Какъ только я узнала это, мнѣ не оставалось иного исхода кромѣ разлуки съ Оливіей...
   -- У меня не было ни малѣйшаго подозрѣнія, что ты еврейка, иначе я никогда на позволилъ бы тебѣ переступить порогъ моего дома.
   -- Даже при томъ условіи, еслибы я была какъ въ то время, больная, одинокая, всѣми брошенная? спросила Мануэлла.
   -- Даже тогда! отвѣтилъ сэръ Товій! Вѣроятно Господь наказываетъ меня, что я встрѣчаю состраданіе со стороны тѣхъ людей, къ которымъ всегда относился съ пренебреженіемъ и ненавистью!.. Я даже разсердился на великодушнаго Франциса Виллье, когда онъ началъ защищать тебя. Я былъ увѣренъ, что ты подслушала нашъ разговоръ въ башнѣ и предала насъ...
   -- Надѣюсь, что вы больше не думаете этого!
   -- Нѣтъ, клянусь честью! Жалѣю, что не могу повторить этого покойному герцогу Виллье.
   -- Развѣ онъ умеръ? спросила Мануэлла встревоженнымъ голосомъ.
   -- Да, его убили на моихъ глазахъ подъ дубомъ, отвѣтилъ съ глубокимъ вздохомъ баронетъ; а братъ его Бокингемъ живъ!
   Мануэлла ничего не отвѣтила; только густая краска выступила на ея щекахъ.
   -- Такъ всегда бываетъ на свѣтѣ, продолжалъ печально баронетъ. Благородные великодушные люди умираютъ преждевременно, потому что они слишкомъ хороши для этого міра! Кругомъ видишь подлость и измѣну, такъ что для честнаго человѣку ничего не остается какъ покончить съ жизнью. Что можетъ его привязывать къ ней? Стоитъ ли жить, чтобы видѣть какъ торжествуютъ негодяи!
   -- Но у каждаго человѣка есть свои обязанности сэръ и болѣе или менѣе широкій кругъ дѣятельности. У васъ богатое помѣстье, дѣти, собственный домъ!
   -- Собственный домъ! повторилъ баронетъ. Ты не знаешь Кромвеля. Не сегодня завтра наложенъ будетъ секвестръ на все мое имущество за мою преданность королю. Я оставлю своихъ дѣтей нищими, безъ крова и родины... О Господи, воскликнулъ баронетъ, поднявъ глаза къ небу, услышь мою единственную молитву: сжалься надъ моими бѣдными дѣтьми, чтобы я могъ сказать умирая хвала тебѣ!.. Если люди сдѣлали мнѣ зло, то Ты отнялъ у меня теперь все, что мнѣ было дорого въ жизни!..
   Это своеобразное проявленіе набожности тронуло Мануэллу до слезъ. Вы сдѣлали что могли сэръ, сказала она ласково; вы готовы были пожертвовать своими дѣтьми, жизнью, всѣмъ имуществомъ ради убѣжденія. Больше этого нельзя требовать отъ человѣка!
   -- Но меня мучитъ, что все это было напрасно и что изъ-за этого еще много будетъ пролито крови... но кто спасетъ короля и приведетъ его въ Уайтголль!.. Нѣтъ Мануэлла, все, что ты говорила, не болѣе какъ пустыя утѣшенія, они также дѣйствительны какъ всякія лекарства. О Боже какая боль! воскликнулъ баронетъ, схватившись за грудь; лицо его, раскраснѣвшееся во время разговора, опять покрылось мертвою блѣдностью.
   -- Что съ вами сэръ? спросила Мануэлла, вы больнѣе, нежели вы думаете! Позвольте мнѣ перевязать вашу рану!..
   Она смотрѣла на него съ мольбой своими большими кроткими глазами; въ нихъ выразилось такое непритворное безпокойство и столько искренняго теплаго участія, что баронетъ былъ тронутъ до глубины души. Нѣтъ дитя мое, сказалъ онъ, ласково положивъ руку на голову дѣвушки. Почтенный хозяинъ этого дома вѣроятно призоветъ доктора и онъ перевяжетъ мою рану. Но есть другія раны, которыя еще больнѣе; онѣ излѣчиваются мало по малу, ихъ можетъ облегчить только доброе и искреннее слово участія. Иди дитя мое! Мнѣ нуженъ покой...
   Онъ дружески протянулъ ей руку, которую молодая дѣвушка поцѣловала съ нѣжностью, и затѣмъ удалилась изъ комнаты чуть слышными шагами. Сойдя внизъ, она уже не застала Авраама, который поспѣшилъ къ м-ру Никласу, чтобы сообщить ему о случившемся. Онъ считалъ неудобнымъ утаить пребываніе баронета въ своемъ домѣ отъ секретаря Кромвеля, такъ какъ укрывательство одного изъ роялистовъ, стоявшихъ тогда въ открытой враждѣ съ правительствомъ, было немаловажнымъ преступленіемъ, хотя въ то же время ему казалось вполнѣ естественнымъ дать убѣжище больному раненому старику, который никому не могъ сдѣлать вреда. Онъ засталъ своего друга одѣтымъ и за работой, потому что м-ръ Никласъ пользовался отсутствіемъ Кромвеля, чтобы подвинуть свое полемическое сочиненіе въ пользу евреевъ, которое требовало долгаго и внимательнаго изученія Библіи, отцовъ церкви, духовныхъ и свѣтскихъ писателей.
   М-ръ Никласъ внимательно выслушалъ разсказъ Авраама; но не могъ сразу дать отвѣта, такъ какъ вообще не отличался быстротою соображенія. Наконецъ, послѣ довольно продолжительнаго молчанія, онъ замѣтилъ, что дѣло должно остаться, въ величайшемъ секретѣ, потому что жители Лондонскаго Сити не расположены къ евреямъ и воспользуются первымъ поводомъ, чтобы погубить Авраама и его семью.
   -- Но само собою разумѣется, добавилъ онъ, нельзя сообразоваться съ узкими понятіями этихъ торгашей! Они и безъ того подняли голову, позволяютъ себѣ разныя выходки противъ друзей свободы; и даже толкуютъ о необходимости опять вступить въ переговоры съ каррисбрукскимъ плѣнникомъ. Дай Богъ, чтобы скорѣе вернулся Кромвель, тогда дѣла примутъ иной оборотъ... Во всякомъ случаѣ другъ мой, я совѣтую вамъ поступать согласно предписаніямъ вашей религіи и положиться на милосердіе Божіе!
   -- Я такъ и сдѣлаю! сказалъ Авраамъ и взявъ адресъ доктора, отправился къ нему, между тѣмъ какъ м-ръ Никласъ вновь принялся за работу.
   Въ это время вошло солнце и освѣтило своими золотистыми лучами гостепріимный домъ: въ Duke-Streets, гдѣ чильдерлейскій баронетъ нашелъ себѣ вѣрный пріютъ послѣ всѣхъ испытанныхъ имъ волненій и утомительной походной жизни подъ открытымъ небомъ. Хотя нижній этажъ дома еще былъ окруженъ лѣсами съ наружной стороны, но внутри его ничего не напоминало о недавнемъ погромѣ. Комнаты имѣли прежній уютный видъ; сквозь свѣтлыя окна глядѣло голубое утреннее небо. Спокойно и тихо было во всемъ домѣ; здѣсь снова жили люди довольные своей судьбой.
   Но всѣхъ счастливѣе и довольнѣе въ это утро казался капитанъ Юргенъ Джойсъ, когда онъ съ помощью Мартина, притащилъ на дворъ цѣлый мѣшокъ отборнаго овса и поставилъ передъ лошадью. Затѣмъ, снявъ съ нее сѣдло, онъ съ умиленіемъ смотрѣлъ, какъ голодное животное принялось за ѣду.
   Мануэлла застала его за этимъ занятіемъ.
   -- Мой дорогой другъ, сказала она, протягивая ему обѣ руки, наконецъ-то я отыскала васъ. Надѣюсь, что вы погостите у насъ?..
   Но капитанъ Джойсъ не слушалъ ее: Посмотрите, какой у ней аппетитъ! воскликнулъ онъ, указывая на лошадь, голова которой была наполовину зарыта въ овсѣ.
   Въ эту минуту Мануэлла увидѣла Мартина Бумпуса, сидѣвшаго на каменной скамьѣ въ нѣсколькихъ шагахъ отъ лошади. Она ласково поздоровалась съ нимъ и спросила объ Оливіи.
   -- Что вамъ сказать на это миссъ! отвѣтилъ Бумпусъ, который былъ въ самомъ мрачномъ настроеніи духа. Она осталась одна въ огромномъ пустомъ замкѣ; и вѣроятно испугается не на шутку, когда узнаетъ, что случилось съ нашимъ баронетомъ!
   Мануэлла задумчиво опустила глаза.
   -- Вѣроятно ее ожидаетъ еще другое несчастіе, продолжалъ Бумпусъ; скоро въ замокъ явятся эти проклятые круглоголовые и выгонятъ ее на улицу!
   -- Я просилъ бы тебя не выражаться такимъ образомъ въ моемъ присутствіи, замѣтилъ капитанъ.
   -- Развѣ я говорю неправду? проворчалъ Мартинъ. Посмотрѣли бы вы, что они сдѣлали съ нашей красивой деревенской церковью! У меня просто сердце обливается кровью, когда я подумаю, что тоже будетъ и съ Чильдерлейскимъ замкомъ...
   На то война! возразилъ хладнокровно капитанъ. Сегодня торжествуютъ одни, завтра другіе. Если бы ты Мартинъ служилъ, какъ я подъ начальствомъ Тилли и видѣлъ, что дѣлалось въ Германіи, то убѣдился бы, что сравнительно съ этимъ здѣшняя война Дѣтская забава... Повѣрьте моя дорогая миссъ, что Мартинъ голоденъ; и поэтому смотритъ на все сквозь черные очки; дайте ему поѣсть и вы увидите, что онъ сдѣлается другимъ человѣкомъ!
   Мануэлла пригласила обоихъ собесѣдниковъ въ комнату нижняго этажа и подала имъ обильный завтракъ, который одинаково пришелся по вкусу побѣдителю и побѣжденному, тѣмъ болѣе, что передъ ними стояла большая кружка вина.
   Вскорѣ послѣ того пришелъ Авраамъ съ извѣстіемъ, что докторъ обѣщалъ навѣстить больнаго. Капитанъ Джойсъ, поговоривъ немного съ хозяиномъ, всталъ изъ-за стола чтобы отправиться въ обратный путь. Онъ вышелъ на дворъ и, вычистивъ лошадь, привязалъ къ сѣдлу мѣшокъ съ оставшимся овсомъ.
   -- Теперь ты сыта, сказалъ онъ обращаясь къ лошади, а это мы возьмемъ съ собою! Солдатъ не долженъ ничѣмъ пренебрегать; сегодня онъ и лошадь сыты по горло, а завтра они должны умирать отъ голоду!..
   Затѣмъ, Джойсъ подошелъ къ Аврааму, который вышелъ изъ дому съ Мануэллой, чтобы проводить его: -- До свиданія мои дорогіе друзья, сказалъ онъ. Вы не пожалѣете, что дали пріютъ этому несчастному баронету! Васъ поблагодаритъ за это человѣкъ поважнѣе меня, бѣдняка!...
   Авраамъ съ удивленіемъ посмотрѣлъ на капитана.
   -- Разумѣется, я ничего не могу обѣщать за него, продолжалъ Джойсъ; но онъ узнаетъ о вашемъ великодушномъ поступкѣ, и при случаѣ не забудетъ васъ.
   -- Это не можетъ быть Кромвель, замѣтилъ Авраамъ, онъ теперь въ походѣ!..
   -- Я и не думаю говорить о немъ!
   -- Вѣроятно вашъ полковникъ, Франкъ Гербертъ! сказала Мануэлла, положивъ свою руку на плечо капитану.
   -- Моя дорогая миссъ, возразилъ онъ, не спрашивайте меня! Вы знаете, что можете заставить меня выболтать все, что вамъ угодно. Не требуйте этого! Я не имѣю права отвѣтить на вашъ вопросъ.
   Мануэлла замолчала; но улыбка, освѣтившая ея очаровательное личико и блескъ темныхъ глазъ, ясно показывали, что она не сомнѣвается въ справедливости своей догадки.-- Если Оливія дѣйствительно обязана спасеніемъ своего отца Франку Герберту, думала она, то еще не все потеряно! Естественно, что Гербертъ желаетъ сохранить тайну: полковнику Кромвелевской арміи небезопасно спасти жизнь человѣку, который замѣшанъ въ заговорѣ роялистовъ и поднялъ оружіе противъ правительства. Во всякомъ случаѣ, я никому не скажу объ этомъ, даже Оливіи...
   Капитанъ Джойсъ сѣлъ на лошадь.-- Прощайте, до свиданія, крикнулъ онъ и, закуривъ трубку, выѣхалъ изъ воротъ. Вскорѣ онъ повернулъ въ одну изъ ближайшихъ улицъ и скрылся изъ виду.
   Между тѣмъ, больнаго уложили въ постель въ одной изъ отдаленныхъ комнатъ дома, которая была приготовлена для него. Она была въ верхнемъ этажѣ. Отсюда открывался видъ на крыши и далекій горизонтъ; въ то время онъ еще не былъ закрытъ облаками дыма и массой каменныхъ строеній. Сидя въ комнатѣ, можно было видѣть рядъ холмовъ, которые тянутся съ востока на сѣверъ; по вечерамъ ихъ освѣщалъ отблескъ заходящаго солнца. Черезъ открытыя окна весной и лѣтомъ комната наполнялась запахомъ цвѣтовъ и свѣжей зелени. Нынѣшній лондонскій житель невольно улыбнется при одной мысли, что можно дышать чистымъ воздухомъ и любоваться небомъ въ такихъ населенныхъ пунктахъ города, какъ "Duke's Place" или "Pettycoat-Lane". Но въ тѣ времена было не то, что теперь. Въ комнатѣ больнаго баронета было свѣтло и прохладно съ ранняго утра до заката солнца. Изъ оконъ видѣнъ былъ прекрасный ландшафтъ, на величественную зеленую равнину, которая начиналась тотчасъ за городской стѣной. Всюду виднѣлись сады и павиліоны; между ними извивалась серебристая рѣчка, текущая въ Темзу; вдали на вершинѣ холмовъ стояли вѣтряныя мельницы и при малѣйшемъ вѣтрѣ размахивали своими широкими крыльями.
   Пришелъ докторъ, тщательно осмотрѣлъ больнаго и сдѣлалъ перевязку. По его мнѣнію, рана баронета не приняла бы такого дурнаго оборота, еслибы ему во-время была оказана помощь; но что теперь, отъ сильной потери крови, болѣзнь будетъ очень продолжительная. Хотя онъ не терялъ надежды на выздоровленіе при хорошемъ уходѣ, но совѣтовалъ оберегать больнаго отъ всякихъ волненій, такъ какъ онъ настолько истощенъ, что не вынесетъ ихъ. Тѣмъ не менѣе, когда Авраамъ попросилъ дозволенія послать за дочерью баронета, то докторъ изъявилъ согласіе и замѣтилъ только, что больной, вѣроятно, не узнаетъ ее, такъ какъ, по нѣкоторымъ признакамъ, для него скоро наступитъ періодъ полнаго безпамятства.
   Мартинъ Бумпусъ сильно огорчился, когда Авраамъ, послѣ ухода доктора, объявилъ ему, что не можетъ дозволить ему проститься съ баронетомъ.
   -- Мы никогда не разставались съ нимъ, какъ въ хорошіе, такъ и въ дурные дни нашей жизни, возразилъ вѣрный слуга со слезами на глазахъ. Теперь вы не хотите даже позволить мнѣ взглянуть на него!
   -- Вы можете пріѣхать сюда, когда ему будетъ лучше, сказалъ въ утѣшеніе Авраамъ. Ему нуженъ покой. Никто не будетъ видѣть баронета, кромѣ доктора и немногихъ лицъ, необходимыхъ Для ухода за нимъ. Впрочемъ, если вы хотите, то можете оказать своему господину большую услугу. Докторъ позволилъ пригласить сюда дочь баронета -- не согласитесь ли вы съѣздить за нею?
   -- Разумѣется, это самое лучшее, что можно придумать, возразилъ Бумпусъ. Круглоголовые негодяи вѣроятно нападутъ на прекрасный Чильдерлейскій замокъ и разорятъ его до тла, какъ это они сдѣлали съ замками другихъ дворянъ, преданныхъ королю! Я хотѣлъ было предложить миссъ Оливіи переѣхать на мою мельницу, потому что буря всегда ломаетъ большія деревья и щадитъ низкій кустарникъ. Дочь баронета была бы полной госпожей въ моемъ домѣ! Мартинъ Бумпусъ никогда не забудетъ благодѣяній Чильдерлейскаго дома.... Но дѣлать нечего! Если миссъ Оливія пожелаетъ пріѣхать сюда, то вы можете быть увѣрены, что я съ величайшею готовностью провожу ее и доставлю въ цѣлости....
   Въ тѣ времена въ Англіи, какъ и вездѣ, путешествовали довольно медленно, а тѣмъ болѣе въ описываемую пору, гдѣ нерѣдко приходилось сдѣлать большой объѣздъ, чтобы избѣгнуть близости осажденнаго города или не попасть на встрѣчу безчисленнымъ проходившимъ войскамъ. Такимъ образомъ, прошло больше недѣли, пока Мартинъ Бумпусъ и дочь баронета добрались до Лондона. Около полудня они въѣхали въ Duke-Street и остановились передъ домомъ еврея Авраама. Мануэлла, увидя ихъ изъ окна, выбѣжали на встрѣчу; обѣ подруги заключили другъ друга въ объятія со слезами радости. Оливія спросила объ отцѣ и съ замираніемъ сердца послѣдовала за Мануэллой, которая повела ее въ верхній этажъ дома и, пройдя нѣсколько комнатъ, остановилась передъ полуоткрытою дверью.
   -- Онъ живъ, сказала Мануэлла, войди, чего ты боишься?
   Оливія вошла въ спальню, гдѣ сквозь опущенныя гардины проникалъ матовый дневной свѣтъ. Она опустилась молча на колѣни передъ постелью отца, который лежалъ въ бреду и не узналъ ее.
   

ГЛАВА VIII.
Вѣсти съ родины.

   Между тѣмъ великія міровыя событія безостановочно слѣдовали одни за другими. Въ Англіи ходъ ихъ былъ быстрѣе, чѣмъ гдѣ либо, такъ какъ ихъ двигала рука такого геніальнаго человѣка. какъ Оливеръ Кромвель. Все войско было проникнуто его духомъ, воодушевлено его энергіей, даже тамъ, гдѣ онъ не присутствовалъ лично.
   Возмущеніе въ Сити было подавлено, хотя жители его были недовольны по-прежнему и только выжидали первой возможности, чтобы сбросить съ себя иго, которое тяготѣло надъ ихъ душами и кошельками. Имъ приходилось платить тяжелые налоги; они проклинали войну и ненавидѣли Кромвеля. Вся ихъ надежда была на партію мира, которая начала возвышать свой голосъ въ парламентѣ, и на Каррисбрукъ, гдѣ все еще томился плѣнный Стюартъ. Дѣла несчастнаго монарха шли хуже со дня на день, какъ заграницей, гдѣ всего больше вредили ему раздоры эмигрантовъ и измѣна, такъ и въ самой Англіи. Каждое предпріятіе приверженцевъ короля обращалось въ пользу его враговъ, вслѣдствіе ли дурнаго выполненія или того, что оно недостаточно созрѣло. Половина кораблей перешла на сторону короля, между тѣмъ какъ остальная часть флота защищала противъ нихъ берега Англіи. Въ это время начинало входить въ славу имя адмирала Блэка, который очистилъ проливъ отъ эмигрантовъ и измѣнниковъ отечества и привелъ въ трепетъ сосѣднія націи, которыя Готовы были предложить свои услуги для усмиренія Англіи.
   Небольшое войско графа Голланда, какъ мы видѣли выше, было разбито близъ Кингстона. Весьма немногіе изъ кавалеровъ спасли свою жизнь бѣгствомъ и вмѣстѣ съ Бокингемомъ отправились во Францію, которая въ продолженіи нѣсколькихъ столѣтій служила убѣжищемъ недовольныхъ, напрасно искавшихъ у ней помощи и средствъ для мести. Самъ графъ Голландъ попался въ плѣнъ, а вслѣдъ затѣмъ и лордъ Кемиль при взятіи Колчестера. Югъ Англіи былъ усмиренъ; наступила очередь сѣвера: неприступныя стѣны Пемброка пали передъ батареями Кромвеля. Отсюда побѣдитель отправился на встрѣчу шотландской арміи, которая восьмого іюля переправилась черезъ Твидъ. Шотландцы потерпѣли пораженіе въ двухъ кровавыхъ битвахъ; большая часть ихъ была ранена, убита и взята въ плѣнъ. Все это было дѣломъ одной недѣли. Мѣсяцъ спустя знамя Кромвеля развѣвалось на одномъ изъ домовъ главной улицы Эдинбурга, между Голирудомъ, стариннымъ наслѣдственнымъ замкомъ Стюартовъ, и цитаделью Кастль-Гилль. Герцогъ Гамильтонъ былъ также взятъ въ плѣнъ и вскорѣ послѣ того вошелъ на эшафотъ вмѣстѣ съ графомъ Голландъ и лордомъ Кемиль: всѣ трое умерли смертью государственныхъ измѣнниковъ отъ руки палача. Изъ главныхъ участниковъ заговора получилъ пощаду одинъ графъ Лаудердаль, который удалился въ горы и впослѣдствіи эмигрировалъ на континентъ.
   Все это совершилось въ немногіе лѣтніе и осенніе мѣсяцы; но въ то время, когда пушки гремѣли отъ одного конца Англіи до другого, отъ Уэльса до горныхъ ущелій Шотландіи, ничто не долетало до слуха Чильдерлейскаго баронета, и въ его спальнѣ царила прежняя тишина. Онъ долго находился въ безпамятствѣ, послѣ чего наступилъ полный упадокъ силъ. Прійдя въ себя, онъ очень обрадовался, когда увидѣлъ Оливію; но сильная слабость помѣшала ему выразить то, что онъ чувствовалъ. Выздоровленіе наступало крайне медленно, тѣмъ болѣе, что баронетъ былъ уже человѣкъ пожилой; докторъ постоянно просилъ, чтобы ему не сообщали никакихъ извѣстій, которыя бы могли встревожить его; что и было исполнено въ точности, тѣмъ болѣе, что это не представляло особеннаго труда. Баронетъ, повидимому, нисколько не интересовался тѣмъ, что дѣлалось на свѣтѣ, или по крайней мѣрѣ никогда не говорилъ объ этомъ. Онъ не дѣлалъ никакихъ вопросовъ и даже съ какой-то боязнью избѣгалъ всего, что могло навести разговоръ на текущія событія. Въ немъ не осталось и слѣда прежней веселости, а также и прежней вспыльчивости. Никто, глядя на этого дряхлаго старика, тяжело опирающагося на палку, не узналъ бы прежняго молодцоватаго и бодраго владѣльца Чильдерлейскаго замка, любившаго хорошій столъ, стаканъ хорошаго вина и веселое общество. Онъ не сталъ ни печальнѣе, ни мрачнѣе, но какъ-то весь затихъ. Казалось, что онъ сдѣлался безучастенъ и глухъ ко всему, что нѣкогда наполняло его сердце. Въ то же время его прежняя антипатія къ евреямъ повидимому прошла безслѣдно; онъ сталъ относиться крайне дружелюбно ко всѣмъ членамъ семьи Авраама и особенно къ послѣднему. На блѣдныхъ губахъ его появлялась ласковая улыбка, когда онъ жалъ руку почтенному хозяину дома. Этотъ съ своей стороны постоянно обращался съ нимъ какъ съ почетнымъ гостемъ, который дѣлаетъ честь его дому своимъ присутствіемъ. Возвращаясь домой изъ конторы, которая находилась въ одномъ изъ сосѣднихъ домовъ, въ домѣ Леона-дель Бланко, онъ прежде всего заходилъ къ больному и справлялся объ его здоровья, и кромѣ того проводилъ съ нимъ всѣ свободные вечера.
   Каждое послѣобѣда, когда баронетъ дремалъ въ своемъ креслѣ, стоявшемъ въ углубленіи комнаты, Оливія и Мануэлла садились у окна, изъ котораго открывался видъ на крыши Сити и далекій горизонтъ. Это были для нихъ лучшіе часы дня, такъ какъ здѣсь никто не слышалъ ихъ разговора и онѣ могли высказывать другъ другу свои завѣтныя мечты. Между ними завязывалась непринужденная задушевная болтовня молодыхъ красивыхъ дѣвушекъ, испытавшихъ любовь и ея страданія. Одна изъ нихъ могла оплакивать утраченное счастье; другая никогда не испытала его; каждая изъ нихъ пережила тяжелые дни, пролила втайнѣ не мало горькихъ слезъ; но обѣ были настолько молоды, что горе пока не оставило никакихъ слѣдовъ на ихъ лицахъ.
   -- Меня удивляетъ мое спокойное настроеніе духа, сказала Оливія вполголоса. Ничто не измѣнилось въ моемъ положеніи, и оно даже стало хуже, чѣмъ въ прошломъ году; но если Господь продлитъ жизнь отца и мы время отъ времени будемъ получать извѣстія отъ брата, то я буду довольна своей судьбой!
   -- Да, потому что ты здѣсь окружена людьми, которые любятъ тебя; и что всего важнѣе -- это добрые люди въ полномъ значеніи этого слова; они всего скорѣе могутъ вылечить насъ отъ снѣдающей глубокой тоски. Мнѣ кажется, что доброта -- главное преимущество человѣка надъ животнымъ! Мы всего чаще встрѣчаемъ полное равнодушіе и эгоизмъ; но тѣмъ не менѣе добрые люди несомнѣнно существуютъ на свѣтѣ, и счастливъ тотъ, кого судьба столкнетъ съ ними.
   -- Ты права, моя дорогая! сказала Оливія, пожимая руку своей подругѣ. Никогда не чувствовала я себя такой одинокой и безпомощной, какъ въ прошлую осень. Замокъ и паркъ, въ которыхъ прошло мое дѣтство, казались мнѣ чужими. Все напоминало мнѣ объ утраченномъ счастьѣ, и нигдѣ не находила я успокоенія. Отецъ смотрѣлъ на меня печальными глазами; я должна была скрывать отъ него свои слезы... Можетъ ли быть что мучительнѣе этого! Мое сердце разрывалось на части...
   -- Но развѣ докторъ Гевитъ не былъ тогда въ Чильдерлеѣ?
   -- Нѣтъ, другой священникъ былъ присланъ на его мѣсто и жилъ въ приходскомъ домѣ. Я не видала Гевита съ того дня, какъ онъ уѣхалъ изъ Чильдерлея въ свитѣ короля вмѣстѣ съ Джономъ, въ качествѣ придворнаго капеллана. Несчастный Стюартъ погубилъ ихъ обоихъ, приблизивъ ихъ къ себѣ! Мы всѣмъ пожертвовали для него... Гевитъ исполнялъ свою новую должность до той минуты, когда короля заперли въ Каррисбрукъ; я слышала, что онъ нашелъ убѣжище у своего друга графа Линдзея. Что же касается моего бѣднаго брата, то онъ до сихъ поръ бродитъ по лѣсамъ или быть можетъ скрывается въ замкѣ котораго нибудь изъ дворянъ, пока для него не представится случай уѣхать изъ Англіи!... Такъ, всѣ разсѣялись по свѣту, не зная ничего другъ о другѣ! Неизвѣстно, удастся ли мнѣ увидѣть опять когда нибудь могилу моей матери!... Оливія заплакала при послѣднихъ словахъ.
   -- Ты счастливѣе меня, Мануэлла, продолжала она, потому что умѣешь владѣть собой! Я чувствую себя ребенкомъ сравнительно съ тобою!... Никогда не слыхала я отъ тебя ни малѣйшей жалобы, хотя ты живешь между чужими людьми и давно не получала никакихъ вѣстей съ родины!
   -- Я старалась мало по малу пріучить себя къ мысли, что меня забыли тѣ люди, которыхъ я любила и всегда буду любить. Но сердце мое возмущалось противъ этого; меня мучило томительное желаніе оправдаться передъ родными и доказать, что они напрасно обвинили меня. Эта мысль неотступно преслѣдовала меня; я изнывала отъ нетерпѣнія и досады, что не могу исполнить своей завѣтной мечты... Наконецъ, разсудокъ заговорилъ во мнѣ; я убѣдилась, что подобная безплодная борьба ведетъ только къ недовольству собою и другими, и это успокоило меня! Съ другой стороны постоянная работа, которой я старалась занять себя, также способствовала тому, что я, наконецъ, справилась съ собою...
   -- Неужели ты въ самомъ дѣлѣ думаешь, что тебя забыли на родинѣ!
   -- Нѣтъ, теперь я не думаю этого, потому что сама всегда вспоминаю о нихъ съ любовью. Нельзя забыть тѣхъ, кто былъ когда-то дорогъ нашему сердцу! Можно разсердиться на такого человѣка, даже отречься отъ него, но воспоминаніе о немъ никогда не изгладится въ нашемъ сердцѣ...
   -- Это плохое утѣшеніе! возразила Оливія съ глубокимъ вздохомъ. Мысль, что Франкъ не забылъ о моемъ существованіи, никогда не могла успокоить меня!
   -- Во всякомъ случаѣ, ты не должна жаловаться на судьбу, моя дорогая! сказала съ живостью Мануэлла. Я не могу представить себѣ большаго счастья, какъ быть любимой такимъ человѣкомъ, какъ Франкъ Гербертъ. Этого достаточно, чтобы наполнить сердце на всю жизнь!... Мы видимъ постоянныя перемѣны въ природѣ; одно занимаетъ мѣсто другаго; но наше сердце остается всегда тоже, какъ говоритъ капитанъ Джойсъ...
   -- Въ эту минуту проснулся баронетъ и прервалъ бесѣду обѣихъ дѣвушекъ.
   Такъ проходили дни и недѣли, почти также незамѣтно, какъ облака на небѣ. Кончилось лѣто съ его продолжительными солнечными днями и голубыми вечерами; наступила осень и окрасила въ пурпуръ и золото листья деревьевъ. Все чаще и чаще поднимался туманъ; лилъ проливной дождь; вѣтеръ разносилъ по землѣ падающіе листья. Обнажились сады; почернѣла трава на холмахъ.
   Наступила глухая осень. Въ одинъ изъ холодныхъ пасмурныхъ дней въ послѣобѣденное время, обѣ дѣвушки, по своему обыкновенію, сидѣли у окна; баронетъ дремалъ въ креслѣ; ноги его были покрыты одѣяломъ выше колѣнъ. Сонъ его былъ крѣпче и продолжительнѣе прежняго; когда онъ приходилъ въ себя, то казалось, что съ каждымъ днемъ онъ становится безучастнѣе ко всему, что было внѣ узкой, окружавшей его сферы. Если бы Мартинъ Бумбусъ увидѣлъ своего бѣднаго господина такимъ тихимъ и смирнымъ, какимъ онъ былъ теперь, то это произвело бы на него болѣе сильное впечатлѣніе, нежели самая шумная вспышка гнѣва Чильдерлейскаго баронета въ былыя времена. Не даромъ онъ прислуживалъ ему столько лѣтъ за столомъ и наливалъ вино въ стаканъ. Онъ лучше зналъ баронета, нежели его собственная дочь. Но Мартинъ былъ далеко, а всѣ тѣ, которые окружали баронета, находились въ заблужденіи, принимая за выздоровленіе то, что было признакомъ еще болѣе тяжелой болѣзни. Баронетъ никому не говорилъ о своихъ нравственныхъ страданіяхъ, которыя увеличивались по мѣрѣ того, какъ возвращались физическія силы. Но о полномъ выздоровленіи не могло быть и рѣчи, такъ какъ внутренняя происходившая въ немъ борьба истощала его тѣмъ сильнѣе, что скрытность была противна его природѣ. Онъ все помнилъ и болѣе, чѣмъ когда-нибудь, горевалъ о томъ, что дѣло, для котораго онъ принесъ столько жертвъ, проиграно безвозвратно. Хотя никто не сообщалъ ему никакихъ новостей, но онъ угадалъ это инстинктомъ человѣка, всѣ мысли котораго обращены на одинъ занимающій его предметъ. Чрезмѣрная душевная дѣятельность, доведенная до крайней степени напряженія, ослабила его тѣло, такъ что онъ нерѣдко закрывалъ глаза, чтобы собраться съ силами. Окружающіе радовались, что больной началъ спать днемъ нѣсколько часовъ сряду, не зная главной причины и не подозрѣвая, что этотъ сонъ можетъ незамѣтно перейти въ вѣчный непробудный сонъ смерти.
   Обѣ дѣвушки были заняты шитьемъ. Пасмурно было въ комнатѣ и на дворѣ. Сумерки боролись съ дневнымъ свѣтомъ, хотя былъ всего третій часъ пополудни. Небо тяжело нависло надъ землей; мимо оконъ съ громкимъ карканьемъ пролетѣла стая воронъ. Даже огонь въ каминѣ горѣлъ тусклымъ непривѣтливымъ свѣтомъ.
   Кто-то постучалъ въ дверь; Оливія встала, чтобы отворить ее. Это былъ Авраамъ, который вошелъ тихими шагами, чтобы не разбудить больнаго. Мануэлла также поднялась съ своего мѣста, потому что хозяинъ дома всегда былъ въ конторѣ въ этотъ часъ дня; но она ничего не могла прочесть на его ясномъ спокойномъ лицѣ.
   -- Дитя мое, сказалъ онъ положивъ ласково руку на голову Мануэллы; ты долго и не напрасно ждала! Никто не слышалъ отъ тебя ропота на судьбу; Господь внялъ твоимъ молитвамъ. Сойдемъ внизъ, тамъ ждетъ человѣкъ, который принесъ тебѣ вѣсти съ родины.
   Мануэлла поблѣднѣла.
   -- Кто пріѣхалъ? спросила она съ усиліемъ дрожащимъ взволнованнымъ голосомъ.
   -- Пойдемъ, моя дорогая! повторилъ Авраамъ.
   Молодая дѣвушка молча послѣдовала за нимъ.
   

ГЛАВА IX.
Другъ дѣтства.

   Когда Мануэлла и Авраамъ вошли въ пріемную, то здѣсь уже были зажжены свѣчи и въ каминѣ горѣлъ яркій огонь. У окна стоялъ молодой человѣкъ въ длинной запыленной одеждѣ, которую онъ не успѣлъ перемѣнить съ дороги. Волосы его были въ безпорядкѣ; дорожный плащъ лежалъ рядомъ съ нимъ на стулѣ. Блѣдное смущенное лицо его выражало нетерпѣніе.
   Мануэлла узнала его съ перваго взгляда.
   -- Самуилъ! воскликнула она, не помня себя отъ радости и заливаясь слезами. Она хотѣла броситься къ нему на встрѣчу, но не въ состояніи была двинуться съ мѣста.
   Это былъ Самуилъ-бенъ-Израэль, любимый другъ ея дѣтства. Онъ почти не измѣнился со времени ихъ разлуки: у него было тоже некрасивое, но безконечно доброе лицо, съ задумчивыми и искренними глазами и широкимъ ртомъ, который также неловко улыбался, но казалось не въ состояніи былъ произнести слово лжи. Даже фигура была почти та же, что и прежде: длинная, тонкая, неуклюжая и вмѣстѣ съ тѣмъ привлекательная, съ застѣнчивыми угловатыми манерами.
   Мануэллѣ было пріятно видѣть передъ собой прежняго Самуила; только борода его стала гуще и имѣла болѣе свѣтлый рыжеватый оттѣнокъ, нежели волосы. Ей казалось, что ни что не раздѣляло ее съ прошлымъ; опомнившись отъ перваго впечатлѣнія неожиданности, она поспѣшно подошла къ нему и протянула обѣ руки.
   -- Какъ я рада, что ты пріѣхалъ! Сколько лѣтъ мы не видѣлись съ тобой! сказала она нѣжнымъ дружескимъ тономъ, пожимая костлявую, похолодѣвшую руку Самуила.
   Юноша не рѣшался поднять на нее глазъ. Неужели эта молодая дѣвушка, стоявшая передъ нимъ во всемъ блескѣ своей ослѣпительной южной красоты, была та самая Мануэлла д'Акоста, которую онъ зналъ почти ребенкомъ въ Амстердамѣ! Мысли путались въ его головѣ отъ прикосновенія ея нѣжныхъ пальцевъ; онъ чувствовалъ на себѣ взглядъ ея большихъ задумчивыхъ глазъ, устремленныхъ на него. Онъ не видѣлъ ее болѣе трехъ лѣтъ, но не переставалъ думать о ней; ея образъ постоянно представлялся его воображенію. Но это былъ образъ прежней Мануэллы, а не той, которую онъ встрѣтилъ теперь. Она была чужая для него. Все измѣнилось въ ней: фигура, манеры, даже голосъ, который сталъ какимъ-то серебристымъ; въ немъ слышались новыя незнакомыя для него ноты.
   Наконецъ, сдѣлавъ надъ собой усиліе, онъ нерѣшительно спросилъ ее:
   -- Могу ли я, по прежнему, называть тебя Мануэллой?
   Молодая дѣвушка, вмѣсто отвѣта, бросилась на шею своему другу юности и поцѣловала его въ лобъ.
   Тутъ подошелъ хозяинъ дома, который до этого стоялъ въ сторонѣ, и дружески пожавъ руку юношѣ, сказалъ:
   -- Душевно радъ, что Богъ привелъ меня увидѣть сына знаменитаго раввина Менассіи-бенъ-Израэля! Прошу васъ считать мой домъ своимъ домомъ все время, пока вы останетесь въ Лондонѣ; онъ будетъ открытъ для васъ съ утра до поздней ночи, а для ночлега я могу предложить вамъ домъ моего зятя Леонъ-дель-Бланко: у него особая комната для пріѣзжающихъ.
   Самуилъ вѣжливо поблагодарилъ почтеннаго старика за его радушіе и сказалъ, что съ радостью воспользуется позволеніемъ бывать въ его домѣ, но долженъ отказаться отъ ночлега, такъ какъ уже нанялъ себѣ помѣщеніе по близости того дома, гдѣ остановились его спутники. При этомъ онъ сообщилъ, что пріѣхалъ вмѣстѣ съ посольствомъ изъ Амстердама въ качествѣ переводчика, и, что посламъ поручено вступить въ переговоры съ парламентомъ отъ имени Генеральныхъ штатовъ относительно жизни и безопасности короля Карла.
   -- Штаты предлагаютъ такія выгодныя условія, что можно съ нѣкоторымъ основаніемъ разсчитывать на успѣхъ переговоровъ, продолжалъ бенъ-Израэль. Но вы не можете себѣ представить съ какими затрудненіями мы попали сюда, не столько изъ-за дурной погоды, какъ вслѣдствіе того, что всѣ англійскія гавани были заперты. Посламъ пришлось долго объясняться и предъявить свои бумаги, прежде чѣмъ ихъ пропустили сюда.
   -- Мы переживаемъ тяжелыя времена, возразилъ Авраамъ. Весь городъ въ напряженномъ состояніи. Всѣ ждутъ чего-то необыкновеннаго и тяжелаго... Само собою разумѣется, что въ случаѣ народнаго возмущенія евреи будутъ въ числѣ первыхъ жертвъ. Вся наша надежда на то, что Богъ Израиля не оставитъ насъ и будетъ судить не по грѣхамъ нашимъ, а по своему неизрѣченному милосердію!.. Теперь, дѣти мои, я оставлю васъ, такъ какъ вы, вѣроятно, желаете поговорить наединѣ послѣ такой продолжительной разлуки.
   Авраамъ ушелъ. Мануэлла усадила гостя на скамью, стоявшую возлѣ камина и сѣла рядомъ съ нимъ.
   -- Самуилъ, сказала она послѣ минутнаго молчанія, я была увѣрена, что всѣ забыли меня, кромѣ тебя...
   -- Ты права относительно меня, но несправедлива къ другимъ, возразилъ бенъ-Израэль. Можетъ ли отецъ разлюбить свою родную дочь, какъ бы не было велико огорченіе, которое она причинила ему!
   Мануэлла заплакала.
   -- Развѣ ты говорилъ съ нимъ обо мнѣ?
   -- Нѣтъ! Онъ не допустилъ бы до этого. Съ того же дня, какъ онъ оплакалъ потерю единственной дочери, никто не слыхалъ отъ него твоего имени.
   -- Значитъ, онъ считаетъ меня виновной?
   -- Что тебѣ сказать на это? Всѣ улики были противъ тебя! Представь себѣ то униженіе, которое долженъ былъ испытать этотъ гордый человѣкъ, когда по всему городу распространился слухъ, что дочь знатнаго Джозе д'Акоста, помолвленная за одного изъ самыхъ богатыхъ людей въ Амстердамѣ, сбѣжала наканунѣ свадьбы съ герцогомъ Бокингемомъ, человѣкомъ не нашего племени!
   Мануэлла печально опустила голову.
   -- Вообрази себѣ тотъ стыдъ, который чувствовали всѣ близко знавшіе тебя! Никто не могъ сказать слова въ твою защиту.
   -- Никто? даже ты, другъ моего дѣтства?..
   -- Даже я! отвѣтилъ Самуилъ спокойнымъ голосомъ. Мало-помалу застѣнчивость его исчезла и уступила мѣсто сознанію собственнаго достоинства; но онъ видимо слѣдилъ за каждымъ своимъ словомъ, чтобы не оскорбить молодую дѣвушку своею откровенностью. Ты знаешь наша дружба началась съ ранняго дѣтства; я былъ увѣренъ, что Мануэлла д'Акоста не отступитъ отъ чести. Но свѣтъ справедливо произнесъ надъ тобой свой приговоръ! Онъ судитъ на основаніи того, что видитъ; хотя я зналъ, что ты не виновата въ томъ, въ чемъ обвиняютъ тебя, но долженъ былъ молчать. Моя защита могла только повредить тебѣ.
   -- Спасибо тебѣ за твои добрыя слова Самуилъ, я никогда не сомнѣвалась въ твоей дружбѣ, и вѣрю, что ты не могъ защитить меня! Разумѣется, я не стану оправдывать своего легкомысленнаго поступка, еслибы я была тогда старше и опытнѣе, то вѣроятно придумала бы другой способъ, чтобы избѣгнуть брака съ Мигуэлемъ. Но скажи мнѣ: считаешь ли ты справедливымъ, чтобы изъ-за этого я подверглась такой жестокой карѣ и навсегда лишена была возможности вернуться въ родительскій домъ? Неужели все кончено для меня!
   -- Нѣтъ, я не думаю этого, но ты одна можешь оправдать себя и возстановить репутацію.
   -- Врядъ ли это такъ, сказала нерѣшительно Мануэлла,-- я писала твоему отцу, но онъ не удостоилъ меня отвѣта...
   -- Я могу доказать противное, потому что отецъ немедленно отвѣтилъ тебѣ и поручилъ мнѣ передать это письмо.
   Руки Мануэллы дрожали отъ радости, когда она взяла письмо, но на лицѣ ея выражалось недоумѣніе.-- Объясни мнѣ пожалуйста, сказала она, какъ это могло случиться, что письмо, которое я передала въ вѣрныя руки, такъ поздно дошло до васъ?
   -- Все это время ни меня, ни отца не было въ Амстердамѣ, отвѣтилъ Самуилъ,-- Старшій братъ мой Іосифъ отправился въ Польшу по дѣламъ отца; вскорѣ послѣ того мы получили извѣстіе, что онъ при смерти и поспѣшили къ нему. Это былъ длинный и утомительный путь, такъ какъ нужно было проѣхать всю Германію. Мы застали брата въ живыхъ, но не надолго, онъ умеръ на рукахъ отца...
   -- Какъ! Іосифъ умеръ! воскликнула Мануэлла.-- Воображаю себѣ горе почтеннаго раввина!-- это былъ его любимый сынъ.
   -- Отецъ совсѣмъ упалъ духомъ. Послѣ того намъ пришлось прожить нѣсколько мѣсяцевъ въ Польшѣ для исполненія извѣстныхъ формальностей, а также для того, чтобы привести въ порядокъ дѣла разстроенныя смертью брата. Когда мы, наконецъ, вернулись на родину, то твое письмо было для насъ первымъ лучемъ свѣта послѣ долгихъ томительныхъ дней печали. Оно ободрило моего огорченнаго отца и возвратило мнѣ жизнь.-- "Горе не должно ожесточать человѣка противъ тѣхъ, которые страдаютъ не меньше его самого! сказалъ мой отецъ.-- Если несчастные перестанутъ понимать другъ другъ друга, то отъ кого могутъ они ожидать помощи!" Затѣмъ онъ сѣлъ къ столу и написалъ тебѣ письмо. Я вызвался лично передать тебѣ его; но такъ какъ меня одного не пропустили бы ни черезъ одну англійскую пристань, то я выхлопоталъ черезъ друзей отца, чтобы меня причислили къ посольству въ качествѣ переводчика. Такимъ образомъ я очутился въ Лондонѣ и опять увидѣлъ тебя!..
   Мануэлла молча поблагодарила юношу крѣпкимъ пожатіемъ руки, затѣмъ распечатала письмо. Читая его, она казалась вновь переживала прежнія мученія, слезы не разъ подступали къ глазамъ; но мало по малу выраженіе ея лица становилось все спокойнѣе и веселѣе.-- Твой отецъ правъ, сказала она, сложивъ письмо,-- только несчастные могутъ понять другъ друга! Но я не имѣю права считать себя несчастной, пока такіе люди какъ ты Самуилъ, и почтенный раввинъ бенъ-Израэль относятся ко мнѣ съ дружбой и довѣріемъ...
   Вечеромъ вся семья Авраама собралась за ужиномъ. Леонъ дель-Бланко также пришелъ съ женой, чтобы разспросить пріѣзжаго о своихъ родныхъ, большинство которыхъ жило въ Амстердамѣ. Мануэлла сидѣла рядомъ съ Самуиломъ.
   Послѣ ужина явился новый гость м-ръ Эдвардъ Никласъ, онъ зналъ о прибытіи Самуила и дружески привѣтствовалъ сына ученаго раввина, который пользовался его особеннымъ уваженіемъ.
   -- Очень радъ видѣть васъ, сказалъ онъ пожимая руку юношѣ,-- хотя долженъ сказать откровенно, что не сочувствую цѣли пріѣхавшаго съ вами посольства и заранѣе увѣренъ, что его ждетъ полнѣйшая неудача!
   Это заявленіе непріятно поразило молодого еврея, воспитаннаго въ иныхъ понятіяхъ и незнакомаго съ положеніемъ дѣлъ въ Англіи. Но тѣмъ не менѣе онъ былъ польщенъ дружескимъ обращеніемъ секретаря Кромвеля.
   Повидимому имя отца здѣсь въ большомъ почетѣ, замѣтилъ онъ вполголоса, обращаясь къ Мануэллѣ.
   -- Я писала ему объ этомъ! возразила Мануэлла.
   -- Отецъ могъ бы воспользоваться своимъ вліяніемъ для благой цѣли! До сихъ поръ Англія единственная страна, въ которой запрещено жить евреямъ; но теперь кажется не время поднимать этотъ вопросъ...
   -- Но оно скоро наступитъ! Я передавала вамъ въ письмѣ слова великаго Кромвеля.
   -- То же сообщили намъ единовѣрцы наши, возвратившіеся изъ плѣна по его милости. Но говорятъ, что этотъ человѣкъ намѣренъ посягнуть на жизнь Стюарта!
   -- Никто не знаетъ, что онъ намѣренъ сдѣлать въ будущемъ, возразила Мануэлла,-- но во всемъ, что онъ дѣлалъ до сихъ поръ видна рука Всевышняго!.. Одно несомнѣнно, что безъ его покровительства ни одинъ изъ насъ, которыхъ ты видишь здѣсь, не могъ бы оставаться въ Лондонѣ...
   Во время этого разговора хозяинъ дома удалился въ свой кабинетъ съ м-ромъ Никласъ. Здѣсь они сѣли у затопленнаго камина, и хотя дверь въ пріемную оставалась отворенною; но никто не рѣшился войти къ нимъ, такъ какъ они говорили вполголоса.
   М-ръ Никласъ сообщилъ по секрету своему другу, что въ парламентѣ съ утра идутъ горячія пренія, и хотя засѣданіе начато было въ обычный часъ, но продолжается до сихъ поръ и неизвѣстно когда кончится.-- Подняты весьма важные вопросы, добавилъ секретарь,-- дай Ботъ чтобы они были разрѣшены, какъ слѣдуетъ! Вы также должны желать этого почтенный Авраамъ.
   -- Вы правы, отвѣтилъ хозяинъ дома.-- Сити въ отсутствіе Кромвеля всячески притѣсняетъ: каждый день они требуютъ отъ меня новыхъ налоговъ подъ тѣмъ или другимъ предлогомъ. Я убѣжденъ, что скоро они не ограничатся одними деньгами и насъ ожидаетъ нѣчто худшее!
   -- Вы знаете, что у васъ есть надежные друзья, которые недопустятъ васъ до бѣды! сказалъ м-ръ Никласъ въ видѣ утѣшенія.
   -- Давай Богъ! Но я увѣренъ что пребываніе больнаго бароронета въ моемъ домѣ всѣмъ извѣстно. Впрочемъ, это и не могло оставаться втайнѣ такое продолжительное время...
   -- Какое дѣло Сити до баронета? спросилъ съ раздраженіемъ м-ръ Никласъ.-- Если я не захотѣлъ познакомиться съ нимъ до сихъ поръ, не смотря на ваше желаніе сблизить насъ, то потому, что онъ роялистъ и врагъ отечества. Но эти торгаши не должны быть слишкомъ разборчивы. У нихъ нѣтъ никакихъ убѣжденій.
   -- Здѣсь не можетъ быть и вопроса объ убѣжденіяхъ, отвѣтилъ задумчиво Авраамъ. Имъ нуженъ предлогъ, а при желаніи -- его не трудно найти.
   -- Мы это еще увидимъ! а пока они доберутся до васъ, мой другъ Авраамъ, многое можетъ измѣниться!..
   М-ръ Никласъ ушелъ въ положенный часъ, затѣмъ разошлись всѣ остальные. Мануэлла поспѣшила наверхъ, чтобы разсказать дочери баронета о своемъ неожиданномъ свиданіи съ другомъ дѣтства.
   

