Ремизов Алексей Михайлович
Заветные сказы

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Царь Додон.
    Что есть табак.
    Примечания.
    Чудесный урожай.
    Султанский финик.

Алексей Михайлович Ремизов.
Заветные сказы

Царь Додон

   В некотором царстве, в некотором государстве царствовал сильный и могучий царь Додон. И было это царство богатое и сильное -- с краями полно, не насмотришься: всякий тут лес, всякая ягода, всякие птицы водились, и не только что хлеба было всем вволю, но и всякого добра и всего не в проед было, да и скотины развелось очень довольно.
   Задавал царь пир за пиром пьяные-распьяные, и было в его царстве веселье, как еще ни в одной державной стране, разливанное, и гости, отплясав ночь в три ноги, возвращались под утро домой без задних ног.
   Разными диковинками славился Додонов двор, и шла его слава далеко -- дошел слух до Кощея-бессмертного. И уж собрался сам Кощей в гости к Додону побывать, уж сел Кощей на ковер-самолет, да только сажен десять не долетел, потому что ему нельзя как-то в Русь и воротился домой.
   А диковинки и вправду были знатные.
   Жил у царя на чердаке ворон, -- ворон, если бывала надобность, пускался из слухового окошка за тридевять земель, приносил царю от Лягушки-царевны золотое яблоко, а с золотым яблоком живую воду и мертвую.
   Царь тем яблочком лакомился, а живую воду в квас подбавлял и всегда после бани с квасом кушал в свое удовольствие, а кстати, и чтобы век свой продлить -- подбадривал старую кость, приходящую в ветхость, мертвой же водой для развлечения мух да тараканов морил.
   Хранился у царя в хрустальной шкатулке перстень -- перстень, если метнешь его с руки на руку или на палец наденешь, так сию же минуту и перенесет тебя, куда хочешь.
   Царь шкатулку держал у себя под головами, а перстень надевал только раз в году на свои именины и то на обедню.
   В стойле стоял златогривый конь златохвостый и никуда на коне никто не ездил и никуда коня не выпускали, а была проверчена в конюшне щелка, через ту щелку все на коня глазели, да диву давались.
   У красного крыльца лежала свинка-золотая-щетинка, испускался от свинки свет такой сильный, и никакого другого не надобилось света, и других огней на царском дворе не зажигали: хоть в самую темень иди, не споткнешься и нечего бояться -- не разобьешь носа; трогать же свинку пальцами и гладить руками никому не дозволялось -- обнесена она была крепкой решеткой, и лишь издали кланялись свинке, поминали чушку добрым словом.
   По саду разгуливал олень -- золотые рога, днем златорогий любовался на себя в тихом озере, на ночь в пещеру спать уходил, и спал до зари, как простой человек.
   И жила еще у царя птица-колпалица, -- на птице куда хочешь летай, только было б птице что есть, а птица есть хоть и ела и не так чтобы много, да норовила за раз в один присест все запасы прибрать и волей-неволей отрезай пожирнее кусок от себя, да человечиной корми птицу, а то не летит.
   Царь на птице никуда не летал, а держал птицу в клетке над своим троном, и тут же у трона гусли висели самогуды и так сладко звяцали, уши развесишь.
   На дворе на привязи в собачьей конурке, как собака, сидела Ведьма: день под окнами ползала немытая, ночью тявкала по-собачьи.
   Как-то в сердцах предсказала Ведьма царю смерть от червя. И приказал царь Ведьму казнить, -- разложили на дворе костер и Ведьму сожгли, а червей всех, сколько их ни было, и какие только могли проявиться, велено было доставлять ко двору и давить, а которые юрки, тех на месте приканчивать.
   Высоко сидел царь Додон на перловом вырезном троне в красных веселых палатах. Окружены были царские палаты трехстенною крепостью, на стенах наведены были струны с колокольчиками.
   Сидел царь высоко во всей своей царской государевой славе, давил червей да лакомился золотым яблочком, а вкруг него все гости да все пьяные, плетут рассказ, поют, пляшут, удивляются царским диковинкам.
   А диковинки и вправду царские!
   Но из всех диковин диковинка, чудо из чудес, диво из див, росла дочь у царя царевна Олена -- краса неоцененная, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

* * *

   Прошло там сколько, не год, не два, и стали вести носиться, что поспела царевна невестой под венец. И стали из иных земель цари, короли да принцы к Додону съезжаться, и стал царь Додон собирать царскую свадьбу.
   А пока приданое готовили, удальцы женихи свою удаль перед царевной развертывали. И перевернулось все царство Додоново: очень уж царевна была всем завидлива и зарился всякий в жены себе царевну взять. И бранились, дрались соперники, убивали друг друга до смерти, резали прямо ножами, а не то так иным делом изводили.
   Вот заструнили струны, зазвенели колокольчики -- наступили смотрины царские. И пошли сваты со свахами невесту охаживать, приданое-добро смотреть, всякую мелочь вдоль и поперек отрагивать, во все запускать свой глаз, такие дотошные, -- да так и обычай велит.
   И не мало, не много, целый день трудились -- одного серебра, сундуки ломятся! -- и лишь под вечер согласно решение