ГЛАВА X.
Библейское изрѣченіе.

   М-ръ Никласъ, аккуратный и разсудительный человѣкъ, привыкъ жить по часамъ и строго придерживался того правила, что все должно дѣлаться въ опредѣленное время. Поэтому друзья его въ Duke-street были крайне удивлены, когда на другой день вечеромъ онъ не явился въ опредѣленный часъ, и полчаса спустя подъ окномъ послышались его торопливые шаги. Никто изъ нихъ не сомнѣвался, что случилось нѣчто необыкновенное, тѣмъ болѣе, что въ это утро до нихъ дошли тревожныя вѣсти изъ Сити.
   Наконецъ, дверь отворилась съ шумомъ и на порогѣ появился м-ръ Никласъ съ лицомъ побагровѣвшимъ отъ волненія.
   -- Они идутъ! проговорилъ онъ прерывающимся голосомъ, машинально отдавая шляпу и плащъ женѣ Леона дель-Бланко, которая первая вышла къ нему на встрѣчу.
   -- Кто идетъ? что случилось? спросилъ Авраммъ блѣднѣя, между тѣмъ какъ всѣ остальные онѣмѣли отъ ужаса, такъ какъ никогда не видали Никласа такимъ краснымъ и взволнованнымъ.
   -- Подождите, дайте мнѣ опомниться, вы видите я совсѣмъ задохся отъ скорой ходьбы! отвѣтилъ м-ръ Никласъ, и самъ не замѣчая этого продолжалъ:-- Они идутъ! Ручаюсь вамъ честнымъ словомъ, что вы услышите барабанный бой до восхода солнца... Вся армія идетъ скорымъ маршемъ въ Лондонъ!
   Это извѣстіе одинаково поразило всѣхъ. Прибытіе арміи въ Лондонъ означало, что кризисъ приближается и что скоро долженъ рѣшиться вопросъ, занимавшій всѣ умы. Парламентъ давно боялся этого момента и старался замедлить его постоянно удаляя армію изъ Лондона. Теперь ничто не могло отвратить его, такъ какъ присутствіе арміи въ столицѣ должно было неизбѣжно отразиться на существующемъ порядкѣ вещей и измѣнить его.
   -- Дай Богъ, чтобы все это привело къ общему благу! сказалъ Авраамъ, опомнившись отъ перваго впечатлѣнія.
   -- Но будетъ ли намъ лучше при новыхъ порядкахъ? спросила хозяйка дома съ печальнымъ выраженіемъ лица, который ясно показывалъ, что мысль о мужѣ и дѣтяхъ всецѣло поглощала ее, и что политика была у ней на послѣднемъ планѣ, какъ у всѣхъ женщинъ, вѣрно исполняющихъ свои семейныя обязанности.
   -- Моя дорогая Ревекка, возразилъ м-ръ Никласъ, трудно сказать кому изъ насъ будетъ лучше или хуже въ ближайшемъ будущемъ. Нельзя ожидать справедливости въ частностяхъ, когда ея нѣтъ въ цѣломъ! Армія идетъ въ Лондонъ, чтобы потребовать строгаго суда надъ главнымъ виновникомъ... Пока онъ живъ, наша Несчастная страна будетъ утопать въ крови, и гнѣвъ Божій будетъ тяготѣть надъ нею. Народъ требуетъ отъ насъ мира и прекращенія своихъ бѣдъ; но мы ничего не можемъ дать ему, пока не будетъ принесена жертва искупленія... Дайте сюда вашу библію Авраамъ!
   Торжественный тонъ голоса почтеннаго Никласа привелъ въ смущеніе хозяина дома; онъ молча пошелъ въ свой кабинетъ и, снявъ со стола тяжелую книгу въ кожаномъ переплетѣ, подалъ ее своему другу дрожащими руками.
   М-ръ Никласъ растегнулъ серебряныя застежки и, открывъ библію на четвертой книгѣ Моисея, прочелъ слѣдующій стихъ:
   "Не оскверняйте земли, на которой вы будете жить; ибо кровь оскверняетъ землю; и земля не иначе очищается отъ пролитой на ней крови, какъ кровію пролившаго ее".
   Затѣмъ онъ замолчалъ и закрывъ книгу, задумчиво смотрѣлъ въ землю.
   Въ комнатѣ нѣсколько минутъ царила мертвая тишина. Авраамъ прервалъ общее молчаніе вопросомъ: Я не понимаю какъ это могло случиться такъ скоро? Не дальше какъ вчера вечеромъ ничего не было слышно о прибытіи арміи!
   -- Вчера вечеромъ, когда я ушелъ отъ васъ, возразилъ м-ръ Никласъ, то засѣданіе все еще продолжалось въ парламентѣ, такъ какъ никто не ожидалъ, что измѣна еще разъ подниметъ голову. Шла ожесточенная борьба. Всю ночь залы Вестминстера были освѣщены; уже начинало свѣтать, а ораторы все еще оспаривали другъ у друга трибуну. Я долженъ вамъ сказать, что дѣло шло о благѣ націи, жизни и смерти лучшихъ людей Англіи. Пресвитеріане заключили постыдный союзъ съ торгашами Сити и роялистами, чтобы съ ихъ помощью возвратить королю прежнюю власть, уничтожить права свободной Англіи и отомстить ея благороднымъ защитникамъ... Голосъ разскащика задрожалъ при этихъ словахъ: О Боже, воскликнулъ онъ съ возрастающимъ волненіемъ, что сталось бы съ нашей несчастной страной, еслибы ты не явилъ намъ свое милосердіе!.. Черезъ двадцать четыре часа Каррисбрукскій плѣнникъ опять вступилъ бы на престолъ своихъ предковъ.
   Друзья Никласа никогда не видали его въ такомъ возбужденномъ состояніи и не считали его способнымъ говорить подобныя рѣчи; они слушали его съ напряженнымъ вниманіемъ.
   -- Измѣнники открыто вели переговоры за спиной арміи съ плѣнникомъ націи, продолжалъ разскащикъ, и не только освободили его изъ тюрьмы, но перевели въ Ньюпортъ, ничѣмъ не защищенный городъ, вблизи моря, представлявшій всѣ удобства для бѣгства. Здѣсь они помѣстили его въ прекрасномъ домѣ на С-тъ Джемской улицѣ, назначили ему придворный штатъ и даже устроили подобіе трона, въ то время, какъ Кромвель на другомъ берегу Твида велъ упорную борьбу съ шотландцами и Ирландій, гдѣ Ормондъ подготовилъ новое возстаніе. Измѣнники удачно выбрали время, но не съумѣли воспользоваться имъ! Недѣли проходили за недѣлями; гонцы постоянно ѣздили изъ Лондона въ Ньюпортъ и обратно. Карлъ Стюартъ далъ слово не дѣлать никакихъ попытокъ къ бѣгству. Вы спросите: почему онъ по обыкновенію не нарушилъ своего обѣщанія? Въ этомъ виновата его супруга, которая, живя въ Парижѣ съ любовникомъ, упросила его не выѣзжать изъ Ньюпорта, чтобы не повредить дѣлу, но въ сущности съ тою цѣлью, чтобы избавиться отъ его присутствія. Такимъ образомъ король остался на мѣстѣ, велъ переговоры, обѣщалъ все, что требовали отъ него, и въ то же время писалъ вице-королю Ормонду въ Ирландію: "Исполняйте приказанія королевы, а не мои; то, что я дѣлаю здѣсь, дѣлается только для виду"... Это письмо попалось въ руки парламента, но не произвело никакого впечатлѣнія на нашихъ противниковъ; не могли ихъ убѣдить и наши лучшіе ораторы. Вопросъ былъ поставленъ слѣдующимъ образомъ: "одобряетъ ли Палата Общинъ условія, написанныя въ Ньюпортѣ, и согласна ли возвратить короля въ Лондонъ, заключить съ нимъ договоръ и возстановить въ прежнихъ правахъ?" Начали собирать голоса. Въ это время, на башнѣ св. Стефана, пробило восемь часовъ утра. Но къ счастью Кромвель оставилъ вмѣсто себя двухъ надежныхъ людей, въ руки которыхъ вручилъ судьбу Англіи: имъ было извѣстно все, что происходило въ Вестминстерѣ, и они приняли свои мѣры... На разсвѣтѣ они собрали на скоро военный совѣтъ въ конференцъ-залѣ; и такъ какъ ни одного изъ секретарей Кромвеля не было налицо, то я велъ протоколъ. Составленъ былъ списокъ членовъ парламента, которые остались вѣрны отечеству, и тѣхъ, которые измѣнили ему. Наша работа была почти окончена; но тутъ въ конференцъ-залу вошелъ одинъ изъ нашихъ друзей съ разстроеннымъ лицомъ.
   -- Голосованіе кончилось въ Вестминстерѣ! сказалъ онъ. Дѣло наше проиграно; на сторонѣ нашихъ противниковъ перевѣсъ тридцати девяти голосовъ! въ Ньюпортъ хотятъ немедленно послать депутацію... Но тутъ поднялся съ кресла Франкъ Гербертъ...
   Густая краска выступила на щекахъ Мануэллы при имени Герберта, но всѣ были настолько поглощены разсказомъ м-ра Никласа, что никто не обратилъ на это никакого вниманія.
   -- Я долженъ вамъ сказать, продолжалъ м-ръ Никласъ, что Франкъ Гербертъ правая рука Кромвеля. Клянусь честью, я никогда не встрѣчалъ подобнаго человѣка! Это олицетвореніе юношеской силы и красоты въ соединеніи съ твердостью характера и серьезнымъ зрѣлымъ умомъ. Грустная улыбка придаетъ еще большій вѣсъ каждому его слову. Если бы вы видѣли, что у него за глаза, какой прекрасный открытый лобъ...
   Мануэлла взглянула на Самуила, сидѣвшаго рядомъ съ нею и невольно сравнила его жалкую и невзрачную фигуру съ изящной красивой наружностью Герберта.
   -- Что же было дальше? спросилъ Авраамъ съ легкимъ оттѣнкомъ нетерпѣнія въ голосѣ.
   -- Когда Франкъ Гербертъ всталъ съ своего мѣста, продолжалъ м-ръ Никласъ, на башнѣ только-что пробили часы.-- Опасность миновала, сказалъ онъ, пробило девять часовъ! Депутація парламента не застанетъ короля на островѣ Вайтѣ. Полчаса тому назадъ его посадили на корабль въ Ярмутѣ. На этомъ кораблѣ Карлъ Стюартъ отправится въ новую тюрьму, въ которой останется до самой смерти...
   М-ръ Никласъ остановился и началъ прислушиваться, такъ какъ въ это время съ улицы слышенъ былъ шумъ множества голосовъ и торопливые шаги проходившихъ мимо людей.
   -- Вѣроятно, по городу уже разнеслись кое-какіе слухи! сказалъ онъ подходя къ окну. Толпа высыпала на улицу, не смотря на поздній часъ вечера, чтобы собрать болѣе точныя свѣдѣнія. Всѣ спрашиваютъ другъ у друга: въ чемъ дѣло? Каждый высказываетъ свои соображенія и догадки; между тѣмъ, прежде, чѣмъ они договорятся до чего нибудь и узнаютъ сущность дѣла, фактъ совершится безвозвратно. Онъ одинаково поразитъ всѣхъ. Одни будутъ выходить изъ себя отъ гнѣва, другіе повѣсятъ голову, и, наконецъ, всѣ успокоятся и будутъ очень довольны возстановленіемъ порядка. Свѣтъ такъ созданъ, что нужно тащить его за волосы, чтобы заставить сдѣлать шагъ впередъ.
   М-ръ Никласъ замолчалъ. Шумъ подъ окнами все усиливался; постоянно прибывали новыя толпы изъ смежныхъ улицъ и переулковъ; всѣ стремились къ двумъ главнымъ центрамъ: Bichopsgate и Leadengate, и оттуда къ западнымъ городскимъ воротамъ.
   Между тѣмъ, уличный шумъ и суета, казалось, заразительно подѣйствовали на почтеннаго м-ра Никласа, который безпокойно ходилъ взадъ и впередъ по комнатѣ. Неожиданный поворотъ событій нарушилъ обычный ходъ его мыслей и направилъ ихъ въ извѣстную сторону; теперь онъ не могъ думать ни о чемъ другомъ. Онъ безпрестанно посматривалъ на бронзовые часы, стоявшіе на каминѣ, и хотя въ обыкновенное время онъ всегда любовался ими, но теперь они только раздражали его.-- Я положительно не могу видѣть этой стрѣлки! сказалъ онъ съ нетерпѣніемъ, пусть бы она остановилась совсѣмъ или шла скорѣе впередъ! Это медленное, чуть замѣтное движеніе, выводитъ меня изъ себя...
   Хозяинъ дома съ удивленіемъ посмотрѣлъ на своего друга. Никогда не видалъ онъ хладнокровнаго и флегматичнаго м-ра Никласа въ такомъ возбужденномъ состояніи духа. Наконецъ, выждавъ минуту, когда тотъ сѣлъ въ кресло, онъ спросилъ его:
   -- Вы ничего не говорили о генералѣ Ферфаксѣ, какъ держалъ онъ себя въ данномъ случаѣ?
   -- Генералъ Ферфаксъ! повторилъ протяжно м-ръ Никласъ. Все то, что я разсказалъ вамъ, сдѣлалось помимо его, такъ что ему остается или идти за другими или раскланяться. Теперь ваши мнимые друзья должны по неволѣ остановиться на чемъ нибудь... Впрочемъ, Кромвель будетъ озадаченъ въ свою очередь: онъ не ожидалъ ничего подобнаго. Его вѣрные слуги и приверженцы сдѣлали для него то, на что, быть можетъ, онъ самъ никогда не рѣшился бы. Когда онъ вернется сюда, то, несмотря на все свое могущество и неограниченную власть, онъ принужденъ будетъ по неволѣ окончить начатое дѣло! Участь короля рѣшена...
   -- Когда ожидаете вы Кромвеля? спросилъ Авраамъ.
   -- Къ нему навстрѣчу посланъ гонецъ, а вы знаете съ какой быстротой онъ совершаетъ иногда самые утомительные переходы! Съ его возвращеніемъ для Англіи наступятъ лучшія времена; она будетъ наслаждаться миромъ, опять водворится порядокъ, строгое соблюденіе законовъ. Шотландцы усмирены; меркантильный элементъ будетъ подавленъ въ нашемъ народѣ, который привыкъ, въ послѣдніе годы, торговать свободой какъ мелочнымъ товаромъ. Англія опять вступитъ на путь славы, и когда пройдетъ эта ночь и взойдетъ солнце, она станетъ поприщемъ новыхъ великихъ дѣяній!.. Вамъ самимъ, мой другъ Авраамъ, будетъ лучше, нежели теперь! Но почему вы молчите?.. глядя на васъ, можно подумать, что вы оплакиваете старые порядки...
   -- Я жалѣю не о старыхъ порядкахъ, но не могу безъ ужаса вспомнить о печальной участи, ожидающей Стюарта!
   -- Мнѣ кажется, что этотъ человѣкъ ничего не принесъ вамъ, кромѣ несчастія...
   -- Хорошіе дни проходятъ также безслѣдно, какъ и дурные! возразилъ Авраамъ. Безспорно, Стюартъ ничего не принесъ мнѣ, кромѣ несчастія, но все то, что мнѣ пришлось вытерпѣть изъ-за него ничто въ сравненіи съ тѣми страданіями, какія выпали на его долю...
   Между тѣмъ м-ръ Никласъ настолько успокоился, что могъ набить трубку и закурить ее. Онъ заговорилъ съ хозяиномъ дома объ его дѣлахъ.
   -- Надѣюсь другъ мой Авраамъ, сказалъ онъ, что въ послѣдніе дни они оставили васъ въ покоѣ и не заявляли никакихъ новыхъ требованій!
   Авраамъ, вмѣсто отвѣта, вынулъ изъ стола бумагу и подалъ ее секретарю. Это былъ формальный декретъ съ печатью Сити, по которому онъ долженъ былъ явиться къ назначенному часу, въ гильдейскій судъ.
   -- Не ходите и не слушайте ихъ, воскликнулъ м-ръ Никласъ.-- Повѣрьте, что этотъ листъ бумаги не имѣетъ никакого значенія. Ни одинъ судья въ Англіи, по нашимъ законамъ, не можетъ пригласить васъ, не изложивъ въ точности причинъ, почему вы должны явиться къ нему. Но здѣсь нѣтъ ничего подобнаго. Равнымъ образомъ неизвѣстно насколько правильны тѣ налоги, какіе они требуютъ отъ васъ. Очевидно, что мудрый магистратъ хочетъ обойти законъ и достигнуть своей цѣли путемъ насилія. Дайте сюда эту бумагу; скоро въ Лондонѣ будетъ власть, передъ которой трепещутъ эти низкія души. Завтра утромъ я увижу Иретона и Франка Герберта; они правая рука Кромвеля и не допустятъ подобнаго насилія!
   Съ этими словами м-ръ Никласъ взялъ бумагу изъ рукъ Авраама, который отдалъ ее съ видимой неохотой, такъ какъ боялся новыхъ непріятностей. Уступая настойчивымъ убѣжденіямъ своего друга, онъ обѣщалъ ему не исполнять приказаній власти, которая теряла всякую силу съ возвращеніемъ Кромвеля.
   Завтра же гильдейскій судъ будетъ уничтоженъ! Вы увидите они запоютъ другую пѣсню! сказалъ м-ръ Никласъ и, положивъ бумагу въ карманъ, простился съ своими друзьями.
   Вслѣдъ затѣмъ разошлись остальные гости: Леонъ дель-Бланко съ женой и Самуилъ, и вскорѣ въ домѣ на Duke-Sreet водворилась мертвая тишина, хотя подъ окнами все еще двигалась взадъ и впередъ возбужденная народная толпа.
   Это былъ день 5-го декабря 1648 года.
   

ГЛАВА XI.
Декларація.

   На слѣдующій день въ семь часовъ утра два полка вступили въ Лондонъ. Конница расположилась на Old Palace Yard, въ то время еще не застроенной площади между зданіемъ парламента и Вестминстерскимъ аббатствомъ; пѣхота заняла всѣ корридоры, лѣстницы и выходы Палаты Общинъ.
   Въ девять часовъ, обычное время, когда начинаются засѣданія парламента, изъ главнаго входа вышелъ полковникъ Прайдъ въ сопровожденіи тѣхъ членовъ парламента, которые остались вѣрны дѣлу народа и свободы; въ числѣ ихъ было нѣсколько постороннихъ лицъ и между прочимъ Гугъ Петерсъ, капелланъ Кромвеля. Прайдъ держалъ въ рукѣ списокъ лицъ, составлявшихъ большинство при вчерашнемъ голосованіи.
   Въ десять часовъ сорокъ восемь членовъ были арестованы и девяносто восемь исключены изъ парламента.
   -- По какому праву? спрашивали послѣдніе.
   -- По такому! отвѣчалъ Гугъ Петерсъ, указывая на саблю, висѣвшую у его пояса. Это сдѣлано въ силу необходимости.
   -- Куда хотите вы везти насъ? спрашивали арестованные, которыхъ усадили въ приготовленныя для нихъ кареты.
   -- Въ Валлингфордъ-Гаузъ, а въ случаѣ сопротивленія, васъ отправятъ въ "адъ".
   "Адомъ" называлась тогда небольшая таверна, обращенная въ тюрьму. Она находилась въ недалекомъ разстояніи отъ парламента, и отличалась порядочнымъ помѣщеніемъ по тому времени, такъ что разница между обоими мѣстами заключенія была не особенно значительная. Впрочемъ узниковъ продержали подъ стражей не болѣе трехъ дней.
   Къ одиннадцати часамъ дѣло "очищенія парламента", было приведено въ исполненіе Прайдомъ, и меньшинство вчерашняго дня составило англійскую палату общинъ.
   Теперь въ камерѣ было всего сто двадцать членовъ. Нѣкоторые изъ нихъ протестовали противъ подобнаго нарушенія ихъ привилегій и насильственныхъ дѣйствій арміи; они требовали возвращенія арестованныхъ и исключенныхъ членовъ парламента. Посланный вернулся съ отвѣтомъ, что верховный военный совѣтъ не согласенъ выпустить на свободу арестованныхъ и возвратить исключенныхъ. Затѣмъ приступлено было къ голосованію вопроса: слѣдуетъ ли представить къ обсужденію предложеніе меньшинства относительно выбывшихъ членовъ? Вопросъ былъ рѣшенъ большинствомъ въ отрицательномъ смыслѣ, и палата перешла къ очереднымъ дѣламъ.
   Въ два часа пополудни весь городъ зналъ о случившемся; а въ семь часовъ вечера неожиданно вернулся въ Лондонъ Кромвель, послѣ восьмимѣсячнаго отсутствія. Переночевавъ въ Уайтголлѣ, онъ на слѣдующее утро явился въ парламентъ; послѣ открытія засѣданія онъ поднялся съ своего мѣста и произнесъ взволнованнымъ голосомъ: "Призываю Бога въ свидѣтели, что я не причастенъ къ тому, что произошло въ Палатѣ; но такъ какъ дѣло кончено, то я радуюсь этому и считаю своимъ долгомъ поддержать совершившееся.
   Такимъ образомъ произведенный переворотъ получилъ значеніе совершившагося факта.
   Но и это важное государственное событіе прошло безслѣдно для себялюбивыхъ представителей Сити; ослѣпленные ненавистью и предразсудками, они съ тѣмъ же упорствомъ преслѣдовали свои узкія цѣли. Ихъ давнишняя злоба противъ Авраама дошла до крайней степени, когда онъ не явился въ судъ къ опредѣленному сроку. Они рѣшились погубить его тѣмъ или другимъ способомъ, и это намѣреніе вѣроятно увѣнчалось бы полнымъ успѣхомъ, если бы оно было приведено въ исполненіе днемъ раньше, пока Кромвеля не было въ Лондонѣ.
   Утромъ 7-го декабря двое констаблей подошли къ дому Авраама и громко постучали въ дверь. Ихъ сердитыя физіономіи не предвѣщали добра; этого одного было достаточно, чтобы обратить вниманіе прохожихъ, изъ которыхъ тотчасъ же образовалась толпа, тѣмъ болѣе, что можно было разсчитывать на любопытное зрѣлище.
   Когда дверь отворилась и Авраамъ вѣжливо спросилъ полицейскихъ о причинѣ ихъ посѣщенія, то исполнители закона, удостовѣрившись въ его личности, объявили ему, что онъ долженъ немедленно приготовиться и слѣдовать за ними.
   -- Кто вы? спросилъ Авраамъ, и кѣмъ посланы вы сюда?
   -- Вы скоро узнаете кто мы, отвѣтилъ одинъ изъ констаблей, а насъ послало начальство, которому вы должны повиноваться.
   -- Но по какому праву оно позволяетъ себѣ посылать за мной въ такой ранній часъ утра?
   -- Мы присланы сюда не для разговоровъ, возразили полицейскіе. Намъ приказано арестовать васъ!
   -- Что вы сдѣлаете со мной, если я не пойду за вами.
   -- Вотъ это принудитъ васъ къ послушанію! сказалъ одинъ изъ констаблей, хватаясь за рукоятку своей сабли, такъ какъ въ тѣ времена англійская полиція была также вооружена какъ солдаты.
   -- Я не ожидалъ такихъ претензій отъ нѣмецкаго жида! замѣтилъ презрительно другой констабль.
   Авраамъ видѣлъ, что дѣло можетъ дойти до открытаго насилія въ случаѣ сопротивленія съ его стороны, и, желая избавить семью отъ тяжелой сцены, объявилъ полицейскимъ, что готовъ идти за ними.
   -- Ну, такъ отправьтесь съ моимъ товарищемъ, а я сдѣлаю обыскъ въ вашемъ домѣ! сказалъ одинъ изъ констаблей.
   Авраамъ при этихъ словахъ съ негодованіемъ оттолкнулъ полицейскаго, который намѣревался взять его подъ руку, и быстрыми шагами отошелъ къ лѣстницѣ, которая вела въ верхній этажъ дома.
   Нѣтъ, этого никогда не будетъ! воскликнулъ онъ съ лицомъ покраснѣвшимъ отъ гнѣва и волненія; не позволю нарушить права моего дома!..
   Полицейскіе переглянулись съ недоумѣніемъ, потому что не ожидали ничего подобнаго; но сознаніе долга пріободрило ихъ.
   -- Если бы все было въ порядкѣ въ вашемъ домѣ, то васъ не испугалъ бы никакой обыскъ! замѣтилъ одинъ.
   -- Прочь, прочь отсюда! кричалъ другой, расталкивая любопытныхъ столпившихся передъ воротами дома.
   -- Совѣтую вамъ не задерживать насъ, сказалъ первый констабль, обращаясь къ еврею. Всѣмъ извѣстно, что у васъ тамъ наверху спрятанъ роялистъ...
   Едва эти слова дошли до слуха толпы, преимущественно состоящей изъ подмастерьевъ и всякаго уличнаго сброда, какъ раздались неистовые крики: Долой роялиста! Ведите сюда измѣнника!
   -- Боже праведный! воскликнулъ Авраамъ, давно ли они напали на мой домъ изъ-за моей мнимой вражды противъ роялистовъ; теперь они готовы снова осадить его за мою дружбу съ роялистами?
   Чего только не случается съ бѣдными сынами Израиля!..
   Тѣмъ не менѣе онъ рѣшилъ не дѣлать никакихъ уступокъ и защищать шагъ за шагомъ неприкосновенность своего дома.
   Одинъ изъ полицейскихъ протѣснился къ лѣстницѣ.
   -- Пустите меня! Вы не можете отрицать, что скрыли роялиста въ своемъ домѣ, несмотря на строгое запрещеніе закона. Мы привели съ собой свидѣтеля.
   По данному знаку изъ толпы выступилъ человѣкъ, который до этой минуты видимо хотѣлъ остаться незамѣченнымъ.
   -- Васъ зовутъ Пиккерлингомъ? спросилъ констабль, и вы знаете кавалера, который скрывается въ этомъ домѣ!
   -- Да, моя фамилія Пиккерлингъ отвѣтилъ гнусливымъ голосомъ благочестивый человѣкъ, который для своей настоящей роли перемѣнилъ нарядную ливрею на темное суконное платье пуританскаго покроя. Одному Богу извѣстно, какъ больно моему сердцу говорить о томъ, о чемъ я желалъ бы лучше умолчать. Но меня спрашиваютъ и я долженъ отвѣчать. Въ писаніи сказано: "уста праведника изрекаютъ премудрость и языкъ его произноситъ правду. Законъ Бога его въ сердцѣ у него; не поколеблются стопы его". Дѣйствительно меня зовутъ Пиккерлингомъ.
   -- Ну такъ идите за мной; вы мнѣ укажете человѣка, котораго мы ищемъ.
   Но Авраамъ загородилъ имъ дорогу, хотя ему приходилось бороться противъ двухъ противниковъ, и никто не могъ оказать ему помощи. Въ домѣ оставались однѣ женщины, такъ какъ сынъ Авраама ушелъ вмѣстѣ съ помощниками въ контору Леонъ дель-Бланко. Одинъ м-ръ Никласъ видѣлъ всю сцену изъ окна и поспѣшилъ принять мѣры для спасенія своего сосѣда.
   Авраамъ не зналъ этого, и, не ожидая помощи, защищалъ свой домъ съ мужествомъ отчаянія.
   -- Вы должны уступить другъ мой, уговаривалъ его Пиккерлингъ, который всегда отличался храбростью въ тѣхъ случаяхъ, гдѣ двое нападали на одного. Въ книгѣ пророка Іереміи сказано: "кто обреченъ на смерть, тотъ преданъ будетъ смерти; кто въ плѣнъ, пойдетъ въ плѣнъ...
   Новая ссылка изъ священнаго писанія окончательно вывела изъ терпѣнія Авраама. Не удостоивая отвѣтомъ пуританина, онъ изо всѣхъ силъ ударилъ его кулакомъ по лицу.
   Другой констабль счелъ нужнымъ явиться на помощь, что еще болѣе придало бодрости Пиккерлингу. Опомнившись отъ удара, онъ громко воскликнулъ:
   "Кто хочетъ слушать, слушай; а кто не хочетъ слушать, не слушай: ибо это мятежный домъ"...
   Съ этими словами онъ присоединился къ полицейскимъ, которые ворвались въ домъ, но Авраамъ предупредилъ ихъ и, быстро поднявшись на лѣстницу, заперъ за собой на ключъ дверь, ведущую во внутреннія комнаты.
   -- Ну, теперь, вы можете выломать дверь! крикнулъ онъ.
   Полицейскіе не замедлили послѣдовать этому приглашенію. Вынувъ свои сабли, они сдѣлали попытку открыть замокъ, но такъ какъ усилія ихъ оказались напрасными, то они начали выламывать петли, на которыхъ держалась дверь.
   Работа ихъ еще не была окончена, какъ дверь неожиданно отворилась и повисла на уцѣлѣвшей петли. На встрѣчу имъ вышелъ баронетъ въ сопровожденіи своей дочери. Онъ опирался одной рукой на палку; длинные сѣдые волосы опускались въ безпорядкѣ на его исхудалое лицо, покрытое глубокими морщинами.
   Даже Пиккерлингъ почувствовалъ нѣчто похожее на сожалѣніе, когда онъ увидѣлъ несчастнаго изгнанника, лишеннаго крова и имущества, который еще такъ недавно былъ полонъ силы и здоровья и владѣлъ замкомъ и богатымъ помѣстьемъ.
   Глаза баронета остановились на Пиккерлингѣ; въ нихъ не было ни малѣйшаго слѣда гнѣва или упрека, а только выраженіе глубокой печали и какое-то недоумѣніе.
   Пиккерлингъ ожидалъ бурной сцены и готовился къ ней, но совершенно растерялся отъ взгляда своего бывшаго господина, такъ что почувствовалъ нѣкоторое облегченіе, когда одинъ изъ полицейскихъ спросилъ его: тотъ ли это человѣкъ, котораго они ищутъ?
   Пуританинъ выступилъ впередъ и, снявъ шляпу съ головы изъ уваженія къ бывшему владѣльцу Чильдерлейскаго замка, повернулся лицомъ къ констаблю, видимо пріискивая слова для отвѣта.
   Констабль повторилъ свой вопросъ. Посмотрите на него хорошенько, сказалъ онъ, тутъ не должно быть никакого недоразумѣнія; помните, что васъ призовутъ въ судъ въ качествѣ свидѣтеля!
   Пиккерлингъ стоялъ съ опущенными глазами; онъ чувствовалъ, что кровь бросилась ему въ голову, наконецъ, покоряясь необходимости, взглянулъ украдкой на баронета и пробормоталъ заикаясь: -- Да это тотъ самый человѣкъ...
   -- Значитъ вы узнали его! По вашимъ словамъ, вы нѣсколько лѣтъ служили ему? спросилъ констабль.
   -- Да, на мое несчастіе, я былъ долго мельникомъ въ Чильдерлеѣ, отвѣтилъ Пиккерлингъ, болѣе увѣреннымъ тономъ. Въ писаніи сказано: "Нечестивые поставили для меня сѣть, но я не уклонился отъ повелѣній Твоихъ. Откровенія Твои я принялъ какъ наслѣдіе на вѣки..."
   Одинъ изъ полицейскихъ съ нетерпѣніемъ прервалъ пуританина, но другой замѣтилъ своему товарищу:-- оставь его, это благочестивый человѣкъ, не мѣшай ему говорить! и обращаясь къ Пиккерлингу онъ добавилъ:-- Сдѣлайте одолженіе, назовите его по имени, чтобы мы могли приступить къ исполненію нашей обязанности.
   -- "Языкъ мой возгласитъ слово Твое, Господи, продолжалъ Пиккерлингъ, ибо всѣ заповѣди Твои праведны. Да будетъ рука Твоя въ помощь мнѣ, ибо я повелѣнія Твои избралъ". Дѣйствительно, это никто иной, какъ сэръ Товій Кутсъ, владѣлецъ Чильдерлейскаго замка.
   Баронетъ молчалъ; лицо его оставалось такимъ же спокойнымъ и печальнымъ; но Оливія заплакала: -- Уйдемте отсюда сэръ, сказала она, я не могу больше выносить этого мученія!..
   Авраамъ, послѣ напрасной попытки защитить свой домъ отъ насилія, стоялъ въ сторонѣ и съ болью въ сердцѣ ожидалъ окончанія тяжелой для него сцены.
   -- Не подлежитъ сомнѣнію, сказалъ одинъ изъ констаблей торжественнымъ голосомъ, что это владѣлецъ Чильдерлея, одинъ изъ главныхъ зачинщиковъ послѣдняго бунта, а это еврей Авраамъ, обвиняемый въ укрывательствѣ государственнаго преступника! Поэтому именемъ закона арестую васъ обоихъ, добавилъ блюститель правосудія, положивъ одну руку на плечо баронета, а другую -- на плечо еврея.
   Послѣднія слова были заглушены внезапнымъ шумомъ съ улицы; среди бряцанья оружія, ржанія и топота лошадей, раздавался громкій, безпрестанно повторяемый крикъ: Да здравствуетъ генералъ Кромвель! Ура!
   Вслѣдъ затѣмъ, на лѣстницѣ послышались тяжелые шаги. Благословенъ Господь Богъ Израиля отъ вѣка и вѣка! радостно воскликнулъ Авраамъ. У кого, кромѣ Кромвеля, можетъ быть такая твердая, рѣшительная походка...
   Авраамъ не ошибся. На верхней ступени лѣстницы появилась широкоплечая фигура Кромвеля, сопровождаемая цѣлой толпой красныхъ мундировъ.
   Такимъ видѣлъ его Авраамъ въ лагерѣ, близъ Триплоэ; но теперь Кромвель, окруженный ореоломъ всемогущества, показался ему еще величественнѣе; онъ невольно преклонилъ передъ нимъ колѣна и поцѣловалъ полу его платья.
   -- Такія почести могутъ быть воздаваемы одному Богу, кротко замѣтилъ Кромвель, протянувъ руку еврею, чтобы поднять его, затѣмъ медленно переступилъ порогъ и поклонился баронету, который въ изнеможеніи опустился въ кресло, стоявшее среди комнаты.
   Густая краска выступила на щекахъ Оливіи, когда она увидѣла человѣка, котораго знала съ дѣтства и, несмотря на перемѣну обстоятельствъ, не переставала относиться къ нему съ уваженіемъ и любовью.
   Кромвель подошелъ къ ней:-- Надѣюсь, что я не испугалъ тебя моимъ появленіемъ? спросилъ Кромвель ласково положивъ руку на голову Оливіи. Господь да благословитъ тебя дитя мое!
   -- Мой дорогой дядя проговорила сквозь слезы Оливія, пряча свое разгорѣвшееся лицо на груди Кромвеля, но черезъ минуту она поспѣшно отодвинулась отъ него, изъ боязни, чтобы отецъ не увидѣлъ ея невольнаго порыва.
   Кромвель окинулъ взглядомъ комнату и былъ видимо удивленъ сценой, которая представилась его глазамъ: двое констаблей стояли въ углу въ смиренной позѣ преступниковъ, ожидающихъ приговора; Пиккерлингъ пятился къ дверямъ и, казалось, выжидалъ минуты, чтобы обратиться въ бѣгство.
   -- Что это значитъ? спросилъ Кромвель строгимъ голосомъ, обращаясь къ м-ру Никласу, который въ эту минуту выступилъ изъ толпы красныхъ мундировъ, стоявшихъ у дверей.
   -- Эти господа, отвѣтилъ секретарь, указывая рукой на полицейскихъ, насильно ворвались сюда, и поэтому я рѣшился остановить васъ на улицѣ, сэръ, и просить вашей помощи... Прошу извинить меня...
   -- Вы не сдѣлали ничего противозаконнаго, м-ръ Никласъ. Каждый англичанинъ имѣетъ право требовать, чтобы его выслушали въ подобномъ случаѣ. Главная цѣль всякой военной организаціи -- охраненіе гражданскаго порядка, который былъ нарушенъ здѣсь самымъ наглымъ образомъ. За чѣмъ явились вы сюда? спросилъ онъ рѣзкимъ тономъ, обращаясь къ полицейскимъ.
   -- Насъ прислали, чтобы сдѣлать обыскъ въ этомъ домѣ и произвести арестъ, доложилъ одинъ изъ констаблей.
   -- Покажите мнѣ бумагу, которая уполномочила васъ къ этому. Любопытно взглянуть на подпись и приложенную къ ней печать.
   -- У насъ нѣтъ такой бумаги сэръ, возразилъ констабль.
   -- Какъ! сказалъ Кромвель, возвысивъ голосъ, и вы осмѣливаетесь нарушать священное право каждаго англичанина считать свой домъ неприкосновеннымъ!
   -- Но вѣдь это не англичанинъ сэръ! замѣтилъ въ свое оправданіе констабль. Быть можетъ вашей милости неизвѣстно, что хозяинъ этого дома жидъ.
   Краска негодованія выступила на лицѣ Кромвеля.
   -- Я знаю это, сказалъ онъ, но разница религіи не имѣетъ здѣсь никакого значенія! Разумѣется, вы не болѣе, какъ слѣпое орудіе въ чужихъ рукахъ, но я надѣюсь, что для Англіи наступитъ время, когда права свободнаго человѣка будутъ лучше уважаться, нежели теперь. Наши соотечественники убѣдятся, что мы не даромъ проливали нашу кровь въ столькихъ битвахъ. Если мы вынесли тяжелую шестилѣтнюю борьбу, то съ единственною цѣлью, чтобы англійская конституція была не пустымъ словомъ, и чтобы ни одинъ свободный человѣкъ не могъ быть арестованъ этимъ способомъ и отведенъ въ заключеніе! Между тѣмъ, въ настоящее время полицейскіе служители, по распоряженію извѣстныхъ господъ, позволяютъ себѣ насильственно врываться въ дома мирныхъ гражданъ, выламывать двери и даже посягать на личность людей...
   По знаку Кромвеля шесть человѣкъ драгунъ выступили на средину залы.
   -- Уведите ихъ, сказалъ Кромвель и приставьте къ нимъ стражу.
   -- Одинъ изъ констаблей, болѣе свѣдущій въ законахъ, нежели его товарищъ, замѣтилъ, что въ данномъ случаѣ дѣло идетъ объ арестѣ государственнаго преступника, и что они могутъ сослаться на показанія донощика Пиккерлинга, котораго они привели съ собой.
   Но Пиккерлинга не оказалось въ комнатѣ, такъ какъ онъ успѣлъ избѣгнуть опасности съ своимъ обычнымъ искусствомъ и, пользуясь минутнымъ смятеніемъ, произведеннымъ приходомъ Кромвеля, выскользнулъ изъ дверей.
   -- Я считаю показанія этого человѣка совершенно лишними! возразилъ Кромвель.
   -- Нѣтъ, сэръ! его присутствіе въ высшей степени важно для насъ, сказалъ констабль, отыскивая глазами Пиккерлинга. Онъ можетъ дать намъ самыя точныя свѣдѣнія относительно обоихъ преступниковъ, какъ Чильдерлейскаго баронета, такъ и жида, который спасъ его съ помощью роялистовъ и враговъ отечества и скрылъ въ своемъ домѣ.
   -- Это наглая ложь! воскликнулъ чей-то голосъ, и вмѣсто Пиккерлинга изъ группы солдатъ, стоявшихъ у дверей, выступила стройная фигура Франка Герберта. Баронетъ былъ привезенъ въ этотъ домъ по моему распоряженію и, слѣдовательно, вся отвѣтственность въ этомъ дѣлѣ должна падать на меня одного!
   -- О Боже, благодарю тебя! невольно воскликнула Оливія.
   -- Если здѣсь можетъ быть рѣчь о преступленіи, то въ нѣкоторыхъ случаяхъ, мой дорогой Франкъ, каждый изъ насъ бываетъ виновенъ въ подобныхъ проступкахъ, сказалъ Кромвель и, сдѣлавъ знакъ солдатамъ, приказалъ вывести обоихъ полицейскихъ. Затѣмъ онъ обратился къ баронету, который сидѣлъ въ креслѣ съ опущенной головой.
   -- Мнѣ больно видѣть васъ въ этомъ положеніи, сэръ Товій! Въ былыя времена насъ соединяла самая тѣсная дружба и надѣюсь, что она не совсѣмъ порвана и до сихъ поръ; различіе мнѣній не можетъ уничтожить кровное родство и многолѣтнюю Дружбу.
   Съ этими словами Кромвель взялъ сухощавую руку баронета и пожалъ ее,-- Вы недовѣрчиво качаете головой, сэръ, продолжалъ Кромвель; дѣйствительно мы разошлись на жизненномъ пути; вы подняли оружіе противъ парламента и старались поддержать произволъ короля Карла и епископальной церкви, противъ воли всей націи. Пока вы мирно оставались въ своемъ помѣстьи я могъ охранять вашъ замокъ и имущество, и теперь ничто не мѣшаетъ вамъ вернуться туда, такъ какъ рука Господня поразила нашего противника и лишила васъ возможности вредить нашему дѣлу. Въ началѣ этой войны мнѣ не приходило въ голову, что я долженъ буду вести борьбу противъ отдѣльныхъ личностей... Но во всякомъ случаѣ старые порядки должны исчезнуть безвозвратно; и дальнѣйшее сопротивленіе съ вашей стороны -- своего рода безуміе. Не въ человѣческой власти располагать ходомъ событій, и мы должны мириться съ этимъ. Вернитесь въ свой замокъ кузенъ, подумайте о дальнѣйшей участи вашихъ дѣтей. Человѣкъ, который изнемогъ въ честной борьбѣ, сдѣлалъ достаточно и можетъ провести остатокъ дней своихъ въ спокойствіи и довольствѣ. Скажите одно слово и все будетъ устроено.
   Баронетъ неожиданно поднялся съ креселъ и опустился на колѣни передъ Кромвелемъ.-- Я прошу не за себя и не за своихъ дѣтей, проговорилъ онъ съ глухимъ рыданіемъ, которое показывало, какъ глубока была его скорбь о погибшемъ дѣлѣ. Я прошу тебя за короля, Оливеръ; судьба его въ твоихъ рукахъ! Умоляю тебя именемъ Елизаветы моей покойной жены, которая всегда любила тебя, возврати свободу несчастному королю...
   Кромвель поблѣднѣлъ, и сдѣлалъ усиліе, чтобы освободиться изъ рукъ баронета, который обнималъ его колѣни. Голосъ его, вмѣсто дружескаго сердечнаго тона, принялъ холодный суровый оттѣнокъ.-- Богу извѣстно, сказалъ онъ, что я всегда искренно относился къ королю и сдѣлалъ все отъ меня зависящее, чтобы спасти его...
   Въ этотъ моментъ съ улицы раздались громкіе звуки трубъ.
   Баронетъ поднялся на ноги и сталъ прислушиваться.
   Это былъ герольдъ, сопровождаемый кавалерійскимъ полкомъ, который ѣздилъ по улицамъ Лондона и остановился передъ домомъ еврея Авраама, чтобы прочитать слѣдующую декларацію:
   "Да будетъ извѣстно всѣмъ жителямъ Сити, Вестминстера и Лондона:
   1) что по Божьему соизволенію власть въ государствѣ прежде всего принадлежитъ народу и представителямъ народа, т. е. Палатѣ Общинъ;
   2) что постановленія Палаты имѣютъ силу закона и всякая война противъ парламента будетъ признана государственной измѣной;
   3) Карлъ Стюартъ, бывшій король Англіи, взялся за оружіе и велъ войну противъ парламента;
   4) поэтому представители Общинъ, собранные въ парламентѣ, рѣшили призвать его къ допросу передъ верховной комиссіей и подвергнуть суду, какъ главнаго виновника междоусобной войны и бѣдствій, опустошавшихъ страну.
   Да будетъ извѣстно всѣмъ и каждому:
   что эта верховная комиссія откроетъ свои засѣданія въ большой залѣ Вестминстера, куда будетъ открытъ свободный доступъ всѣмъ, которые пожелаютъ подать жалобу на Карла Стюарта, бывшаго англійскаго короля!"
   Звуки трубъ послужили сигналомъ къ окончанію чтенія, каждое слово котораго отчетливо раздавалось въ домѣ.
   Кромвель обратился къ баронету, который сдѣлалъ видъ, что не слушаетъ его.
   -- Сэръ Товій, сказалъ онъ, я предоставляю вамъ устроить вашу судьбу по своему усмотрѣнію; что же касается моихъ поступковъ, то я отвѣчу за нихъ передъ Богомъ!
   Затѣмъ Кромвель медленно вышелъ изъ комнаты, въ сопровожденіи красныхъ мундировъ.
   Франкъ Гербертъ остановился въ дверяхъ. Случайная встрѣча съ любимой дѣвушкой дѣлала еще тяжелѣе новую разлуку.
   Оливія бросилась къ нему и обвила его шею обѣими руками; губы ихъ слились въ долгомъ поцѣлуѣ.
   -- Прощай, будь счастливъ Франкъ! проговорила она сквозь слезы. Быть можетъ мы разстаемся навсегда; но никто не можетъ запретить мнѣ любить тебя.
   Она отвернулась отъ него и подошла къ баронету, который сидѣлъ въ креслѣ съ опущенной головой.
   Франкъ Гербертъ вышелъ на площадку лѣстницы глубоко взволнованный, не замѣчая Мануэллы, которая провожала его печальнымъ взглядомъ своихъ большихъ задумчивыхъ глазъ.
   

ГЛАВА XII.
Похороны короля Карла.

   Голова короля Карла I пала на эшафотѣ. Когда предсѣдатель верховной комиссіи спросилъ его, что онъ можетъ привести въ оправданіе невинно пролитой крови своихъ подданныхъ, онъ отвѣтилъ съ невозмутимымъ спокойствіемъ, не покидавшимъ его до послѣдней минуты его жизни: -- "Я виновенъ въ пролитіи крови одного человѣка, графа Страффорда, моего лучшаго друга, который палъ жертвой мести парламента!" Въ послѣднюю ночь, проведенную имъ на землѣ, ему приснился лордъ въ своемъ архіепископскомъ одѣяніи, второй человѣкъ, осужденный имъ на смерть, который наравнѣ съ Страффордомъ былъ однимъ изъ главныхъ виновниковъ междоусобной войны. Карлъ Стюартъ въ день казни надѣлъ свой парадный мундиръ съ широкой голубой лентой ордена св. Георга; на лѣвой сторонѣ груди красовалась большая звѣзда ордена Подвязки. Затѣмъ онъ вышелъ въ банкетную залу своего бывшаго королевскаго замка, потолокъ которой былъ украшенъ живописью Рубенса и прошелъ среди драгоцѣнныхъ коллекцій картинъ Тиціана, Рафаэля и Ванъ-Дика. Здѣсь нѣкогда англійская знать тѣснилась около своего властелина, и ему улыбалась Генріэтта-Марія въ цвѣтѣ красоты и молодости. Но теперь, вмѣсто нарядной толпы придворныхъ въ пурпуровыхъ и бѣлыхъ одеждахъ и дамъ, украшенныхъ перьями и жемчужными ожерельями, стояли мрачныя фигуры кромвелевскихъ солдатъ въ шлемахъ; съ алебардами. Одно изъ оконъ, выходившихъ на улицу, было проломано; черезъ это окно прошелъ Карлъ, чтобы взойти на эшафотъ.
   Первую ночь послѣ казни тѣло короля оставалось въ Уайтголлѣ. Теперь снова къ нему допущены были вѣрные слуги; одинъ изъ знатнѣйшихъ лордовъ Англіи вмѣстѣ съ бывшимъ камердинеромъ находились неотлучно при его гробѣ, который едва освѣщался лампадой, горѣвшей въ углу. Въ два часа по полуночи раздались тяжелые шаги человѣка, который медленно поднимался по пустыннымъ лѣстницамъ королевскаго дворца. Одна дверь отворялась за другой; шаги приближались и, наконецъ, въ комнату, гдѣ лежалъ покойникъ, вошелъ широкоплечій мужчина, завернутый въ плащъ. Онъ подошелъ къ гробу, поднялъ крышку и, покачавъ головой, пробормоталъ сквозь зубы: "печальная необходимость". Затѣмъ онъ удалился также медленно и съ тою же таинственностью, такъ что сторожившіе покойника не могли разглядѣть его лица, которое было закрыто плащемъ. Но по походкѣ и голосу они узнали Оливера Кромвеля.
   Благодаря ходатайству Кромвеля передъ парламентомъ, слуги короля получили разрѣшеніе похоронить его тѣло съ надлежащими почестями въ королевскомъ склепѣ Виндзора. Это мѣсто было выбрано на томъ основаніи, что король при жизни особенно любилъ Виндзорскій дворецъ. Здѣсь онъ провелъ послѣдніе дни своей свободы, и часто прогуливался по длинной террасѣ, построенной королевой Елизаветой, откуда видно было красивое зданіе Итонской коллегіи и открывался прекрасный ландшафтъ на Темзу, окрестные холмы, деревни и загородные дома. Сюда привезено было тѣло короля на погребальной колесницѣ, покрытой чернымъ бархатомъ и запряженной шестью лошадьми. За колесницей ѣхали четыре кареты, въ которыхъ сидѣли слуги и друзья короля. Было холодное зимнее утро; среди голубаго неба ярко сіяло солнце и освѣщало оледенѣлую землю.
   Въ это утро сэръ Товій простился съ хозяевами гостепріимнаго дома въ Duke-street. Онъ надѣлъ свое лучшее платье, шляпу съ перомъ, перчатки, мечъ, который былъ на немъ во время несчастной стычки близъ Nonsuch-Park'а, и обвязалъ руку чернымъ газомъ.
   -- До свиданія, добрые люди, сказалъ онъ, прощаясь съ Авраамомъ и его семьей. Не удерживайте меня, я чувствую себя достаточно здоровымъ; моя обязанность быть около короля до послѣдней минуты. Мнѣ предстоитъ дальній путь и, быть можетъ, я не скоро вернусь сюда. Но, да поможетъ мнѣ Господь, я никогда не забуду, какъ вы были добры ко мнѣ. Цѣной тяжелыхъ испытаній я научился принимать благодѣянія, и мнѣ легче было принимать ихъ отъ васъ, нежели отъ кого-бы то ни было. Ничѣмъ инымъ я не могу выразить вамъ своей благодарности...
   Авраамъ и его жена были убѣждены, что баронетъ намѣревается покинуть Англію вмѣстѣ съ другими эмигрантами и отправиться на континентъ, гдѣ роялисты, немедленно по полученіи извѣстія о смерти Карла I, провозгласили королемъ его сына, Карла II. Они дружески простились съ нимъ и отъ души пожелали ему счастливой дороги.
   Оливія отправилась вмѣстѣ съ отцомъ. Авраамъ, провожая ее, сказалъ, что домъ его всегда открытъ для нея, когда бы она ни нуждалась въ пріютѣ.
   -- Я увѣрена въ этомъ, отвѣтила Оливія, пожимая руку почтенному еврею. Она также была въ траурѣ по умершемъ королѣ.
   Баронетъ съ дочерью сѣли въ карету, которая медленно перевезла ихъ черезъ Лондонскій мостъ на другой берегъ рѣки. Дорога была продолжительная и однообразная. Зимнее солнце освѣщало ландшафтъ своимъ холоднымъ блескомъ; но, затѣмъ, мало-помалу, скрылось за облаками, и небо приняло свинцовый оттѣнокъ. Наконецъ, путники увидѣли холмъ, на которомъ стоитъ Виндзорскій замокъ, окруженный могучимъ лѣсомъ. Еще разъ выглянуло солнце, и золотистые лучи его на минуту освѣтили верхушки деревьевъ, сѣрыя стѣны и высокія башни замка.
   Карета остановилась; баронетъ, опираясь на руку дочери, сталъ подниматься на гору и вошелъ черезъ большія ворота на дворъ замка. Готическія окна залы св. Георга, гдѣ стоялъ гробъ короля-мученика, казались огненными отъ красноватаго свѣта факеловъ. Торжественная тишина царила за громадными оледенѣлыми стѣнами; отчетливо раздавался голосъ епископа, который провожалъ короля на эшафотъ и не хотѣлъ покинуть его и теперь. Карла I хоронили по обрядамъ англиканской церкви, которой онъ оставался вѣренъ до послѣдней минуты своей жизни. Наконецъ, служба кончилась, и изъ дверей залы выступила траурная процессія, въ которой участвовало нѣсколько лицъ изъ прежней свиты короля и его бывшіе слуги, въ числѣ которыхъ былъ самый преданный изъ нихъ, сэръ Томасъ Гербертъ. Гробъ былъ закрытъ чернымъ покровомъ; на крышкѣ его виднѣлись выложенныя оловомъ буквы: "король Карлъ, 1648".
   Процессія сошла съ лѣстницы и вышла на дворъ замка. Въ это время сталъ падать такой частый снѣгъ, что, несмотря на короткій путь изъ залы въ капеллу, черный покровъ на гробѣ совсѣмъ побѣлѣлъ. Такъ "бѣлый" король, пишетъ одинъ роялистъ въ своихъ мемуарахъ, вѣрный прозвищу, данному ему при коронаціи, отправился въ могилу на 48 году своей жизни, послѣ 22-хъ лѣтняго царствованія.
   Чильдерлейскій баронетъ, погруженный въ молитву, набожно преклонилъ колѣна, когда шествіе проходило мимо него. Оливія, рыдая, послѣдовала примѣру своего отца. Въ это время она почувствовала, что кто-то прикоснулся рукой къ ея плечу, и невольно подняла голову. Передъ нею стоялъ блѣдный изнуренный юноша, въ изорванной одеждѣ. Она съ крикомъ бросилась къ нему на шею: это былъ ея братъ.
   Между тѣмъ, шествіе скрылось за дверьми капеллы. Баронетъ поднялся на ноги и увидѣлъ сына; мимолетный лучъ радости пробѣжалъ по его печальному лицу.
   -- Я не ожидалъ, что у этой могилы мнѣ прійдется испытать какую-либо радость! сказалъ сэръ Товій, пожимая руку сыну. Пойдемъ Джонъ отдадимъ послѣднюю почесть нашему королю.
   Они вошли въ капеллу. Епископъ прочелъ короткую молитву, затѣмъ гробъ былъ опущенъ въ склепъ, рядомъ съ могилами Генриха VIII и его послѣдней супруги. Каменная плита, вынутая изъ полу, была снова положена на прежнее мѣсто; подъ нею нашелъ успокоеніе несчастный король, послѣ непродолжительной жизни, исполненной величайшихъ мученій, какія только можетъ испытать человѣкъ.
   Въ капеллѣ совсѣмъ стемнѣло и только факелы освѣщали своимъ мерцающимъ свѣтомъ озабоченныя, печальныя лица участниковъ погребальной процессіи, которые одни за другими молча выходили изъ капеллы.
   -- Мы исполнили свой долгъ; теперь можемъ идти! сказалъ баронетъ своимъ дѣтямъ такимъ слабымъ голосомъ, что они съ трудомъ могли разслышать его.
   Джонъ хотѣлъ подать ему руку, чтобы довести до кареты, но въ это время баронетъ въ изнеможеніи опустился на землю. Тусклый свѣтъ удалявшихся факеловъ на минуту освѣтилъ блѣдное лицо умирающаго человѣка; изъ группы духовныхъ лицъ, сопровождавшихъ лондонскаго епископа, выдѣлилась стройная фигура молодаго священника.
   -- Вы ли это сэръ Товій? воскликнулъ онъ, подойдя къ баронету поспѣшными шагами.
   Ласковый тонъ знакомаго голоса возбудилъ послѣдній остатокъ энергіи въ ослабѣвшемъ тѣлѣ несчастнаго старика. Докторъ Гевитъ!.. произнесъ онъ дрожащими губами, дѣлая усиліе, чтобы протянуть ему руку.
   Баронета подняли съ земли и отнесли въ сосѣдній домъ. Онъ пришолъ въ полное сознаніе передъ смертью и внимательно выслушалъ разсказъ сына о вынесенныхъ имъ опасностяхъ и приключеніяхъ, послѣ неудачнаго бѣгства покойнаго короля. Многіе изъ дворямъ оказывали ему гостепріимство; но всего радушнѣе отнесся къ нему сэръ Гарри Слингсби, у котораго онъ прожилъ всего долѣе.
   Имя стараго пріятеля вызвало рядъ воспоминаній въ сердцѣ умирающаго; онъ пожелалъ узнать дальнѣйшія подробности о Слингсби. Джонъ сообщилъ ему, что сэръ Гарри, несмотря на всѣ преслѣдованія и потерю значительной части своего имущества, сохранилъ неизмѣнную преданность покойному королю и готовъ также вѣрно служить его сыну, Карлу II.
   Это дѣлаетъ ему честь, сказалъ баронетъ съ глубокимъ вздохомъ. Надѣюсь, что и ты Джонъ не забудешь свою обязанность!
   -- Сегодня ночью отвѣтилъ Джонъ, я сяду на крейсерское судно, которое перевезетъ меня въ Голландію, гдѣ Карлъ II расположился съ своимъ дворомъ.
   Рука баронета тяжело опустилась на голову плачущей дочери, которая стояла на колѣняхъ передъ его постелью. Дай мнѣ слово Оливія, проговорилъ онъ слабымъ голосомъ, что когда нашъ король вернется въ Англію, ты перевезешь мое тѣло въ Чильдерлейскую церковь и положишь рядомъ съ могилой моей жены...
   Это были послѣднія слова баронета. Его похоронили на Виндзорскомъ кладбищѣ и поставили на могилѣ простой деревянный крестъ. Джонъ Кутсъ, новый владѣлецъ Чильдерлейскаго замка, отправился на континентъ; Гевитъ вызвался проводить Оливію въ Дондонъ.
   

ГЛАВА XIII.
Тысячелѣтнее царство.

   Оливія, послѣ смерти отца и разлуки съ братомъ, осталась бы совершенно одинокой и беззащитной въ этомъ мірѣ, еслибы у ней не было друзей въ домѣ на Duke-Street. Она знала, что ее встрѣтятъ тамъ съ любовью и лаской; и съ своей стороны съ чувствомъ глубокой благодарности говорила Гевиту объ Авраамѣ и его семьѣ и ихъ нѣжной заботливости о больномъ баронетѣ. Глаза Оливіи всякій разъ наполнялись слезами, когда она произносила имя отца; благочестивый священникъ по возможности утѣшалъ ее и, сознавая, что только время можетъ ослабить ея горе, старался перемѣнить разговоръ. У Оливіи не было тайнъ отъ этого достойнаго человѣка; тронутая его добротой, она откровенно разсказала ему свое послѣднее неожиданное свиданіе съ Франкомъ Гербертомъ. Ни одинъ мускулъ не пошевелился на лицѣ священника при этомъ имени; глаза его не выразили ни малѣйшаго гнѣва или раздраженія. Глубокая пропасть отдѣляла его отъ любимаго друга юности; ничто не могло восполнить для него этой потери. Но въ эту минуту онъ думалъ не о себѣ, а о страданіяхъ Франка Герберта; онъ искренно жалѣлъ объ его заблужденіяхъ и молился, чтобы Господь наставилъ его на путь истины.
   Оливія не ошиблась. По пріѣздѣ въ Лондонъ, она встрѣтила самый радушный пріемъ въ семьѣ почтеннаго еврея; всѣ искренно жалѣли о смерти баронета; но никто не выказывалъ его дочери того назойливаго участія, которое всего тяжелѣе въ подобныя минуты. Гевитъ успокоенный, относительно ближайшей будущности Оливіи, простился съ ея гостепріимными хозяевами и вышелъ на улицу. Онъ едва зналъ, гдѣ ему преклонить голову въ обширной и прекрасной Англіи, гдѣ у него не было опредѣленнаго мѣста жительства. Домъ его покровителя, графа Линдзея, былъ открытъ для него; но въ эти смутныя времена, никто не могъ сказать, долго ли просуществуетъ замокъ графа и возможно ли будетъ его владѣльцу дать пріютъ служителю гонимой церкви. Какъ только былъ выполненъ кровавый приговоръ надъ Карломъ I, то во всѣхъ городахъ Англіи была торжественно провозглашена республика, а каждый, кто признаетъ королемъ бывшаго принца Уэльскаго, Карла Стюарта, объявленъ государственнымъ измѣнникомъ. Вмѣстѣ съ отмѣной монархической власти уничтожена была камера перовъ и оставлена одна Палата Общинъ, представители которой избирались народомъ. Пока все было спокойно въ Лондонѣ и во всей странѣ, и порядокъ ни на минуту не нарушался, какъ это предсказалъ заранѣе м-ръ Никласъ въ разговорѣ съ своимъ пріятелемъ Авраамомъ.
   -- Вы увидите, доказывалъ секретарь Кромвеля, что они скоро примирятся съ новымъ положеніемъ вещей, и если Господь поддержитъ наше дѣло, то свѣтъ пойметъ, что нѣтъ ничего выше свободы. Люди будутъ относиться съ уваженіемъ къ закону; прежнее государственное устройство Англіи возстановлено во всей силѣ; каждый будетъ дѣлать, говорить и писать то, что ему приказываетъ совѣсть; народу будутъ возвращены его попранныя права. Для Англіи наступитъ золотой вѣкъ, и она отдохнетъ отъ своихъ бѣдствій. Повѣрьте, что намъ нечего опасаться иностранныхъ державъ, каждая изъ нихъ побоится порвать свои отношенія съ молодой республикой; всѣмъ извѣстно, какая сильная рука держитъ у насъ бразды правленія...
   Хотя м-ръ Никласъ, какъ человѣкъ близко стоящій къ Кромвелю, связывалъ слишкомъ большія ожиданія съ совершившимся переворотомъ; но, тѣмъ не менѣе, взглядъ его на политику иностранныхъ державъ оказался безошибочнымъ. Неожиданный ударъ, нанесенный королевской власти засталъ ихъ врасплохъ; то что казалось невозможнымъ, произошло такъ внезапно, что никто не хотѣлъ вѣрить совершившемуся факту. Идея народнаго господства впервые осуществилась на дѣлѣ и привела, въ трепетъ остальную Европу.
   Испанскій король подъ непосредственнымъ впечатлѣніемъ полученнаго извѣстія, приказалъ своему посланнику въ Лондонѣ "немедленно" скупить для галлерей Эскуріала, превосходныя картины и драгоцѣнныя монеты, которыя были объявлены "національной собственностью", по распоряженію "жестокихъ убійцъ короля Карла". Посланникъ французскаго короля, хотя тотчасъ же выѣхалъ изъ Лондона; но вскорѣ опять вернулся къ своему посту, потому что такая великая держава, какъ Франція, не могла оставаться безъ представителя. Уполномоченные Голландіи, слѣдуя примѣру большинства посланниковъ, заперлись въ своемъ домѣ. Но на слѣдующій день послѣ казни Стюарта они удостоились посѣщенія генералъ-лейтенанта Кромвеля, "который, какъ сказано было въ ихъ донесеніи, отзывался съ большимъ уваженіемъ о голландскомъ правительствѣ, съ помощью котораго онъ надѣялся ввести лучшую церковную организацію". Представители генеральныхъ штатовъ отнеслись недовѣрчиво къ заявленію Кромвеля, такъ какъ находили страннымъ, что убійца короля осмѣливается говорить о религіи. Но нѣсколькими днями позже они сдѣлались снисходительнѣе, такъ какъ пришло извѣстіе, что въ лондонскомъ парламентѣ поднятъ вопросъ о томъ, чтобы предоставить голландцамъ тѣ же права въ Англіи, какими пользуются сами англичане относительно торговли, мореходства, фабричнаго производства, ремеслъ и банковыхъ операцій. Тѣмъ не менѣе генеральные штаты, принимая во вниманіе, что Карлъ II -- гость въ ихъ странѣ и родственникъ штатгальтера, приняли рѣшеніе отозвать одного изъ своихъ посланниковъ, а другого оставить въ Лондонѣ, впредь до дальнѣйшаго распоряженія.
   Такимъ образомъ новой республикѣ нечего было опасаться со стороны ея отношеній къ иностраннымъ государствамъ, между тѣмъ, какъ настроеніе арміи составляло предметъ серіознаго безпокойства не только для парламента и мирныхъ гражданъ, но и для самого Кромвеля. Броженіе замѣчалось даже между самыми надежными полками. Теперь, когда изъ стараго государственнаго строя образовался новый, а монархическій образъ правленія долженъ былъ перейти въ республиканскій, въ войскѣ начался невообразимый хаосъ, среди котораго выступили мрачныя фигуры милленаріевъ и, такъ называемыхъ, ливеллеровъ или уравнителей. Послѣдніе требовали общности имущества, какъ во времена апостоловъ; первые ожидали обѣщаннаго Божьяго царства на землѣ. Мистическій религіозный характеръ, который носила революція съ самаго начала, проявился съ новой силой, тѣмъ болѣе, что новое государство не осуществляло дикихъ мечтаній фанатиковъ. Они не хотѣли повиноваться никакимъ свѣтскимъ властямъ и ожидали пришествія Іисуса, который долженъ былъ возсѣсть на престолѣ умершаго короля и отнять власть отъ узурпаторовъ.
   Глубокое недовольство охватило секту милленаріевъ, составлявшую значительную часть арміи. По ихъ мистическимъ предсказаніямъ и вычисленіямъ въ 1648 году должно было начаться Божье тысячелѣтнее царство. Эта безумная мечта въ сильной степени способствовала ускоренію печальной участи короля. Въ мрачный ноябрьскій день, предшествовавшій катастрофѣ, собраны были полки въ Виндзорѣ; и среди поста, молитвы и толкованій смысла св. писанія "брошенъ жребій о клятвопреступномъ королѣ", который признанъ достойнымъ смерти. Затѣмъ непосредственно слѣдовалъ послѣдній актъ страшной драмы, и главные участники революціи, недовольные ея результатами, потребовали награды за свои труды.
   "Царь Іисусъ" терпѣливо ожидаемый фанатиками до послѣдняго дня 1648 года, не явился; вмѣсто этого выступилъ простой смертный и положилъ основаніе новому государственному строю. Этотъ смертный былъ Оливеръ Кромвель; въ былыя времена онъ воодушевлялъ ихъ къ борьбѣ словами пророка; а теперь, когда пророчество должно было исполниться, загораживалъ собою путь къ царству Божію. На него преимущественно обрушилось ихъ негодованіе; къ нему стали они примѣнять слова пророка Даніила, которыя до этого примѣнялись къ королю: "Подъ конецъ же царства, когда отступники исполнятъ мѣру беззаконій своихъ, возстанетъ царь наглый и искусный въ коварствѣ... и будетъ онъ губить сильныхъ и народъ святой. И при умѣ его и коварство будетъ имѣть успѣхъ въ рукѣ его, и сердцемъ своимъ онъ превознесется". Кромвель, называвшій свои пушки "двѣнадцатью апостолами", былъ антихристъ, о которомъ сказано въ писаніи, что онъ воспрепятствуетъ небесному дарю сѣсть на своемъ престолѣ. Поэтому необходимо было устранить его, чтобы могло начаться царство Іисуса Христа и его святыхъ.
   Въ арміи составился заговоръ противъ Кромвеля, который долженъ былъ убѣдиться горькимъ опытомъ въ той истинѣ, что если человѣкъ хочетъ осуществить на землѣ свободу и законъ, то противъ него возстаетъ одна партія за другой, и что по окончаніи войны съ непріятелемъ начинается постыдная борьба съ прежними друзьями.
   Возстаніе въ арміи приняло слишкомъ большіе размѣры, чтобы оставаться въ тайнѣ. "Воины царя Іисуса", какъ называли себя милленаріи составляли какъ бы войско среди войска, имѣли свои митинги и своихъ проповѣдниковъ, особые значки, зеленыя ленты въ петлицахъ и особенный военный флагъ, на которомъ былъ изображенъ спящій левъ съ девизомъ: "кто разбудитъ его?"
   Сначала Кромвель ограничился тѣмъ, что приказалъ усилить надзоръ надъ заговорщиками, такъ какъ ему было тяжело принять строгія мѣры противъ прежнихъ товарищей по оружію. Онъ хотѣлъ остановить пламя въ надеждѣ, что оно потухнетъ само собой, и старался всѣми способами успокоить недовольныхъ фанатиковъ. Но скоро наступилъ день, когда необходимость болѣе рѣшительныхъ дѣйствій сдѣлалась очевидной.
   Маркизъ Ормондъ продолжалъ свои козни въ Ирландіи. Въ то время какъ Шотландія, главное гнѣздо пресвитеріанъ и упорныхъ приверженцевъ Ковенанта, еще не успѣла опомниться отъ послѣдняго удара, нанесеннаго ей Кромвелемъ, католическій элементъ поднялся въ Ирландіи и руководимый ненавистью развѣсилъ знамена Стюартовъ на всѣхъ башняхъ и крѣпостяхъ. Принцъ Рупрехтъ, лишенный возможности грабить на сушѣ, обратился въ моренаго пирата и принялъ начальство надъ отпавшей частью флота, Карлъ II готовился соединиться съ нимъ, чтобы начать новую междоусобную войну; но на этотъ разъ ее хотѣли перенести въ Ирландію, злополучную страну, которая, какъ бы въ насмѣшку, въ теченіи четырехъ сотъ лѣтъ называлась "младшей сестрой" Англіи.
   Здѣсь Кромвель намѣревался сосредоточить свои силы; но въ тотъ моментъ, когда отданъ былъ приказъ арміи выступить въ походъ, милленаріи открыто подняли знамя возстанія противъ Кромвеля, заперлись въ нѣсколькихъ домахъ Сити и приготовились къ борьбѣ. Безумные мечтатели все еще надѣялись, что совершится чудо и на землѣ наступитъ царство Христово.
   Борьба была непродолжительна и можно было заранѣе предвидѣть ея исходъ. "Двѣнадцать апостоловъ" Кромвеля сдѣлали свое дѣло; милленаріи напрасно ждали помощи свыше и должны были положить оружіе. Военный судъ приговорилъ пятерыхъ главныхъ зачинщиковъ къ разстрѣлянію; въ числѣ ихъ былъ Робертъ Лакіеръ, тотъ самый молодой фанатикъ, который нѣсколько лѣтъ тому назадъ говорилъ проповѣдь передъ Чильдерлейской церковью и объяснялъ своимъ товарищамъ слова пророка Даніила. Кромвель подписалъ смертный приговоръ своимъ крупнымъ четкимъ почеркомъ; Франкъ Гербертъ, въ качествѣ ассистента военнаго суда, долженъ былъ привести его въ исполненіе. Эта печальная обязанность была для него тѣмъ тяжелѣе, что онъ долженъ былъ умертвить въ цвѣтѣ лѣтъ любимаго товарища своего дѣтства.
   Былъ одинъ изъ тѣхъ прекрасныхъ апрѣльскихъ дней, когда чувствуешь пробужденіе природы, и воздухъ даже на городскихъ улицахъ проникнутъ свѣжимъ запахомъ земли и распускающейся зелени. Этотъ день былъ назначенъ для отъѣзда Самуила бенъ Израэля, который долженъ былъ отправиться въ Голландію въ свитѣ посланника генеральныхъ штатовъ. Влюбленный юноша уѣзжалъ съ твердой рѣшимостью скоро вернуться въ Лондонъ,.гдѣ оставалась та, которая была дорога ему въ продолженіи многихъ лѣтъ и теперь стала для него еще дороже, когда онъ увидѣлъ ее взрослой дѣвушкой въ полномъ развитіи ея обаятельной красоты. Онъ хотѣлъ воспользоваться своимъ пребываніемъ въ Амстердамѣ, чтобы примирить Джозе Д'Акоста съ Мануэллой, которая наотрѣзъ отказалась ѣхать къ отцу, пока не будетъ выяснено бывшее между ними недоразумѣніе. Задача эта была довольно трудная, но Самуилъ не терялъ надежды на успѣхъ, такъ какъ зналъ, по словамъ одного латинскаго поэта, что любовь дѣлаетъ людей краснорѣчивыми.
   Наконецъ наступило время отправиться на корабль голландскаго посланника, стоящій въ Темзѣ, близь Temple-Trappe. Чтобы достигнуть этого пункта необходимо было ѣхать черезъ Сити и кладбище св. Павла.
   Медленно двигалась по улицамъ наемная карета, въ которой, кромѣ Самуила бенъ Израэля, сидѣли: Авраамъ, м-ръ Никласъ и Мануэлла. Вездѣ толпился народъ, который также направлялся къ кладбищу. Наконецъ показались башни собора, но здѣсь толпа загородившая дорогу была такъ велика, что приходилось сдѣлать большой объѣздъ или идти пѣшкомъ. Путники предпочли послѣднее и вышли изъ кареты.
   Между тѣмъ небо мало по малу покрылось облаками, которыя придали сѣроватый колоритъ окружающимъ предметамъ; въ воздухѣ чувствовалась какая-то давящая пронизывающая сырость. Толпа, состоящая изъ нѣсколькихъ тысячъ человѣкъ, хранила гробовое молчаніе. Чѣмъ далѣе подвигались путники изъ Duke-Sreet, тѣмъ непріятнѣе дѣйствовало на нихъ это мрачное торжественное молчаніе.
   -- Я былъ увѣренъ, замѣтилъ м-ръ Никласъ, что печальное зрѣлище кончилось и мы уже не застанемъ его...
   Они дошли до замкнутыхъ рядовъ солдатъ разставленныхъ четырехъугольникомъ на площади. Внутри carré оставлено, было пустое пространство, посреди котораго видѣнъ былъ худощавый юноша въ драгунскомъ мундирѣ, красноватый цвѣтъ котораго еще больше оттѣнялъ мертвенную блѣдность его лица. Темнокаштановыя пряди волосъ опускались на лобъ. Большіе ясные глаза спокойно смотрѣли на взводъ солдатъ легкой кавалеріи, которые стояли съ ружьями въ рукахъ, потупивъ взоры въ землю.
   -- Робертъ Лакіеръ! воскликнула Мануэлла; дѣлая надъ собой усиліе, чтобы подавить невольный крикъ. Авраамъ также узналъ преступника, котораго видѣлъ нѣсколько лѣтъ тому назадъ въ лагерѣ Кромвеля.
   Во главѣ взвода стоялъ молодой полковникъ, лицо котораго было не менѣе блѣдно, чѣмъ у приговореннаго къ смерти. Это былъ Франкъ Гербертъ. Онъ вынулъ часы изъ кармана; рука его замѣтно тряслась, пока глаза слѣдили за ходомъ часовой стрѣлки.
   Въ это время на башнѣ св. Павла пробило 10 часовъ.
   Франкъ Гербертъ казался спокойнымъ; но лицо его еще больше поблѣднѣло когда онъ подошелъ къ товарищу дѣтства, съ которымъ черезъ минуту долженъ былъ разстаться навѣки. Прощай Робертъ, сказалъ онъ, глухимъ голосомъ, если хочешь, тебѣ завяжутъ глаза?..
   -- Нѣтъ, не нужно, я не боюсь смерти! отвѣтилъ приговоренный.
   Франкъ вернулся на прежнее мѣсто. По его командѣ двадцать ружейныхъ стволовъ были одновременно направлены на грудь Лакіера.-- Я вижу славу Господа моего, воскликнулъ онъ, да будетъ благословенно имя Его!.. Это были его послѣднія слова. Вслѣдъ затѣмъ, по командѣ Герберта, раздался ружейный залпъ, и густое синеватое облако на минуту скрыло отъ глазъ зрителей окрававленное тѣло, пронизанное пулями.
   Франкъ Гербертъ долженъ былъ опереться на шпагу, чтобы не упасть.-- Какую новую жертву еще потребуешь ты отъ меня жестокій Кромвель! пробормоталъ онъ. Я все отдалъ тебѣ... молодость, дружбу, любовь, а теперь...
   Голосъ его прервался, онъ не могъ окончить фразы -- слезы душили его.
   Солдаты тѣсно сомкнули свои ряды; народъ началъ расходиться. Теперь ничто не мѣшало четыремъ невольнымъ свидѣтелямъ этой печальной сцены продолжать свой путь. Они нашли свою карету за воротами кладбища и молча сѣли въ нее подъ тяжелымъ впечатлѣніемъ всего видѣннаго.
   Наружность Лакіера напомнила Мануэллѣ другаго молодаго фанатика, Исаака де Кастро; она спросила Самуила: не можетъ ли онъ сообщить что нибудь объ участи ея двоюроднаго брата? Вопросъ этотъ въ первую минуту смутилъ Самуила, но, не считая себя вправѣ скрывать истину, онъ разсказалъ, что де Кастро, пользуясь дозволеніемъ Кромвеля, отправился въ Америку, чтобы отыскать своихъ единовѣрцевъ, но попалъ въ плѣнъ къ португальцамъ, которые изъ Багіа отправили его въ Лиссабонъ и предали въ руки инквизиціи.
   -- О Боже! воскликнула Мануэлла взволнованная до глубины души. Бѣдный Исаакъ, что можетъ быть ужаснѣе этого...
   -- Не трудно догадаться каковъ былъ его конецъ! продолжалъ Самуилъ. Ему предложили отречься отъ еврейства; но онъ не захотѣлъ купить себѣ жизнь такой цѣной и съ радостью готовился къ смерти.
   Послѣ цѣлаго ряда невыносимыхъ пытокъ его сожгли на кострѣ.

-----

   Часъ спустя Мануэлла вернулась въ домъ своихъ друзей на Duke-Street'ѣ; въ это время корабль, который везъ Самуила на родину, плылъ по Темзѣ по ту сторону Тоуэра.
   Въ сумерки того же дня Франкъ Гербертъ шелъ по одной изъ лондонскихъ улицъ за стѣнами Сити. Онъ бродилъ безъ цѣли по городу, въ продолженіи нѣсколькихъ часовъ, нигдѣ не находя себѣ, покоя. Наконецъ онъ остановился около небольшаго дома, окна котораго выходили на деревья и лужайки сквера Lincoln's Inn Fields. Наступала теплая весенняя ночь. Звѣзды зажигались одна за другой на темной лазури неба; молодой мѣсяцъ освѣщалъ фронтоны старинныхъ зданій, окружавшихъ скверъ. Въ верхнемъ окнѣ дома, около котораго стоялъ Гербертъ, свѣтился огонь отъ небольшой лампы, горѣвшей на столѣ.
   Неожиданно отворилась дверь, и изъ дома вышли трое людей; двое изъ нихъ были въ нарядной одеждѣ знатныхъ лицъ того времени; третій былъ завернутъ въ темный плащъ и въ высокой остроконечной шляпѣ, которую тогда носили пуритане. Длинные волосы окаймляли его правильное овальное лицо, въ которомъ выражалась кроткая покорность судьбѣ. Благодаря лунному освѣщенію онъ тотчасъ же узналъ Франка Герберта и протянулъ ему руку.
   -- Вѣроятно, вы хотѣли зайдти ко мнѣ, мой дорогой другъ? спросилъ онъ тихимъ голосомъ.
   -- Да, возразилъ Франкъ Гербертъ. При томъ внутреннемъ разладѣ, который испытываетъ каждый изъ насъ, ничего не остается, какъ искать утѣшенія у поэтовъ...
   Тотъ, къ кому были обращены эти слова, грустно улыбнулся и бросилъ прощальный взглядъ на окно, изъ котораго виднѣлся свѣтъ.-- Жаль, сказалъ онъ, что именно сегодня я не могу принять васъ! Эти господа пришли за мной по порученію генерала Кромвеля. Мнѣ предлагаютъ мѣсто секретаря въ министерствѣ иностранныхъ дѣлъ.
   -- И вы думаете принять это мѣсто? спросилъ Гербертъ, съ замираніемъ сердца.
   -- Мы всѣ обязаны служить отечеству, отвѣтилъ его собесѣдникъ и, пожавъ ему руку, удалился съ своими провожатыми.
   Это былъ Джонъ Мильтонъ.
   Скоро лунная тѣнь скрыла темныя фигуры трехъ удалявшихся людей.
   -- Мильтонъ и Кромвель! воскликнулъ Франкъ Гербертъ съ горькимъ смѣхомъ; было время, когда я покланялся вамъ и считалъ васъ олицетвореніемъ своего идеала!...

Конецъ четвертой части.

   

Часть пятая.

ГЛАВА I.
Менассія бенъ Израэль.

   Прошло нѣсколько лѣтъ. Новый государственный строй Англіи вынесъ не мало колебаній; республика переживала болѣе зрѣлый періодъ развитія. Кромвель былъ объявленъ протекторомъ "Соединенныхъ королевствъ Англіи, Шотландіи и Ирландіи, а равно и принадлежащихъ къ нимъ колоній".
   Англія процвѣтала подъ властью протектора; общее благосостояніе и довольство господствовали внутри государства; внѣ его предѣловъ имя Британіи было окружено небывалымъ блескомъ. Войны постоянно кончались въ пользу Англіи; Голландія, послѣ упорной борьбы, должна была признать первенство новой республики; вслѣдъ затѣмъ между обѣими морскими державами заключенъ былъ миръ. Стараніями Кромвеля составлена была могущественная лига, соединившая протестантскій сѣверъ: Швецію, Данію, Голландію, Ганзейскіе города, Бранденбургъ; въ составъ лиги входили даже швейцарскіе кантоны. Лига эта приводила въ трепетъ остальную Европу. Царствующія особы наперерывъ искали дружбы протектора; ихъ посланники толпились въ пріемныхъ комнатахъ Уайтголля, выбраннаго имъ для своего мѣстопребыванія. Испанія, на престолѣ которой сидѣлъ государь Габсбургскаго дома, соперничала съ Франціей въ способахъ заручиться милостью Кромвеля, прибѣгая къ кознямъ, подкупамъ и интригамъ. Протекторъ одно время поддерживалъ хорошія отношенія съ обѣими державами; чтобы сохранить миръ онъ пока не рѣшался на союзъ съ Франціей и открытый разрывъ съ Испаніей. Въ это время во Франціи у кормила правленія стоялъ человѣкъ, который хотя не могъ сравниться съ Кромвелемъ по своимъ способностямъ, но, благодаря своему недюжинному уму, былъ въ состояніи понять и оцѣнить его значеніе. Этотъ человѣкъ былъ кардиналъ Мазарини.
   При этихъ условіяхъ общественная жизнь въ Лондонѣ все болѣе и болѣе освобождалась отъ мрачнаго гнета, который такъ долго тяготѣлъ надъ столицей. Вмѣстѣ съ пробужденіемъ дѣятельности явилось давно не испытанное чувство довольства. Каждый вдвойнѣ наслаждался миромъ послѣ бѣдствій и лишеній долгой войны. Дѣла на биржѣ шли наилучшимъ образомъ; магазины и лавки были переполнены покупателями. Дамы снова щеголяли изяществомъ своихъ нарядовъ, хотя послѣдніе были гораздо скромнѣе, чѣмъ при дворѣ Карла I. Румяна начали входить въ моду, а равно и напудренные волосы. Въ паркѣ можно было встрѣтить массу катающихся верхомъ на прекрасныхъ лошадяхъ и сотни богатыхъ экипажей. Благодаря продолжительному воздержанію лондонцы сдѣлались впечатлительными и воспріимчивыми ко всякаго рода удовольствіямъ, театральнымъ представленіямъ и зрѣлищамъ. Фокусники и шарлатаны могли разсчитывать на быстрое обогащеніе; клоуны попрежнему забавляли публику. Въ народѣ носился упорный слухъ, что въ числѣ послѣднихъ былъ переодѣтый Георгъ Виллье, герцогъ Бокингемъ; но слухъ этотъ казался такимъ неправдоподобнымъ, что никто изъ разсудительныхъ людей не хотѣлъ вѣрить ему.
   Терпимость, съ какой относился Кромвель къ проявленіямъ общественной жизни, сказывалась и въ его отношеніи къ религіознымъ вопросамъ. Люди, преслѣдуемые въ другихъ странахъ, стекались въ Англію, гдѣ они встрѣчали радушный пріемъ и гдѣ въ послѣднее время даже на евреевъ стали смотрѣть иначе, чѣмъ прежде.
   М-ръ Никласъ не ошибся относительно впечатлѣнія, произведеннаго его книгой при первомъ ея появленіи въ свѣтъ. О ней заговорили не только въ протестантскихъ кружкахъ, но и вообще въ образованномъ классѣ общества, среди котораго непосредственно возникъ вопросъ: не слѣдуетъ ли отмѣнить законъ, по которому болѣе четырехсотъ лѣтъ тому назадъ евреи были изгнаны изъ Англіи. Актъ изгнанія былъ дѣломъ насилія, не имѣющимъ никакого юридическаго, а тѣмъ болѣе политическаго основанія. Такъ разсуждали всѣ свободомыслящіе и разумные люди, и никто не сознавалъ этого съ такою ясностью, какъ самъ Кромвель. Онъ внимательно прочелъ книгу своего секретаря и, освободившись отъ болѣе настоятельныхъ дѣлъ, вспомнилъ о судьбѣ изгнанныхъ евреевъ.
   Въ Голландію было послано письмо, въ которомъ государственный секретарь Турлоэ именемъ протектора приглашалъ раввина Менассію бенъ Израэля пріѣхать въ Лондонъ. Турлоэ познакомился съ почтеннымъ раввиномъ во время своего пребыванія въ Амстердамѣ; и видѣлъ, какимъ уваженіемъ пользовался послѣдній не только въ еврейской общинѣ, но и со стороны государственныхъ людей и ученыхъ Батавской республики.
   Имя бенъ Израэля было извѣстно въ Англіи, такъ какъ въ послѣдніе годы онъ не разъ обращался съ просьбами объ облегченіи участи своихъ соотечественниковъ къ государственному совѣту, парламенту и самому Кромвелю и писалъ письма вліятельнымъ людямъ столицы. Поэтому, когда поднятъ былъ вопросъ о допущеніи евревъ въ Англію, то вспомнили о человѣкѣ, который всего ревностнѣе хлопоталъ объ этомъ. Его пригласили пріѣхать въ Лондонъ отъ имени Кромвеля, который отдалъ приказъ, чтобы его приняли съ тѣмъ же почетомъ, какъ посланниковъ другихъ націй. Такимъ образомъ ученый раввинъ увидѣлъ страну, которая въ послѣднее время представлялась ему какой-то обѣтованной землей. Онъ пріѣхалъ въ сопровожденіи раввиновъ изъ разныхъ европейскихъ государствъ и нѣсколькихъ богатыхъ и наиболѣе уважаемыхъ членовъ еврейской амстердамской общины.
   - Гостя помѣстили въ роскошно убранномъ домѣ на берегу Темзы противъ такъ называемой "Новой биржи", которая въ то время представляла родъ моднаго базара, постоянно переполненнаго покупателями. Вдоль рѣки тянулся рядъ прекрасныхъ зданій, окруженныхъ садами; они не были пусты, какъ въ 1648 и 1649 годахъ, когда передъ нѣкоторыми изъ нихъ стояли эшафоты и большинство владѣльцевъ обратилось въ бѣгство. Теперь многіе представители высшаго дворянства вернулись въ свои замки, одни помирились съ Кромвелемъ, а тѣхъ, которые не рѣшились на подобный шагъ, оставляли въ покоѣ, такъ какъ они пока ничѣмъ не проявляли своей вражды противъ существующаго правительства. Къ этимъ замкамъ примыкали обширныя площади и многолюдные рынки, благодаря которымъ Вестминстеръ, по словамъ современной хроники, казался "больше и красивѣе С.-Жерменскаго предмѣстья въ Парижѣ".
   Домъ, въ которомъ поселился Менассія бенъ Израэль, былъ расположенъ на западной сторонѣ Вестминстера, въ одномъ изъ самыхъ модныхъ кварталовъ столицы. Яркіе лучи весенняго солнца освѣщали большую комфортабельную комнату, въ открытое окно проникалъ мягкій весенній воздухъ.
   Раввинъ сидѣлъ въ покойномъ креслѣ, передъ столомъ, покрытымъ рукописями и книгами; онъ дружески бесѣдовалъ съ Авраамомъ, который ежедневно посѣщалъ ученаго человѣка, составлявшаго гордость своихъ единовѣрцевъ. Раввину было около пятидесяти двухъ лѣтъ; лицо его при первой встрѣчѣ казалось далеко не привлекательнымъ. Маленькіе глаза съ рѣдкими рѣсницами плохо гармонировали съ широкимъ приплюснутымъ носомъ и большимъ ртомъ съ выступающей нижней губой; взъерошенная рыжеватая борода покрывала подбородокъ; волосы на головѣ были коротко обстрижены. Но при болѣе внимательномъ взглядѣ лицо Менассіи производило безусловно хорошее впечатлѣніе, такъ какъ въ немъ выражалась безконечная доброта, честность и твердость характера. Тяжелыя заботы и усиленная умственная работа покрыли его лобъ глубокими морщинами. На раввинѣ былъ надѣтъ длиннополый сюртукъ съ большимъ полотнянымъ воротникомъ безъ всякой вышивки; на головѣ была черная ермолка; около него на стулѣ лежала плоская войлочная шляпа съ большими полями.
   -- Извѣстіе, что въ англійскомъ парламентѣ поднятъ еврейскій вопросъ, сдѣлало большое впечатлѣніе на Джозе д'Акоста, сказалъ раввинъ, продолжая начатый разговоръ. Онъ не придавалъ никакого значенія нашему дѣлу, пока о немъ толковали одни ученые и безпристрастные люди въ письмахъ и сочиненіяхъ; но парламентъ имѣетъ въ его глазахъ особенную цѣну. Подобный фактъ долженъ былъ, по его мнѣнію, обратить на себя вниманіе всего міра!... Вслѣдъ затѣмъ получено было пригласительное письмо отъ имени протектора и англійскаго правительства. Въ это время мы справляли праздникъ "кущей"; въ послѣдній день праздника, въ полдень, англійское посольство появилось въ синагогѣ, которая сіяла во всемъ своемъ великолѣпіи, при яркихъ лучахъ утренняго солнца. Весь городъ былъ польщенъ той честью, какую оказывали намъ, и съ сочувствіемъ отнесся къ роскошному пріему, который мы устроили для англійскаго посольства. Наканунѣ моего отъѣзда я послалъ спросилъ Джозё д'Акоста, не дастъ ли онъ мнѣ какого нибудь порученія въ Англію, въ надеждѣ, что онъ вспомнитъ о своей единственной дочери. Онъ отвѣтилъ, что желаетъ мнѣ счастливаго пути и полнаго успѣха въ дѣлахъ, но при этомъ не велѣлъ ничего передать своей дочери. Мнѣ не разъ приходило въ голову, что судьба Мануэллы похожа на судьбу нашего народа; надъ нею также тяготѣетъ проклятіе и она принуждена странствовать въ чужой землѣ. Но къ счастью Господь милосерднѣе насъ!...
   -- Бѣдная дѣвушка! проговорилъ со вздохомъ Авраамъ; неужели д'Акоста никогда не сжалится надъ своей дочерью!
   Раввинъ редовѣрчиво покачалъ головой и, послѣ минутнаго молчанія, продолжалъ свой разсказъ: -- На другой день мы сѣли на корабль, который благополучно доставилъ насъ въ здѣшнюю гавань. Дальнѣйшее вамъ извѣстно. Намъ приготовили царскій пріемъ и оказали такое широкое гостепріимство, о которомъ мы даже не смѣли мечтать. Правда, дѣло, для котораго мы пріѣхали сюда, медленно подвигается впередъ, благодаря непредвидѣннымъ препятствіямъ. Всякое колебаніе въ общественномъ мнѣніи преграждаетъ намъ путь. Протекторъ не можетъ дѣйствовать такъ рѣшительно, какъ бы желалъ этого, потому что властелины и великіе міра сего должны неизбѣжно сообразоваться съ общественнымъ мнѣніемъ. Быть можетъ намъ придется долго ждать, мой другъ Авраамъ, и поэтому необходимо вооружиться терпѣніемъ. Во всякомъ случаѣ протекторъ на нашей сторонѣ; онъ благосклонно принялъ петицію, которую я послалъ ему черезъ его секретаря. Къ сожалѣнію мнѣ до сихъ поръ не удалось видѣть его самого. правительственныя заботы тяготѣютъ надъ нимъ, и что можетъ требовать представить угнетеннаго народа отъ человѣка, который держитъ въ своихъ рукахъ бразды правленія трехъ королевствъ. Но я не теряю надежды, что наконецъ наступитъ день, и насъ выслушаютъ... Между тѣмъ я встрѣчаю со всѣхъ сторонъ самый лестный пріемъ, знатные лорды просили меня посѣтить ихъ и отдали визиты, ученые въ Кембриджѣ и Оксфордѣ отнеслись ко мнѣ съ такимъ же уваженіемъ, какъ и лондонская аристократія. Тотъ же почетъ былъ оказанъ и моему сыну Самуилу, который всюду сопровождалъ меня, особенно въ Оксфордѣ, гдѣ философскій факультетъ, послѣ предварительнаго испытанія, опредѣлилъ выдать ему дипломъ въ виду его основательнаго знакомства съ классиками. Но это не такъ легко было исполнить какъ думали почтенные ученые. Богословы возстали противъ этого, и дѣло пойдетъ на разрѣшеніе Кромвеля, какъ канцлера университета. Не говоря о моихъ личныхъ чувствахъ, для всѣхъ насъ было бы величайшимъ торжествомъ, если бы еврей получилъ докторскій дипломъ въ этой странѣ, гдѣ восемь или десять лѣтъ тому назадъ не смѣлъ показаться ни одинъ человѣкъ нашего племени...
   Глаза раввина сверкнули при этихъ словахъ и отблескъ счастья на минуту озарилъ его лицо. Онъ замолчалъ, такъ какъ дверь отворилась и въ комнату вошла Мануэлла въ сопровожденіи Самуила. Солнечный лучъ, падавшій изъ окна, одновременно освѣтилъ ихъ обоихъ, затѣмъ они разошлись. Мануэлла подошла къ раввину и сѣла около него, между тѣмъ какъ Самуилъ остановился у дверей, говоря, что ждетъ м-ра Никласа, который вошелъ въ домъ вслѣдъ за ними.
   Раввинъ ласково взглянулъ на Мануэллу, затѣмъ глаза его остановились на сынѣ, такъ какъ онъ давно замѣтилъ склонность Самуила къ его любимой ученицѣ. Это чувство началось съ дѣтства, росло съ годами и окрѣпло въ долгой разлукѣ, несмотря на мучительныя сомнѣнія, неизвѣстность и полную безнадежность. Раввинъ никому не говорилъ объ этомъ, даже своему сыну, но онъ искренно желалъ его брака съ Мануэллой.
   Сильный стукъ въ дверь возвѣстилъ приходъ м-ра Никласа, который, по своему обыкновенію, не могъ войти въ домъ безъ шума, въ особенности, если имѣлъ возможность сообщить какое нибудь важное извѣстіе.
   -- Будьте готовы, почтеннѣйшій раввинъ, проговорилъ онъ съ трудомъ переводя дыханіе, потому что въ послѣдніе годы фигура его приняла еще большіе размѣры. Я пришелъ сюда прямо изъ Уайтголя, тамъ рѣшили завтра-же назначить вамъ пріемъ, но не частнымъ образомъ, какъ этого желалъ скромный амстердамскій раввинъ. Нѣтъ, почтенный Менассія,-- протекторъ велѣлъ пригласить васъ и вашихъ спутниковъ на торжественную аудіенцію въ банкетной залѣ, гдѣ онъ намѣренъ привѣтствовать васъ передъ цѣлымъ свѣтомъ и выслушать ваши требованія.
   Это извѣстіе было настолько неожиданно, что раввинъ долженъ былъ сдѣлать усиліе, чтобы отвѣтить. Онъ всталъ съ мѣста и пожавъ руку секретарю, сказалъ:
   -- Господь да сохранитъ протектора и избавитъ его отъ враговъ и ихъ тайныхъ козней! Въ немъ вся надежда Израиля!
   Тѣнь неудовольствія промелькнула на добродушномъ лицѣ м-ра Никласа при послѣднихъ словахъ раввина.-- Вы правы, сказалъ онъ,-- нужно молить Бога, чтобы онъ уничтожилъ его враговъ, этихъ клятвопреступниковъ и измѣнниковъ отечества. На-дняхъ мы получили вѣрное извѣстіе, что безумный Бокингемъ опять здѣсь. Этотъ человѣкъ, какъ буревѣстникъ, онъ всегда тамъ, гдѣ въ воздухѣ можно ожидать грозы. Теперь онъ не выскользнетъ изъ нашихъ рукъ! Хотя протекторъ врагъ всякой безполезной строгости, но онъ долженъ принять мѣры, чтобы покончить съ герцогомъ. Для господъ кавалеровъ заговоры такая же забава, какъ игра въ карты или кости. Кто бываетъ въ проигрышѣ въ этихъ случаяхъ? Простой человѣкъ, шея котораго не настолько гибка, чтобы вытащить голову изъ петли. Во всякомъ случаѣ Бокингему не сдобровать! Намъ передали, что его видѣли на подмосткахъ передъ "Новой биржей" въ роли клоуна; мы ждемъ на-дняхъ еще болѣе точныхъ свѣдѣній. Сегодня вечеромъ, онъ долженъ быть въ гостяхъ у одной дамы, и вѣроятно выболтаетъ все, что намъ нужно знать...
   М-ръ Никласъ понизилъ голосъ, Мануэлла воспользовалась этой минутой, чтобы отозвать къ окну Самуила, который былъ пораженъ внезапной блѣдностью, покрывшей ея лицо.
   -- Ты слышалъ, что говорилъ м-ръ Никласъ? спросила она взволнованнымъ голосомъ;-- ему измѣнили...
   -- Такой человѣкъ какъ Бокингемъ не заслуживаетъ лучшей участи! замѣтилъ Самуилъ.
   -- Не намъ быть его судьями, возразила съ горячностью Мануэлла.-- Пусть онъ погибнетъ отъ Божьей руки, а не отъ коварства графини Дизаръ, которая измѣнила своимъ лучшимъ друзьямъ. Я убѣждена, что это опять ея дѣло. Умоляю тебя Самуилъ спаси его! Одно воспоминаніе объ этой злой женщинѣ и отвратительномъ лицемѣрѣ, который пользуется ея милостью, приводитъ меня въ ужасъ. Я не желала бы, чтобы даже мой отъявленный врагъ очутился въ ихъ власти. Ты можешь освободить его изъ ихъ рукъ, если захочешь этого.
   -- Мануэлла, сказалъ юноша, взглянувъ на нее съ укоризной.-- Ты слишкомъ заботишься объ участи этого недостойнаго человѣка. Я. не имѣю никакого основанія сомнѣваться въ тебѣ, но къ чему подавать новый поводъ къ подозрѣніямъ, изъ-за которыхъ ты вынесла столько мученій.
   Мануэлла молча опустила голову; печальное выраженіе ея лица глубоко тронуло Самуила бенъ Израиля.-- Ты требуешь отъ меня невозможнаго! возразилъ онъ.-- Укажи мнѣ, гдѣ и какимъ способомъ могу я извѣстить этого безумнаго смѣльчака о грозящей ему опасности.
   -- М-ръ Никласъ сказалъ, что онъ долженъ быть сегодня вечеромъ у одной дамы... Если мое предположеніе вѣрно, то тебѣ не трудно будетъ найти его. Когда начнетъ темнѣть выйди на дорогу, которая ведетъ къ "Ham-Haus" и жди его тамъ. Ты передашь ему эту записку.
   Мануэлла взяла со стола клочекъ бумаги и написала на ней нѣсколько словъ карандашемъ.-- Вотъ записка, сказалъ она, исполнишь ли ты мою просьбу Самуилъ?
   -- Разумѣется, если ты желаешь этого, отвѣтилъ влюбленный юноша, пряча записку въ карманъ.-- Но я не увѣренъ, хорошо ли я дѣлаю, спасая этого жалкаго человѣка, который одинаково вреденъ, какъ для государства, такъ и для славы его.
   -- Неужели ты въ самомъ дѣлѣ считаешь опасными людей, подобныхъ Бокингему, сказала Мануэлла съ презрительной улыбкой, которая окончательно разсѣяла сомнѣнія ея вѣрнаго друга.
   Въ это время м-ръ Никласъ опять возвысилъ голосъ, такъ какъ разговоръ перешелъ къ новости, одинаково занимавшей троихъ собесѣдниковъ.
   -- Завтра утромъ, продолжалъ онъ,-- приблизительно около этого времени явится сюда оберъ-церемоніймейстеръ, сэръ Оливеръ Флемингъ въ парадной формѣ. За вами и вашими спутниками будутъ присланы государственныя кареты. По всѣмъ улицамъ, по которымъ вы будете проѣзжать отъ этихъ воротъ до дворца, караульные будутъ отдавать вамъ честь. Все это было соблюдено во время пріема новаго французскаго посланника, тоже будетъ сдѣлано и для васъ.
   Раввинъ разсѣянно слушалъ словоохотливаго секретаря, такъ какъ въ это время онъ мысленно молилъ Бога, чтобы внѣшній почетъ, который хотѣли оказать еврейскому народу въ лицѣ его представителей, привелъ къ болѣе существеннымъ и прочнымъ результатамъ.
   

ГЛАВА II.
Предостереженіе.

   Былъ девятый часъ вечера. Графиня Дизаръ съ возрастающимъ нетерпѣніемъ ожидала прибытія Бокингема.
   Она сидѣла въ своемъ уютномъ будуарѣ, стѣны котораго были обиты бѣлой кожей, выложенной серебромъ и лазурью и украшены рѣзьбой изъ лакированнаго дуба; красивый серебряный бордюръ окаймлялъ потолокъ. Каминъ представлялъ такое же гармоничное сочетаніе бѣлаго и голубаго цвѣта, серебряныя подпорки отсвѣчивали красноватымъ свѣтомъ, отъ яркаго огня, горѣвшаго за рѣшеткой. На потолкѣ висѣла лампа, освѣщавшая комнату пріятнымъ полусвѣтомъ. Обѣ двери были открыты: изъ одной виднѣлась спальня, въ глубинѣ которой стояла роскошная постель съ пологомъ изъ голубой парчи; другая дверь выходила въ залу, богато убранную скульптурными произведеніями, среди которыхъ бѣлѣли въ темнотѣ мраморныя фигуры девяти музъ, стоявшія полукругомъ.
   Ходили слухи, будто графиня не разъ принимала протектора въ этомъ роскошномъ будуарѣ съ его соблазнительной обстановкой. Трудно поручиться въ достовѣрности этихъ слуховъ, такъ какъ народная молва часто связываетъ всякія небылицы съ великими именами какъ въ хорошую, такъ и въ дурную сторону. Но весьма вѣроятно, что графиня испытала всѣ средства, чтобы запречь могущественнаго человѣка въ свою колесницу, такъ какъ нерѣдко фантазія сильнѣе увлекаетъ женщинъ, нежели потребность сердца.
   Во всякомъ случаѣ, каковы бы ни были отношенія Кромвеля къ графинѣ Дизаръ, онъ не былъ человѣкомъ, который могъ бы выносить иго женщины хотя бы самой красивой и ловкой. Онъ понялъ ея властолюбивую натуру послѣ первой встрѣчи и подчинилъ ее своей непреклонной волѣ; она чувствовала себя безсильной передъ нимъ, и это до извѣстной степени возвратило ей чувство собственнаго достоинства и самообладаніе. Графиня часто бывала при дворѣ протектора, и Уайтголль былъ всегда открытъ для нея, но это не удовлетворяло ее. Такой милостью пользовались и другія знатныя дамы, которыя ничѣмъ не заслужили ее и далеко не были такъ красивы какъ она. Сознавая всю неловкость своего положенія, она сначала боялась протектора, затѣмъ мало по малу возненавидѣла его отъ всей души. Каждый слухъ съ континента о маленькомъ дворѣ Карла II придавалъ ей новыя надежды. Между тѣмъ она была настолько въ рукахъ протектора и его полиціи, что не имѣла никакой возможности освободиться отъ тяготѣвшаго надъ нею гнета. Хотя жизнь ея не подвергалась опасности, но достаточно было малѣйшаго повода, чтобы ее лишили имущества, которое до сихъ поръ оставалось изъято отъ секвестровъ и конфискацій, наложенныхъ на имѣнія другихъ роялистовъ. Для графини это было тѣмъ тяжелѣе, что она была крайне расточительна и постоянно нуждалась въ деньгахъ. Такимъ образомъ ея положеніе становилось со дня на день невыносимѣе, и она все болѣе и болѣе запутывалась въ собственныхъ сѣтяхъ.
   Красивая женщина порывисто встала съ кресла и стала ходить взадъ и впередъ по мягкому ковру. Она скрестила руки на груди; на лицѣ ея вмѣстѣ съ нетерпѣніемъ выражалась упорная рѣшимость идти наперекоръ судьбѣ. До сихъ поръ сдѣлано было не мало попытокъ на жизнь протектора. Убійцы дѣйствовали подъ вліяніемъ фанатизма или въ надеждѣ на большую награду. Они подкарауливали Кромвеля по дорогѣ изъ его загороднаго дома въ Hampton-Court'ѣ до городской резиденціи въ Уайтголлѣ. Чтобы достигнуть своей преступной цѣли они прибѣгали къ помощи кинжала, яда, коварства, измѣны; старались даже проникнуть въ его внутренніе покои. Умерщвленіе "тирана" было заранѣе провозглашено "актомъ героизма" въ лагерѣ враговъ протектора. Но все было напрасно; тотъ, противъ котораго были направлены всѣ эти удары, повидимому находился подъ особымъ покровительствомъ Божіимъ, и единственнымъ печальнымъ результатомъ этихъ попытокъ былъ эшафотъ или темница. Носились слухи, что Кромвель носитъ подъ платьемъ панцырь, который защищаетъ его отъ ударовъ, что онъ не прикоснется къ кубку вина, пока другіе не попробуютъ его; и будто бы онъ каждую ночь мѣняетъ комнату, которая должна служить для него спальней.
   Также неудачны были попытки поднять возстаніе въ различныхъ графствахъ Англіи; онѣ повели только къ усиленію строгихъ мѣръ, принятыхъ противъ роялистическихъ фамилій Англіи и увеличенію бдительности протектора.
   Все это знала графиня; невеселыя мысли занимали ее въ то время, когда она въ волненіи ходила по комнатѣ. Свобода могла быть возвращена ей только съ паденіемъ Кромвеля, и ничего на свѣтѣ она не желала болѣе этого. Тѣмъ не менѣе она находилась въ такой зависимости отъ него, что если бы даже представился случай достигнуть желанной цѣли, то она лично не могла бы воспользоваться имъ. Два зоркихъ глаза неотступно слѣдили за нею; она трепетала передъ своимъ дворецкимъ Пиккерлингомъ и не видѣла возможности отдѣлаться отъ него.
   Не разъ проклинала она тотъ день, когда по своей неосторожности должна была сдѣлаться его сообщницей. Маленькій кулакъ ея сжимался отъ ярости при мысли, что она сама по собственной винѣ поставила себя въ эту двойную зависимость. У ней явилось недовѣріе къ собственному уму и изобрѣтательности, которая не разъ выводила ее изъ затрудненія въ былыя времена.
   -- Необходимо уничтожить протектора, пробормотала красивая женщина; но первый шагъ долженъ быть сдѣланъ по трупу этого негодяя.
   Въ это время раздался тонкій серебристый звукъ каминныхъ часовъ изъ чернаго дерева съ серебряной насѣчкой. Пробило девять часовъ.
   -- Онъ самъ назначилъ этотъ часъ, сказала она вполголоса. Къ несчастью Пиккерлингъ знаетъ, что я ожидаю Бокингема; но по крайней мѣрѣ онъ не услышитъ нашего разговора.
   Она накинула на себя кашемировую шаль, лежавшую около нея на креслѣ, и, пройдя залу и сѣни, вышла въ открытую галлерею, окружавшую эту часть замка. Отсюда она пробралась чуть слышными шагами къ широкой лѣстницѣ, ведущей въ паркъ, и стала прислушиваться. Была теплая весенняя ночь; звѣзды свѣтили такъ ярко, что можно было различить очертанія предметовъ. Южный вѣтеръ проносился по темнымъ аллеямъ, наполненнымъ ароматомъ свѣжей зелени; между группами деревьевъ отсвѣчивали бѣлыя статуи боговъ, богинь, фавновъ и сатировъ, двойной рядъ которыхъ обозначалъ дорогу, ведущую къ воротамъ парка, за которыми текла Темза. Въ недалекомъ разстояніи отъ лѣстницы стояла колоссальная фигура, изображавшая рѣчнаго бога; верхушки деревьевъ образовали надъ нимъ высокій сводъ.
   Графиня боязливо оглянулась; затѣмъ пошла по главной аллеѣ и, спускаясь съ террасы на террасу, остановилась въ нѣсколькихъ шагахъ отъ воротъ, такъ какъ къ своему ужасу увидѣла Пиккерлинга, сидящаго рядомъ съ привратникомъ.
   -- Опять этотъ человѣкъ! пробормотала она сквозь зубы. Быть можетъ онъ не замѣтилъ меня...
   Она быстро проскользнула на боковую дорожку и, вынувъ ключъ изъ кармана, осторожно открыла калитку въ стѣнѣ. Но едва сдѣлала она нѣсколько шаговъ, какъ ей показалось, что кто-то крадется за деревьями.-- Бокингемъ! сказала она вполголоса, но никто не откликнулся на ея зовъ. Она боролась между естественнымъ страхомъ беззащитной женщины и рѣшимостью идти наперекоръ опасности. Но вотъ опять ясно раздались шаги, хотя она не знала, были ли это тѣ самые, которые слышались за деревьями, такъ какъ не довѣряла своему слуху.
   -- Бокингемъ! крикнула она.
   -- Миледи! послышался отвѣтъ.
   Это былъ герцогъ Бокингемъ, одѣтый въ длинный плащъ, который носили тогда обитатели Сити. Роскошные каштановые волосы опускались изъ-подъ широкихъ полей войлочной шляпы на бѣлый воротникъ рубашки. Несмотря на этотъ простой пуританскій костюмъ, онъ все-таки имѣлъ видъ джентльмена и аристократа. Онъ смѣло приблизился къ прекрасной дамѣ и поцѣловалъ ея руку съ утонченной вѣжливостью, какъ будто встрѣтился съ нею въ ея гостиной.
   -- Если бы вы знали, Бокингемъ, какъ я боялась за васъ, сказала она шепотомъ.
   -- Вы напрасно безпокоитесь обо мнѣ, миледи, возразилъ герцогъ съ веселымъ смѣхомъ. Приключенія -- моя сфера, и я глубоко убѣжденъ, что умру въ своей постелѣ естественной смертью.
   Сердце графини замерло при этихъ словахъ; она знала, что Пиккерлингу извѣстно намѣреніе Бокингема посѣтить ее, потому что онъ присутствовалъ при ихъ случайной встрѣчѣ въ толпѣ, наполнявшей залы "Новой биржи". Кто могъ поручиться, что онъ уже не сдѣлалъ доноса.
   -- Клянусь моимъ патрономъ, св. Георгомъ, продолжалъ герцогъ, что въ этотъ пріѣздъ въ Англію мнѣ даже не пришлось испытать ничего подобнаго, какъ послѣ битвы при Ворчестерѣ, когда мы въ теченіе цѣлыхъ недѣль и мѣсяцевъ, блуждали изъ одного графства въ другое, изъ лѣсу въ лѣсъ, преслѣдуемые драгунами Кромвеля. Его величество просидѣлъ однажды цѣлые сутки въ дуплѣ стараго дуба, близъ Боскобеля, когда кругомъ были красные мундиры, а я съ графомъ Дерби и Лаудердалемъ скакали верхомъ къ сѣверу. Мои товарищи были пойманы, но я остался цѣлъ и невредимъ, пробрался очертя голову черезъ цѣлый эскадронъ и даже по этому случаю познакомился съ лейтенантомъ, который сдѣлался моимъ большимъ пріятелемъ.
   Графиня въ это время думала, что легче убѣжать отъ цѣлой толпы непріятелей, нежели ускользнуть изъ рукъ Пиккерлинга, но не рѣшалась сообщить своихъ размышленій Бокингему. Они дрожала при всякомъ дуновеніи вѣтра, воображая, что тотъ, котораго она боялась больше всего на свѣтѣ, можетъ услышать ея слова.
   -- Простите, милордъ, что я принимаю васъ за стѣной моего парка, сказала она съ усиліемъ; но я не считаю свой домъ безопаснымъ для васъ.
   -- Намъ извѣстно, миледи, возразилъ Бокингемъ, что у васъ въ услуженіи негодяй, котораго давно слѣдовало бы удалить. Онъ повредилъ нашему дѣлу при Nonsuch'ѣ; безъ него мой братъ вѣроятно остался бы живъ; и многое было бы иначе, нежели теперь Это одинъ изъ шпіоновъ Кромвеля.
   -- Я не подозрѣвала, милордъ, что вы знаете его! замѣтила графиня съ глубокимъ вздохомъ.
   -- Еще бы! Онъ пользуется у насъ такой извѣстностью, что его дальнѣйшее пребываніе въ Ham-Haus'ѣ можетъ повредить вашей репутаціи, миледи, хотя никто не сомнѣвается въ вашей преданности нашему дѣлу.
   У графини отлегло отъ сердца. Она видѣла, что ея положеніе далеко не такъ безнадежно, какъ ей казалось до этой минуты, тѣмъ болѣе, что она могла свалить свою вину на другого.
   -- Вы оказали бы мнѣ большую услугу, если бы освободили меня отъ этого человѣка! шепнула графиня, пожимая руку герцогу.
   -- Вы можете разсчитывать на меня, миледи, сказалъ Бокингемъ. Но я не понимаю, почему мы такъ долго говоримъ объ этомъ лакеѣ. Не лучше ли воспользоваться нашимъ свиданіемъ, чтобы потолковать о дѣлѣ. Клянусь св. Георгомъ, что я пріѣхалъ сюда не изъ одной любви къ приключеніямъ. Какъ я уже говорилъ, въ послѣднюю кампанію я познакомился съ однимъ чудакомъ лейтенантомъ, по имени Джонъ Лильбурнъ; сначала онъ служилъ въ кромвелевскомъ войскѣ, затѣмъ поссорился съ своимъ начальствомъ и былъ преданъ суду. Недавно я опять встрѣтилъ его въ Кале; онъ былъ выгнанъ изъ службы и отправился на континентъ. Я заговорилъ съ нимъ о Кромвелѣ; онъ тотчасъ же понесъ невообразимую чепуху, приправленную текстами священнаго писанія, изъ которой я понялъ, что онъ ненавидитъ протектора и готовъ на все, чтобы отомстить ему. Однимъ словомъ, я увидѣлъ, что это именно такой человѣкъ, какой нуженъ намъ, и тотчасъ же подружился съ нимъ. Въ это время на континентѣ получены были самыя неутѣшительныя вещи изъ Англіи; говорили, что протекторъ намѣренъ сдѣлаться королемъ и что Франція готова помогать ему въ его честолюбивыхъ стремленіяхъ. Вѣдь это неслыханный скандалъ, миледи! Вообразите себѣ корону Англіи на головѣ этого господина, съ его деревяннымъ грубымъ лицомъ и мужицкими манерами! Послѣ него ни одинъ порядочный человѣкъ не захочетъ надѣть англійской короны... Клянусь честью, что если такъ пойдутъ дѣла, то у насъ помирятся и съ этимъ маскарадомъ. Народъ можно пріучить къ чему угодно. Если мы не воспользуемся настоящимъ моментомъ, пока еще господствуетъ неурядица, то мы пропали; намъ нужно во что бы-то ни стало помѣшать возстановленію порядка. Протекторъ стремится къ коронѣ и, рано или поздно, достигнетъ своей цѣли; сыновья его стараются подражать аристократамъ и, къ соблазну благочестивыхъ людей, пьютъ вино и ухаживаютъ за женщинами; зять его возведенъ въ должность шталмейстера. Что же касается его дочерей, то онѣ высоко подняли головы, носятъ длинныя платья, какъ принцессы, хотя это также не къ лицу имъ, какъ обезьянамъ пурпуръ.
   -- Вы напрасно насмѣхаетесь надъ ними герцогъ Бокингемъ, замѣтила графиня; его младшая дочь, Францисъ, самое очаровательное существо, какое мнѣ когда либо приходилось встрѣчать.
   Въ этотъ моментъ въ головѣ графини составился невѣроятный планъ, который казался ей вполнѣ исполнимымъ. Извѣстно было, что одна изъ младшихъ дочерей Кромвеля, Мери, была недавно помолвлена за молодого графа Фолькенбриджа и, что многіе добивались руки его послѣдней дочери Францисъ. Въ числѣ отвергнутыхъ жениховъ называли старшаго сына Конде и даже Карла II, Стюарта. Разсказывали, что сдѣлано было формальное предложеніе отъ имени послѣдняго; но что Кромвель, выслушавъ его, спокойно отвѣтилъ: "Стюартъ никогда не будетъ моимъ зятемъ; онъ настолько развратенъ, что ему нельзя довѣрять!" Все это были только слухи, но одно было достовѣрно, что протекторъ ничего не имѣлъ противъ того чтобы помирить старую англійскую аристократію съ новымъ порядкомъ вещей.
   -- Милордъ, сказала съ живостью графиня, схвативъ за руку Бокингема, если вы согласны, то я ручаюсь вамъ за успѣхъ. Я имѣю нѣкоторое вліяніе на Кромвеля, и мнѣ не трудно будетъ женить васъ на Францисъ Кромвель, самой красивой, милой и богатой дѣвушкѣ въ Англіи.
   Въ головѣ ея рисовалась цѣлая сѣть закулисныхъ интригъ, съ помощью которыхъ она надѣялась выйти изъ своего затруднительнаго положенія. Увѣренность въ успѣхѣ настолько воодушевила ее, что у ней опять явилось гордое сознаніе своей красоты и ума.
   Бокингемъ возразилъ со смѣхомъ:
   -- Дѣйствительно это было бы вѣрное средство получить обратно мои замки и помѣстья, изъ которыхъ Кромвелю досталась лучшая часть; но я надѣюсь достигнуть этого инымъ способомъ. Во всякомъ случаѣ жаль, если дочь Кромвеля дѣйствительно такъ красива...
   -- Она хороша какъ ангелъ! сказала графиня, которая сдѣлала послѣднюю попытку, чтобы удержать потерянную позицію.
   -- Къ сожалѣнію я не могу воспользоваться вашимъ предложеніемъ миледи. Что сказалъ бы на это мой пріятель Лильбурнъ! Нѣтъ, миледи, ни одинъ кавалеръ не позволитъ себѣ принять въ видѣ милости то, что онъ можетъ потребовать съ помощью шпаги.
   -- А если этотъ путь закрытъ для васъ? Вы, милордъ, болѣе чѣмъ кто нибудь должны бояться измѣны, замѣтила графиня.
   -- Измѣны! воскликнулъ съ безпокойствомъ герцогъ; но вслѣдъ затѣмъ онъ засмѣялся веселымъ смѣхомъ: Не вы ли миледи хотите предать меня въ руки враговъ? добавилъ онъ шутливо.
   Этотъ вопросъ настолько смутилъ графиню, что она въ первую минуту не могла придумать никакого отвѣта. Но тутъ вниманіе ея было отвлечено шорохомъ, который послышался за ближайшимъ деревомъ.
   -- Господи, воскликнула она, не помня себя отъ ужаса, насъ подслушали.
   -- Нѣтъ, это вѣтеръ! отвѣтилъ Бокингемъ. Кто можетъ прійти сюда въ такую пору!.. Повѣрьте мнѣ, миледи, что давно наши дѣла не были въ такомъ блестящемъ положеніи, какъ теперь! Какъ только разнеслась вѣсть о скоромъ заключеніи мира между Франціей и Англіей, сдѣлано было заявленіе со стороны Испаніи, что въ тотъ день, когда будетъ подписанъ мирный трактатъ, къ нашимъ услугамъ готовы шесть тысячъ человѣкъ и двадцать кораблей. Англія устала отъ военнаго деспотизма, вѣчнаго бряцанья оружія, и даже отъ дорого стоющей славы; поселяне жалуются на военный постой, горожане на высокіе налоги. Чернь всегда недовольна и ее можно привлечь на свою сторону обѣщаніями. Республиканцы и роялисты воодушевлены одинаковыми стремленіями, потому что всѣ обмануты этимъ лицемѣромъ. Наконецъ, въ случаѣ крайности въ нашемъ распоряженіи такія отчаянныя головы какъ Джонъ Лильбурнъ, которыя прошли хорошую школу въ послѣднюю войну. Одинъ изъ его прежнихъ товарищей по оружію, нѣкто Юргенъ Джойсъ, также сидитъ въ тюрьмѣ, гдѣ-то близь Уайтголля, по милости протектора; Лильбурнъ увѣряетъ, что намъ не трудно будетъ привлечь его на свою сторону. Это сынъ одного портного, нѣкогда онъ пользовался особенной милостью Кромвеля, знаетъ всѣ его привычки и каждый уголъ его гнѣзда, что особенно важно для насъ...
   Графиня Дизаръ на разслышала послѣднихъ словъ, потому что въ эту минуту можно было ясно различить темную фигуру, которая выступила изъ тѣни деревьевъ и остановилась въ нѣсколькихъ шагахъ отъ нихъ. Несчастная женщина обомлѣла отъ ужаса при мысли, что это Пиккерлингъ и съ громкимъ крикомъ бросилась къ калиткѣ, ведущей въ паркъ. Бокингемъ съ удивленіемъ смотрѣлъ ей вслѣдъ, не понимая причины ея загадочнаго бѣгства, но въ это время онъ почувствовалъ, что кто-то прикоснулся къ его рукѣ. Повернувъ голову, онъ увидѣлъ передъ собой человѣка, который въ слѣдующую секунду такъ быстро исчезъ въ тѣни деревьевъ, что все это могло показаться ему обманомъ чувствъ, еслибы таинственный незнакомецъ не вложилъ ему въ руку клочокъ бумаги.
   -- Что это значитъ? пробормоталъ Бокингемъ. Чортъ возьми, вотъ способъ возбуждать любопытство людей, которые вовсе не заражены этимъ порокомъ. Еслибы только я могъ прочесть, что написано на этой бумагѣ... Онъ вышелъ изъ тѣни деревьевъ и, обойдя стѣну, направился къ сторожкѣ привратника, изъ окна которой видѣнъ былъ свѣтъ. Дойдя до воротъ парка онъ постучалъ въ желѣзную рѣшетку, за которой тотчасъ же появился привратникъ.
   -- Отворите скорѣе, сказалъ герцогъ, я не такой человѣкъ, чтобы скрывать свое имя, если меня спросятъ о немъ; мнѣ нужно только огня, чтобы прочесть записку, которая у меня въ рукахъ.
   Привратникъ отворилъ калитку. Герцогъ, не дожидаясь его, вошелъ въ сторожку, гдѣ столкнулся съ Пиккерлингомъ, который намѣревался проскользнуть въ дверь.
   -- Стой, крикнулъ герцогъ, схвативъ его за плечо и запирая за собой дверь на ключъ. Такъ не уходятъ отъ старыхъ друзей.
   Пиккерлингъ остался наединѣ съ герцогомъ, тонъ котораго показывалъ, что онъ былъ далеко не въ хорошемъ расположеніи духа. Благочестивый пуританинъ замеръ отъ страха; колѣни тряслись у него въ такой степени, что онъ принужденъ былъ сѣсть на стулъ, чтобы не упасть. Герцогъ всталъ около него и при свѣтѣ небольшой висячей лампы прочелъ записку, наскоро написанную карандашемъ: "Ищите спасенія въ бѣгствѣ, вамъ измѣнили, какъ нѣкогда вашему брату".
   Сердце Бокингема болѣзненно сжалось при воспоминаніи о любимомъ братѣ; не помня себя отъ гнѣва, онъ схватилъ за горло Пиккерлинга, который въ изнеможеніи упалъ къ его ногамъ.
   -- Сознайся, ты сдѣлалъ на меня доносъ, подлый трусъ, кричалъ герцогъ, поднимая съ полу пуританина, который дрожалъ всѣмъ тѣломъ. Самое лучшее было бы убить тебя на мѣстѣ и бросить твой трупъ въ Темзу; но я не хочу пятнать своей шпаги твоей поганой кровью. Говори правду -- это одно можетъ спасти тебя!
   -- Да, я сдѣлалъ доносъ, проговорилъ заикаясь Пиккерлингъ; мнѣ не оставалось другаго исхода, иначе графиня предупредила бы меня...
   -- Ни слова объ ней, прервалъ съ раздраженіемъ Бокингемъ; я самъ справлюсь съ твоими сообщниками... Дѣло идетъ о тебѣ; помни, что твои минуты сосчитаны, если осмѣлишься солгать мнѣ. Тебѣ вѣроятно извѣстно, когда рѣшено арестовать меня?
   -- Завтра утромъ, такъ какъ предполагаютъ, что вы опять появитесь въ роли клоуна на подмосткахъ театра "Новой биржи".
   -- Собранныя тобою свѣдѣнія совершенно вѣрны, замѣтилъ съ усмѣшкой Бокингемъ. Но помни, что съ этой минуты ты въ моей власти и будешь служить мнѣ точно также, какъ до сихъ поръ служилъ протектору. Надѣюсь, что ты понимаешь меня. Если тебѣ вздумается измѣнить мнѣ, то вотъ что ожидаетъ тебя!
   Съ этими словами герцогъ приложилъ остріе своей шпаги къ груди Пиккерлинга, который помертвѣлъ отъ ужаса.
   -- Сжальтесь! пробормоталъ онъ прерывающимся голосомъ, клянусь, что буду вѣрно служить вамъ до гроба...
   -- Мнѣ не нужно никакихъ обѣщаній! сказалъ герцогъ опуская шпагу. Но знай, что достаточно будетъ малѣйшаго повода, чтобы покончить съ тобой. Съ завтрашняго дня ты поступишь на мою службу и будешь исполнятъ различныя тайныя порученія, но, чтобы не возбудить подозрѣній, ты останешься въ домѣ графини.
   -- Это невозможно! воскликнулъ Пиккерлингъ; она сдѣлаетъ на меня доносъ.
   -- Развѣ нѣтъ никакихъ средствъ, чтобы принудить графиню къ молчанію?
   -- Никакихъ милордъ, потому что иначе ее принудятъ выѣхать изъ Лондона.
   -- Вѣда не велика, если ее вышлютъ отсюда! Совѣтую тебѣ позаботиться объ этомъ. Достатачно ли будетъ, если ты донесешь кому слѣдуетъ, что она имѣла сегодня тайное свиданіе съ герцогомъ Бокингемомъ.
   На лицѣ Пиккерлинга выразилось удивленіе, но онъ тотчасъ же овладѣлъ собой. Да, этого совершенно достаточно! сказалъ онъ.
   -- Постарайся, чтобы ее сослали въ одинъ изъ ея замковъ подальше изъ Лондона, въ ее отсутствіе, ты будешь управлять Ham Haus'отъ, гдѣ намъ будетъ удобно видѣться съ нашими друзьями. Теперь я поручаю тебѣ эти бумаги, добавилъ герцогъ, вынимая изъ кармана большой запечатанный пакетъ. За мною слѣдятъ, я не могу держать при себѣ подобныхъ документовъ! когда графиня выѣдетъ изъ Лондона, ты отдашь ихъ по назначенію. Надѣюсь, что ты въ точности исполнишь мое приказаніе.
   Съ этими словами герцогъ спокойно подошелъ къ двери и впустилъ привратника. Войдите, сказалъ онъ, обращаясь къ послѣднему, покойной ночи.
   Герцогъ вышелъ въ паркъ, мысли его были всецѣло поглощены таинственной запиской. Онъ долго старался припомнить, гдѣ ему приходилось видѣть этотъ почеркъ, наконецъ въ головѣ его блеснула мысль, что онъ обязанъ своимъ спасеніемъ прекрасной еврейкѣ, передъ которой онъ чувствовалъ себя глубоко виноватымъ.
   Пиккерлингъ тотчасъ послѣ ухода герцога полюбопытствовалъ узнать кому адресованъ отданный ему пакетъ, и къ ужасу своему прочелъ слѣдующую надпись:

Джонъ Лильбурнъ
своему другу и товарищу по оружію
Юргену Джойсъ,

   бывшему оберъ-лейтенанту Кромвелевскаго полка, нынѣ разжалованному и посаженному въ тюрьму Mews, близъ Уайтголля.

Въ Лондонъ.

   

ГЛАВА III.
Герцогъ Бокингемъ рѣшается на женитьбу.

   На слѣдующее утро герцогъ Бокингемъ явился изъ первыхъ на площадь передъ "Новой биржей" и всталъ въ толпѣ, которая мало по малу образовалась передъ подмостками, задолго до начала представленія. Опасность, непріятная для большинства людей, имѣла для него особенную прелесть, если съ нею было связано какое-нибудь приключеніе. У него не было достаточно выдержки, чтобы стремиться къ какой либо серьёзной цѣли или къ осуществленію идеи; но онъ готовъ былъ на всякія жертвы, если только представлялся случай обмануть своихъ враговъ и позабавиться надъ ними. Чѣмъ смѣлѣе и рискованнѣе была затѣя, тѣмъ больше доставляла она ему удовольствія, и для него было бы величайшимъ лишеніемъ, если бы онъ не имѣлъ возможности наблюдать за выраженіемъ лицъ обманутыхъ имъ людей. Онъ отправился на площадь въ скромной одеждѣ жителя Лондонскаго Сити, которая была на немъ наканунѣ, такъ какъ онъ провелъ ночь у какого-то забора. Хотя война пріучила его къ такого рода ночлегамъ, но онъ не могъ заснуть до утра. Его занимала мысль, кто виновнѣе изъ двухъ: графиня или ея дворецкій, или быть можетъ они оба одновременно промышляли однимъ ремесломъ. Съ нѣкотораго времени между роялистами ходили далеко неблагопріятные слухи, по поводу отношеній графини къ Кромвелю. Не бѣда, если она не безгрѣшна, думалъ Бокингемъ, она слишкомъ хороша собой, чтобы быть невинной. Но во всякомъ случаѣ мы должны быть благодарны ей, что она взяла себѣ въ услуженіе этого лицемѣра, который будетъ крайне полезенъ для насъ, когда начнется охота за старой лисицей. Графиня нѣкоторое время поживетъ въ деревнѣ, гдѣ она не въ состояніи будетъ вредить намъ; а когда все прійдетъ въ порядокъ намъ будетъ очень пріятно видѣть ее. При дворѣ нельзя обойтись безъ такихъ дамъ, какъ графиня Дизаръ, хотя графъ Лаудердаль будетъ не особенно доволенъ, если мы по прежнему будемъ ухаживать за ней...
   Отсюда мысли герцога перешли къ предстоящему представленію. Онъ зналъ, что оказалъ плохую услугу антрепренёру, оставивъ его въ критическую минуту безъ всякихъ объясненій. Антрепренёръ былъ пожилой человѣкъ, магикъ и фокусникъ по ремеслу, съ успѣхомъ обманывавшій публику въ различныхъ городахъ Европы. Послѣ долгихъ странствованій онъ рѣшился посѣтить Англію, гдѣ только-что кончилась междоусобная война. Въ Кале онъ встрѣтился съ клоуномъ, который предложилъ ему свои услуги за сходную цѣну; у клоуна былъ прекрасный голосъ, ловкія манеры, при этомъ онъ отличался необыкновенною гибкостью движеній и неистощимымъ остроуміемъ. Старый магикъ тотчасъ же нанялъ его и привезъ съ собой въ Лондонъ, гдѣ устроилъ временной народный театръ на площади передъ "Новой биржей", имѣвшій снаружи видъ пестрой палатки съ флагомъ. Успѣхъ превзошелъ всѣ ожиданія, публика увеличивалась съ каждымъ представленіемъ и хотя она довольно равнодушно смотрѣла на фокусы магика, но за то отъ всей души аплодировала клоуну и хохотала надъ его продѣлками. Неизвѣстно догадывался ли старый шарлатанъ, что его клоунъ извѣстный Георъ Виллье, герцогъ Бокингемъ, что весьма вѣроятно, такъ какъ объ этомъ открыто говорили въ Лондонѣ. Во всякомъ случаѣ ему не приходилось раскаиваться въ сдѣланномъ выборѣ до того дня, когда его клоунъ исчезъ безслѣдно наканунѣ представленія. Бокингемъ, стоя въ толпѣ зрителей, живо рисовалъ себѣ смущеніе стараго шарлатана, въ это утро, когда вмѣсто клоуна онъ нашелъ только его шапку съ колокольчиками, платье и скрипку. Наконецъ поднялась занавѣсь и вышелъ мальчикъ въ красномъ халатѣ съ золотой обшивкой и сѣдомъ парикѣ, локоны котораго величественно опускались по плечамъ. Продѣлавъ обычные фокусы, онъ удалился и его замѣнилъ клоунъ въ шапкѣ и платьѣ прежняго клоуна, которому онъ старался подражать до малѣйшихъ подробностей, хотя Бокингемъ находилъ, что подражаніе было довольно неудачное. Вмѣстѣ съ тѣмъ онъ сдѣлалъ и другое неутѣшительное наблюденіе, что публика также усердно аплодировала его двойнику, какъ и ему самому. Его тщеславіе было настолько оскорблено этимъ, что онъ хотѣлъ громко выразить свое негодованіе и обнаружить обманъ; но по счастью неловкій соперникъ предупредилъ его.
   Не прошло и полчаса послѣ начала представленія, какъ отрядъ вооруженныхъ солдатъ неожиданно оцѣпилъ толпу зрителей по командѣ своего капрала, который, войдя на подмостки, положилъ свою руку на плечо клоуна со словами: "Именемъ закона, арестую васъ милордъ!" Тотъ, къ кому было обращено это воззваніе, съ громкимъ воплемъ бросился къ ногамъ блюстителя закона, который былъ настолько смущенъ этимъ, что съ трудомъ могъ выговорить: "Признайтесь, вы герцогъ Бокингемъ!"
   -- Бокингемъ! пронеслось въ толпѣ, поднялся ропотъ. Нѣсколько голосовъ громко крикнуло: Нѣтъ, нѣтъ! это не Бокингемъ!..
   -- Вы вѣроятно также какъ и я знаете герцога добрые люди! кричалъ несчастный клоунъ жалобнымъ слезливымъ голосомъ. Посмотрите, развѣ я похожъ на герцога Бокингема!..
   Онъ сорвалъ шапку съ головы и началъ обѣими руками стирать краску съ лица.
   -- Нѣтъ, это не Бокингемъ слышалось въ толпѣ. Герцогъ былъ въ это время популярнымъ лицомъ между лондонской чернью, многіе знали его въ лицо или по портрету, они были увѣрены, что этотъ некрасивый, неуклюживый человѣкъ, молящій о пощадѣ не имѣетъ ничего общаго съ блестящимъ герцогомъ Бокингемомъ.
   Капралъ тотчасъ же перешелъ отъ вѣжливаго тона въ болѣе интимный. Бокингемъ ты или нѣтъ, намъ все равно, сказалъ онъ клоуну, но ты останешься у насъ подъ стражей, пока мы не найдемъ кого нужно. Онъ долженъ быть здѣсь, и намъ отданъ приказъ арестовать его. Ни одинъ человѣкъ не выйдетъ отсюда, если онъ дорожитъ жизнью!..
   По командѣ капрала отрядъ раздѣлился, чтобы занять выходы. Бокингемъ, видя что долѣе нельзя терять ни одной минуты рѣшился на отступленіе, разсчитывая, что оно останется незамѣтнымъ въ виду многочисленной толпы. Но подставной Бокингемъ былъ заинтересованъ въ его арестѣ и зорко слѣдилъ за тѣмъ, что дѣлалось на площади, такъ какъ съ высоты подмостковъ онъ могъ удобно видѣть всю позицію. Вотъ, вотъ! ловите его!.. крикнулъ онъ неожиданно. Кто-то скрылся подъ аркой!..
   Это восклицаніе было услышано Бокингемомъ и возбудило вниманіе капрала, который кричалъ ему вслѣдъ, чтобы онъ остановился, если не желаетъ быть застрѣленнымъ. Герцогъ ускорилъ шагъ и исчезъ изъ виду прежде чѣмъ капралъ успѣлъ пробраться сквозь толпу. Послѣдній, досадуя, что выпустилъ изъ рукъ подозрительнаго человѣка, отдалъ приказъ немедленно очистить площадь, а самъ вернулся на подмостки и, тряся за руку несчастнаго клоуна, кричалъ, что не выпуститъ его на свободу до тѣхъ поръ, пока не отыщется настоящій Бокингемъ.
   По соображенію капрала, бѣглецъ долженъ былъ направиться къ рѣкѣ или къ дворамъ Iork-Haus'а, поэтому онъ сдѣлалъ соотвѣтствующія распоряженія, разсчитывая на полный успѣхъ. Между тѣмъ прямая дорога къ Iork-Haus'у оставалась незанятою, и Бокингемъ воспользовался единственнымъ выходомъ предоставленнымъ ему великодушнымъ капраломъ.
   Онъ опять стоялъ передъ порталомъ величественнаго замка построеннаго его отцомъ, гдѣ онъ провелъ свое дѣтство и не былъ съ тѣхъ поръ, какъ ходъ политическихъ событій заставилъ его покинуть родину. Онъ невольно остановился несмотря на очевидную опасность попасть въ руки Кромвеля. Странное, почти романическое чувство неопредѣленной грусти охватило его, глаза его остановились на прекрасномъ фасадѣ, съ высокими стрѣльчатыми окнами, стройными столбами, сводами и изящными балконами. Вездѣ видны были слѣды запустѣнія, зеленый мохъ мѣстами покрывалъ стѣны, плющъ обвивалъ балконы. Большіе запущенные сады простирались далеко къ Темзѣ, представляя сплошную массу густой непроницаемой зелени; даже зеркальная поверхность рѣки въ этомъ мѣстѣ была покрыта тростникомъ и плавучими растеніями.
   Послѣ конфискаціи всего имущества Бокингемовъ, замокъ нѣсколько лѣтъ оставался необитаемымъ, пока парламентъ не подарилъ его генералу Ферфаксу. Главнокомандующій все неохотнѣе принималъ участіе въ общественныхъ дѣлахъ, по мѣрѣ того, какъ приближалась трагическая развязка. Его пригласили присутствовать въ засѣданіи, осудившемъ на смерть Карла I. Когда начали читать списокъ судей и ассистентовъ и въ числѣ ихъ упомянули имя генерала, то изъ публики, среди роковой тишины, послышался женскій голосъ: "Ферфаксъ слишкомъ уменъ, чтобы участвовать въ такомъ дѣлѣ!" Всѣ были поражены этой неприличной выходкой, но сдѣлали видъ, что не замѣчаютъ ее. Наконецъ, дѣло дошло до обвинительнаго акта, въ которомъ было сказано, что судъ надъ королемъ былъ назначенъ по требованію народа; тогда снова раздался тотъ же голосъ изъ публики и громче прежняго: "Нѣтъ, нѣтъ! Не спрашивали и сотой доли народа! Это ложь! Кромвель измѣнникъ!.." Негодованіе сдѣлалось всеобщимъ; предлагали стрѣлять въ галлерею, и только съ большимъ трудомъ друзьямъ рѣшительной дамы удалось увести ее изъ залы и спасти отъ неминуемой опасности. Эта дама была леди Ферфаксъ. Вскорѣ послѣ того, король палъ на эшафотѣ; почти одновременно съ этимъ генералъ Ферфаксъ отказался отъ должности и передалъ знаки своего достоинства парламенту, который нѣкогда облекъ его властью. Глубокая пропасть отдѣляла его теперь отъ прежняго товарища по оружію. Онъ поклонялся Оливеру Кромвелю, пока тотъ служилъ одному отечеству и шелъ побѣдоносно во главѣ войска; теперь онъ чувствовалъ къ нему отвращеніе, такъ какъ считалъ его измѣнникомъ и честолюбцемъ, мечтавшимъ о коронѣ. Роялисты, жившіе въ изгнаніи, возлагали большія надежды на генерала Ферфакса и не разъ обращались къ нему съ различными предложеніями. Но онъ отвѣчалъ имъ упорнымъ отказомъ, такъ какъ не хотѣлъ навлечь новыя бѣды не свое отечество рискованными предпріятіями, исходъ которыхъ былъ болѣе чѣмъ сомнительный. Желая оставаться вѣрнымъ своимъ убѣжденіямъ, онъ удалился въ свое наслѣдственное помѣстье Nim-Appleton, гдѣ жилъ вдали отъ Лондона, занимаясь сельскимъ хозяйствомъ и воспитаніемъ своей единственной дочери Мери. Въ первый разъ послѣ долгаго отсутствія онъ пріѣхалъ по дѣламъ въ Лондонъ. Онъ не посѣтилъ ни одного изъ своихъ прежнихъ товарищей по оружію и чувствовалъ себя чужимъ въ городѣ, гдѣ въ продолженіи нѣсколькихъ лѣтъ, каждое его слово было приказаніемъ. Несмотря на то, что съ разныхъ сторонъ ему предлагали самое широкое и радушное гостепріимство, онъ отказался отъ всѣхъ приглашеній и остановился въ покинутомъ Iork-Heus'k, который нѣсколько лѣтъ тому назадъ былъ формально подаренъ ему парламентомъ. Никто не сопровождалъ его, кромѣ единственной дочери, которая была теперь также неразлучна съ нимъ, какъ во времена своего ранняго дѣтства.
   Герцогъ Бокингемъ, стоя передъ прекрасной аркой воротъ, ведущихъ къ Iork-Haus'у не подозрѣвалъ, что въ данный моментъ стѣны его пріютили новыхъ владѣльцевъ. Погруженный въ воспоминанія юности, онъ медленно шелъ по двору, между широкими плитами котораго росли густые пучки травы. Онъ былъ увѣренъ, что дворецъ запертъ со всѣхъ сторонъ и очень удивился, когда нашелъ дверь боковаго входа полуоткрытой. Какая счастливая случайность! подумалъ Бокингемъ. Могъ ли я ожидать, что найду здѣсь убѣжище отъ моихъ враговъ...
   Въ обширныхъ сѣняхъ господствовали сумерки, шаги его глухо раздавались по каменному полу. Онъ поднялся по широкой лѣстницѣ, гдѣ на рѣзныхъ перилахъ, по прежнему, красовался его родовой гербъ, хотя покрытый пылью. Двери верхняго этажа были также вездѣ открыты, такъ что онъ безпрепятственно дошелъ до своей бывшей комнаты, въ которой жилъ до того дня, когда голова его была оцѣнена въ большую сумму и дворецъ его оцѣпленъ красными мундирами. Онъ дремалъ на этомъ диванѣ въ послѣднее утро, когда произошло возмущеніе въ Сити; малѣйшія подробности живо воскресли въ его памяти. Онъ получилъ тогда письмо отъ матери полное горькихъ упрековъ за его легкомысленное поведеніе, которое служило дурнымъ примѣромъ для младшаго брата. Но письмо почти не произвело на него никакого впечатлѣнія, вслѣдъ затѣмъ онъ насильно похитилъ Мануэллу и уѣхалъ съ братомъ изъ Лондона... Прахъ Франциса Виллье давно истлѣлъ подъ дубомъ въ кингстонскомъ лѣсу, что сталось съ великодушной дѣвушкой, которой онъ былъ теперь обязанъ своимъ спасеніемъ?... Нѣчто похожее на раскаяніе впервые шевельнулось въ его душѣ при этомъ воспоминаніи; но усталость все болѣе и болѣе давала себя чувствовать. Онъ прилегъ на диванѣ и протянулъ ноги; мысли начали путаться въ его головѣ; послѣднее, что онъ видѣлъ, былъ его собственный портретъ, нарисованный Ванъ-Дикомъ. Глаза его закрылись. Дикіе голоса на улицѣ и шумъ оружія внезапно разбудили его; хотя онъ совсѣмъ очнулся, но ему казалось, что онъ видитъ сновидѣніе. Передъ нихъ стояла молоденькая дѣвушка лѣтъ шестнадцати; ее нельзя было назвать красавицей, но въ ней было столько граціи и миловидности, что Бокингемъ нашелъ ее очаровательной. Она наклонилась къ нему и смотрѣла на него съ искреннимъ участіемъ; но въ глазахъ ея выразился испугъ, смѣшанный съ радостнымъ изумленіемъ, когда онъ поднялся на ноги. Она отступила отъ него на нѣсколько шаговъ и бросила взглядъ на портретъ, висѣвшій надъ каминомъ.
   -- Вы Бокингемъ? спросила она ласковымъ тономъ, какимъ встрѣчаютъ стараго друга.
   Въ наружности и манерахъ молодой дѣвушки было столько привлекательнаго, что Бокингемъ довѣрчиво подошелъ къ ней: -- Простите, миледи, сказалъ онъ, что я позволилъ себѣ войдти сюда непрошеннымъ гостемъ?
   -- Этотъ домъ ваша собственность, милордъ, и вы можете располагать имъ.
   -- Въ былыя времена онъ дѣйствительно принадлежалъ мнѣ, но не теперь! возразилъ Бокингемъ съ легкимъ раздраженіемъ въ голосѣ.
   -- Вы и теперь можете его считать своимъ; это также вѣрно, какъ то, что меня зовутъ Мери Ферфаксъ.
   При этомъ имени Бокингемъ преклонилъ колѣно со словами: -- Позвольте мнѣ привѣтствовать дочь человѣка, который не осквернилъ своихъ рукъ кровью короля и не захотѣлъ пользоваться добычей, награбленной похитителемъ престола.
   Затѣмъ онъ почтительно поцѣловалъ руку молодой леди. Но въ эту минуту отворилась дверь и въ комнату вошелъ лордъ Томасъ Ферфаксъ, бывшій главнокомандующій англійской арміи, который семь или восемь лѣтъ тому назадъ вмѣстѣ съ Кромвелемъ назначилъ цѣну за его голову.
   Герцогъ всталъ, чтобы поклониться ему; но тутъ онъ увидѣлъ въ дверяхъ капрала и вооруженныхъ солдатъ, которые остановились въ передней.
   -- Простите меня, сэръ, что я поставилъ васъ въ такое неловкое положеніе! сказалъ онъ Ферфаксу; но я не зналъ о вашемъ пріѣздѣ; иначе я не рѣшился бы войдти въ вашъ домъ. Затѣмъ, обращаясь къ капралу, онъ добавилъ:-- Я герцогъ Бокингемъ, котораго вы ищите, и вы можете вести меня куда вамъ приказано!
   Мери встала передъ Бокингемомъ, какъ будто хотѣла защитить его собой и подняла руку съ тѣмъ же умоляющимъ полуповелительнымъ жестомъ, какъ нѣкогда въ лагерѣ, на высотахъ Незби, когда она просила отца пощадить Юргена.
   Ферфаксъ видѣлъ этотъ знакомый для него жестъ. Онъ вѣжливо поклонился герцогу и сказалъ:
   -- Вы напрасно называете этотъ замокъ моимъ, милордъ, я принялъ его изъ рукъ парламента, чтобы при первой возможности возвратить его законному владѣльцу. Поэтому я считаю особеннымъ счастьемъ, что могу принять васъ здѣсь и оказать то гостепріимство, какое только возможно при нынѣшнемъ положеніи дѣлъ.
   Онъ сдѣлалъ нѣсколько шаговъ и, подозвавъ капрала, сказалъ:
   -- Теперь вы можете удалиться, такъ какъ исполнили свою обязанность и даже болѣе этого! Вернитесь къ вашему офицеру и передайте ему отъ моего имени, чтобы онъ доложилъ протектору, что Iork-Haus отданъ парламентомъ лорду Ферфаксу, который не потерпитъ нарушенія правъ его дома. Этотъ домъ принадлежитъ мнѣ по англійскимъ законамъ и всякій находящійся въ немъ настолько-же долженъ быть огражденъ отъ всякаго насилія, какъ и я самъ. Поэтому г-нъ капралъ совѣтую вамъ отпустить вашихъ людей.
   Капралъ, нѣкогда служившій подъ начальствомъ Ферфакса, смущенный строгимъ взглядомъ бывшаго главнокомандующаго, отвѣтилъ:
   -- Если вы прикажете генералъ, то я готовъ повиноваться...
   -- Я не отдаю больше приказаній, но требую только исполненія закона!
   -- Пусть это будетъ на вашей отвѣтственности генералъ, сказалъ капралъ.
   -- Разумѣется! возразилъ Ферфаксъ, повернувъ спину солдатамъ, которые немедленно удалились.
   -- Благодарю васъ, сэръ, сказалъ герцогъ, глубоко тронутый съ почтительнымъ поклономъ. Вашъ поступокъ вдвойнѣ радуетъ меня, какъ доказательство, что дворянскія традиціи еще не окончательно вымерли въ Англіи.
   -- Будьте какъ дома, милордъ, и располагайте вашимъ замкомъ. Правда, нѣсколько лѣтъ тому назадъ, я подписалъ извѣстную вамъ прокламацію вмѣстѣ съ другимъ человѣкомъ, но при нынѣшнемъ положеніи дѣлъ я считаю эту бумагу уничтоженной и очень радъ, что имѣю возможность возвратить вамъ Iork-Haus.
   Краска смущенія выступила на лицѣ Бокингема, что случалось съ ними очень рѣдко, при его нравственной распущенности. Онъ взглянулъ на Мери и встрѣтилъ глаза ея устремленные на него. Выраженіе ихъ было настолько краснорѣчиво, что въ душѣ герцога явилась внезапная рѣшимость, которая показалась бы дикой и неисполнимой всякому разсудительному человѣку, но онъ находилъ ее вполнѣ естественной.
   -- Мнѣ остается только благодарить васъ, сэръ, за ваше великодушное предложеніе, сказалъ Бокингемъ послѣ нѣкотораго молчанія. Но я не могу принять отъ васъ такой цѣнный подарокъ. Какое значеніе имѣетъ для меня домъ и родина, когда мнѣ суждено быть странствующимъ рыцаремъ и посвятить свою дальнѣйшую жизнь королю.
   Горячность, съ какой говорилъ герцогъ, вызвала улыбку на серіозномъ лицѣ Ферфакса.-- Я совѣтовалъ бы вамъ милордъ не говорить такъ громко объ этомъ, сказалъ онъ. Еслибы я даже находилъ совершенно законнымъ ваше желаніе сбросить тяжелое иго Кромвеля, то и тогда я сказалъ бы, что его власть теперь слишкомъ прочна, чтобы поколебать ее; такой порядокъ не можетъ продолжаться, времена измѣнятся и герцогъ Бокингемъ не всегда будетъ въ такомъ положеніи, чтобы отказываться отъ такого великолѣпнаго замка, какъ lork-Haus.
   -- Я согласенъ былъ бы принятъ вашъ подарокъ, сэръ, но подъ однимъ условіемъ, сказалъ Бокингемъ.
   -- Оно будетъ исполнено, насколько это зависитъ отъ меня!
   -- Позвольте мнѣ предварительно переговорить съ леди Мери, продолжалъ герцогъ, бросивъ нѣжный взглядъ на молодую дѣвушку, лицо которой покрылось яркимъ румянцемъ.
   -- Я ничего не имѣю противъ вашего желанія, милордъ, но мнѣ кажется, что вы будете имѣть достаточно случаевъ для бесѣды съ моей дочерью, потому что я прошу позволенія остаться съ нею въ Iork-Haus'ѣ въ продолженіи семи или восьми дней, пока я не окончу свои дѣла. Затѣмъ я приглашаю васъ въ мое скромное помѣстье въ іоркскомъ графствѣ, гдѣ могу обѣщать только здоровый воздухъ и превосходную охоту, но знаю заранѣе, что не могу доставить никакихъ развлеченій, а тѣмъ болѣе удобствъ, соотвѣтствующихъ вашему званію.
   Ферфаксъ позвонилъ и приказалъ вошедшему слугѣ проводить герцога въ смежную часть дворца, такъ какъ онъ вѣроятно желаетъ отдохнуть и переодѣться къ обѣду.
   Бокингемъ сердечно пожалъ руку Ферфаксу и, поклонившись его дочери, вышелъ изъ комнаты.
   Мери долго смотрѣла вслѣдъ за высокой стройной фигурой молодаго герцога, пока онъ шелъ по длинной анфиладѣ залъ. Затѣмъ она ушла въ свою комнату, гдѣ бросилась на шею старой кормилицы.
   -- Ты была права расхваливая красоту Бокингемовъ! воскликнула Мери. Я видѣла молодаго герцога...
   -- Дитя мое, я была увѣрена, что это случится рано или поздно, отвѣтила вѣрная служанка.
   -- Но это еще не все, сказала Мери и запнулась на полсловѣ, спрятавъ пылающее лицо на груди своей повѣренной.
   -- Я все знаю, ты можешь не разсказывать мнѣ; еще ребенкомъ, ты часто звала его во снѣ, а наканунѣ битвы при Незби, ты даже соскочила ночью съ постели и громко закричала:
   "Здѣсь былъ молодой Бокингемъ"! Я тогда-же подумала: это пророческій сонъ! Господь послалъ сновидѣнія ребенку, чтобы открыть ему будущность. Что суждено свыше, то должно непремѣнно исполниться!
   -- Кормилица!.. сказала почти съ упрекомъ Мери.
   Но старуха еще крѣпче прижала взволнованную дѣвушку къ своему любящему сердцу. Какая радость для матери, пробормотала она.
   

ГЛАВА IV.
Уайтголлъ.

   Въ то время, какъ вышеописанная сцена происходила въ Iork-Haus'ѣ, мимо стѣнъ его, по берегу Темзы тянулся длинный рядъ парадныхъ каретъ съ вызолоченными колесами, дверцами и крышей, каждая изъ нихъ была запряжена шестью великолѣпными вороными лошадьми съ позолоченной упряжью. Кареты эти были посланы протекторомъ, чтобы привезти депутацію амстердамскихъ евреевъ въ Уайтголль. Большая толпа народа стояла по обѣимъ сторонамъ улицъ, по которымъ двигался поѣздъ, такъ какъ это было новое невиданное зрѣлище. До сихъ поръ жители Лондона встрѣчали евреевъ мелькомъ, когда эти скромно пробирались вдоль домовъ, стараясь остаться незамѣченными, такъ какъ мальчишки издали узнавали ихъ по острымъ бородамъ и своеобразному костюму и съ крикомъ гнались за ними, хватая за полы длинныхъ сюртуковъ. Но никому не приходилось видѣть евреевъ въ парадныхъ государственныхъ каретахъ!
   Въ первой каретѣ сидѣлъ Авраамъ и раввинъ Менассія бенъ-Израэль съ сыномъ, во второй -- раввинъ Іаковъ Саспортасъ изъ Африки съ тремя богатѣйшими амстердамскими купцами. Въ остальныхъ сидѣли депутаты еврейскихъ общинъ изъ различныхъ странъ: Франціи, Германіи, Польши и пр.
   Кареты въѣхали черезъ большія ворота въ главный дворъ бывшаго королевскаго дворца Уайтголля. Все пространство передъ дворцомъ до самыхъ стѣнъ было переполнено народомъ и войсками, солдаты съ мушкетами въ рукахъ образовали собой двойную шпалеру и отдавали честь каждой проѣзжающей каретѣ до большой лѣстницы, гдѣ оберъ-церемоніймейстеръ Кромвелевскаго двора, сэръ Оливеръ Флемингъ, ожидалъ ихъ. Серьезно глядѣли на нихъ сѣрыя стѣны, фронтоны и башни Уайтголля, красные мундиры солдатъ, ружья, сабли и шлемы ярко блестѣли освѣщенные весеннимъ солнцемъ.
   Оберъ-церемоніймейстеръ повелъ "депутатовъ еврейской націи" (ихъ оффиціальный титулъ) по лѣстницѣ, гдѣ у крѣпкихъ желѣзныхъ перилъ стояла почетная стража кромвелевской лейбъ-гвардіи, вооруженная алебардами, въ мундирахъ изъ сѣраго сукна, съ черными бархатными воротниками и серебряной обшивкой.
   Эта лейбъ-гвардія, состоявшая изъ ста-шестидесяти человѣкъ, была выбрана самимъ Кромвелемъ изъ всѣхъ полковъ, каждый изъ лейбъ-гвардейцевъ имѣлъ чинъ и званіе офицера и находился на личной службѣ протектора. Когда Кромвель дѣлалъ прогулку по парку или ѣхалъ въ Hampton-Court, то его сопровождали два взвода лейбъ-гвардіи, одинъ скакалъ галопомъ передъ его каретой, другой -- сзади. Протекторъ большею частью самъ дѣлалъ имъ смотръ, давалъ отпускъ и назначалъ изъ нихъ почетный караулъ. День и ночь стояли они неотлучно у всѣхъ входовъ дворца, наполняли собою сѣни и переднія.
   Когда раввинъ бенъ-Израэль приблизился къ нимъ въ сопровожденіи своихъ спутниковъ, они отдали честь, затѣмъ молча подняли свои алебарды, напоминая каменныя статуи по своей неподвижности.
   Двери пріемной залы были открыты, глазамъ евреевъ представилось великолѣпное зрѣлище. Это была извѣстная банкетная зала, въ которой Кромвель назначилъ аудіенцію "депутатамъ еврейской націи". Галлерея была переполнена самыми красивыми и фешенэбельными дамами тогдашняго Лондона; въ ложахъ сидѣли представители всѣхъ монарховъ Европы. На потолкѣ въ матовомъ свѣтѣ, проникавшемъ сквозь занавѣси оконъ, виднѣлась роскошная живопись Рубенса, дорогіе ковры покрывали полъ.
   -- Депутаты еврейской націи! доложилъ оберъ-церемоніймейстеръ громкимъ голосомъ при входѣ въ залу. Всѣ поднялись со своихъ мѣстъ. Раввинъ бенъ-Израэль вошелъ первый. Опустивъ голову, онъ произнесъ слова псалма: "Хвалите Господа всѣ народы, прославляйте Его всѣ племена; ибо велика милость Его къ намъ, и истина Господня пребываетъ во вѣкъ". Медленно размѣстились около него другіе евреи. Передъ ними было небольшое возвышеніе покрытое дорогимъ краснымъ ковромъ, на которомъ стояло кресло.
   Четверть часа спустя церемоніймейстеръ поднялъ жезлъ и громко произнесъ:
   -- Его высочество, протекторъ!
   При этомъ возгласѣ по залѣ, всему дворцу и подъ окнами раздалось протяжное ура, сопровождаемое оглушительными звуками трубъ, бряцаньемъ поднимаемыхъ ружей и криками: "Да здравствуетъ его высочество протекторъ!"
   Наконецъ, мало по малу, все стихло. Изъ противоположныхъ дверей, вблизи возвышенія вошелъ Кромвель, сопровождаемый высшими сановниками государства и членами совѣта; по правую руку шелъ сынъ его Ричардъ, по лѣвую -- его другой сынъ Генрихъ и зять Клейполь. Всѣ поднялись со своихъ мѣстъ и сняли шляпы. Одинъ Кромвель оставался съ покрытой головой; на немъ было платье изъ чернаго бархата, высокіе сапоги и шляпа съ золотымъ шнуромъ.
   Евреи стояли, склонивъ головы; когда въ залѣ водворилась торжественная тишина, они пробормотали привѣтствіе предписанное ихъ закономъ въ подобныхъ случаяхъ.
   Оберъ-церемоніймейстеръ, по знаку Кромвеля, пригласилъ ихъ подойти ближе.
   Когда евреи приблизились къ возвышенію, Кромвель поклонился имъ и снялъ шляпу; раввинъ бенъ-Израэль сдѣлалъ шагъ впередъ и, поднявъ обѣ руки, благословилъ его по способу іудейскихъ священнослужителей со словами: "Благослови, Господи, силу его, о дѣлѣ рукъ его благоволи, порази чресла возстающихъ на него и ненавидящихъ его, и ниспошли ему миръ отнынѣ и до конца дней его!"
   -- Миръ! повторилъ Кромвель съ глубокимъ вздохомъ, поблагодаривъ раввина милостивымъ взглядомъ.
   Въ это время оберъ-церемоніймейстеръ шопотомъ упрашивалъ раввина, чтобы онъ и его спутники сняли шляпы изъ уваженія къ его высочеству, доказывая, что этого требуетъ установленный церемоніалъ.
   Раввинъ, положивъ руку на грудь, отвѣтилъ вслухъ:-- Законъ запрещаетъ намъ обнажать головы передъ Всевышнимъ и его избранниками на землѣ!
   -- Оставьте ихъ сэръ Оливеръ, сказалъ протекторъ, обращаясь къ оберъ-церемоніймейстеру.-- Пусть они поступаютъ такъ, какъ имъ предписываетъ ихъ законъ.
   Затѣмъ онъ сошелъ съ возвышенія и приблизился къ раввину, который послѣ нѣсколькихъ поклоновъ хотѣлъ поцѣловать ему руку. Но протекторъ не допустилъ его до этого и дружески пожалъ руку раввину, равно и другимъ xленамъ депутаціи. Когда дошла очередь до Авраама, онъ сказалъ ему съ милостивой улыбкой:-- Мы старые пріятели и надѣюсь не забудемъ другъ друга!
   Затѣмъ раввинъ бенъ Израэль вручилъ протектору петицію отъ имени "депутатовъ еврейской націи" и произнесъ длинную привѣтственную рѣчь. Въ ней выражалась надежда, что при посредствѣ его высочества будутъ отмѣнены строгіе законы, изданные противъ евреевъ, и, что, согласно поданной петиціи, евреямъ дозволено будетъ свободно исповѣдывать свою религію въ странѣ, выстроить синагогу въ Лондонѣ и имѣть кладбище. "Будемъ молить Бога, добавилъ въ заключеніе раввинъ, чтобы въ непродолжительномъ времени воздвигнутъ былъ Божій храмъ въ этомъ городѣ, чтобы мы могли восхвалять въ немъ Всевышняго и молить о благополучіи этого государства и дарованіи мира вашему высочеству!"
   Авраамъ во время этой рѣчи не спускалъ глазъ съ протектора, который значительно постарѣлъ съ того дня, какъ онъ видѣлъ его въ послѣдній разъ, хотя остался все тѣмъ же великимъ и могущественнымъ Кромвелемъ, какъ и въ былое время. Волоса его посѣдѣли, лобъ и щеки покрылись морщинами, но глаза сохранили прежній блескъ, брови были темныя и густыя. Если года и заботы ослабили его желѣзный организмъ и наложили на немъ свой неизгладимый отпечатокъ, то воля оставалась всемогущей, какъ и въ то время, когда онъ велъ армію къ побѣдамъ, свергъ старый государственный строй и замѣнилъ новымъ. Она поддерживала его рѣшимость не искать давно желаннаго покоя, пока онъ не выполнитъ своей миссіи на землѣ.
   Когда раввинъ окончилъ свою рѣчь, протекторъ пробѣжалъ глазами петицію и сказалъ, что онъ находитъ требованія евреевъ вполнѣ законными и, съ своей стороны, готовъ исполнить ихъ. Но онъ не можетъ дать окончательнаго рѣшенія, пока не выслушаетъ мнѣнія правительственныхъ лицъ и представителей различныхъ сословій. Поэтому онъ намѣренъ въ непродолжительномъ времени назначить собраніе въ Уайтголлѣ, на которое будутъ созваны юристы и депутаты отъ духовенства и купеческаго сословія и приглашенъ бенъ Израэль съ товарищами.
   Затѣмъ протекторъ милостиво простился съ евреями, надѣлъ шляпу, поданную ему оберъ-церемоніймейстеромъ, и, раскланиваясь на обѣ стороны, медленно вышелъ изъ залы, въ сопровожденіи своей свиты.
   Вслѣдъ затѣмъ удалились "депутаты еврейской націи"; за ними потянулась публика. Вскорѣ зала опустѣла, и только лучи вечерняго солнца отсвѣчивали на расписанномъ потолкѣ, придавая краскамъ и фигурамъ золотистый колоритъ.
   Кромвель вернулся въ свой рабочій кабинетъ; на столѣ лежала масса записокъ, депешъ, правительственныхъ сообщеній; у дверей стоялъ секретарь съ новыми бумагами.
   Кромвель прочелъ извѣстіе, которое теперь всецѣло поглотило его вниманіе. Ему сообщали, что Бокингемъ имѣлъ тайное свиданіе съ графиней Дизаръ, затѣмъ обратился въ бѣгство и Ферфаксъ взялъ его подъ свое покровительство. Мысль, что ему придется употребить насиліе противъ стараго товарища по оружію, ь которымъ онъ дрался при Марстонмурѣ и Незби тяготила его. Онъ безпокойно прошелся по комнатѣ: -- Быть можетъ генералу неизвѣстны преступные замыслы Бокингема, пробормоталъ онъ,-- я напишу ему, и постараюсь убѣдить его, чтобы онъ внялъ голосу разсудка.
   Кромвель сѣдъ къ столу и написалъ два письма: одно къ генералу Ферфаксу, другое заключало приказъ о высылкѣ графини Дизаръ изъ Лондона.
   

ГЛАВА V.
Встрѣча.

   Франкъ Гербертъ, послѣ долгихъ лѣтъ отсутствія, вернулся въ Лондонъ, гдѣ ничто не привлекало его. Онъ добровольно уѣхалъ изъ страны, для которой принесъ столько жертвъ, и оставилъ городъ, гдѣ все напоминало ему о безполезности этихъ жертвъ. Битва при Ворчестерѣ, окончательно разрушившая надежды свергнутой династіи, была послѣдняя, въ которой онъ принималъ участіе. Теперь, повидимому, долженъ былъ осуществиться идеалъ республиканцевъ, мечтавшихъ о такомъ государственномъ строѣ, гдѣ бы одинъ народъ пользовался властью, не раздѣляя ее съ единичною личностью. Послѣдняго всего болѣе опасались республиканцы, такъ какъ единичная личность, даже при самомъ высокомъ нравственномъ развитіи, не можетъ быть изъята отъ человѣческихъ слабостей и недостатковъ. Дѣйствительность скоро показала, насколько это опасеніе было основательно. Кромвель не думалъ отказываться отъ диктаторской власти, врученной ему въ виду неминуемой опасности, угрожавшей отечеству, и, наоборотъ, рядъ принятыхъ имъ мѣръ служилъ несомнѣннымъ доказательствомъ, что онъ намѣренъ упрочить ее за собою. Отсюда былъ одинъ шагъ къ коронѣ, которую онъ могъ считать достойной наградой услугъ, оказанныхъ своимъ соотечественникамъ.
   Франкъ Гербертъ былъ нѣкогда привязанъ къ Кромвелю всѣми силами своей души, такъ что одна мысль о разрывѣ съ нимъ приводила его въ ужасъ. Передъ этимъ горемъ блѣднѣли всѣ страданія, какія ему приходилось испытывать въ жизни. Помимо личной симпатіи онъ терялъ въ Кромвелѣ человѣка, котораго онъ считалъ призваннымъ осуществить его идеалъ и даровать свободу ихъ общей родинѣ. Онъ былъ слѣпымъ орудіемъ въ рукахъ Кромвеля, и сдѣлалъ все, что могъ, чтобы отстранить противниковъ и враговъ, стоявшихъ на его дорогѣ, пожертвовалъ для него дружбой и любовью, безпрекословно исполнилъ приговоръ надъ несчастнымъ мечтателемъ, который палъ окровавленный къ его ногамъ. Несмотря на различныя, находившія на него сомнѣнія, его долго поддерживало убѣжденіе, что онъ служитъ цѣлямъ республики, но мало по малу у него явилось сознаніе, что все это сдѣлано для одного Кромвеля. Дальнѣйшее пребываніе на родинѣ стало для него невыносимымъ; онъ попросилъ дозволенія уѣхать изъ Лондона и продолжать службу въ другомъ мѣстѣ. Кромвель понялъ, что происходило въ его душѣ и сказалъ ему:-- Дѣйствительно, сынъ мой, отдыхъ необходимъ тебѣ, къ счастью отечество можетъ обойтись въ данный моментъ безъ твоихъ услугъ. Поѣзжай съ Богомъ въ деревню для поправленія твоего здоровья.
   -- Я не могу воспользоваться этимъ разрѣшеніемъ, отвѣтилъ съ горечью Франкъ Гербертъ, потому что далъ клятву не разставаться съ своей шпагой, пока враги свободы не будутъ уничтожены въ Англіи!
   Съ этого дня началась открытая вражда между Кромвелемъ и Франкомъ Гербертомъ, хотя между ними больше не было сказано ни одного слова. Полкъ, въ которомъ служилъ Гербертъ былъ переведенъ изъ Лондона въ Дублинъ, гдѣ онъ мирно прожилъ нѣсколько лѣтъ, жадно слѣдя за событіями. Ничто не удивляло его, такъ какъ онъ не ожидалъ перемѣны къ лучшему; но его глубоко огорчило извѣстіе, что Кромвель насильственно разогналъ долгій парламентъ, который онъ не могъ иначе распустить, какъ по собственному рѣшенію послѣдняго, и сверхъ того присвоилъ себѣ титулъ протектора. Затѣмъ слѣдовало другое извѣстіе, что Кромвель созвалъ парламентъ и немедленно распустилъ его за непокорность; и что опять будутъ назначены выборы для новаго парламента, чтобы получить отъ него корону. Носились даже слухи, что Кромвель, желая заручиться большинствомъ голосовъ для достиженія своей цѣли, прибѣгнулъ къ подкупу и угрозамъ. Въ заключеніе вся Англія была раздѣлена на военные округа подъ вѣдѣніемъ генералъ-маіоровъ, чтобы удобнѣе было слѣдить за общественнымъ настроеніемъ, контролировать его и принимать въ случаѣ надобности репрессивныя мѣры.
   Недовольство распространилось во всей арміи, особенно въ Лондонѣ, откуда Гербертъ получилъ однажды цѣлый ящикъ, наполненый экземплярами запрещенной брошюры подъ заглавіемъ: "Протестъ арміи", которую онъ долженъ былъ распространить между солдатами его полка; Гербертъ тѣмъ охотнѣе исполнилъ это порученіе, что вполнѣ сочувствовалъ содержанію памфлета, къ которымъ выражено было глубокое негодованіе противъ существующихъ порядковъ. Подобный фактъ не могъ оставаться втайнѣ; двѣ недѣли спустя Герберта позвали къ лорду-депутату Ирландіи, зятю Кромвеля Флитвуду (который женился на вдовѣ Иретона), такъ какъ въ это время всѣ важнѣйшія должности въ арміи и управленіи были розданы сыновьямъ и родственникамъ протектора. Франкъ Гербертъ сознался въ своей винѣ и былъ отправленъ въ дублинскую крѣпость, что возбудило открытый ропотъ между солдатами его полка, которые шумно требовали его возвращенія. Кромвель, узнавъ о случившемся, приказалъ распустить полкъ и предложить Герберту остаться плѣнникомъ въ дублинской крѣпости или же вернуться въ Лондонъ, подъ условіемъ не говорить и не дѣлать ничего во вредъ протектору и явиться къ нему по первому его требованію.
   Франкъ Гербертъ выбралъ послѣднее, и уже нѣсколько дней опять жилъ въ Лондонѣ, пользуясь относительной свободой. Многое измѣнилось здѣсь въ его отсутствіе. Дружественный союзъ съ Франціей былъ заключенъ и начата война съ Испаніей. Каждая почта приносила извѣстія о побѣдахъ одержанныхъ адмираломъ Блекомъ; на морѣ захвачена была цѣлая флотилія испанскихъ судовъ съ грузомъ изъ колоній, состоящимъ изъ золота и серебра въ слиткахъ и переправлена къ берегамъ Темзы. Англійскій народъ не только не страдалъ отъ этой войны; но съ каждымъ успѣхомъ почерпалъ изъ нея новую матеріальную силу. Вездѣ видно было полное довольство; всѣ были въ какомъ-то опьяненіи отъ славы побѣдъ и прилива новыхъ небывалыхъ богатствъ. "Profanum volgus", бормоталъ Францъ Гербертъ, проходя по улицамъ Лондона, ты не замѣчаешь, что изъ лавровъ Кромвеля выступаетъ голова Цезаря. Если слава побѣдъ заставляетъ тебя забыть потерю свободы, то ты не заслуживаешь ничего лучшаго. Можно пожалѣть только тѣхъ, которые изъ-за тебя проливали свою кровь...
   Видъ общаго ликованія былъ настолько ненавистенъ Герберту, что онъ не охотно выходилъ днемъ изъ дому и только по вечерамъ гулялъ одинъ по пустыннымъ улицамъ, такъ какъ въ мракѣ чувствовалъ себя свободнѣе и покойнѣе. Онъ не видался ни съ однимъ изъ своихъ единомышленниковъ, такъ какъ хотѣлъ въ точности исполнить принятое имъ на себя обязательство. Вдобавокъ лучшіе и благороднѣйшіе изъ нихъ томились въ крѣпостяхъ, ссылкѣ или въ добровольномъ изгнаніи. Что за проклятіе тяготѣетъ надъ подобными правленіями! думалъ Франкъ, выходя изъ дому; они держатся произволомъ и должны принести въ жертву Молоху своихъ лучшихъ друзей и приверженцевъ...
   Онъ направился къ Сити, гдѣ исключительно жили мѣщане, купцы и ремесленники. По улицамъ запирались вездѣ лавки, магазины и мастерскія; слышны были послѣдніе удары молота; рабочій людъ торопливо возвращался домой; мѣстами въ освѣщенныя окна можно было видѣть семью мирно сидѣвшую за ужиномъ.-- Долженъ ли я презирать этихъ людей или завидовать имъ? спрашивалъ себя Франкъ Герберъ; они съ спокойной совѣстью исполняютъ поденную работу, не заботясь о томъ, кто правитъ ими: король или протекторъ. Кончилась работа, они садятся за ужинъ, бесѣдуютъ, шумятъ, пьютъ вино, ложатся спать, чтобы на слѣдующее утро начать такой же день. Но эти люди составляютъ массу народа. Какое право имѣлъ я тогда сердиться на нихъ, что они такъ неохотно слѣдовали за знаменемъ свободы. Борьба противна ихъ природѣ; они хотятъ мирно пользоваться жизнью; не народъ производитъ революцію, а небольшая группа идеалистовъ, идущихъ впереди массы. Если гнетъ становится невыносимымъ для простаго народа, то онъ напрягаетъ свои силы, чтобы избавиться отъ него; а затѣмъ не желаетъ ничего лучшаго, какъ только вернуться къ своему очагу. Вслѣдствіе исключительныхъ обстоятельствъ намъ удалось увлечь его за собой, но мы стремились къ осуществленію идеала, а онъ хотѣлъ только отмѣны налоговъ и насильно навязаннаго ему молитвенника. Насъ занимала будущность, онъ думалъ только о настоящемъ. Наша задача должна заключаться въ томъ, чтобы воспитать его для будущности, которая принадлежитъ ему; народъ пережилъ Карла I, переживетъ протектора и другихъ подобныхъ ему властелиновъ. Но не тотъ другъ народа, который удовлетворяетъ его жажду славы и золота, но тотъ, кто своимъ примѣромъ, поступками и въ случаѣ надобности цѣной лишеній и страданій готовитъ ему лучшую участь...
   Прохладный ночной воздухъ и возрастающая тишина на улицахъ успокоительно подѣйствовали на возбужденные нервы Герберта. Сердце его было переполнено любовью и участіемъ къ тѣмъ самымъ людямъ, къ которымъ онъ до этого ничего не чувствовалъ кромѣ ненависти и презрѣнія. Погруженный въ свои мысли, онъ незамѣтно вышелъ на берегъ Темзы, и отсюда повернулъ на небольшую улицу Duke-Sreet, которую тщательно избѣгалъ до сихъ поръ, такъ какъ она напоминала ему объ утраченномъ счастьѣ. Но при томъ настроеніи, въ какомъ онъ находился, у него явилось непреодолимое желаніе взглянуть на тотъ домъ, гдѣ онъ въ послѣдній разъ видѣлъ Оливію. Политическія событія на время удалили, но не изгнали ея образъ изъ его памяти. Воображеніе живо нарисовало ему милое личико съ грустными глазами, полными слезъ, ему казалось, что онъ опять прижимаетъ ее къ своему сердцу, слышитъ ея дыханіе. Гдѣ Оливія? быть можетъ она уѣхала къ брату, чтобы раздѣлить съ нимъ изгнаніе? Кто могъ дать ему отвѣтъ на этотъ вопросъ! Безучастно смотрѣло на него темное вечернее небо, усѣянное безчисленными звѣздами. Онъ остановился передъ домомъ еврея Авраама, который былъ объятъ мракомъ, какъ и сосѣдніе дома, огонь видѣнъ былъ только въ пріемной; окно комнаты верхняго этажа, гдѣ нѣкогда жилъ баронетъ было открыто, но нигдѣ не видно было ни малѣйшихъ признаковъ жизни. Сердце Герберта болѣзненно сжалось, но въ эту минуту послышались звуки арфы, послѣ первыхъ аккордовъ онъ узналъ ту самую мелодію, которую пѣла Оливія въ Чильдерлейскомъ замкѣ, въ день пріѣзда короля.
   Знакомый голосъ запѣлъ:
   
   "Ты лжешь весна! Не дашь ты намъ прочнаго счастья.
   "Быстро отцвѣтаетъ краса природы обновленной весеннимъ ливнемъ.
   "Все, что ты даешь весна, носитъ въ себѣ зародышъ смерти.
   " Ярко горитъ вечерняя заря на небосклонѣ,
   "Но свѣтъ ея померкнетъ съ твоимъ первымъ привѣтомъ --
   "О лживый міръ!-- Лучшее въ тебѣ мечта...
   
   Звуки замерли среди ночной тишины, но они все еще раздавались въ ушахъ Герберта, очарованіе старой любви охватило его душу съ новой силой, онъ хотѣлъ бѣжать къ своей возлюбленной, заключить ее въ свои объятія. Шумъ отворяемой двери остановилъ его, изъ дому вышелъ человѣкъ. Гербертъ сдѣлалъ невольное движеніе, чтобы скрыться за выступомъ стѣны, но тотъ узналъ его и назвалъ по имени.
   Передъ нимъ стоялъ товарищъ его школьныхъ лѣтъ -- Гевитъ.
   -- Ты ли это Джонъ? проговорилъ съ смущеніемъ Гербертъ, протягивая руку священнику. Все это кажется мнѣ какимъ-то сномъ...
   -- Мы давно не видѣлись съ тобой Франкъ, сказалъ Гевитъ. Ты вѣроятно не ожидалъ встрѣтить меня здѣсь; но въ этомъ домѣ живетъ Оливія...
   -- Оливія! повторилъ съ живостью Гербертъ. Что съ нею? ты вѣроятно часто видишь ее? Невольное отчужденіе, которое онъ чувствовалъ къ товарищу юности, послѣ ихъ послѣдней встрѣчи, разсѣялось безслѣдно при имени любимой дѣвушки.
   -- Да, я бываю у ней такъ часто, какъ позволяютъ это мои обязанности, и долженъ сказать, что мнѣ никогда не приходилось встрѣчать такой нравственной выдержки и покорности судьбѣ. Послѣ тяжелыхъ испытаній, выпавшихъ на ея долю, у ней явилось глубокое убѣжденіе, что все кончено для нея; она невидимому не имѣетъ никакихъ желаній и надеждъ. Между тѣмъ я никогда не слышалъ отъ нея ни одного слова, которое можно было бы принять за ропотъ на судьбу!
   -- Бѣдняжка! какъ выноситъ она подобную жизнь! воскликнулъ Гербертъ, взволнованнымъ голосомъ, машинально слѣдуя за священникомъ, который изъ улицы Duke-Sreet направился къ воротамъ, ведущимъ въ Сити.-- Сердце мое обливается кровью при мысли, что она обречена на жалкое существованіе среди чужихъ людей, тогда какъ при другихъ условіяхъ, она могла быть счастливой и любимой. Съ своей стороны я ничего не принесъ ей кромѣ горя и лишнихъ страданій, она имѣетъ полное право проклинать день нашей встрѣчи. Она также принесена въ жертву ненасытному кровожадному чудовищу, котораго называютъ Кромвель...
   -- Ради Бога говори тише, не произноси этого имени, сказалъ торопливо Гевитъ.
   -- Ты кажется боишься его!
   -- Не его, а тебя и твоихъ единомышленниковъ, которые довели насъ до настоящаго порядка вещей! Вы проложили дорогу къ убійству Стюарта и не должны удивляться, что Кромвель стремится занять его престолъ.
   -- И ты въ числѣ другихъ равнодушно переносишь это! воскликнулъ Гербертъ.
   -- Что можетъ сдѣлать бѣдный священникъ, обреченный на тѣсный кругъ дѣятельности! Вотъ уже третій годъ, какъ мнѣ порученъ небольшой приходъ и церковь въ Лондонѣ, мнѣ дозволили проповѣдывать слово Божіе...
   -- Значитъ и ты подкупленъ Джонъ, замѣтилъ съ раздраженіемъ Гербертъ, прерывая его. Весь вопросъ въ средствахъ, выбранныхъ тираномъ, чтобы принудить всѣхъ васъ къ молчанію!
   -- Я прощаю тебѣ это оскорбленіе во имя нашей прежней дружбы и тѣхъ нравственныхъ мученій, которыя ты долженъ былъ испытать въ послѣдніе годы. Твоя главная ошибка, что ты служилъ одному человѣку и ждалъ отъ него того, чего онъ не могъ дать!
   -- Кто не былъ обманутъ этимъ лицемѣромъ! Развѣ ты самъ не ожидалъ отъ него спасенія, въ тотъ день, когда ты добился его свиданія съ королемъ! Мое разочарованіе было тѣмъ сильнѣе, что я безусловно поклонялся Оливеру Кромвелю и видѣлъ въ немъ воплощеніе моего идеала. Служа ему, я былъ убѣжденъ, что служу дѣлу свободы!
   -- Тебѣ было извѣстно его честолюбіе Франкъ, а при этомъ условіи, ты могъ ожидать отъ него всего худшаго. Развѣ ты не видишь, что ты виноватъ не менѣе Кромвеля. Прибѣгая къ насилію и терроризму, ты самъ съ твоими единомышленниками довелъ Стюарта до эшафота и очистилъ этому честолюбцу дорогу къ престолу...
   -- Я слишкомъ поздно понялъ свое заблужденіе, отвѣтилъ Гербертъ, печально опустивъ голову, а затѣмъ мнѣ оставался одинъ исходъ, чтобы отвратить новыя бѣдствія, которыя должны были обрушиться на мою родину. Трудно передать словами тѣ мученія, какія я испытывалъ въ первыя мѣсяцы по пріѣздѣ въ Дублинъ. Во время долгихъ безсонныхъ ночей, передо мною воскресало прошлое, я чувствовалъ себя опозореннымъ и униженнымъ до послѣдней степени, мысль о мести упорно преслѣдовала меня. Я молиль Бога, чтобы онъ далъ мнѣ настолько силы, чтобы явиться передъ этимъ человѣкомъ, который долженъ былъ отвѣтить за всѣ испытанныя мною страданія. Сколько разъ брался я за шпагу, лежавшую около моей постели...
   -- Что за безуміе! воскликнулъ Гевитъ, въ душѣ котораго заговорило старое чувство привязанности къ школьному товарищу. Какое значеніе можетъ имѣть смерть одного человѣка. Наконецъ, кто поручится за успѣхъ въ подобныхъ случаяхъ, ты видѣлъ къ чему вели всѣ сдѣланныя до сихъ поръ попытки на его жизнь!
   Они подошли къ кладбищу св. Павла. Старый соборъ представлялъ печальный видъ разрушенія, такъ какъ въ немъ давно прекращено было богослуженіе и съ крышъ былъ снятъ свинецъ во время междоусобной войны.
   Смертельная блѣдность покрыла лицо Герберта, когда они проходили площадь.-- На этомъ мѣстѣ погибъ несчастный Лакіеръ, я долженъ былъ исполнить приговоръ военнаго суда, сказалъ онъ глухимъ голосомъ, тяжело опираясь на руку своего спутника.
   -- Вотъ моя церковь, сказалъ священникъ, указывая на небольшое строеніе за соборомъ св. Павла, рядомъ съ нею приходскій домъ. Пойдемъ ко мнѣ Франкъ. Злые духи покинутъ тебя вблизи твоего друга.
   -- Оставь меня Джонъ. Я чувствую себя спокойнѣе, когда я одинъ. Завтра я прійду къ тебѣ. До свиданія, покойной ночи!
   

ГЛАВА VI.
Самоотверженіе любви.

   Гевитъ, проживъ нѣсколько лѣтъ въ замкѣ графа Линдзея, поселился въ Лондонѣ, гдѣ онъ былъ избранъ священникомъ небольшаго прихода св. Георга. Это было во времена протектората. Угнетенная епископальная церковь начала медленно оправляться послѣ всѣхъ испытанныхъ ею бѣдствій. Хотя ей не дозволено было возстановить прежняго великолѣпія, и она была лишена прежней власти и богатствъ, но для вѣрующихъ было большимъ утѣшеніемъ, что имъ разрѣшили молиться по старымъ молитвенникамъ и отправлять открыто церковную службу безъ боязни преслѣдованій. При Кромвелѣ не было господствующей церкви, хотя пресвитеріане, индепенденты и анабаптисты одновременно приписывали эту честь своей церкви. Протекторъ, признавая принципъ вѣротерпимости для всѣхъ христіанскихъ религій, оказывалъ даже особенное покровительство обезсиленной эпископальной церкви, противъ пресвитеріанъ которые всѣми способами старались преслѣдовать ее. Одни католики лишены были права отправлять свое богослуженіе, но и то въ виду политическихъ цѣлей, такъ какъ они заодно съ Испаніей, папой и іезуитами не переставали составлять заговоры противъ Англіи.
   Такимъ образомъ приверженцы епископальной церкви, пользуясь благопріятными обстоятельствами, устроили себѣ молельни въ Лондонѣ и въ его окрестностяхъ, и такъ какъ соборы и болѣе значительные храмы были закрыты для нихъ, то они заняли небольшія церкви, которыя были возвращены имъ.
   Одной изъ нихъ была церковь св. Георга за соборомъ св. Павла, прежній приходъ которой единогласно выбралъ своимъ священникомъ Гевита. Послѣдній съ радостью вступилъ въ отправленіе своей должности послѣ столькихъ лѣтъ бездѣйствія, хотя зналъ, какія серьёзныя затрудненія ожидаютъ его. Онъ былъ всѣмъ сердцемъ привязанъ къ свергнутой династіи, и ничто не могло заставить его признать протектора верховнымъ властелиномъ государства. Но, вступая въ должность, онъ этимъ самимъ принималъ на себя обязательство не вредить ни словомъ, ни дѣйствіемъ существующему правительству. Поэтому онъ велъ себя крайне осторожно и, хотя не скрывалъ своихъ убѣжденій, но не позволялъ себѣ никакихъ намековъ, которые были бы истолкованы его врагами въ извѣстномъ смыслѣ. Тѣмъ не менѣе, искренность его вѣры и увлекательное краснорѣчіе, въ связи съ красивой наружностью и изящными манерами, сдѣлали его въ короткое время однимъ изъ самыхъ популярныхъ проповѣдниковъ тогдашняго Лондона. Небольшая церковь св. Георга была всегда переполнена народомъ. По воскресеньямъ можно было встрѣтить здѣсь самое избранное общество; дамы, какъ вездѣ въ подобныхъ случаяхъ, составляли преобладающій элементъ. Въ числѣ послѣднихъ были три дочери Кромвеля: Елизавета Клейполь, Мери и Францисъ, изъ которыхъ одна была помолвлена за извѣстнаго лорда Фолкенбриджа, а другая -- за внука графа Уорвика.
   Леди Клейполь, любимая дочь Кромвеля, которая болѣе другихъ членовъ семьи въ состояніи была понять его высокое значеніе, и даже нѣкогда пожертвовала для него своей сердечной привязанностью,-- была теперь одной изъ самыхъ усердныхъ посѣтительницъ небольшой церкви св. Георга. Ея прекрасные глаза задумчиво останавливались на лицѣ человѣка, котораго она любила какъ воспоминаніе утраченной молодости, тихая безутѣшная грусть давно замѣнила въ ея сердцѣ прежнія мечты и желанія. Все величіе, связанное съ ея общественнымъ положеніемъ, не могло заставить ее забыть прошлое. Она была самая красивая и привлекательная женщина при дворѣ Кромвеля и первое лицо во дворцѣ Уайтголля послѣ могущественнаго человѣка, власть котораго была выше королевской, хотя онъ не носилъ короны, между тѣмъ какъ жена бывшаго арендатора почти никогда не являлась въ публикѣ.
   Такимъ образомъ Елизавета Клейполь, боготворимая протекторомъ, была предметомъ поклоненія для знатнѣйшихъ людей Англіи, поэтовъ, художниковъ, а равно и представителей иностранныхъ державъ. Но мысли ея постоянно возвращались къ тому времени, когда она жила съ своей семьей, въ Сентъ-Инсъ. Теперь въ ея воображеніи чаще прежняго рисовались зеленыя пастбища, рѣка, небольшіе дома и стройныя башни родного города. Надъ ними растилалось безоблачное лѣтнее небо; запахъ скошеннаго сѣна смѣшивался съ ароматомъ липъ; но вотъ солнце скрылось за лѣсомъ, слышны были колокольчики возвращающихся стадъ, мало по малу все стихало на поляхъ и приходилъ желанный гость. Какая безконечная доброта выражалась въ его темныхъ глазахъ съ любовью устремленныхъ на нее. Онъ говорилъ ей о поэзіи, нравственности и героизмѣ, и пробуждалъ въ ея душѣ стремленіе къ лучшему и болѣе осмысленному существованію. Радости и испытанія дальнѣйшей жизни не могли изгладить изъ ея пямяти этого человѣка, и теперь, всматриваясь въ дорогія черты и слушая его живую рѣчь, она невольно вспоминала тихій арендаторскій домъ, въ которомъ провела счастливые годы ранней юности.
   Она также встрѣтила въ церкви Оливію Кутсъ и, по окончаніи службы, заключила ее въ свои объятія.-- Я знаю, сказала она, ты не можешь прійти ко мнѣ, но я всегда любила тебя, Оливія, и не перестану любить...
   Кромвелю было извѣстно, что дочери его посѣщаютъ церковь св. Георга, но такъ какъ это не мѣшало его политическимъ цѣлямъ, то онъ остался вѣренъ принципу терпимости, который хотѣлъ осуществить на дѣлѣ. Онъ становился жестокимъ и неумолимымъ, когда дѣло шло о сопротивляющейся партіи, но относился кротко и миролюбиво къ побѣжденнымъ. Теперь онъ щадилъ роялистовъ и покровительствовалъ епископальной церкви въ лицѣ ея выдающихся представителей. Онъ также, какъ и его дочь, съ удовольствіемъ вспоминалъ о жизни въ Сентъ-Ивсъ и прежнихъ отношеніяхъ къ Гевиту, и ему было бы пріятно снова увидѣть его въ своемъ домѣ. Но Гевитъ тщательно избѣгалъ всякой встрѣчи съ протекторомъ, такъ какъ не могъ простить ему казни несчастнаго короля и признавалъ своимъ законнымъ властелиномъ одного Карла II.
   Благодаря прежнимъ связямъ, у Гевита было много знакомыхъ среди высшей аристократіи, раздѣлявшей его религіозныя и политическія убѣжденія. Съ разныхъ сторонъ получалъ онъ приглашенія на блистательные обѣды и вечера, гдѣ ему приходилось сидѣть между высокопоставленными особами. Но онъ никогда не принималъ участія въ неприличныхъ выходкахъ противъ существующаго правительства, и не считалъ нужнымъ отвѣчать на тосты, сопровождаемые либеральными фразами. Онъ зналъ по опыту, что тѣ, которые всего громче выражали свои протесты при закрытыхъ дверяхъ, легче другихъ могутъ перейти въ другой лагерь. Равнымъ образомъ, онъ былъ врагъ всякихъ дѣтскихъ демонстрацій, въ видѣ ношенія лентъ и цвѣтовъ, которые должны были символически выражать преданность дому Стюартовъ. Однако, несмотря на это, никто не сомнѣвался въ искренности убѣжденій Гевита, и всѣ знали, что въ случаѣ бѣды на него можно было болѣе разсчитывать, нежели на кого либо другаго.
   Избѣгая, по возможности, всякихъ шумныхъ сборищъ и оффиціальныхъ сношеній съ людьми, онъ тѣмъ усерднѣе предавался исполненію своихъ обязанностей и служенію страждущимъ. Изъ нихъ всего ближе его сердцу была Оливія, дочь умершаго друга; онъ считалъ своимъ долгомъ, по возможности, восполнить для одинокой дѣвушки потерю отца и брата. Поэтому, ежедневно, со времени своего водворенія въ Лондонѣ, онъ посѣщалъ домъ, гдѣ жила Оливія. Самая нѣжная дружба по прежнему соединяла дочь баронета съ прекрасной еврейкой; поэтому, Гевитъ, разставаясь съ Оливіей, могъ быть покоенъ, такъ какъ зналъ, что оставлялъ при ней существо, безусловно преданное ей. Но дѣла принимали другой оборотъ. Не трудно было замѣтить, что сынъ раввина Менассіи чувствуетъ глубокую привязанность къ подругѣ своего дѣтства и намѣренъ жениться на ней. Но, и помимо этого, Мануэлла, по всѣмъ даннымъ, должна была скоро вернуться въ Амстердамъ, такъ какъ получено было извѣстіе, что д'Акоста сталъ благосклоннѣе относиться къ дочери и вѣроятно согласится на примиреніе съ нею. Мысль о разлукѣ двухъ дѣвушекъ составляла предметъ серьезнаго безпокойства для Гевита, тѣмъ болѣе, что по его мнѣнію пребываніе Франка Герберта въ Лондонѣ, при тѣхъ исключительныхъ условіяхъ, въ какихъ онъ находился, должно было тяжело отразиться на Оливіи. Поэтому, онъ сообщилъ о пріѣздѣ Герберта одной Мануэллѣ и откровенно высказалъ ей свои опасенія.
   Но Мануэлла совершенно иначе отнеслась къ дѣлу, нежели ожидалъ священникъ. На лицѣ ея выразилась искренняя радость:
   -- Теперь ничто не можетъ помѣшать ихъ сближенію, воскликнула она. О Боже, кто могъ ожидать этого!..
   Гевитъ, занятый своими мыслями, не слышалъ отвѣта Мануэллы и вскорѣ ушелъ, говоря, что сегодня, вечеромъ, ожидаетъ къ себѣ Франка Герберта.
   Но едва дверь закрылась за священникомъ, какъ радость въ душѣ Мануэллы смѣнилась чувствомъ глубокой тоски и такимъ упадкомъ духа, что она въ отчаяніи закрыла лицо обѣими руками. Ей предстояла послѣдняя и самая тяжелая борьба съ себялюбивыми желаніями и надеждами. Франкъ Гербертъ былъ единственной любовью ея жизни, олицетвореніемъ всего высокаго, прекраснаго и благороднаго въ мірѣ. Съ его именемъ были связаны лучшія мечты ея юности, хотя Франкъ своимъ поведеніемъ не давалъ ей ни малѣйшаго повода разсчитывать на взаимность. Сердце его съ первой минуты было отдано Оливіи, и онъ оставался вѣренъ этой привязанности, несмотря ни на какія испытанія. Но что мѣшало влюбленной дѣвушкѣ сознательно сдѣлать то, къ чему побуждало ее безотчетное стремленіе ранней юности, и создать жизнь независимую отъ всякихъ связывающихъ ее узъ. Красивой женщинѣ дана безграничная сила, если она захочетъ воспользоваться ею, не разбирая средствъ. Какое значеніе имѣютъ для нея соперницы при желаніи достигнуть во что бы-то ни стало своей цѣли! Какой мужчина устоитъ противъ ея обольстительной улыбки, ласковаго взгляда прекрасныхъ глазъ, неистощимаго остроумія и капризовъ! Задача ея тѣмъ легче, если соперница беззащитная дѣвушка, все очарованіе которой въ молодости; и отъ нея нельзя ничего ожидать въ будущемъ, кромѣ семейныхъ добродѣтелей и качествъ хорошей хозяйки дома. Любовь Мануэллы къ Франку Герберту не могла угаснуть сама собой при ея живомъ и впечатлительномъ характерѣ. Воля нерѣдко оказывалась безсильной подъ наплывомъ непрошенныхъ чувствъ и ощущеній. Не мы создаемъ желанія, которыя иногда какъ демоны-искусители подступаютъ къ намъ. Они окрашиваютъ предметы въ блестящія краски, пока весь свѣтъ не сосредоточится на одномъ изъ нихъ и всѣ остальные погрузятся во мракъ. Туда влечетъ насъ безуміе невыполненныхъ желаній, какъ ночную бабочку на огонь зажженной свѣчки, который кажется ей огненнымъ моремъ. Она бросается въ него, чтобы послѣ минутнаго наслажденія упасть мертвой- Счастливъ тотъ, кого постигнетъ участь ночной бабочки, такъ какъ въ противномъ случаѣ его ожидаетъ тяжелое пробужденіе и невыносимыя муки раскаянія. Мануэлла вспомнила тотъ моментъ въ Iork-Hous'ѣ, когда она, увлеченная невиннымъ порывомъ, призналась въ любви Франку Герберту. Она сдѣлала это безсознательно и безъ дурныхъ намѣреній. Но всегда ли были такъ безгрѣшны ея помыслы относительно Франка? спрашивала она себя съ отчаяніемъ. Сколько разъ въ своихъ безумныхъ мечтахъ она готова была купить минуту счастья съ нимъ цѣною чести и дружбы дорогой подруги, которой она была обязана болѣе, чѣмъ жизнью. Вспоминая прошлое, она мысленно дала себѣ обѣтъ употребить всѣ усилія, чтобы соединить Оливію съ Гербертомъ.
   Она поспѣшно встала съ мѣста и поднялась на лѣстницу; но дойдя до комнаты Оливіи, остановилась. Рядомъ была небольшая полуоткрытая дверь, которая вела въ молельню; лучи вечерняго солнца наполняли ее золотистымъ сіяніемъ.
   -- Господи, помоги мнѣ! внемли голосу моленія моего! воскликнула Мануэлла, преклонивъ колѣна на порогѣ; губы ея шептали слова молитвы.
   Затѣмъ, она вошла въ комнату Оливіи.
   -- Я должна сообщить тебѣ неожиданную новость, сказала она спокойнымъ голосомъ; Франкъ Гербертъ опять въ Лондонѣ.
   Оливія опустила глаза, чтобы скрыть свое волненіе, такъ какъ, подобно покойному баронету, она не любила выказывать своихъ чувствъ даже передъ самыми близкими людьми.
   -- Но Франкъ теперь не тотъ человѣкъ, какимъ ты видѣла его въ послѣдній разъ, продолжала Мануэлла; онъ уже не пользуется дружбой и милостью Кромвеля;надъ головой его поднятъ мечъ...
   Оливія выпрямилась; яркая краска выступила на ея блѣдныхъ щекахъ.
   -- Говори все! воскликнула она; Франкъ несчастливъ, ему грозитъ опасность?
   -- Да, и ты одна можешь спасти его!
   -- О, Боже!.. если бы я знала, что могу я сдѣлать для него!
   -- Я слышала отъ Гевита, что онъ возсталъ противъ воли Кромвеля и навлекъ на себя его гнѣвъ.
   Оливія, не помня себя отъ ужаса, поднялась съ кресла.
   -- Вѣроятно, этотъ жестокій человѣкъ приговорилъ его къ смерти, и ты скрываешь это отъ меня?
   -- Нѣтъ, онъ только требуетъ, чтобы Франкъ нѣкоторое время оставался въ бездѣйствіи и не принималъ никакого участія въ замыслахъ его враговъ.
   -- Вѣроятно, Франкъ исполнитъ желаніе протектора.
   -- Нѣтъ, потому что онъ не можетъ спокойно слышать имени Кромвеля.
   -- Значитъ еще не все потеряно! Пойдемъ къ нему Мануэлла; скажи мнѣ, гдѣ онъ? Я буду умолять его на колѣняхъ, чтобы онъ не противился Кромвелю; иначе его также приговорятъ къ смерти.
   Рыданія прерывали голосъ Оливіи.
   -- Иди за мной, мы найдемъ его въ домѣ священника, сказала Мануэлла.
   Оливія поспѣшно одѣлась; затѣмъ обѣ дѣвушки вышли на улицу.
   

ГЛАВА VII.
Въ приходскомъ домѣ.

   Священникъ Гевитъ жилъ въ недалекомъ разстояніи отъ церкви, въ каменномъ домѣ, который былъ отданъ въ его полное распоряженіе родственниками умершаго владѣльца. Это былъ настоящій дворянскій домъ, съ широкими лѣстницами, темнымъ дубовымъ паркетомъ, высокими окнами и большими портретами на стѣнахъ. Вездѣ были видны слѣды прежняго великолѣпія; вкусъ прежняго жильца сказывался въ общемъ характерѣ всей обстановки, носившей на себѣ отпечатокъ прочности и спокойной неподвижности. Гевитъ не сдѣлалъ никакихъ перемѣнъ въ домѣ, такъ какъ, при своихъ скромныхъ потребностяхъ, жилъ въ одной комнатѣ, которая служила ему кабинетомъ.
   Здѣсь проводилъ онъ свободные часы за чтеніемъ, отдыхая отъ дневныхъ трудовъ. На полкахъ стояли тѣ же ряды книгъ, которыя окружали его въ прежнемъ приходскомъ домѣ, только окна не выходили на холмъ и Чильдерлейскій замокъ. Изъ нихъ виднѣлось громадное зданіе собора св. Павла, освѣщеннаго вечерней зарей.
   Видъ уютной комнаты священника съ ея скромной обстановкой, живо напоминалъ Герберту ихъ первую встрѣчу въ домѣ Чильдерлейскаго прихода. Въ первую минуту онъ былъ настолько взволнованъ этимъ, что не могъ произнести ни одного слова.
   -- Странное дѣло, сказалъ онъ, наконецъ, усаживаясь въ кресло, неужели мы одни должны мѣняться, тогда какъ неодушевленныя вещи, окружающія насъ, имѣютъ передъ нами то преимущество, что остаются нетронутыми!
   -- Я не называю это преимуществомъ, сказалъ Гевитъ. Постоянныя перемѣны ведутъ къ прогрессу; въ нихъ заключается величайшая задача жизни. Горе человѣку, если застой не тяготитъ его, и онъ довольствуется однообразнымъ существованіемъ день-за-день.
   -- Но если его стремленія кончаются ни чѣмъ, и тамъ, гдѣ онъ думалъ служить высокой идеѣ, его услуги помогли только разрушить ее.
   -- Неужели ты серьёзно думаешь это, спросилъ Гевитъ съ грустной улыбкой. Развѣ ты не признаешь, что идеи безсмертны, и ничто не можетъ убить или уничтожить ихъ? Они жили до тебя и переживутъ обоихъ насъ.
   -- Это плохое утѣшеніе, возразилъ Гербертъ, когда приходится, погибать въ безплодной борьбѣ!
   -- Если бы дѣйствительно можно было назвать борьбу за идею безплодной, то не стоило бы продолжать ее. Лучше добровольно лишить себя жизни...
   -- Я уже думалъ объ этомъ! возразилъ Гербертъ съ глубокимъ вздохомъ. Когда нѣтъ другаго средства избавиться отъ мучительнаго и ненавистнаго существованія, то нѣтъ другаго исхода, кромѣ самоубійства!
   -- Какое безумное ослѣпленіе! воскликнулъ Гевитъ. Вотъ куда привелъ тебя высокій полетъ твоихъ мыслей! Когда я въ первый разъ встрѣтился съ тобой послѣ долгой разлуки, я видѣлъ, что ты идешь по опасной дорогѣ. Ты признавалъ принципъ насилія и служилъ ему; когда онъ обратился противъ тебя, въ твоемъ сердцѣ заговорило недостойное чувство мести. Въ минуты безсилія, которыя слѣдуютъ за лихорадочными пароксизмами, ты доходишь до такого упадка духа, что готовъ рѣшиться на преступленіе. Вся ошибка такихъ мечтателей какъ ты, что вы хотите измѣнить законы, установленные самимъ Богомъ. Я не вижу логики въ вашихъ поступкахъ; слово "свобода" вашъ лозунгъ, а на дѣлѣ вы проводите терроризмъ!
   -- Ты разсуждаешь какъ священникъ и кабинетный ученый. Только оружіемъ, а не мирною проповѣдью можно освободить человѣчество отъ обмана, суевѣрія и мрачныхъ силъ прошлаго; это борьба на жизнь и смерть, требующая жертвъ закланія. Каждый человѣкъ, вступающій въ нее, можетъ заранѣе считать себя обреченнымъ на гибель; но его могила побуждаетъ слѣдующія поколѣнія къ новымъ подвигамъ героизма. Если меня мучитъ тяжелое сознаніе своей слабости и заблужденій, то это еще не доказываетъ, чтобы я сомнѣвался въ правотѣ дѣла. Я не думаю отрекаться отъ моего прошлаго; но до сихъ поръ не могу помириться съ мыслью, что цѣль, для которой я жилъ и боролся, опять отдалилась отъ меня. Я надѣялся, что мнѣ суждено въ числѣ другихъ дать свободу моимъ угнетеннымъ соотечественникамъ; но вмѣсто этого мнѣ пришлось поднять на своихъ плечахъ того, кто задушилъ ее въ зародышѣ. Дѣйствительно, моя жизнь представляетъ рядъ заблужденій; но, несмотря на горькое разочарованіе и всѣ испытанныя мною мученія, я буду стоять до послѣдней минуты за свои убѣжденія. Ты называешь меня мечтателемъ, но ничто не пробудитъ меня отъ мечты, называемой "свободой", и я буду вѣрить до конца въ возможность ея осуществленія въ будущемъ.
   Грустный и задушевный тонъ рѣчи Франка Герберта глубоко тронулъ священника.
   -- Мы шли оба къ одной цѣли, но по разнымъ дорогамъ, сказалъ онъ, дружески пожимая руку товарищу юности. Намъ не суждено достигнуть ее; другіе будутъ продолжать борьбу и стремиться къ разрѣшенію тѣхъ же вопросовъ. Послѣ дурныхъ дней наступятъ хорошіе...
   Легкій стукъ въ дверь прервалъ бесѣду друзей. Это были обѣ дѣвушки. Солнце садилось за лѣсомъ; башни св. Павла казались огненными при золотистомъ отблескѣ вечерней зари, который отражался на стѣнахъ уютной комнаты приходскаго дома. Оливія вошла первая, но остановилась въ нерѣшимости у дверей. Мысль, что Франкъ быть можетъ забылъ объ ея существованіи во время ихъ послѣдней долгой разлуки, настолько смутила ее, что она въ первую минуту ничего не могла различить, кромѣ яркаго свѣта наполнявшаго комнату. Она не замѣтила, какъ Франкъ Гербертъ, пораженный ея неожиданнымъ появленіемъ, всталъ съ мѣста и, послѣ минутнаго колебанія, бросился къ ея ногамъ. Звуки знакомаго голоса заставили ее очнуться.
   -- Оливія, ты ли это? воскликнулъ онъ, взявъ ее за руку. Радость и отчаяніе боролись въ его душѣ. Въ эту минуту онъ опять переживалъ безконечное блаженство своей кратковременной любви и горе долгихъ лѣтъ, проведенныхъ въ разлукѣ.
   Она подняла голову и, взглянувъ на него, громко зарыдала.
   Онъ поднялся на ноги и заключилъ ее въ свои объятія.
   -- Дорогая моя! говорилъ онъ, покрывая поцѣлуями ея бѣлокурыя волосы и разгорѣвшееся личико; ты моя навсегда, ничто не разлучитъ насъ!..
   Оливія сдѣлала усиліе, чтобы освободиться изъ его страстныхъ объятій. Чувство безконечнаго счастья выражалось въ ея глазахъ и улыбкѣ. Она протянула руку Мануэллѣ.
   -- Тебѣ я обязана всѣмъ! сказала она вполголоса.
   Гербертъ взялъ ее за руку и подвелъ къ Гевиту.
   -- Ты былъ другомъ ея отца, Джонъ, благослови насъ его именемъ?
   Все случилось такъ неожиданно, что священникъ не могъ
   прійти въ себя отъ удивленія.
   -- Я не ожидалъ, сказалъ онъ взволнованнымъ голосомъ, чтобы мысль о бракѣ могла прійти вамъ въ голову послѣ столькихъ лѣтъ разлуки! Не ты ли Франкъ добровольно отказался отъ ея руки? Оливія, съ своей стороны, также, повидимому одобряла причины, побудившія тебя рѣшиться на такой поступокъ...
   -- Эти причины больше не существуютъ, робко возразила Оливія, опуская глаза. Не говорите такъ сурово; мой дорогой другъ, и не осуждайте меня за необдуманный шагъ. Я пришла сюда не для того, чтобы услышать слова, сказанныя Франкомъ... У меня была другая цѣль... Но такъ какъ это случилось, то...
   -- То, что же? дитя мое, ласково спросилъ Гевитъ, чтобы ободрить смущенную дѣвушку. Я имѣю право на твою откровенность. Помни, что я далъ слово умирающему баронету быть твоимъ вѣрнымъ другомъ.
   -- Я не могу больше разстаться съ Франкомъ! отвѣтила краснѣя Оливія такимъ тихимъ шепотомъ, что только священникъ могъ разслышать ея слова.
   -- Теперь позволь мнѣ, въ свою очередь, возразить на твое замѣчаніе, что я добровольно отказался отъ ея руки, сказалъ Гербертъ. Меня побудило къ этому только опасеніе навсегда закрыть себѣ путь къ счастью; которое было немыслимо при извѣстныхъ условіяхъ. Но, клянусь честью, ни разу въ продолженіи долгихъ тяжелыхъ лѣтъ разлуки мнѣ не приходило въ голову отказаться отъ любви. Потеря любви и дружбы терзали меня даже въ тѣ блаженныя минуты, когда я воображалъ, что служу отечеству, и только вы оба можете утѣшить меня въ утратѣ моихъ идеаловъ.
   -- Мое сердце никогда не переставало любить тебя, Франкъ, сказалъ Гевитъ, протягивая ему руку, потому что я зналъ, что ты всегда останешься такимъ же безупречнымъ, чистымъ и великодушнымъ, какимъ я зналъ тебя въ пору нашей ранней юности. Но избранный тобою путь насилія и произвола оттолкнулъ меня; я видѣлъ, что ненависть и жажда мести все болѣе и болѣе ослѣпляютъ тебя. Вспомни нашу послѣднюю встрѣчу! Человѣкъ способенъ на все при томъ душевномъ состояніи, въ какомъ ты находился тогда...
   -- Насиліе и произволъ были для меня только средствами къ достиженію благой цѣли, для которой я готовъ былъ пожертвовать личнымъ счастьемъ. Честолюбіе было чуждо моему сердцу; но когда я убѣдился, что служу орудіемъ для выполненія преступныхъ намѣреній властолюбца, то меня неотступно стала преслѣдовать мысль столкнуть его съ пьедестала славы, который я воздвигъ для него... Но тебѣ нечего бояться за меня, Джонъ! я чувствую въ себѣ достаточно силъ для борьбы съ собою и надѣюсь, что не запятнаю своего имени преступленіемъ...
   Голосъ Герберта оборвался, онъ не могъ продолжать отъ волненія.
   -- Я пришла сюда Франкъ съ единственною цѣлью, чтобы услышать это отъ тебя, сказала Оливія, положивъ ему руку на плечо. Горе разлуки съ тобой было ничто въ сравненіи съ тѣмъ отчаяніемъ, которое овладѣло моимъ сердцемъ, когда я услыхала о твоемъ окончательномъ разрывѣ съ Кромвелемъ. Въ моей памяти воскресло все, что отнялъ у меня этотъ жестокій человѣкъ; мертвые ожили и протягивали ко мнѣ руки:-- Спаси его, говорили они, Кромвель погубитъ послѣдняго дорогаго для тебя человѣка! Мнѣ казалось тогда, что тѣнь моего отца помирилась съ тобой...
   Гербертъ нѣжно прижалъ взволнованную дѣвушку къ своему сердцу.
   -- Когда ты со мной, моя ненаглядная, сказалъ онъ, то чувство ненависти ослабѣваетъ въ моемъ сердцѣ. Пусть исторія судитъ этого человѣкъ и очиститъ его имя отъ тѣхъ преступленій, въ которыхъ обвиняютъ его люди, близко стоящіе къ нему. Онъ со славой началъ свое поприще, и кто могъ ожидать тогда, что самый великій и геніальный поборникъ свободы потомъ обратится въ тирана! Ты можешь быть покойна, Оливія, если онъ призоветъ меня къ себѣ, то я въ точности исполню его приказанія. Если жизнь стала для меня дороже чести, то одно можетъ служить мнѣ утѣшеніемъ, что я дѣлаю это ради тебя...
   Грустный тонъ, съ какимъ были сказаны эти слова, поразилъ священника; онъ счелъ нужнымъ напомнить своему другу объ его новыхъ обязанностяхъ.
   -- Я ничего не имѣю противъ того, чтобы дать вамъ благословеніе на бракъ, сказалъ онъ. Но не забывай Франкъ, что жизнь Оливіи будетъ теперь неразрывно связана съ твоей; поэтому, дай мнѣ слово не дѣлать ни одного шагу, который бы нарушилъ счастіе и спокойствіе ея дальнѣйшей жизни!
   -- Я даю его, сказалъ Гербертъ, протягивая руку Оливіи. Священникъ благословилъ ихъ по обрядамъ епископальной церкви.
   Нѣсколько дней спустя, Гербертъ повелъ свою невѣсту въ церковь св. Георга. Одна Мануэлла сопровождала ихъ. Она встала въ темномъ углу и машинально слѣдила за началомъ торжественнаго обряда. Ей казалось, что она видитъ сонъ: полуосвѣщенную церковь, пустые хоры, знакомыя фигуры дорогихъ для нея людей; въ ушахъ ея глухо раздавались слова священника и отвѣты новобрачныхъ. Наконецъ, Оливія своимъ твердымъ и кроткимъ голосомъ произнесла клятву въ вѣрности. Долго сдерживаемое рыданіе вырвалось изъ груди несчастной дѣвушки; она упала на колѣни, закрывъ лицо обѣими руками. Когда она встала, то кольцы были обмѣнены; священникъ произносилъ послѣднія слова вѣнчальнаго обряда.
   Оливія изъ объятій своего мужа, поспѣшила къ Мануэллѣ.
   -- Тебѣ, послѣ Бога, обязана я своимъ счастьемъ! сказала она, прижимая къ сердцу свою плачущую подругу.
   Новобрачные изъ церкви отправились на улицу Duke-Street, чтобы поблагодарить гостепріимную семью, пріютившую дочь баронета, послѣ постигшаго ее несчастія. Затѣмъ, Оливія покинула домъ, гдѣ въ продолженіи долгихъ лѣтъ видѣла столько доброты и безкорыстной дружбы со стороны постороннихъ для нея людей.
   

ГЛАВА VIII.
Друзья дѣтства.

   Мануэлла, проводивъ новобрачныхъ, вернулась въ свою комнату. Она долго и грустно смотрѣла имъ вслѣдъ изъ окна, такъ какъ чувствовала, что съ ними было связано все, что придавало блескъ ея жизни. Она мысленно прощалась со своей молодостью, съ ея обманчивыми мечтами и надеждами. Сердце ея сроднилось съ Оливіей въ теченіи многихъ лѣтъ; теперь ее разлучилъ съ нею человѣкъ, котораго она любила больше всего на свѣтѣ. Мечтательная жизнь кончилась, наступила серьёзная дѣйствительность. Она вспомнила послѣдній вечеръ въ Чильдерлейскомъ замкѣ, имѣвшій рѣшительное вліяніе на ея дальнѣйшую судьбу. Какъ и тогда она смотрѣла на закатъ солнца и старалась подавить любовь въ своемъ сердцѣ. Теперь она была увѣрена, что ей не трудно будетъ справиться съ своими чувствами, такъ какъ угасъ послѣдній лучъ надежды. Мрачно собирались тучи на небѣ, предвѣстники близкой грозы; въ воздухѣ сдѣлалось свѣжо; солнце еще разъ выглянуло изъ-за тучъ и освѣтило землю багровымъ свѣтомъ.
   Мануэлла услышала, что кто-то назвалъ ее по имени, и оглянувшись увидѣла Самуила, который въ нерѣшимости остановился у дверей. Она знала, что другъ дѣтства робѣетъ въ ея присутствіи, потому что понимаетъ ея душевное состояніе, и это еще болѣе увеличивало ея симпатію къ нему.
   -- Мануэлла, сказалъ онъ, тебѣ нечего скрывать отъ меня своего горя! Я умѣю молчать, когда...
   Онъ запнулся, неокончивъ фразы. Мануэлла ласково взглянула на него своими большими грустными глазами.
   -- У меня нѣтъ тайны отъ тебя Самуилъ! сказала она. Мы слишкомъ хорошо знаемъ другъ друга.
   -- Мануэлла, еслибы я могъ надѣяться! воскликнулъ онъ, взявъ ее за руку, но затѣмъ, какъ бы раскаиваясь въ своемъ побужденіи, добавилъ:-- Нѣтъ, я не хочу пользоваться этой минутой, когда сердце твое переполнено горемъ. Тебя также легко уговорить теперь, какъ ребенка. Прежде, чѣмъ рѣшиться на что нибудь, ты должна выздоровѣть.
   -- Я уже рѣшилась.
   -- Такія внезапныя рѣшенія не могутъ имѣть значенія. Ты вынесла столько страданій, что тебѣ невыносимо видѣть мученія близкихъ тебѣ людей. Но я не могу пользоваться твоимъ великодушіемъ, хотя это было бы для меня величайшимъ счастьемъ, какое я могу представить себѣ въ этомъ мірѣ. Твое горе такъ велико, что ты должна оправиться отъ него?
   -- Не упрекъ ли это съ твоей стороны Самуилъ. Можетъ быть ты хочешь сказать этимъ, что если женщина когда либо испытала сильное и глубокое чувство, то она не въ состояніи полюбить другого человѣка. Но въ бракѣ дружба, уваженіе и взаимное довѣріе едва-ли не болѣе имѣютъ значенія, нежели вспышка страсти...
   -- Ты не понимаешь меня Мануэлла; я говорилъ не о себѣ. Что я могу представить собой для такой женщины какъ ты. Все, что бы ты не дала мнѣ будетъ милостыня королевы!
   -- Въ тебѣ говоритъ гордость Самуилъ. Неужели ты требуешь, чтобы я стала доказывать тебѣ насколько я нуждаюсь въ твоей помощи и ищу успокоенія! Мнѣ необходимо имѣть цѣль въ жизни и опредѣленныя обязанности. Развѣ ты хочешь, чтобы я на колѣняхъ просила тебя не отвергать моей руки?
   -- Ты знаешь, что я готовъ исполнить каждое твое приказаніе, а тѣмъ болѣе это, возразилъ улыбаясь влюбленный юноша, цѣлуя руку Мануэллы. Теперь я долженъ объяснить тебѣ цѣль моего прихода. Мы получили извѣстіе, что твой отецъ убѣдился, насколько онъ былъ несправедливъ къ тебѣ и съ нетерпѣніемъ ожидаетъ твоего возвращенія, чтобы прижать тебя къ своему сердцу. Онъ поручилъ передать тебѣ это письмо.
   Мануэлла взяла письмо дрожащими руками и торопливо распечатала его. Д'Акоста ласково звалъ къ себѣ дочь; въ немногихъ строкахъ выражалась глубокая тоска одинокаго старика, горе долгихъ лѣтъ разлуки и нетерпѣливое ожиданіе скораго свиданія.
   Мануэлла была настолько взволнована письмомъ, что не въ состояніи была выговорить ни одного слова. Самуилъ старался успокоить и развлечь ее.-- Я могу сообщить тебѣ и другія, хотя менѣе утѣшительныя новости: переговоры относительно положенія евреевъ въ Англіи далеко не приняли такой быстрый и благопріятный оборотъ, какой можно было ожидать послѣ лестнаго пріема, оказаннаго протекторомъ нашимъ депутатамъ. Коммисія, составленная изъ представителей духовенства, депутатовъ Сити и государственныхъ секретарей, собралась въ большой залѣ Уайтголля. Много было толковъ и споровъ, самъ Кромвель принималъ участіе въ переговорахъ; никогда я не слыхалъ такого подавляющаго краснорѣчія; но онъ не убѣдилъ нашихъ противниковъ. Онъ былъ видимо опечаленъ этимъ и, по окончаніи послѣдняго засѣданія, сказалъ моему отцу: "Мы не должны падать духомъ; все исполнится по волѣ Божіей!" Я вполнѣ раздѣляю мнѣніе Кромвеля, потому что не считаю наше дѣло потеряннымъ. Пріѣздъ депутатовъ не прошелъ безслѣдно. Міръ услыхалъ объ еврейскомъ вопросѣ, и вопросъ занялъ мѣсто въ числѣ другихъ, которые останутся на разрѣшеніе слѣдующихъ столѣтій. Однажды поднятый вопросъ не можетъ исчезнуть; рано или поздно онъ обратитъ на себя общее вниманіе...
   Мануэлла разсѣянно слушала своего друга. Хотя она не менѣе своихъ единовѣрцевъ интересовалась исходомъ переговоровъ въ Уайтголлѣ; но въ данную минуту сердце такъ громко говорило въ ней, что заставило ее забыть весь міръ.
   Самуилъ занятый своими мыслями, не замѣтилъ душевнаго состоянія своей собесѣдницы и продолжалъ съ тѣмъ же воодушевленіемъ: -- Само собою разумѣется, что не всѣ могутъ мириться съ такимъ положеніемъ вещей въ виду далекой будущности; многіе изъ депутатовъ уѣхали недовольные изъ Лондона; другіе упали духомъ и повидимому обвиняютъ моего отца въ неудачномъ исходѣ дѣла, хотя прямо не высказываютъ этого. Между тѣмъ вниманіе Кромвеля было отвлечено въ другую сторону; въ послѣднее время ему болѣе чѣмъ когда нибудь приходится вести усиленную борьбу противъ фанатизма и малодушія, его жизнь постоянно подвергается опасности, къ этому нужно еще прибавить войну съ испанцами. Однако, несмотря на всѣ эти, крайне неблагопріятныя условія, мой отецъ нашелъ опору въ себѣ самомъ и немногихъ друзьяхъ, которые остались вѣрны ему. Онъ составилъ докладную записку и съ помощью м-ра Никласа добился аудіенціи у протектора. На этотъ разъ Кромвель принялъ его запросто въ своемъ кабинетѣ; онъ былъ одинъ и разговаривалъ съ моимъ отцомъ какъ частное лицо.
   -- Вы видите почтенный раввинъ, сказалъ онъ, что общественное мнѣніе противъ васъ и вашихъ единовѣрцевъ. Я былъ бы плохимъ лоцманомъ, еслибы повернулъ корабль противъ вѣтра, не обращая вниманія на непогоду, такъ какъ этимъ надолго погубилъ бы ваше дѣло. Хотя я не вижу ни малѣйшей связи между правосудіемъ и вѣрой, но у парламента свои взгляды. Вы были свидѣтелемъ какой бурный протестъ вызвали мои предложенія въ засѣданіяхъ коммисіи и насколько ими возбуждена была ненависть столичнаго населенія. Тѣмъ не менѣе я не могу допустить вопіющей несправедливости, и какъ протекторъ трехъ королевствъ обѣщаю вамъ свое покровительство. Вы можете спокойно пріѣзжать въ Англію и жить среди насъ. Вамъ дозволено будетъ открыто молиться Богу Израиля и погребать своихъ мертвыхъ на особомъ кладбищѣ. Хотя укрѣпленные города и деревни по прежнему будутъ закрыты для васъ, но никто не мѣшаетъ вамъ селиться въ самомъ Лондонѣ, въ такихъ пунктахъ, какъ Duke sreet и Bevis Marks. Я не оставлю васъ; и надѣюсь что послѣ моей смерти Господь не допуститъ, чтобы на васъ вновь было воздвигнуто гоненіе. Теперь вы должны довольствоваться небольшой синагогой, пока вамъ не разрѣшатъ соорудить обширный храмъ!.. Такъ говорилъ Кромвель...
   Самуилъ остановился, удивленный долгимъ молчаніемъ молодой дѣвушки. Она сидѣла на прежнемъ мѣстѣ у окна, печально опустивъ голову; но онъ не могъ разглядѣть ея лица при наступившихъ сумеркахъ.
   -- Мануэлла что съ тобой? спросилъ онъ съ искреннимъ участіемъ.
   Глухія рыданія были отвѣтомъ на его вопросъ. Но черезъ минуту она бросилась къ нему на шею и проговорила взволнованнымъ прерывающимся голосомъ:-- Самуилъ я не стою тебя!.. Онъ нѣжно прижалъ ее къ своему сердцу: -- Ты сказала, что нуждаешься въ моей помощи, отвѣтилъ онъ, твой вѣрный другъ всегда къ твоимъ услугамъ! Если ты не раскаиваешься въ своей рѣшимости, то повтори слова сказанныя тобой...
   Не оставляй меня Самуилъ, я не могу жить безъ тебя! отвѣтила Мануэлла, обвивая его шею обѣими руками.

-----

   Гордый амстердамскій банкиръ д'Акоста, при своемъ огромномъ богатствѣ и почетѣ, которымъ онъ пользовался среди амстердамскихъ евреевъ, въ первую минуту почувствовалъ себя оскорбленнымъ, услыхавъ о сватовствѣ молодаго бенъ-Израэля. Старыя раны раскрылись въ его сердцѣ. Онъ не могъ себѣ представить, что его дочь, для которой самые видные представители его народа казались ему недостаточно богатыми и знатными, сдѣлается женой бѣднаго ученаго. Онъ вспомнилъ, что незадолго до постигшей его катастрофы онъ съ гнѣвомъ спросилъ дочь: не намѣревается ли она выйти замужъ за сына школьнаго учителя? Но мало по малу желаніе вновь соединиться съ единственною дочерью взяло верхъ надъ другими чувствами, онъ искренно хотѣлъ сдѣлать ее счастливой послѣ всѣхъ вынесенныхъ ею страданій. Подъ этимъ впечатлѣніемъ онъ послалъ дочери большую сумму денегъ и письменно благословилъ ея бракъ, добавляя, что только старость и болѣзни лишаютъ его возможности самому пріѣхать на ея свадьбу.
   Нѣсколько дней спустя послѣ этого письма, домъ Авраама украсился вѣнками и принялъ праздничный видъ по случаю свадьбы Самуила бенъ-Израэля и Мануэллы. Обрядъ вѣнчанія совершенъ былъ въ новой синагогѣ самимъ раввиномъ. Ревекка и Сара дель-Бланко вели невѣсту покрытую бѣлой вуалью, за ними слѣдовали женихъ съ Авраамомъ и гости, въ числѣ которыхъ былъ и м-ръ Никласъ съ огромнымъ букетомъ цвѣтовъ.
   По окончаніи брачной церемоніи, всѣ вернулись въ домъ Авраама, гдѣ былъ поданъ парадно сервированный обѣдъ. Новобрачные сидѣли рядомъ.
   -- Я, исполнилъ твое желаніе! сказалъ вполголоса Самуилъ, обращаясь къ Мануэллѣ, послѣ долгихъ поисковъ, мнѣ удалось узнать въ какой тюрьмѣ заключенъ Юргенъ Джойсъ.
   Она поблагодарила его крѣпкимъ пожатіемъ руки.
   -- Я всѣмъ обязана этому человѣку, сказала она, и мнѣ было бы тяжело уѣхать изъ Лондона, не простившись съ нимъ. Можетъ быть еще есть возможность спасти его. Надѣюсь, что ты не откажешься проводить меня къ нему.
   -- Развѣ ты можешь сомнѣваться въ этомъ? отвѣтилъ бенъ-Израэль съ ласковой улыбкой.
   

ГЛАВА XI.
Свиданіе Мануэллы съ Юргеномъ.

   На слѣдующій день уже начинало смеркаться, когда Мануэлла вышла изъ дому съ своимъ мужемъ.
   Тюрьма "Mews" была настолько извѣстной, что не трудно было отыскать ее. Она не имѣла ничего общаго съ Тоуеромъ, гдѣ ужасъ смѣшивался съ извѣстною торжественностью и мрачнымъ величіемъ, ни даже съ Peter-Haus'омъ, однимъ изъ старыхъ дворцовъ Сити, который былъ обращенъ Кромвелемъ въ мѣсто заключенія, такъ какъ ему нужно было много тюремъ, чтобы поддерживать порядокъ и обуздывать строптивые элементы населенія. Но изъ всѣхъ тюремъ "Mews" отличалась тѣмъ, что здѣсь всего меньше церемонились съ заключенными, такъ какъ они большею частью представляли собой отребье человѣческаго рода, и были только слѣпымъ орудіемъ другихъ въ политическихъ преступленіяхъ. Встарину короли содержали соколовъ въ зданіи "Mews"; затѣмъ оно было обращено въ конюшню, и только въ новѣйшее время получило свое настоящее назначеніе. При этомъ почти не было сдѣлано никакихъ измѣненій для новыхъ обитателей, которые ни въ какомъ случаѣ не могли похвалиться своимъ помѣщеніемъ въ смыслѣ удобствъ и опрятности.
   На вопросъ Мануэллы объ Юргенѣ Джойсъ, привратникъ отвѣтилъ, что лейтенантъ вѣроятно въ своей комнатѣ, пусть господа пройдутъ главный корридоръ и постучатся у третьей двери. Въ "Mews" не было никакихъ особенныхъ стѣсненій для узниковъ кромѣ тяжелыхъ засововъ закрывавшихъ входъ и рѣшетки кругомъ двора. Они могли свободно посѣщать другъ друга, прогуливаться по двору, принимать посѣтителей, читать, писать, и даже ѣсть и пить что угодно, если имѣли деньги.
   Мануэлла представляла себѣ положеніе Джойса несравненно ужаснѣе, но ее поразилъ тяжелый запахъ на дворѣ, который былъ еще невыносимѣе въ зданіи тюрьмы. Пройдя корридоръ они остановились у большихъ дверей, которыя нѣкогда служили воротами конюшни. Въ комнатѣ слышенъ былъ говоръ. Мануэлла тотчасъ же узнала голосъ Юргена, хотя онъ сталъ совсѣмъ хриплымъ, но ее поразилъ другой знакомый голосъ, который напомнилъ ей самое тяжелое время ея жизни. Ей было такъ непріятно слышать его, что она постучала въ дверь.
   Въ комнатѣ послышался шумъ передвигаемыхъ стульевъ.
   -- Онъ вѣроятно прячетъ водку, подумала Мануэлла, онъ началъ съ этого, и она довела его до гибели!
   Вслѣдъ затѣмъ отворилась дверь и на порогѣ показался Юргенъ. На немъ былъ надѣтъ широкій изодранный халатъ, покрытый толстымъ слоемъ жира и грязи, косматые волосы падали прядями на опухшее лицо съ багровымъ носомъ и стеклянными глазами. Онъ былъ такъ пропитанъ спиртнымъ запахомъ, что Мануэлла въ первую минуту съ отвращеніемъ отвернулась отъ него. Но бутылка съ водкой стояла на столѣ, рядомъ съ пустымъ стаканомъ и открытой библіей.
   -- Неужели это вы Юргенъ? невольно воскликнула она.
   Но Юргенъ былъ такъ пораженъ ея неожиданнымъ появленіемъ, что едва не упалъ навзничъ. Радость и испугъ возвратили ему сознаніе; углы рта стали подергиваться, онъ заплакалъ. Слезы пьяницы производятъ вообще удручающее впечатлѣніе на постороннихъ зрителей но на лицѣ Юргена выразилась при этомъ такая глубокая грусть, что сердце Мануэллы переполнилось состраданіемъ. Въ ея памяти воскресъ тотъ день, когда этотъ самый человѣкъ явился къ ней въ полномъ вооруженіи, и спасъ ее изъ башни Ham-Haus'а. Она мысленно рѣшила во чтобы-то ни стало освободить его изъ тюрьмы и сдѣлать попытку вывести его на лучшій путь.
   Она окинула взглядомъ комнату, гдѣ на сырыхъ стѣнахъ дневной свѣтъ началъ уступать мѣсто наступающимъ сумеркамъ. Ее поразилъ запахъ гнилой соломы и грязнаго тряпья, у стола сидѣлъ Пиккерлингъ, дѣлая видъ, что погруженъ въ чтеніе библіи, онъ не поднималъ глазъ и, повидимому, старался остаться незамѣченнымъ.
   -- Если у васъ Юргенъ осталась хотя искра дружбы ко мнѣ, то вы удалите этого человѣка, сказала Мануэлла, указывая на дверь.
   Благочестивый пуританинъ поспѣшилъ исполнить желаніе Мануэллы, которое давало ему возможность выйти изъ неловкаго положенія. Онъ взялъ шляпу и не оборачиваясь, молча вышелъ изъ комнаты.
   Юргенъ вздохнулъ свободнѣе, когда Пиккерлингъ скрылся за дверью.-- Ахъ, еслибы кто нибудь избавилъ меня отъ этого негодяя, который мучитъ меня текстами и всякой чепухой, воскликнулъ онъ, тяжело опускаясь на стулъ.
   -- Скажите мнѣ откровенно, что сблизило васъ съ этимъ человѣкомъ? спросила Мануэлла положивъ руку на плечо Юргена.
   -- Онъ пришелъ сюда подъ предлогомъ утѣшить меня въ одиночествѣ и предложилъ заняться вмѣстѣ съ нимъ чтеніемъ библіи; но въ дѣйствительности у него была другая цѣль: онъ притащилъ сюда негодныя бумаги...
   -- Какія бумаги? Вы не должны ничего скрывать отъ меня!..
   Юргенъ сталъ перелистывать библію; въ ней были заложены листки разнаго формата и пакеты.
   Мануэлла взяла клочокъ бумаги исписанный мелкимъ почеркомъ.-- Не дотрагивайтесь до нихъ! воскликнулъ съ ужасомъ Юргенъ. За это одно можно попасть въ тюрьму или даже хуже этого...
   -- Какъ рѣшился онъ при своемъ благочестіи спрятать такія бумаги въ библію! воскликнула Мануэлла.
   -- Да, онъ принесъ ихъ въ библіи! подтвердилъ Юргенъ. Онъ началъ бранить при мнѣ человѣка, котораго я когда-то любилъ всей душой, а потомъ возненавидѣлъ; и этимъ такъ подзадорилъ меня, что я согласился на все... Во всемъ виновата проклятая водка!
   Съ этими словами Юргенъ такъ сильно ударилъ кулакомъ по столу, что бутылка едва не слетѣла на полъ. Затѣмъ, видимо раскаиваясь въ своей выходкѣ, онъ замолчалъ и опустилъ голову.
   -- За что сердитесь вы на Кромвеля? спросила Мануэлла.
   -- За то, что онъ обманулъ меня! Развѣ вы не читали моей брошюры? Впрочемъ протекторъ велѣлъ сжечь ее, такъ что она разошлась въ небольшомъ количествѣ экземпляровъ. Если не ошибаюсь у меня уцѣлѣлъ одинъ изъ нихъ.
   Онъ началъ рыться въ карманахъ и, наконецъ, вынувъ сложенный листъ бумаги подалъ Мануэллѣ, которая съ любопытствомъ развернула его и пробѣжала глазами.
   Это былъ печатный пасквиль на Кромвеля, состоящій изъ четырехъ страницъ и переполненный ругательствами. Авторъ въ самыхъ неприличныхъ выраженіяхъ обвинялъ протектора, что онъ не выполнилъ даннаго обѣщанія, но въ чемъ оно состояло -- нельзя было понять изъ брошюры. Затѣмъ рѣчь шла о какихъ-то долгахъ; и слово "долги" повторялось такъ часто, что Мануэлла пришла къ убѣжденію, что въ этомъ заключалась главная причина недовольства Юргена и печальнаго положенія, въ какомъ онъ находился. Поэтому она безъ всякихъ оговорокъ спросила его:-- Какая сумма денегъ можетъ возвратить вамъ свободу?
   Юргенъ съ недовѣріемъ посмотрѣлъ на нее.
   -- Вамъ нечего стѣсняться со мной, продолжала Мануэлла; вы знаете, что я вѣчно буду въ долгу у васъ!
   -- Мнѣ ничего не нужно, отвѣтилъ нерѣшительно Юргенъ; я связанъ этими бумагами или вѣрнѣе сказать даннымъ словомъ.
   -- Кому дали вы слово?
   -- Врагамъ Кромвеля! Тѣмъ, которые желаютъ его гибели... смерти! добавилъ онъ шопотомъ, бросивъ печальный взглядъ на стоявшую передъ нимъ бутылку.
   Но Мануэлла разслышала его слова и обомлѣла отъ ужаса.
   -- Юргенъ, воскликнула она, схвативъ его за рукавъ. Вы смѣете замышлять противъ его жизни! Вспомните, чѣмъ вы обязаны ему!..
   -- Дѣйствительно онъ вывелъ меня изъ ничтожества, отвѣтилъ задумчиво Юргенъ, въ короткое время произвелъ въ три чина, одинъ за другимъ. Но вслѣдъ затѣмъ онъ все-таки выгналъ меня изъ службы, не отдалъ слѣдуемыхъ мнѣ денегъ! благодаря ему, я вошелъ въ долги --
   Мануэлла, глядя на физіономію Юргена, невольно подумала, что причина долговъ и отрѣшенія отъ службы, вѣроятно, заключалась въ безпорядочной жизни, которую онъ велъ въ послѣднее время. Но не высказала своей мысли и сдѣлала попытку подѣйствовать на доброе сердце бѣдняка.
   -- Я не хочу слышать объ этомъ! сказала она. Развѣ вы забыли то, о чемъ столько разъ разсказывали мнѣ? Не онъ ли избавилъ васъ отъ висѣлицы?
   Слова эти были громовымъ ударомъ для Юргена; въ первую минуту онъ не могъ выговорить ни одного слова.
   -- Да, правда, прошепталъ онъ, помню, на высотахъ Незби... ночью... насъ заставили бросить кости... я проигралъ, если бы не онъ, все было бы тогда кончено для меня... Горе мнѣ, что будетъ со мной! добавилъ онъ съ глухимъ стономъ.
   -- Вы хотите сдѣлаться убійцей того человѣка, которому вы обязаны жизнью! продолжала настойчиво Мануэлла.
   -- іЕслибы возможно было вернуться къ старому! возразилъ съ уныніемъ Юргенъ. Нѣтъ... теперь слишкомъ поздно...
   -- Не поздно, потому что дѣло еще не совершилось. Кто мѣшаетъ вамъ, какъ тогда, броситься съ раскаяніемъ къ его ногамъ --
   Хорошо, возразилъ Юргенъ послѣ минутнаго раздумья. Пусть будетъ, что будетъ! Я никогда не боялся людей; если приговорятъ меня къ смерти, то мнѣ легче умереть, чѣмъ выносить тѣ мученія, какія я испытываю теперь. Двѣсти фунтовъ стерлинговъ могутъ освободить меня изъ этой тюрьмы. Отсюда я отправлюсь прямо къ Кромвелю.
   -- Вы получите эти деньги сегодня вечеромъ, потому что каждая минута дорога.
   -- Вы правы Мануэлла, сказалъ Джойсъ. Неужели я вырвусь изъ этой тюрьмы и опять увижу свѣтъ Божій! Мнѣ не прійдется опускать глаза при встрѣчѣ съ честнымъ человѣкомъ, и я не буду называть себя убійцей и измѣнникомъ!..
   Съ этими словами онъ упалъ на колѣни передъ Мануэллой и въ порывѣ благодарности поцѣловалъ ея платье.
   Мнѣ пора идти, сказала она, начинаетъ смеркаться. До свиданія Юргенъ. Я скоро уѣду отсюда, но помните, что вы всегда можете разсчитывать на мою дружбу и помощь.
   -- Знаю, отвѣтилъ Юргенъ Джойсъ взволнованнымъ голосомъ. Онъ вернулся въ свою комнату и, облокотившись на библію, залился горькими слезами.
   Мануэлла и Самуилъ ушли. Два часа спустя Юргена выпустили изъ тюрьмы; а до полуночи всѣ подробности заговора были извѣстны Кромвелю.
   

ГЛАВА X.
Готовится ударъ.

   Кромвель не ложился въ эту ночь и остался въ своемъ кабинетѣ, мрачно освѣщенномъ одной лампой. Начинало свѣтать; но онъ не чувствовалъ ни малѣйшей усталости. Была глубокая ночь, когда онъ отпустилъ государственнаго секретаря Турлоэ и остался одинъ. Долго послѣ того онъ сидѣлъ въ креслѣ и пристально смотрѣлъ на красноватый огонь камина, который казался ему окруженнымъ голубоватыми кругами. Ночная тишина прерывалась только шагами часоваго, который мѣрно ходилъ взадъ и впередъ передъ дверями его кабинета. Затѣмъ онъ всталъ и пересѣлъ къ письменному столу, гдѣ лежала куча сложенныхъ бумагъ; онъ съ нетерпѣніемъ оттолкнулъ ихъ отъ себя. Это была тайная корреспонденція съ шпіонами при дворѣ Карла II, которые, получая жалованье съ двухъ сторонъ, ежедневно измѣняли своей партіи. Тутъ нѣтъ ничего новаго! пробормоталъ Кромвель, принимаясь за бумаги, приготовленныя государственнымъ секретаремъ. Всѣ эти сбивчивыя извѣстія были бы безполезны для насъ, еслибы въ нашихъ рукахъ не было документовъ доставленныхъ Юргеномъ...
   Кромвелю было давно извѣстно, что враги готовятся нанести ему рѣшительный ударъ, но нити заговора оставались до сихъ поръ неуловимы для него. Его извѣстили о пріѣздѣ Маркиза Ормонда, прежде чѣмъ этотъ успѣлъ высадиться на берегъ Англіи. Въ Лондонѣ за маркизомъ слѣдили шагъ за шагомъ, такъ что Кромвель узналъ до малѣйшихъ подробностей о секретныхъ свиданіяхъ роялистовъ въ тавернахъ и въ домѣ бывшаго королевскаго лейбъ-медика, ихъ пирушкахъ и тостахъ за гибель протектора. Равнымъ образомъ до него дошли слухи, что подготовляется движеніе въ южныхъ и юго-западныхъ графствахъ, что Карлъ II намѣренъ пріѣхать въ Англію и испанцы съ этой цѣлью хотятъ сосредоточить свою армію на фландрскомъ берегу. Но все это не особенно безпокоило Кромвеля; онъ разсчитывалъ на помощь Мазарини, чтобы справиться съ испанцами. Внутреннее возстаніе также не страшило его; крѣпости и пушки были въ порядкѣ; вновь назначенные генералъ-маіоры зорко слѣдили за настроеніемъ населенія въ различныхъ округахъ Англіи. Поэтому онъ нашелъ возможнымъ выказать великодушіе относительно Ормонда, котораго всегда уважалъ за честность и безусловную храбрость. Онъ приказалъ предупредить маркиза, который незамѣтно исчезъ изъ города.
   Вѣсть о прибытіи Бокингема въ Лондонъ серьёзно встревожила его, тѣмъ болѣе, что онъ не зналъ куда направлена дѣятельность герцога, котораго считалъ способнымъ на все при его безумной смѣлости и склонности къ интригамъ. Но Бокингемъ ускользнулъ изъ его рукъ, такъ какъ Ферфаксъ взялъ его подъ свое покровительство. Бывшій главнокомандующій въ отвѣтъ на просьбу Кромвеля написалъ слѣдующее письмо:

"Его высочеству протектору
Англіи, Шотландіи, Ирландіи и пр.

   "Къ сожалѣнію я не могу содѣйствовать исполненію Вашего приказа относительно ареста молодаго герцога, потому что со вчерашняго дня онъ сдѣлался мужемъ моей дочери. Сегодня вечеромъ мы оставили Лондонъ и ѣдемъ вмѣстѣ съ нимъ въ мое помѣстье Nun Appleton въ Іоркскомъ графствѣ

Имѣю честь быть Вашего высочества и пр.
Томасъ, лордъ Ферфаксъ".

   Кромвель еще разъ прочиталъ это письмо, лежавшее на бумагахъ. Грустная улыбка пробѣжала по его лицу.-- Ты знаешь, сказалъ онъ вполголоса, что мнѣ всего тяжелѣе принять какія либо мѣры строгости противъ стараго товарища по оружію и пользуешься моей слабостью! Но я не остановлюсь передъ этимъ, если того потребуетъ безопасность государства. Во всякомъ случаѣ, Ферфаксъ во-время увезъ своего зятя! Судя по бумагамъ, полученнымъ сегодня, Бокингемъ былъ однимъ изъ главныхъ зачинщиковъ заговора. Благо ему, что онъ сошелъ со сцены! Можно будетъ ограничиться относительно его временнымъ заключеніемъ въ Виндзорѣ или Тоуерѣ, чтобы удержать его отъ дальнѣйшихъ попытокъ. Но ничто не спасетъ васъ бѣдные обманутые люди, хотя вы не болѣе, какъ слѣпое орудіе въ рукахъ другихъ! Вы не подозрѣваете, что среди васъ измѣнникъ, которому вы повѣряете всѣ свои тайны.
   Съ этими словами Кромвель взялъ со стола связку писемъ одного изъ тайныхъ корреспондентовъ, Симонда, который писалъ государственному секретарю подъ вымышленнымъ именемъ "Коркеръ" и считался между своими, надежнымъ роялистомъ. Онъ сообщалъ самыя подробныя извѣстія о намѣреніяхъ и планахъ своихъ друзей, съ точнымъ обозначеніемъ времени и мѣста, прилагая при этомъ подробные списки подозрительныхъ личностей.
   -- Негодяй! невольно вырвалось у Кромвеля, когда онъ убѣдился, что въ каждомъ письмѣ заключалось или требованіе денегъ или извѣщеніе о полученіи ихъ.
   -- Неужели всѣ эти униженія неизбѣжны для государственнаго человѣка, который мечтаетъ о счастіи и: величіи своихъ соотечественниковъ? спрашивалъ себя Кромвель, расхаживая взадъ и впередъ по мрачной комнатѣ, стѣны которой покрытыя дорогими обоями, тускло освѣщались свѣтомъ одинокой лампы. Богу извѣстно, что все мое честолюбіе заключается въ томъ, чтобы заставить всѣхъ монарховъ Европы трепетать передъ Англіей и наполнить всю вселенную блескомъ ея имени... Если бы я былъ моложе лѣтъ на десять! Но ничто не возратитъ мнѣ молодости и прежнихъ силъ!
   Онъ остановился въ печальномъ раздумьи среди комнаты.
   -- Волосы мои посѣдѣли, я не тотъ, какимъ былъ прежде. Иногда на меня нападаетъ тяжелое предчувствіе, что мнѣ не удастся окончить начатое дѣло, которое еще не достаточно окрѣпло, чтобы устоять противъ времени и непостоянства людей. Во всякомъ случаѣ, одно останется неизмѣннымъ и ненарушимымъ, что цѣлый народъ единодушно потребовалъ правосудія и добился его. Ничто не изгладитъ этого факта изъ памяти людей!
   Онъ открылъ окно, выходившее на площадь передъ Уайтголлемъ. Наступало утро. Въ комнату пахнулъ свѣжій воздухъ.-- Здѣсь стоялъ онъ на эшафотѣ, сказалъ Кромвель спокойнымъ голосомъ. Мы скоро увидимся съ тобою Карлъ, но я не боюсь твоей тѣни, и отвѣчу за свой поступокъ передъ Всевышнимъ! Пусть твоя смерть будетъ назидательнымъ примѣромъ для тѣхъ, которые подобно тебѣ осмѣлятся нарушить права англійскаго народа!..
   Съ этими словами Кромвель закрылъ окно, глаза его остановились на сверткѣ пергамента, лежавшемъ на столѣ въ углу комнаты. Англійскій парламентъ предлагаетъ мнѣ корону! проговорилъ онъ. Неужели и мой отказъ не убѣдитъ тѣхъ, которые такъ упорно толкуютъ о моемъ честолюбіи!..
   Онъ сѣлъ къ письменному столу и занялся чтеніемъ бумагъ, доставленныхъ Юргеномъ. Прежде всего ему попалось письмо Джона Лильбурна, въ которомъ тотъ извѣщалъ своего бывшаго товарища по оружію, Юргена Джойса, что многіе изъ видныхъ участниковъ междоусобной войны соединились съ приверженцами Стюарта, чтобы свергнуть иго тирана. Письмо это долженъ былъ доставить герцогъ Бокингемъ, который ѣхалъ въ Лондонъ, чтобы заодно съ маркизомъ связать нити заговора. Джойсу обѣщана была большая награда, если онъ приметъ непосредственное участіе въ заговорѣ. Къ письму Лильбурна приложенъ былъ патентъ предоставлявшій Юргену чинъ полковника, за подписью Карла Стюарта R. Патентъ становился дѣйствительнымъ съ того момента, когда начнется возстаніе въ Англіи.
   Затѣмъ слѣдовалъ памфлетъ на англійскомъ языкѣ, напечатанный за границей и направленный противъ протектора, гдѣ неизвѣстный авторъ доказывалъ, что умерщвленіе похитителя престола составляетъ актъ правосудія и любви къ отечеству. Въ третьей бумагѣ, заключавшей печатную прокламацію Карла II, обращенную къ англійскому народу, проведена была та же мысль. Въ ней протекторъ названъ былъ человѣкомъ низкаго званія, который незаконно присвоилъ себѣ власть въ королевствѣ и "послѣ варварскаго убіенія короля обратилъ въ рабство свободныхъ подданныхъ".
   -- Довольно! сказалъ Кромвель, глубоко взволнованный, взявъ одну изъ слѣдующихъ бумагъ. Это было письмо того же Лильбурна, написанное въ болѣе позднее время, онъ совѣтовалъ Джойсу обратиться за дальнѣйшими свѣдѣніями относительно заговора къ Станлею, который долженъ былъ снабдить его деньгами, необходимыми для его освобожденія.
   -- Станлей, сынъ моего друга, честнѣйшаго человѣка въ Англіи, который до конца своей жизни остался вѣренъ дѣлу свободы! воскликнулъ Кромвель. Какъ скоро сыновья забываютъ память своихъ отцовъ! Во всякомъ случаѣ я долженъ немедленно видѣть его...
   Съ этими словами онъ всталъ съ своего мѣста и затушилъ лампу, такъ какъ уже совсѣмъ разсвѣло и на стѣнахъ видѣнъ былъ отблескъ утренней зари. Затѣмъ онъ подалъ условленный знакъ. Слышно было какъ за стѣной караульный отдавалъ честь, почти одновременно съ этимъ отворилась дверь, и на порогѣ появился адъютантъ лейбъ-гвардіи. Кромвель приказалъ привести Юргена Джойсъ.
   Бывшій лейтенантъ явился въ тѣхъ-же лохмотьяхъ, въ которыхъ его выпустили изъ тюрьмы.
   -- Когда ты назначилъ свиданіе Станлею? спросилъ Кромвель.
   -- Онъ ждетъ меня сегодня утромъ въ тавернѣ, въ нѣсколькихъ шагахъ отсюда! отвѣтилъ почтительно Юргенъ.
   -- Я даю тебѣ полчаса, сказалъ Кромвель, взглянувъ на часы, висѣвшіе надъ каминомъ, ты арестуешь Станлея и приведешь его сюда. Ты можешь взять съ собой отрядъ лейбъ-гвардіи, онъ стоитъ внизу. Передай эту записку капитану...
   Кромвель написалъ нѣсколько слонъ на клочкѣ бумаги и отдалъ Юргену, который немедленно удалился.
   Хотя Юргенъ Джойсъ болѣе чѣмъ кто нибудь могъ выполнить съ успѣхомъ подобное порученіе и Кромвель не сомнѣвался въ его распорядительности, но короткій назначенный имъ самимъ срокъ показался ему цѣлою вѣчностью. Наконецъ вошелъ Джойсъ съ плѣнникомъ и, оставивъ послѣдняго наединѣ съ Кромвелемъ, вышелъ изъ комнаты.
   Молодой Станлей, плохо одаренный отъ природы, не отличался умомъ и нравственными качествами. Измѣнивъ дѣлу, которому служилъ его покойный отецъ, онъ постоянно мучился угрызеніями совѣсти и не имѣлъ достаточно силы воли, чтобы спокойно идти по избранному пути. Онъ залился слезами, когда Кромвель заговорилъ съ нимъ объ его отцѣ и потребовалъ именемъ умершаго откровенной исповѣди относительно всего, что ему было извѣстно о заговорѣ.
   Станлей отвѣтилъ отказомъ, такъ какъ, несмотря на страхъ, который онъ чувствовалъ къ Кромвелю, не рѣшался измѣнить людямъ, оказавшимъ ему такое безусловное довѣріе.
   -- Какъ! воскликнулъ Кромвель, вы не хотите сообщить общій планъ заговора и назвать имена преступниковъ, которые были бы первыми врагами вашего отца, еслибы онъ остался живъ! Неужели его память менѣе дорога для васъ, нежели дѣло этихъ людей, которые обманываютъ васъ и думаютъ только объ удовлетвореніи своей личной мести! Горе мертвымъ, если живые люди отрекаются отъ нихъ!..
   Несчастный человѣкъ не могъ долѣе выносить суроваго взгляда строгихъ глазъ устремленныхъ на него, каждое слово Кромвеля было для него ударомъ ножа по сердцу. Онъ не ожидалъ такой пытки и подавленный горемъ просилъ только объ одномъ, чтобы пощадили его жену и тещу, и заручившись обѣщаніемъ Кромвеля, объявилъ, что готовъ сознаться во всемъ.
   До этой минуты Кромвель оставался наединѣ съ Станлеемъ, но теперь по его приказанію призванъ былъ государственный секретарь Турлоэ, чтобы составить протоколъ и записать показанія.
   Кромвель заложивъ руки за спину ходилъ по комнатѣ. Станлей сдержалъ слово: онъ открылъ мельчайшія нити заговора, сообщилъ о принятыхъ мѣрахъ и началъ называть одно за другимъ имена заговорщиковъ.
   Кромвель останавливался по временамъ, изъ груди его нѣсколько разъ вырывалось невольное восклицаніе: Неужели это правда? Онъ также принадлежитъ къ числу ихъ!..
   -- Да, съ увѣренностью отвѣчалъ Станлей, который повидимому лишился послѣдней капли воли. Списку не предвидѣлось конца. Кромвель съ глубокимъ огорченіемъ услыхалъ изъ устъ малодушнаго человѣка имена своихъ прежнихъ товарищей въ тяжелой борьбѣ, съ которыми онъ считалъ себя связаннымъ неразрывными узами. "Остановитесь!" хотѣлъ онъ крикнуть нѣсколько разъ, но сознаніе необходимости и невольное любопытство удерживали его. Всѣ друзья измѣнили ему, даже тѣ, къ которымъ онъ чувствовалъ искреннюю привязанность.
   Станлей замолчалъ, такъ какъ силы начали измѣнять ему.
   -- Дальше, продолжайте! сказалъ Кромвель взволнованнымъ голосомъ.
   Станлей повиновался, списокъ именъ, составляемый государственнымъ секретаремъ становился все длиннѣе.
   Внезапно блѣдное лицо Кромвеля покрылось багровымъ румянцемъ.
   -- Ваша память измѣняетъ вамъ, молодой человѣкъ, крикнулъ онъ, дѣлая напрасныя усилія, чтобы скрыть овладѣвшую имъ ярость. Неужели и этотъ человѣкъ рѣшился поднять на меня руку. Хотя онъ принадлежалъ къ враждебной партіи, но зналъ меня лучше всѣхъ и понималъ, что дѣлалось въ моей душѣ. Я былъ всегда милостивъ къ нему, дозволилъ ему свободно исповѣдывать свою вѣру и отправлять богослуженіе... Онъ любилъ... Кромвель запнулся и продолжалъ послѣ минутнаго молчанія. Это невозможно, назовите еще разъ это имя!..
   -- Джонъ Гевитъ, священникъ приходской церкви св. Георга! повторилъ Станлей, затѣмъ, назвавъ еще нѣсколько именъ, остановился.
   Списокъ былъ готовъ. Станлей не могъ ничего добавить къ своимъ показаніямъ.
   Въ комнатѣ воцарилась мертвая тишина. Кромвель увидѣлъ съ ужасомъ, что заговоръ, очагъ котораго былъ въ Сити, по своимъ огромнымъ размѣрамъ, превосходилъ всѣ его ожиданія. Вся Англія была охвачена имъ, въ немъ принимали участіе всѣ партіи: роялисты, республиканцы, уравнители (соціалисты того времени) и люди всѣхъ религіозныхъ оттѣнковъ. Одну минуту Кромвель пришелъ въ ужасъ отъ грандіознаго предпріятія своихъ враговъ, затѣмъ сказалъ.
   -- Да будетъ воля Господня!
   Непоколебимая вѣра въ Провидѣніе, поддерживавшая его въ тяжелыя минуты заботъ и страданій, возвратила ему и теперь спокойную увѣренность въ свои силы, которая дѣлала его непобѣдимымъ.
   -- Въ нашихъ рукахъ всѣ нити заговора! сказалъ онъ, обращаясь къ Турлоэ. Наша задача заключается въ томъ, чтобы дать ему созрѣть, а затѣмъ поразить всѣхъ однимъ ударомъ и лишить ихъ возможности вредить намъ. Ни одинъ виновный не уйдетъ отъ насъ; къ нему будетъ примѣнена вся строгость закона.
   -- Я вполнѣ раздѣляю мнѣніе вашего высочества, отвѣтилъ государственный секретарь. Когда заговоръ будетъ подавленъ съ вашей помощью, для Англіи наступитъ миръ.
   -- Миръ кладбища! пробормоталъ Кромвель, затѣмъ обращаясь къ Станлею, сказалъ:
   -- Вы можете идти; но, чтобы отклонить отъ васъ подозрѣнія и избавить отъ соблазна, я совѣтую вамъ немедленно отправиться въ ваше помѣстье, въ графствѣ Суссексѣ. Только подъ этимъ условіемъ вы можете сохранить свободу и имущество; вамъ дозволено будетъ вернуться въ Лондонъ, когда все будетъ кончено...
   Станлей вышелъ; но въ сѣняхъ съ нимъ сдѣлалось дурно, такъ что прошло около часу, прежде чѣмъ онъ могъ собраться съ силами, чтобы выполнить приказаніе Кромвеля.
   Затѣмъ призванъ былъ Юргенъ Джойсъ.
   -- Сегодня, вечеромъ, сказалъ Кромвель, обращаясь къ бывшему лейтенанту, ты отправишься въ таверну подъ вывѣской "Морская Дѣва". Тамъ, въ восемь часовъ, назначено собраніе заговорщиковъ; слѣди внимательно за ихъ разговорами, ты понимаешь меня!..
   Юргенъ отвѣтилъ молчаливымъ поклономъ и поспѣшно удалился.
   Кромвель остался наединѣ съ государственнымъ секретаремъ, который, исполнивъ свою обязанность, всталъ съ мѣста въ ожиданіи послѣднихъ приказаній.
   -- Савойды опять жалуются на притѣсненія, сказалъ Кромвель. Необходимо напомнить нашему союзнику, французскому королю, объ его обѣщаніи. Сдѣлайте одолженіе пришлите ко мнѣ немедленно сэра Мильтона, и кстати распорядитесь, чтобы отставной полковникъ Франкъ Гербертъ явился сюда; онъ теперь въ Лондонѣ...
   

ГЛАВА XI.
Ударъ разразился.

   Наступилъ день отъѣзда Мануэллы изъ Лондона. Хотя она много лѣтъ ждала этого дня, но, тѣмъ не менѣе, глубокая тоска наполняла ее сердце. Она подошла къ окну, у котораго столько разъ сидѣла съ Оливіей и бросила прощальный взглядъ на обширную равнину, знакомые холмы, сады, деревни и крыши домовъ. Съ тяжелымъ чувствомъ разставалась она съ почтенными стариками, которые впродолженіи долгихъ лѣтъ заботились о ней, какъ о родной дочери. Она молча сѣла съ ними въ карету, которая должна была ее отвести въ гавань; дома все болѣе и болѣе выступали изъ утренняго тумана, который уже начиналъ исчезать.
   На берегу Мануэлла встрѣтила Франка съ Оливіей. Обѣ подруги бросились въ объятія другъ друга; Оливія, долго не допускавшая мысли о разлукѣ, тѣмъ сильнѣе чувствовала потерю искренно преданнаго ей существа.
   Наконецъ, Самуилъ, пріѣхавшій раньше со своимъ отцемъ, подошелъ, чтобы разлучить плачущихъ женщинъ.
   -- Все готово! пора садиться на корабль, сказалъ онъ.
   Въ этотъ моментъ, какъ бы въ подтвержденіе его словъ, послышался рѣзкій шумъ поднимаемаго якоря.
   -- Прощайте, сказалъ Франкъ Гербертъ взволнованнымъ голосомъ, взявъ руку Мануэллы. Ни время, ни разстояніе не могутъ порвать ту связь, какая существуетъ между нами! То, что вы сдѣлали для насъ, никогда не изгладится изъ нашей памяти; это былъ подвигъ величайшей дружбы!
   -- Вѣрнѣе сказать сильной любви, доходящей до самоотреченія! сказалъ вполголоса Самуилъ.
   Но Гербертъ разслышалъ эти слова; все стало сразу ясно для него. Онъ невольно взглянулъ на Оливію, но та стояла въ сторонѣ, погруженная въ свои мысли. Теперь только онъ вполнѣ понялъ и оцѣнилъ прекрасное существо, которое всегда казалось ему такимъ загадочнымъ.
   -- Мануэлла! воскликнулъ онъ, съ чувствомъ восторженнаго поклоненія.
   Ему казалось почти невѣроятнымъ, чтобы можно было сохранить подобную тайну въ теченіи столькихъ лѣтъ и дойти до такого высокаго самоотверженія.
   Неизвѣстно, слышала ли Мануэлла этотъ возгласъ, потому что она не оглянулась. Въ это время Самуилъ подвелъ ее къ лодкѣ, которая должна была доставить ихъ на корабль. Вслѣдъ затѣмъ они вошли на палубу, гдѣ ихъ встрѣтилъ раввинъ бенъ-Израэль. На берегу, кромѣ Франка и Оливіи, стоялъ Авраамъ съ своей семьей и м-ръ Никласъ. Долго еще продолжался обмѣнъ поклоновъ, пока отчаливалъ корабль, и послѣ того началъ медленно пробираться между многочисленными судами, стоящими на якорѣ. Наконецъ, знакомыя фигуры на берегу стали принимать гсе болѣе и болѣе неопредѣленныя очертанія; Мануэлла еще нѣкоторое время'могла различить бѣлый платокъ Оливіи, который она держала въ поднятой рукѣ, но и онъ скоро исчезъ при поворотѣ рѣки.
   -- Прощайте, дорогіе друзья, невольно воскликнула Мануэлла, заливаясь слезами.
   Между тѣмъ, въ отсутствіе Франка Герберта былъ полученъ приказъ, чтобы онъ немедленно явился къ Кромвелю. Оливія, по возвращеніи домой, была настолько поражена этимъ извѣстіемъ, что въ первую минуту не могла выговорить ни слова отъ испуга.
   -- Я давно ждалъ этого дня, сказалъ Франкъ, дѣлая надъ собой усиліе, чтобы казаться спокойнымъ. По крайней мѣрѣ, онъ избавитъ меня отъ послѣднихъ оковъ!
   -- Или свяжетъ навсегда! Какъ бы я желала, Франкъ, чтобы скорѣе прошелъ этотъ день! воскликнула она, бросаясь къ нему на шею.
   -- Я не понимаю, почему это такъ безпокоитъ тебя, моя дорогая? спросилъ онъ безпечнымъ тономъ, который еще больше встревожилъ Оливію. Нужно радоваться такому почету! Дай мнѣ парадный мундиръ, красный съ золотомъ и шпагу, которая была на мнѣ въ битвѣ при Ворчестерѣ...
   -- Ради Бога, не дѣлай этого Франкъ; одѣнь простое платье! Ты еще больше разсердишь его; помни, съ кѣмъ ты имѣешь дѣло!
   Но Франкъ Гербертъ былъ въ такомъ волненіи, что не слышалъ словъ Оливіи! Хотя онъ увѣрялъ, что давно ждалъ этого дня, но приказъ явиться къ Кромвелю засталъ его врасплохъ. Онъ торопливо поцѣловалъ жену и вышелъ изъ комнаты.
   Оливія, не помня себя отъ безпокойства, незамѣтно послѣдовала за нимъ.

-----

   Кромвель не долго оставался одинъ въ своемъ кабинетѣ; вошелъ слѣпой въ темной одеждѣ пуританскаго покроя. Ему было около пятидесяти лѣтъ; темно-каштановые волосы, раздѣленные прямымъ проборомъ, окаймляли овальное лицо съ правильными изящными чертами. Онъ опирался на руку молодаго человѣка, который осторожно велъ его.
   Это былъ знаменитый англійскій поэтъ, Джонъ Мильтонъ. Съ того мартовскаго вечера, когда его вывели изъ уединенія тихаго кабинета и оторвали отъ книгъ и созерцательной жизни, онъ посвятилъ всѣ свои силы и время государству. Въ брошюрахъ, исполненныхъ ѣдкаго остроумія и глубокой учености, онъ горячо защищалъ дѣло республики и громилъ ея недруговъ. Когда послѣдніе исчезли или сдѣлались безгласными, онъ принялъ на себя завѣдываніе перепиской кромвелевскаго кабинета съ иностранными державами и ихъ посланниками. Языкъ тогдашнихъ дипломатовъ былъ латинскій, и Мильтонъ, какъ одинъ изъ самыхъ свѣдущихъ латинистовъ того времени, лучше чѣмъ кто-либо могъ вести переписку. Но усиленная служба молодому государству дорого стоила Мильтону, такъ какъ зрѣніе его, поврежденное долгимъ сидѣніемъ по ночамъ при свѣтѣ небольшой лампы, слабѣло съ каждымъ годомъ и, наконецъ, окончательно оставило, послѣ его знаменитаго сочиненія "Защита англійскаго народа", когда онъ еще разъ взялся за перо, чтобы сказать послѣднее слово о правахъ свободной націи.
   Кромвель только въ тѣхъ случаяхъ призывалъ къ себѣ поэта, когда хотѣлъ спросить его совѣта или когда ему необходимо было послать важную депешу коронованному лицу. Отъ всей остальной переписки Мильтонъ былъ давно избавленъ, а для немногихъ, случайно возлагаемыхъ на него работъ, ему былъ назначенъ помощникъ, по имени Марвель, который ввелъ его въ кабинетъ Кромвеля. Марвель, бывшій воспитатель Мери Ферфаксъ и впослѣдствіи занявшій довольно видное мѣсто среди англійскихъ поэтовъ, вполнѣ раздѣлялъ политическія убѣжденія творца "Потеряннаго Рая", съ которымъ его связывала самая тѣсная и искренняя дружба.
   Въ это время Мильтонъ, посѣщаемый немногими друзьями, велъ уединенную жизнь въ небольшомъ уютномъ домѣ, гдѣ изъ оконъ вѣяло свѣжестью воды и ароматомъ зелени и цвѣтовъ Сент-Джемскаго парка. Здѣсь Мильтонъ, рѣдко отвлекаемый дѣлами, снова предался давно покинувшей его элегической поэзіи. Хотя онъ не могъ видѣть лазури неба, богатства красокъ и земли, но тѣмъ роскошнѣе открывался передъ нимъ его внутренній міръ; слухъ его, воспріимчивый къ музыкѣ, слышалъ среди ночной тишины мелодіи неземныхъ звуковъ.
   Слѣпота его была мало замѣтна, когда онъ сидѣлъ, такъ какъ глаза сохранили прежній темно-сѣрый цвѣтъ. На лицѣ его вмѣстѣ съ выраженіемъ тихой грусти, видна была непоколебимая покорность судьбѣ вѣрующаго человѣка.
   Когда доложили объ его приходѣ Кромвелю, онъ всталъ съ мѣста и, сдѣлавъ нѣсколько шаговъ на встрѣчу слѣпому, взялъ его за обѣ руки, со словами:
   -- Благодарю васъ, сэръ Мильтонъ, что вы пришли!
   Онъ подвелъ его къ стулу, стоявшему среди комнаты, и, усадивъ въ покойное кресло, сѣлъ напротивъ него. Марвель, по приглашенію Кромвеля, также занялъ мѣсто у стола.
   -- Я чувствую себя виновнымъ передъ вами, сэръ Мильтонъ, продолжалъ Кромвель, что оторвалъ васъ отъ вашихъ ученыхъ занятій, но время успокоенія наступитъ для всѣхъ насъ! добавилъ онъ съ печальной улыбкой.
   -- Господь да сохранитъ дни вашего высочества для безопасности этого государства и блага всѣхъ свободныхъ народовъ, отвѣтилъ Мильтонъ. Съ своей стороны, я считаю для себя особеннымъ счастьемъ, если могу, хотя до нѣкоторой степени, содѣйствовать своими слабыми силами осуществленію высокихъ и благородныхъ стремленій вашего высочества.
   -- Видите ли въ чемъ дѣло, сэръ Мильтонъ, сказалъ Кромвель, мы получили достовѣрныя извѣстія, что, несмотря на всѣ торжественныя увѣренія и обѣщанія, опять начались преслѣдованія протестантовъ въ Савойи; послѣ страшной, произведенной тамъ рѣзни, черепа несчастныхъ жертвъ до сихъ поръ бѣлѣютъ на холмахъ. Необходимо положить этому конецъ! Его величество, французскій король, поручился за исполненіе договора, обезпечивающаго свободу вѣроисповѣданія для савойцевъ. Но король, повидимому, совершенно забылъ о принятомъ имъ на себя обязательствѣ. Въ настоящую минуту онъ въ походѣ противъ испанцевъ и находится во Фландріи. Я послалъ туда корпусъ въ шесть тысячъ человѣкъ на помощь нашимъ союзникамъ. Они намѣрены осадить Дюнкирхенъ и требуютъ еще два полка; я не прочь исполнить ихъ желаніе, но не прежде, чѣмъ будетъ оказано правосудіе угнетеннымъ протестантамъ. Въ противномъ случаѣ, вмѣсто Дюнкирхена, я поведу свои войска противъ Рима. Я желалъ бы, чтобы все это было выражено въ письмѣ къ французскому королю!
   -- Если угодно, я могу продиктовать письмо Марвелю въ присутствіи вашего высочества, сказалъ Мильтонъ; вы прикажете измѣнить тѣ выраженія, которыя покажутся вамъ неумѣстными.
   -- Хорошо! сказалъ Кромвель облокотившись на столъ. Марвелъ взялъ перо и написалъ со словъ Мильтона:
   "Serenissime potentissimeque Rex, amice ac foederate augustissime..."
   Послышался легкій стукъ въ дверь; вслѣдъ затѣмъ, въ комнату вошелъ одинъ изъ Кромвелевскихъ адъютантовъ:
   -- Полковникъ Франкъ Гербертъ! почтительно доложилъ онъ, останавливаясь у дверей.
   По лицу Кромвеля пробѣжала тѣнь неудовольствія.
   -- Позовите его сюда! отвѣтилъ онъ, затѣмъ, обращаясь къ Мильтону, сказалъ:-- Прошу извиненія за небольшой перерывъ; не угодно ли вамъ будетъ пройти въ сосѣднюю комнату!
   Мильтонъ удалился, опираясь на руку Марвеля; вошелъ Франкъ Гербертъ.
   Онъ былъ въ своемъ блестящемъ шитомъ мундирѣ, съ шарфомъ черезъ плечо и со шпагой.
   Въ душѣ Кромвеля шевельнулось чувство, похожее на состраданіе, когда онъ увидѣлъ своего бывшаго товарища по оружію, котораго онъ нѣкогда любилъ не менѣе своихъ сыновей.
   -- Ты давно въ Лондонѣ, Франкъ, сказалъ онъ, почему ты не пришелъ раньше, не дожидаясь моего зова.
   -- Quid Romal faciam?.. воскликнулъ Гербертъ, mentiri nescio. Я зналъ прежняго Кромвеля, но мнѣ нечего дѣлать во дворцѣ протектора!
   Кромвель нахмурилъ свои густыя брови; его непріятно поразилъ вызывающій тонъ Герберта и выраженіе его лица.-- Ты самъ не знаешь, что ты говоришь Франкъ, сказалъ онъ, дѣлая надъ собой усиліе, чтобы подавить вспышку гнѣва. Но я долженъ предупредить тебя, что мнѣ все извѣстно, ты опять сошелся съ моими врагами, хотя далъ клятву не имѣть съ ними никакихъ сношеній, пока я не призову тебя!..
   -- Нарушеніе клятвы -- теперь самое обыкновенное явленіе, отвѣтилъ презрительно Гербертъ, даже люди, стоящіе во главѣ правленія и облеченные высшею властью, не считаютъ нужнымъ соблюдать ее въ болѣе серьезныхъ вопросахъ!
   Кромвель сдѣлалъ движеніе, какъ будто хотѣлъ схватить за грудь своего дерзкаго противника, но еще разъ его желѣзная воля остановила этотъ невольный порывъ.-- Опомнись безумный! сказалъ онъ спокойнымъ голосомъ; мнѣ говорили, что ты недавно женился, не губи себя и бѣдную Оливію.
   Имя любимой женщины еще больше раздражило Герберта.-- Неужели вы думаете, сэръ, что я дошелъ до такого униженія, что стану во имя кого бы-то ни было умолять васъ о пощадѣ! Никто не мѣшаетъ вамъ лишить меня жизни, если вы считаете это нужнымъ!
   -- Не стоитъ говорить съ тобой, Франкъ, потому что ты въ какомъ-то припадкѣ сумасшествія! Но быть можетъ то, что я скажу тебѣ, заставитъ тебя опомниться: открытъ огромный заговоръ противъ моей особы. Измѣнники хотѣли воспользоваться для своихъ цѣлей помощью нашихъ теперешнихъ враговъ, испанцевъ; одинъ роялистъ, по имени Гарри Слингсби, намѣревался открыть имъ ворота укрѣпленнаго города, Гулля. Одновременно съ этимъ подготовлено возстаніе въ южныхъ графствахъ! Сигналомъ къ бунту въ столицѣ долженъ былъ послужить пожаръ, и здѣсь, среди общаго смятенія и рѣзни, предположено провозгласить королемъ Карла II. Намъ извѣстны имена заговорщиковъ, среди нихъ близкій тебѣ человѣкъ, Джонъ Гевитъ!
   Гербертъ слѣдилъ за словами Кромвеля съ замираніемъ сердца. Но при имени Гевита онъ воскликнулъ съ досадой: Это ложь! Еслибы вы назвали мое собственное имя, то я сказалъ бы, что это скорѣе возможно. Но Гевитъ не способенъ принять участіе въ подобномъ предпріятіи! Хотя всякій тиранъ ненавистенъ для него въ принципѣ, но онъ никогда не рѣшится прибѣгнуть къ насилію, чтобы свергнуть его иго!
   Кромвель былъ глубоко оскорбленъ выраженіями Герберта и недовѣріемъ къ его словамъ.-- Мнѣ не нужно никакихъ увѣреній, сказалъ онъ съ нетерпѣніемъ; я не имѣю основанія сомнѣваться въ собранныхъ нами свѣдѣніяхъ, и могу сказать заранѣе, что судъ приговоритъ Гевита къ смерти!
   Франкъ обомлѣлъ отъ ужаса при этой угрозѣ; у него едва не вырвалось замѣчаніе, что "Кромвель больше не нуждается въ предлогѣ, если хочетъ убить кого нибудь!" Но боязнь безвозвратно погубить друга удержала его.
   -- Сжальтесь надъ нимъ, сказалъ онъ почти умоляющимъ голосомъ. Клянусъ всѣмъ, что мнѣ дорого въ жизни, что этотъ человѣкъ не причастенъ тому, въ чемъ вы обвиняете его! Изъ насъ двухъ я скорѣе могу считать себя преступникомъ, такъ какъ не разъ былъ виновенъ передъ вами, если не на дѣлѣ, то на словахъ. Гевитъ всегда горячо спорилъ со мной въ этихъ случаяхъ и силой убѣжденія заставилъ меня отказаться отъ всякой мысли объ убійствѣ.
   -- Довольно! сказалъ Кромвель. Въ тонѣ его слышалась холодная иронія, которая была гораздо опаснѣе для его враговъ, нежели самый сильный порывъ гнѣва.-- Ты кстати напомнилъ мнѣ, что давно пора принять мѣры, чтобы оградить тебя отъ подобныхъ мыслей въ будущемъ. Я желалъ бы знать, по какому праву ты позволяешь себѣ носить мундиръ полка, который не существуетъ болѣе. Помимо всего остальнаго этого, достаточно, чтобъ я, какъ высшій военный начальникъ, потребовалъ твоей шпаги!
   -- Я получилъ ее отъ парламента, и только онъ можетъ потребовать ее отъ меня!
   -- Не тотъ ли парламентъ, который ты помогъ разогнать? спросилъ Кромвель суровымъ голосомъ. Повторяю тебѣ, отдай шпагу!
   -- Я отдамъ ее парламенту! отвѣтилъ Гербертъ. Терпѣніе Кромвеля истощилось; онъ выхватилъ изъ ноженъ шпагу, висѣвшую у пояса Герберта, наступилъ ногой на лезвіе и, переломивъ, швырнулъ на полъ.
   Это было дѣломъ одной секунды. У Франка потемнѣло въ глазахъ отъ ярости; обѣщаніе, данное имъ Оливіи и священнику, не могло удержать его, такъ какъ онъ не думалъ ни объ одномъ изъ нихъ. Поднявъ съ полу рукоятку шпаги съ острымъ осколкомъ стали, онъ бросился на Кромвеля, но въ эту минуту отворилась дверь сосѣдней комнаты и вошелъ Мильтонъ. Видъ его обезоружилъ Герберта, рукоятка шпаги выпала изъ его рукъ; чувство глубокаго стыда и раскаянія овладѣло имъ. Мракъ разсѣялся въ его душѣ; передъ нимъ предстала въ неприглядной наготѣ сѣрая тоскливая дѣйствительность.
   -- Ты хотѣлъ быть руководителемъ народа, мысленно воскликнулъ онъ, и не имѣлъ настолько силы воли, чтобы совладать съ самимъ собой!..
   Между тѣмъ, необычайный шумъ въ кабинетѣ привлекъ часовыхъ изъ сосѣднихъ корридоровъ. Когда Кромвель отворилъ дверь, то вездѣ видны были алебарды и сѣрые мундиры лейбъ-гвардіи.
   -- Уведите этого человѣка! сказалъ онъ.
   Франкъ Гербертъ безъ всякаго сопротивленія послѣдовалъ за солдатами. Въ сѣняхъ онъ увидѣлъ Оливію; она бросилась къ нему на шею съ громкимъ плачемъ.
   -- Я не оставлю тебя Франкъ! проговорила она рыдая.
   -- Да проститъ Господь мою вину передъ тобой! сказалъ печально Гербертъ, обнимая ее. Моя участь рѣшена, но ты, моя дорогая, окажи мнѣ послѣднюю услугу! Онъ наклонился и шепнулъ ей на ухо:-- Поспѣши къ Гевиту и передай ему отъ меня, чтобы онъ спасался бѣгствомъ, если дорожитъ жизнью...
   Въ слѣдующую минуту Оливію вырвали изъ объятій ея мужа. Единственное, что она могла узнать отъ солдатъ -- это, что Герберта увели въ военную тюрьму.
   Между тѣмъ Кромвель, проводивъ глазами преступника, подошелъ къ Мильтону.
   -- Этотъ безумный человѣкъ, сказалъ онъ, самъ произнесъ надъ собою приговоръ!
   Поэтъ ничего не отвѣтилъ, только лицо его приняло еще болѣе грустное выраженіе.
   -- Мы можемъ продолжать начатое письмо! сказалъ Кромвель.
   Мильтонъ и его товарищъ сѣли у стола на прежнихъ мѣстахъ...
   

ГЛАВА XII.
Послѣднее свиданіе Гевита и сэра Гарри Слингсби.

   Оливія, почти обезумѣвшая отъ горя и испуга, была настолько поглощена постигшимъ ее несчастіемъ, что, прійдя къ Гевиту, долго не могла объяснить ему цѣли своего посѣщенія. Единственное, что онъ понялъ изъ ея безсвязныхъ словъ, что Франкъ былъ у Кромвеля и что его отвели въ тюрьму.-- Мой бѣдный другъ воскликнулъ онъ, ты все-таки не избѣгнулъ твоей несчастной судьбы! Я напрасно надѣлся, что просьбы дорогихъ тебѣ людей и любовь жены избавятъ тебя отъ этой послѣдней ошибки!
   Затѣмъ онъ обратилъ всю свою заботливость на бѣдную женщину, которая, слушая его утѣшенія, мало по малу пришла въ себя и печально смотрѣла на него. Наконецъ она отчетливо вспомнила послѣднія слова своего мужа: -- Франкъ велѣлъ вамъ передать, сказала она взволновавнымъ голосомъ, чтобы "вы спасались бѣгствомъ, если дорожите жизнью!" Ради бога, не теряйте ни одной минуты...
   Священникъ съ благодарностью пожалъ ея руку; но рѣшительно отказался отъ всякой попытки къ бѣгству.
   -- Мнѣ нечего бояться! возразилъ онъ. Въ теченіи девяти лѣтъ, которыя прошли со смерти моего добраго короля, я не сдѣлалъ ничего, что заслуживало бы особеннаго порицанія! Я терпѣливо переносилъ мои страданія и молился за бѣднаго изгнанника, который всегда останется для меня единственнымъ законнымъ королемъ Англіи. Съ другой стороны, если ничто не могло заставить меня признать власть похитителя престола, то, я тѣмъ не менѣе, никогда не поднималъ на него руки и не возвышалъ голоса противъ него. Я буду до конца исполнять мои обязанности священнослужителя и останусь въ этомъ домѣ, чтобы быть къ услугамъ тѣхъ, которые нуждаются въ моей помощи. Вы должны отдохнуть и успокоиться, моя дорогая Оливія; если хотите, я провожу васъ до вашего дома!..

-----

   Между тѣмъ, заговорщики, не подозрѣвая измѣны, которая обрекала ихъ на вѣрную гибель, собрались въ назначенный часъ въ тавернѣ "Морская Дѣва". Появленіе Джойса было встрѣчено ими громкими изъявленіями радости, тѣмъ болѣе, что его изодранная одежда, носившая слѣды недавняго заключенія, увеличивала довѣріе къ нему. Въ продолженіи нѣсколькихъ лѣтъ онъ находился вблизи Кромвеля, зналъ всѣ его привычки, а равно и всѣ потаенные ходы и закоулки Уайтголля! На этомъ обстоятельствѣ главнымъ образомъ была основана надежда заговорщиковъ захватить Кромвеля живымъ или мертвымъ. Слѣдующая ночь была назначена для выполненія заговора; каждый къ этому времени обязанъ былъ находиться на своемъ постѣ. Вслѣдъ за взрывомъ пороховой бочки близъ Уайтголля, который долженъ былъ послужить сигналомъ, заговорщики намѣревались поджечь въ нѣсколькихъ мѣстахъ Сити и Тоуэръ, овладѣть городскими воротами, а затѣмъ съ барабаннымъ боемъ провозгласить королемъ Карла II. Одновременно съ этимъ предположено было послать гонцовъ въ южныя графства, гдѣ собрана была милиція подъ предводительствомъ роялистовъ, получившихъ офицерскіе патенты отъ короля-изгнанника. На сѣверѣ мятежники, съ помощью сэра Гарри Слингсби должны были овладѣть крѣпостью Гулль и употребить всѣ усилія, чтобы продержаться въ ней до тѣхъ поръ, пока испанская эскадра съ Карломъ II не высадится на берегъ при устьѣ Гумбера.
   Джойсъ, исполняя въ точности возложенное на него порученіе, внимательно слѣдилъ за каждымъ словомъ заговорщиковъ и, по окончаніи засѣданія, поспѣшилъ въ Уайтголль, гдѣ былъ допущенъ къ Кромвелю, который съ нетерпѣніемъ ожидалъ его.
   На слѣдующее утро ничто въ наружности Кромвеля и въ его образѣ жизни не выказывало того, что творилось въ его душѣ. Изъ близкихъ ему людей одинъ Турлоэ, составлявшій депеши въ его кабинетѣ, зналъ о принятыхъ имъ мѣрахъ. Кромѣ того въ тайну посвященъ былъ Юргенъ Джойсъ, отъ распорядительности котораго зависѣлъ успѣхъ. Теперь все вниманіе послѣдняго было устремлено на то, чтобы оградить себя отъ подозрѣній Пиккерлинга, такъ какъ дѣло было бы потеряно, еслибы пуританинъ при своемъ тонкомъ чутьѣ почувствовалъ приближеніе грозы. Поэтому Юргенъ неотступно слѣдилъ за нимъ, тѣмъ болѣе, что хотѣлъ воспользоваться случаемъ, чтобы покончить старые счеты. Онъ не могъ забыть тѣхъ страданій, которыя этотъ человѣкъ причинилъ ему и его друзьямъ. Съ холодной жестокостью и злорадствомъ, какое является иногда у самыхъ добродушныхъ людей послѣ многократныхъ и глубокихъ огорченій, онъ терпѣливо ждалъ удобнаго момента, чтобы погубить ненавистнаго для него лицемѣра.
   Съ наступленіемъ вечера Пиккерлингъ долженъ былъ доставить бочку пороха на небольшую пристань, устроенную изъ двухъ связанныхъ между собою лодокъ, съ наброшенными на нихъ досками. Эта пристань находилась въ недалекомъ разстояніи отъ деревянныхъ пристроекъ Уайтголля; къ ней приставали рѣчныя суда, плававшія вверхъ и внизъ по Темзѣ. Въ этомъ мѣстѣ предположено было зажечь первую бочку пороха, взрывъ которой былъ бы видѣнъ и слышенъ въ Сити. При этомъ достигалась и другая цѣль: огонь переброшенный горящими осколками долженъ былъ охватить деревянныя пристройки Уайтголля, около которыхъ въ сумерки выгружено было нѣсколько другихъ бочекъ съ порохомъ. Часовые не обратили на это особеннаго вниманія, такъ какъ суда часто выгружали свои товары у небольшой пристани для болѣе удобной доставки въ сосѣднія улицы и нерѣдко бочки и ящики оставались здѣсь на ночь.
   -- Какъ я радъ, что кончилась эта выгрузка, сказалъ Пиккерлингъ, обращаясь къ Джойсу, который, также какъ и онъ, былъ переодѣтъ матросомъ. Часовые сразу повѣрили, что это соль.
   -- Ты видишь все идетъ, какъ нельзя лучше, только не нужно терять мужества. Завтра Англія приметъ другой видъ, и ты сдѣлаешься великимъ человѣкомъ Пиккерлингъ, прошу не забывать меня своими милостями!..
   Но благочестивому пуританину не особенно понравилась эта шутка; сердце его усиленно билось отъ страха, онъ не могъ привести ни одного текста изъ библіи, сколько нибудь подходящаго къ данному случаю.
   Между тѣмъ, сумерки все болѣе и болѣе увеличивались. Наступила ночь. Кромвель надѣлъ панцырь и вооружился, какъ передъ битвой. На немъ былъ красный мундиръ, почернѣвшій отъ пороха, и шпага, бывшая на немъ при Марстонмурѣ; за поясомъ виднѣлись два пистолета; на столѣ передъ нимъ лежало заряженное ружье. Такъ ждалъ онъ часа, который долженъ былъ еще разъ доставить ему побѣду или предать въ руки враговъ, которые уже начали собираться въ Сити.

-----

   Къ вечеру на Гевита напало раздумье. Дружеское предостереженіе, переданное ему Оливіей, на которое онъ наканунѣ почти не обратилъ вниманія, начинало серьезно безпокоить его. Чтобы разрѣшить свои сомнѣнія онъ отправился къ одной пожилой леди, по фамиліи Чампиніонъ, которая часто бывала въ церкви св. Георга и относилась къ нему съ самой искренней дружбой. Онъ иногда обѣдалъ у ней по воскресеньямъ. Ему было извѣстно, что эта почтенная леди была рьяная роялистка и поддерживала дѣятельныя сношенія съ дворомъ изгнанника. Нѣсколько разъ она убѣждала его принять участіе въ заговорахъ, составляемыхъ въ пользу Карла II, но онъ упорно отказывался, говоря, что всякіе заговоры противны его убѣжденіямъ и не совмѣстимы съ обязанностями священника.
   Онъ засталъ леди Чампиніонъ въ сильномъ волненіи, такъ какъ ея зять Станлей исчезъ загадочнымъ образомъ изъ Лондона, и она не знала, чѣмъ объяснить подобный Фактъ. Тѣмъ не менѣе она внимательно выслушала своего гостя, и тотчасъ же сообразила сущность дѣла.
   -- Разумѣется намъ измѣнили, и все извѣстно протектору! воскликнула старая леди взволнованнымъ голосомъ.
   Гевитъ съ недоумѣніемъ посмотрѣлъ на нее, такъ какъ ничего не зналъ о заговорѣ и не придавалъ значенія планамъ роялистовъ, о которыхъ они открыто говорили въ тѣхъ обществахъ, гдѣ онъ бывалъ.
   -- Да сохранитъ васъ Господь отъ всякаго несчастія, продолжала леди, но вы должны быть крайне осторожны, м-ръ Гевитъ, чтобы не навлечь на себя лишнихъ подозрѣній!
   -- Какихъ подозрѣній? я не понимаю васъ миледи...
   -- У васъ спрятаны офицерскіе патенты, подписанные рукою его величества. Возвращайтесь домой и сожгите скорѣе эти бумаги!
   -- Они отданы мнѣ на сохраненіе сыномъ моего лучшаго друга, Джономъ Кутсъ, вмѣстѣ съ письмомъ короля, патенты лежатъ нетронутые.
   -- Все равно, вы должны немедленно истребить ихъ! иначе они будутъ стоить вамъ жизни. Въ настоящую минуту наши общіе друзья вѣроятно уже собрались въ тавернѣ "Морская Дѣва", если ихъ накроютъ, то вамъ не избѣжать обыска или даже хуже...
   -- Благодарю васъ, миледи, за вашу откровенность. Я сейчасъ пойду въ таверну и уговорю ихъ разойтись, если только будетъ возможно.
   -- Это ни къ чему не поведетъ, ихъ гибель неизбѣжна! воскликнула старая леди, безпокойство которой росло съ каждой минутой.
   -- Я не ожидалъ слышать это отъ васъ миледи, возразилъ Гевитъ.
   -- Ну такъ знайте же, сказала она заливаясь слезами, я не могу и не должна долѣе скрывать этого отъ васъ... Участники заговора, разсчитывая на вашу популярность, воспользовались вашимъименемъ, чтобы придать большій вѣсъ своему дѣлу въ глазахъ нерѣшительныхъ людей... На спискѣ заговорщиковъ ваше имя...
   Это извѣстіе въ первую минуту поразило священника, но затѣмъ онъ сказалъ спокойнымъ голосомъ:
   -- На все воля Божія! если люди дурно поступили со мной, то это не должно мѣшать исполненію моей обязанности! До свиданія: миледи, я пойду на мѣсто сборища!
   -- Но прежде сожгите патенты!
   -- Нѣтъ, миледи, тутъ дорога каждая минута!..
   Священникъ ушелъ; леди Чампиніонъ заплакала: ее мучило раскаяніе.

-----

   Въ это время на улицахъ стали появляться болѣе или менѣе многочисленныя группы заговорщиковъ. Полиція, превосходно организованная при Кромвелѣ, не безпокоила ихъ, потому что она получила строгій приказъ оставаться въ бездѣйствіи. Множество любопытныхъ и праздныхъ людей, привлеченныхъ неопредѣленными слухами, сновали взадъ и впередъ. Толпа, все болѣе и болѣе увеличиваясь, заняла Сити и наполнила собой всѣ закоулки, дворы и таверны "Морской Дѣвы" на улицѣ Cheapside, этой главной артеріи промышленныхъ и торговыхъ кварталовъ города.
   Одновременно съ этимъ, при наступленіи сумерекъ, во всѣхъ укрѣпленныхъ пунктахъ столицы собраны были войска, и начальникамъ ихъ отданъ приказъ быть готовыми къ выступленію. Къ вечеру, всѣ солдаты въ Тоуэрѣ должны были быть подъ ружьемъ, заряжены пушки и при нихъ поставлены канониры съ зажженными фитилями. Дальнѣйшія инструкціи заключались въ запечатанномъ пакетѣ, который въ десять часовъ былъ доставленъ коменданту Тоуэра, капитаномъ Кромвелевской лейбъ-гвардіи. Все это совершилось такъ тихо и быстро подъ прикрытіемъ ночи, что толпа, наполнявшая улицы, не замѣтила, какъ надъ нею стягивались петли желѣзной сѣти и обтянули ее со всѣхъ сторонъ.
   Юргенъ Джойсъ и Пиккерлингъ явились въ назначенное время и заняли свой постъ подъ стѣнами Уайтголля, о которыя ударялись волны Темзы. Была темная беззвѣздная ночь. Оба заговорщика должны были ждать, пока на башнѣ Вестминстера начнутъ бить часы; съ первымъ ударомъ они должны были зажечь нить пропитанную сѣрнымъ растворомъ, чтобы съ послѣднимъ десятымъ ударомъ огонь достигъ бочки съ порохомъ, приготовленной на плашкотной пристани.
   -- Пора, сказалъ шопотомъ Юргенъ, осталось всего четверть часа, мы должны протянуть нить съ берега!
   Было такъ тихо, что слышны были мѣрные удары веселъ съ лодки, плывшей на значительномъ разстояніи.
   Пиккерлингъ не рѣшался взять въ руки конецъ нити, которую ему протягивалъ Юргенъ.
   -- Баба! крикнулъ этотъ съ досадой, но изъ боязни выдать себя понизилъ голосъ: Незабудь, что ты взялся прикрѣпить нить къ бочкѣ! остальное мое дѣло...
   Пиккерлингъ боязливо оглянулся.
   -- Зачѣмъ у тебя багоръ въ рукѣ? спросилъ онъ.
   -- Страхъ туманитъ тебѣ голову! замѣтилъ со смѣхомъ Юргенъ. Ты вѣрно вспомнилъ прошлое? дѣйствительно я не разъ расправлялся съ тобой, но теперь клянусь честью я не дотронусь до тебя!
   Юргенъ начиналъ терять терпѣніе, онъ не въ состояніи былъ продолжать долѣе въ томъ же тонѣ. Ну, проваливай, крикнулъ онъ грубо толкнувъ своего товарища на пристань. Принимайся скорѣе за дѣло, иначе я столкну тебя въ воду.
   Пуританинъ взялъ въ руки конецъ нити, хотя у него тряслись колѣни отъ страха и онъ едва держался на ногахъ.
   -- Подлый трусъ! воскликнулъ съ презрѣніемъ Юргенъ, вступивъ на послѣднюю лодку, на носу которой стояла бочка съ порохомъ.
   -- Поверни ее бокомъ! сказалъ шопотомъ Юргенъ.-- Теперь вытащи осторожно втулку, чтобы не посыпался порохъ и пропусти поглубже конецъ нити въ бочку... Отлично!...
   Пиккерлингъ машинально повиновался, но едва успѣлъ онъ вложить обратно втулку, какъ Юргенъ перескочилъ на лодку ближайшую къ берегу.
   -- Что ты дѣлаешь? крикнулъ съ испугомъ Пиккерлингъ, замѣтивъ, что почва колеблется подъ его ногами. Первою его мыслью было броситься къ берегу, но Юргенъ въ эту минуту оттолкнулъ багромъ ту часть пристани, на которой онъ стоялъ, канатъ связывавшій обѣ лодки съ шумомъ упалъ въ воду.
   Несчастный плылъ по теченію рѣки. Но кто въ состояніи описать ужасъ, охватившій его малодушное сердце, когда онъ увидѣлъ среди окружающаго мрака, искру сверкнувшую на берегу.
   -- Юргенъ!.. крикнулъ онъ такимъ голосомъ, что даже человѣкъ болѣе жестокосердый, нежели Джойсъ, былъ бы тронутъ этимъ отчаяннымъ воплемъ.
   Но уже было поздно. За медленно удалявшейся лодкой вилась огненная пылающая нить.
   На башнѣ Вестминстера раздался первый ударъ часовъ.
   -- Прощай, воскликнулъ Юргенъ взволнованнымъ голосомъ, мысленно обращаясь къ своей жертвѣ.-- Все кончено для тебя!
   Второй ударъ часовъ вывелъ Пиккерлинга изъ состоянія оцѣпененія, въ какомъ онъ находился; онъ видѣлъ неминуемо грозившую ему опасность. Лодка была наполнена горючими веществами, огненная нить все приближалась къ нему. Какъ безумный бѣгалъ онъ взадъ и впередъ по доскамъ, вдоль лодки, отчаяніе его росло съ каждымъ ударомъ часовъ.-- Намъ измѣнили... Я выдамъ всѣхъ!.. Спасите!.. кричалъ онъ неистовымъ голосомъ, но никто не могъ слышать его крика, такъ какъ онъ былъ на срединѣ рѣки.
   Силы измѣнили ему, онъ упалъ на колѣни и равнодушно смотрѣлъ на огненную нить, которая почти подошла къ борту лодки, но черезъ секунду онъ съ страшнымъ воплемъ поднялся на ноги. Передъ нимъ стояла тѣнь Чильдерлейскаго баронета, она поднималась все выше и выше -- огромная, бѣлая какъ туманъ на рѣкѣ. Она смотрѣла на него безжизненными глазами и протягивала руки, какъ будто хотѣла схватить его.
   Несчастный упалъ навзничь. Онъ не слышалъ послѣдняго удара часовъ. Раздался грохотъ взорваннаго пороха, лодка взлетѣла на воздухъ, освѣтивъ багровымъ свѣтомъ зеркальную поверхность рѣки и темное ночное небо...
   Вслѣдъ затѣмъ подъ аркой воротъ Уайтголля раздался первый выстрѣлъ.
   Кромвель вышелъ въ полномъ вооруженіи, чтобы въ эту ночь самому осмотрѣть караулы. Едва затихъ первый выстрѣлъ, какъ послышались другіе изъ С. Джемса, Sommerset-Haus'а Temple Bar'а и, наконецъ, Fleet-Street'а, близъ Сити. Это была цѣпь постовъ, которыми Кромвель окружилъ площадь, занятую заговорщиками.
   Затѣмъ на минуту все стихло, но тутъ внезапно раздался глухой шумъ, похожій на раскаты грома.
   -- Теперь Сити въ нашихъ рукахъ! сказалъ Кромвель.-- Это, пушки Тоуэра.
   Черезъ часъ все было кончено. Войска очистили улицы Сити, забравъ толпу плѣнныхъ. Немедленно по всѣмъ направленіямъ разосланы были гонцы съ депешами, которыя были наскоро написаны государственнымъ секретаремъ. Въ городѣ знали только, что сдѣлано неудачное покушеніе на жизнь протектора, и что зачинщики заговора арестованы въ тавернѣ, близъ Cheapside'а. На слѣдующій день жители Лондона узнали дальнѣйшія подробности изъ "Mercurius politicus", который, между прочимъ, извѣщалъ, что въ числѣ арестованныхъ находятся: Джонъ Гевитъ, священникъ приходской церкви св. Георга, и сэръ Гарри Слингсби, и что послѣдняго привезутъ на дняхъ изъ Гулля.

-----

   Для слѣдствія и суда надъ виновными назначена была особая коммисія, такъ называемый "верховный судъ", состоящій изъ ста тридцати членовъ. Засѣданія начались въ большой залѣ Вестминстера, подъ предсѣдательствомъ Брадшо, который былъ президентомъ въ процессѣ короля, такъ что обвиняемые не могли разсчитывать на пощаду.
   Первоначально были вызваны судомъ только пятнадцать человѣкъ, изъ нихъ священникъ Гевитъ и сэръ Гарри Слингсби возбудили къ себѣ особенную симпатію публики. Участь ихъ интересовала даже высокопоставленныхъ лицъ, которыя употребили всѣ усилія, чтобы* спасти имъ жизнь. Сэръ Гарри Слингсби былъ дядя лорда Фолкенбриджа, мужа Мери Кромвель, что же касается Гевита, то прибѣгли къ другимъ, болѣе дѣйствительнымъ средствамъ, чтобы тронуть сердце протектора. Но Кромвель оставался непоколебимымъ и отвѣтилъ, что судъ долженъ идти своимъ порядкомъ.
   Такимъ образомъ Гевитъ явился передъ своими судьями. Онъ былъ немного блѣднѣе обыкновеннаго, но держалъ себя также спокойно, какъ и всегда, и съ чувствомъ собственнаго достоинства. На немъ была темная священническая одежда, онъ вошелъ въ шляпѣ и не снялъ ее, когда его подвели къ периламъ.
   Президентъ замѣтилъ ему, что онъ не имѣетъ права стоять передъ высшимъ судилищемъ съ покрытой головой.
   Священникъ отвѣтилъ вѣжливымъ, но рѣшительнымъ тономъ, что онъ не можетъ признать власти и правъ суда, который не былъ постановленъ законнымъ королемъ Англіи.
   Президентъ велѣлъ снять шляпу съ подсудимаго. Гевитъ не сопротивлялся.-- Я покоряюсь насилію! сказалъ онъ.
   Затѣмъ прочитанъ былъ обвинительный актъ. Гевиту не стоило большаго труда опровергнуть или ослабить главные пункты. Бумаги его, захваченныя при домашнемъ обыскѣ, не могли служить доказательствомъ государственной измѣны: въ письмахъ его къ Карлу II не заключалось ничего предосудительнаго, кромѣ общихъ выраженій преданности, что же касается офицерскихъ патентовъ, то они пролежали у него цѣлый годъ нетронутыми. Равнымъ образомъ, онъ могъ доказать съ помощью свидѣтелей, что онъ былъ совершенно непричастенъ къ послѣднему заговору. Для этаго разумѣется необходимо было признать авторитетъ "верховнаго суда", но онъ наотрѣзъ отказался отъ этого, говоря, что никогда не рѣшится на подобную сдѣлку съ своей совѣстью.
   Послѣ этого, съ 15-го мая до 1-го іюня, еще два раза приводили его къ допросу, и онъ каждый разъ заявлялъ тѣмъ же спокойнымъ и вѣжливымъ тономъ, что "не считаетъ нужнымъ отвѣчать передъ судомъ, не имѣющимъ законной силы".
   То же повторилось при слѣдствіи надъ сэромъ Гарри Слингсби, который, равнымъ образомъ, отказался дать какія либо показанія. Послѣ этого ничего не оставалось, какъ произнести приговоръ, который былъ отложенъ до слѣдующаго утра.
   По окончаніи засѣданія, Гевита отвели обратно въ его камеру, гдѣ онъ противъ всякаго ожиданія встрѣтилъ своего стараго знакомаго сэра Слингсби, такъ какъ болѣе не считали нужнымъ держать врозь обоихъ преступниковъ, которыхъ рѣшено было отправить немедленно въ Тоуэръ.
   Они увидѣлись въ первый разъ послѣ вечера въ Чильдерлейскомъ замкѣ.
   -- Heu me? Humana perpessi sumus! воскликнулъ сэръ Гарри, дружески пожимая руку священника.
   Слингсби значительно постарѣлъ впродолженіи послѣднихъ тринадцати лѣтъ; прежняя живость исчезла, онъ сдѣлался молчаливымъ и задумчивымъ.
   -- Гдѣ вы жили все это время, сэръ Гарри? спросилъ Гевитъ.
   -- Съ того дня, какъ король приказалъ мнѣ вернуться на родину, я почти не выѣзжалъ оттуда. Мнѣ приходилось скрываться въ собственномъ домѣ отъ преслѣдованій непріятеля. Между тѣмъ, я узналъ, что король изъ Гольми отправился на островъ Уайтъ и, подъ конецъ, въ Уайтголль... Мы не должны роптать на свою судьбу, м-ръ Гевитъ, потому что насъ ожидаетъ та же участь, какая постигла нашего несчастнаго короля!.
   Ихъ свели съ лѣстницы, ведущей къ Темзѣ, гдѣ для нихъ была приготовлена крытая барка подъ охраной стражи, присланной изъ Тоуэра. Лѣтнее солнце отражалось на гладкой поверхности рѣки; слышенъ былъ мѣрный плескъ волнъ, разсѣкаемыхъ веслами. Варка тихо плыла по теченію; спокойно было на сердцѣ у обоихъ людей.
   -- Я жилъ вдали отъ міра, продолжалъ Слингсби, безъ опредѣленнаго дѣла и, по временамъ, въ видѣ развлеченія занимался охотой въ тѣсномъ раіонѣ, изъ котораго мнѣ не дозволено было выходить. Это -- невинное и пріятное препровожденіе времени, когда человѣкъ лишенъ всякой другой дѣятельности. Сельское хозяйство также было недоступно для меня, потому что на мое помѣстье, принадлежавшее нашей фамиліи со времени Вильгельма-Завоевателя, наложенъ былъ секвестръ. Къ счастью, умъ нашъ остается свободнымъ при всякихъ условіяхъ; мое одиночество не особенно тяготитъ меня; въ минуты душевной тоски, я вспоминалъ прошлое и дорогихъ для меня людей. Къ числу ихъ принадлежитъ и покойный сэръ Товій.
   -- Бѣдный баронетъ; онъ умеръ у могилы своего короля, сказалъ священникъ съ невольнымъ вздохомъ. Въ послѣднія минуты своей жизни онъ съ благодарностью вспоминалъ о радушномъ гостепріимствѣ, который вы оказали его сыну.
   Въ это время они увидѣли передъ собой стѣны и башни Тоуэра.
   -- Здѣсь, сказалъ сэръ Гарри, указывая на зеленый холмъ Tower Hill, погибли Страффордъ и Подъ!
   -- Тутъ поставятъ и нашъ эшафотъ, сказалъ Гевитъ; во всякомъ случаѣ, мы можемъ утѣшать себя тѣмъ, что до конца остались вѣрны нашимъ убѣжденіямъ.
   Барка причалила у мрачной стѣнной арки; привратникъ открылъ калитку рѣшетчатыхъ желѣзныхъ воротъ. Узники поднялись по сырымъ ступенямъ и вскорѣ скрылись во мракѣ грозныхъ каменныхъ стѣнъ.
   

ГЛАВА XII.
Послѣдніе мѣсяцы жизни Кромвеля.

   Въ тотъ же вечеръ другая барка остановилась передъ другими воротами Тоуэра, отъ которыхъ шли широкія ступени къ Темзѣ. Здѣсь всегда высаживались англійскіе короли, когда посѣщали Тоуэръ; отсюда шла широкая лѣстница, ведущая къ главной башнѣ. Барка была украшена шелковыми парусами; на флагѣ виднѣлся гербъ Кромвеля: крестъ и арфа; гребцы были въ пурпуровыхъ курткахъ, обшитыхъ золотымъ галуномъ. На берегъ вышла молодая красивая лэди, одѣтая въ черное платье, съ блѣднымъ болѣзненнымъ лицомъ. Два лакея въ сѣрыхъ ливреяхъ, украшенныхъ серебромъ, слѣдовали за нею на почтительномъ разстояніи. Вездѣ, гдѣ она проходила, часовые отдавали ей честь; дежурный офицеръ предложилъ провести ее къ коменданту, который ожидалъ ее у воротъ такъ называемой "Бѣлой башни".
   -- Милэди, я къ вашимъ услугамъ, сказалъ комендантъ, прочитавъ бумагу, которую она подала ему. Его высочество протекторъ разрѣшаетъ вамъ имѣть свиданіе съ узникомъ Джономъ Гевитомъ и говорить съ нимъ наединѣ. Если вамъ угодно, то я провожу васъ до его темницы.
   Они вернулись назадъ по двору и лугу "Tower-Green", который нѣкогда былъ обагренъ кровію десятидневной королевы, Дженни Грей, мимо такъ-называемой "Кровавой башни", гдѣ были умерщвлены сыновья Эдуарда, и вошли въ сѣни башни "Beauchamp", отведенной для государственныхъ преступниковъ. Они поднялись по узкой винтовой лѣстницѣ, гдѣ на нихъ повѣяло холодомъ и мракомъ, хотя въ это время было лѣто и вездѣ цвѣли цвѣты. У коменданта въ рукахъ была большая связка ключей, бряканье которыхъ приводило въ ужасъ молодую лэди, пока они шли по крутой лѣстницѣ. Онъ остановился передъ дверью, окованной желѣзомъ и, выбравъ большой ключъ, съ усиліемъ открылъ замокъ. Затѣмъ, сдѣлалъ шагъ назадъ и, пропустивъ посѣтительницу, заперъ за нею дверь.
   Узникъ сидѣлъ у стола, слабо освѣщеннаго узкимъ рѣшетчатымъ окномъ и читалъ библію. Услыхавъ шумъ, онъ повернулъ голову, затѣмъ поднялся съ мѣста.
   -- Елизавета! проговорилъ онъ съ усиліемъ, не довѣряя собственнымъ глазамъ.
   Медленно подошла къ нему блѣдная прекрасная женщина; она едва держалась на ногахъ; Гевитъ поспѣшилъ подать ей стулъ.
   -- Елизавета, повторилъ онъ еще разъ, взявъ ея похолодѣвшую руку; въ эту минуту онъ не въ состояніи былъ преодолѣть чувство, съ которымъ успѣшно боролся впродолженіи многихъ лѣтъ.
   -- Я съ радостью встрѣчу смерть послѣ того, какъ я видѣлъ тебя, сказалъ онъ прерывающимся голосомъ. Мысль, что ты приходила ко мнѣ, будетъ сопровождать меня въ могилу... Онъ внезапно остановился. Простите... воскликнулъ онъ, опуская ея руку, милэди Клейполь... дочь Кромвеля!
   Она вздрогнула при имени своего отца, хотѣла отвѣтить ему, но слова замерли на ея губахъ.
   Онъ видѣлъ ея тяжелое душевное состояніе и это глубоко взволновало его. Любовь и чувство долга боролись въ его душѣ; онъ мысленно молилъ Бога поддержать его силы до конца.
   -- Милэди... сказалъ онъ, нѣтъ... позвольте назвать васъ просто Елизаветой, какъ въ былыя времена, когда я такъ часто посѣщалъ домъ вашихъ родителей въ Сентъ-Ивсъ. Объясните мнѣ, зачѣмъ вы пришли сюда?
   -- Чтобы спасти васъ, отвѣтила она глухимъ голосомъ, не поднимая глазъ.
   -- Слишкомъ поздно! Развѣ вы не знаете, что завтра будетъ произнесенъ смертный приговоръ?
   -- Но его могутъ отмѣнить! воскликнула съ живостью лэди Клейполь; ея прекрасные глаза, полные слезъ, съ любовью остановились на другѣ ея ранней юности. Умоляю васъ на колѣняхъ, не губите себя!
   Съ этими словами она бросилась къ его ногамъ.
   Гевитъ испытывалъ невыразимыя мученія.
   -- Я не знаю, чего вы требуете отъ меня, Елизавета? сказалъ онъ, ласково поднимая ее съ полу.
   -- Я прошу васъ объ одномъ, чтобы вы признали законность суда, потому что убѣждена въ вашей невиновности!..
   Лэди Клейполь остановилась и добавила вполголоса:
   -- Отецъ мой также не виноватъ... но его раздражаетъ вашъ отказъ признать власть верховнаго суда. Завтра васъ спросятъ еще разъ въ полномъ собраніи всѣхъ членовъ; скажите, что вы не признаете себя виновнымъ... произнесите только эти слова... въ этомъ нѣтъ лжи, и вамъ возвратятъ свободу...
   Гевитъ молчалъ.
   -- Обѣщайте мнѣ это! сказала она, и голосъ ея принялъ знакомый ему нѣжный оттѣнокъ, противъ котораго онъ не могъ устоять.
   -- Только передъ вами, Елизавета, я считаю себя обязаннымъ сдѣлать то признаніе, которое вы требуете отъ меня: я дѣйствительно не признаю себя виновнымъ въ тѣхъ преступленіяхъ, которыя перечислены въ обвинительномъ актѣ. Такъ, напримѣръ, меня считаютъ участникомъ заговора, цѣль котораго настолько возмущаетъ меня, что я не могу хладнокровно вспомнить о немъ. Затѣмъ, утверждаютъ, будто бы я велъ переговоры съ герцогомъ Ормондомъ, во время его тайнаго пребыванія въ Лондонѣ, и видѣлся съ его величествомъ въ Брюсселѣ или Бриджѣ (навѣрно не помню) и даже привезъ оттуда какіе-то письменные приказы и инструкціи. Но я говорю по совѣсти, что я ни разу въ моей жизни не встрѣчался съ почтеннымъ маркизомъ и, равнымъ образомъ, не могъ видѣться съ королемъ, потому что въ послѣдніе годы почти не выѣзжалъ изъ Сити и не былъ далѣе сосѣднихъ графствъ. Что же касается офицерскихъ патентовъ, которые хранились у меня, то они были переданы мнѣ сыномъ покойнаго сэра Товія, моего лучшаго друга, и съ того времени лежали у меня безъ всякаго употребленія. Теперь коснусь послѣдняго пункта, который считается главной уликой противъ меня, а именно, что меня нашли въ тавернѣ, среди заговорщиковъ. Но даю вамъ честное слово, Елизавета, что я пошелъ туда съ единственною цѣлью предостеречь несчастныхъ обманутыхъ людей, такъ какъ передъ этимъ случайно узналъ о грозившей имъ опасности...
   Лэди Клейлоль не въ состояніи была выговорить ни одного слова, такъ какъ слезы душили ее.
   Гевитъ продолжалъ:
   -- Разумѣется, нельзя оправдывать тѣхъ, которые безъ моего вѣдома вплели мое имя въ ихъ дѣло, зная заранѣе, какой отвѣтственности они подвергаютъ меня. Но теперь, когда все кончено, мнѣ остается только молить Бога, чтобы онъ простилъ тѣхъ, которые были причиной ложныхъ обвиненій, взводимыхъ на меня. Да помилуетъ Господь и тѣхъ судей, которые, на основаніи ложныхъ фактовъ, рѣшаются приговорить меня къ смерти; но я не стану защищать себя передъ подобнымъ судилищемъ!
   Лэди Клейполь еще разъ съ мольбой взглянула на него.
   -- Сдѣлайте это для меня, сказала она чуть слышнымъ шепотомъ.
   -- Еслибы вы знали, какъ мнѣ тяжело отказать вашей просьбѣ, но я не могу поступить иначе; лучше тысячу разъ умереть, чѣмъ купить себѣ жизнь измѣной и признать власть похитителя престола.
   Лэди Клейполь громко вскрикнула и закрыло лицо руками.
   -- Онъ мой отецъ! прошептала она.
   За дверью раздались торопливые шаги. Это былъ комендантъ, который услыхалъ крикъ лэди Клейполь и поспѣшилъ къ ней на помощь.
   -- Идутъ! сказалъ Гевитъ. Успокойтесь, соберитесь съ силами Елизавета. Господь да благословитъ васъ!
   Дверь отворилась; комендантъ стоялъ на порогѣ.
   -- Милэди? сказалъ онъ, вопросительно взглянувъ на нее.
   -- Сейчасъ! сказала она спокойнымъ голосомъ, хотя блѣдное лицо ея казалось еще безцвѣтнѣе.-- Такъ это ваше послѣдне слово м-ръ Гевитъ?
   -- Да, милэди.
   Черезъ минуту, тяжелая кованная дверь раздѣлила на вѣки лэди Клейполь и Джона Гевита.

-----

   Процессъ пятнадцати главныхъ участниковъ заговора настолько поглотилъ общее вниманіе, что весьма немногіе интересовались участью отставнаго полковника Франка Герберта, который былъ преданъ военному суду и приговоренъ къ разстрѣлянію. Но протекторъ замѣнилъ смертный приговоръ пожизненной ссылкой на одинъ изъ острововъ Вестъ-Индіи.
   Трудно выразить словами всѣ тѣ мученія, какія испытала въ это время одинокая, безпомощная и всѣми покинутая Оливія. Только разъ допустили ее на свиданіе съ Франкомъ, но и то въ присутствіи тюремнаго смотрителя; всѣ ея хлопоты, чтобы получить доступъ къ Гевиту окончились полнѣйшей неудачей. Наконецъ она рѣшилась на послѣдній шагъ, и отправилась къ своей бывшей подругѣ Елизаветѣ Клейполь. Хотя она знала, что Франкъ никогда не допустилъ бы ее до этого, такъ какъ считалъ бы подобный поступокъ величайшимъ для себя униженіемъ. Но она утѣшала себя тѣмъ, что обратится къ дочери Кромвеля, а не къ нему лично, вдобавокъ она будетъ просить не о помилованіи Франка, а только о дозволеніи видѣться съ нимъ и сопровождать его въ изгнаніе.
   Огромное зданіе Уайтголля со всѣмъ его великолѣпіемъ и массой наполнявшихъ его солдатъ привелъ ее въ трепетъ, когда она снова вошла въ него. Но на этотъ разъ ей казалось, что на немъ лежитъ какой-то неотразимо грустный отпечатокъ, уныло раздавалось въ ея ушахъ эхо шаговъ въ длинныхъ корридорахъ, на нее вѣяло могильнымъ холодомъ въ роскошно убранныхъ залахъ, гдѣ все напоминало несчастнаго Стюарта. Наступавшія сумерки еще болѣе усиливали ея мрачное настроеніе. Она вздрагивала при всякомъ неожиданномъ шумѣ.
   Сердце ея усиленно билось, когда она дошла до комнатъ леди Клейполь, ее тотчасъ же впустили, когда она назвала свою фамилію, подруга прежнихъ лѣтъ ласково встрѣтила ее. Но Оливія отступила въ ужасѣ, когда увидѣла лицо леди Клейполь, оно было блѣдно и безжизненно какъ у восковой фигуры, одни глаза горѣли лихорадочнымъ блескомъ; вѣки были красны отъ недавнихъ слезъ. Она лежала на кушеткѣ и была слишкомъ слаба, чтобы встать при входѣ Оливіи въ комнату.
   Когда она узнала о цѣли посѣщенія своей прежней подруги, то лицо ея покрылось слабымъ румянцемъ:
   -- Помоги мнѣ встать сказала она, пойдемъ къ лорду протектору.
   Затѣмъ, опираясь на руку Оливіи, она пошла къ отцу, комнаты котораго были рядомъ съ ея гостиной. Здѣсь не было часовыхъ, потому что протекторъ не могъ допустить мысли, чтобы кто либо или что либо отдѣляло его отъ любимой дочери, тѣмъ болѣе, что видѣлъ и ясно сознавалъ, что она не долго останется у него. Жизнь ея угасала съ каждымъ днемъ. Онъ не могъ быть постоянно при ней, но чувствовалъ сердечную потребность имѣть ее около себя. День за день онъ испытывалъ невыносимыя муки отца, который предвидитъ близкую потерю самаго дорогаго существа и напрасно простираетъ къ нему руки, чтобы удержать его.
   Но и самъ Кромвель былъ серьезно боленъ. Это была не одна только физическая немощь, вызванная походомъ въ Шотландію, силы его были истощены чрезмѣрнымъ трудомъ, который тяготѣлъ надъ нимъ. Горе снѣдало его сердце, ничто не потрясло его въ такой степени, какъ послѣдній заговоръ и его послѣдствія. Несмотря на усталость, онъ проводилъ безсонныя ночи. Его крѣпкій организмъ не вынесъ всѣхъ испытаній, какія выпали на его долю, и только желѣзная воля поддерживала его въ присутствіи постороннихъ людей. Но когда онъ оставался одинъ, то чувствовалъ постоянно увеличивающійся упадокъ силъ.
   -- Цѣль не далека, говорилъ онъ въ этихъ случаяхъ, я хотѣлъ посвятить свою жизнь родинѣ, но дѣло не кончено... Господь призываетъ меня. Онъ не оставитъ своего народа...
   Обѣ женщины застали его въ этомъ грустномъ состояніи духа. Онъ сидѣлъ одинъ въ своемъ кабинетѣ за письменнымъ столомъ, рука его лежала на большомъ листѣ бумагѣ, впалые глаза его были печально устремлены на полъ.
   Услыхавъ шаги, онъ всталъ съ мѣста, неожиданное появленіе Оливіи настолько взволновало его, что краска выступила на блѣдномъ лицѣ и глаза зажглись мимолетнымъ огнемъ. Онъ быстро подошелъ къ ней и хотѣлъ взять ея руку, но она не дала руки и упала передъ нимъ на колѣни.
   -- Ты пришла слишкомъ поздно! сказалъ Кромвель.
   Оливія ничего не отвѣтила, она даже не въ состояніи была заплакать, такъ какъ присутствіе этого человѣка производило на нее леденящее впечатлѣніе.
   Кромвель былъ оскорбленъ ея молчаніемъ, потому что увидѣлъ изъ этого, какая глубокая пропасть легла между ними. Чего ты хочешь отъ меня? сухо спросилъ онъ.
   Леди Клейполь отвѣтила за нее:
   -- Жена Франка Герберта проситъ дозволенія сопровождать своего мужа въ изгнаніе.
   Кромвель засмѣялся рѣзкимъ непріятнымъ смѣхомъ. Пристальный взглядъ его остановился на Оливіи.
   -- Если подобная участь кажется ей завидной, то она можетъ ѣхать.
   Оливія поднялась съ полу и въ первомъ порывѣ благодарности хотѣла взять руки Кромвеля, но, вслѣдъ затѣмъ, въ испугѣ отступила назадъ, поспѣшно обняла леди Клейполь и скрылась за портьерой.
   Кромвель проводилъ ее насмѣшливымъ взглядомъ.
   -- Неужели вы не понимаете, что для нея величайшее блаженство раздѣлить изгнаніе съ любимымъ человѣкомъ! сказала леди Клейполь, заливаясь слезами. Всѣ муки ада ничто, въ сравненіи съ тѣми страданіями, когда приходится хладнокровно ждать...
   Она не кончила своей фразы и въ изнеможеніи опустилась на кресло, стоявшее у стола.
   Соберись съ духомъ, дитя мое! Горькая чаша скоро минуетъ тебя, какъ она миновала меня! сказалъ Кромвель, указывая на листъ, лежавшій на столѣ.
   Леди Клейполь подняла голову, глаза ея широко раскрылись отъ ужаса, когда она увидѣла приговоръ верховнаго суда, осуждавшій на смертную казнь сэра Гарри Слингсби и д-ра богословія Джона Гевита.
   Приговоръ былъ подписанъ крупными буквами: Оливеръ II. Но это не былъ обычный смѣлый почеркъ Кромвеля; рука его замѣтно дрожала, когда онъ подписывалъ приговоръ.
   Ни одна черта не шевельнулась на лицѣ леди Клейполь, но когда Кромвель подошелъ къ ней, она протянула руку, чтобы отстранить его отъ себя. Это невольное движеніе поразило его въ самое сердце. Въ первую минуту онъ даже не могъ прійти на помощь дочери, которая лежала въ обморокѣ. Глядя на ея блѣдное лицо, осѣненное крыльями смерти, онъ живо представилъ себѣ луга С. Ивсъ и хорошенькую дѣвочку, которую онъ такъ часто носилъ на своихъ могучихъ рукахъ. Вспомнилъ онъ и короткое время ея дѣвичества, когда достаточно было одного взгляда ея прекрасныхъ глазъ, чтобы разсѣять его отъ возрастающихъ заботъ...
   Онъ наклонился къ ней и съ напряженіемъ прислушивался къ ея дыханію. Нѣсколько разъ онъ звалъ ее по имени, но все было напрасно.
   Наконецъ, она открыла глаза и съ рыданіемъ бросилась на грудь отцу.
   -- Ты опять со мной, воскликнулъ онъ, нѣжно прижимая ее къ своему сердцу; страхъ одиночества покинулъ меня! Надѣюсь, что Господь сжалится надо мной и наша разлука будетъ непродолжительная...
   Проводивъ больную дочь, онъ вернулся въ свой кабинетъ.
   -- Я долженъ еще окончить нѣкоторыя дѣла, задумчиво проговорилъ онъ. Посмотримъ сколько времени еще осталось у меня: іюль, августъ, сентябрь... почти три мѣсяца до роковаго дня... 3-го сентября, была битва при Дунбарѣ, при Ворчестерѣ, это день открытія моего перваго парламента!.. Внутренній голосъ говоритъ мнѣ, что я доживу до этого дня...
   Онъ открылъ дверь въ сосѣднюю комнату, гдѣ его ждалъ Турлоэ.
   -- Что новаго, милордъ, спросилъ онъ, обращаясь къ государственному секретарю.
   -- Оба полка, которые назначены вашимъ высочествомъ во Фландрію, готовы къ отплытію.
   -- Хорошо, я сдѣлаю имъ сегодня смотръ, завтра они должны двинуться въ путь; по моему разсчету Испанія положитъ оружіе черезъ четырнадцать дней, и Дюнкирхенъ останется за нами...

-----

   Джонъ Гевитъ и сэръ Гарри Слингсби были казнены 8-го іюня 1658 года. Три недѣли спустя умерла леди Клейполь среди ликованія Англіи по поводу блестящей побѣды, одержанной надъ испанцами и занятія Дюнкирхена. Въ Лондонъ прибыли посольства съ поздравленіями отъ иностранныхъ державъ; благородные соотечественники чествовали протектора великолѣпными празднествами, иллюминаціями, фейерверками. Но Кромвель чувствовалъ вокругъ себя тишину и безмолвіе кладбища. Онъ отказался отъ короны, предложенной ему парламентомъ, такъ какъ не нуждался во внѣшнихъ признакахъ величія при томъ ореолѣ, который окружалъ его голову. Онъ достигъ высоты своего могущества и славы, но потерялъ самое дорогое, что у него было на землѣ.
   Оливеръ Кромвель скончался 3-го сентября 1658 года. Однимъ изъ первыхъ распоряженій новаго протектора, Ричарда Кромвеля, было помилованіе бывшаго драгунскаго полковника Франка Герберта. Вѣсть эта настигла изгнанниковъ у береговъ Англіи, гдѣ корабль, который долженъ былъ отвезти ихъ въ Вестъ-Индію, былъ задержанъ противными вѣтрами.

"Историческій Вѣстникъ", тт. 11--14, 1883

   
   
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru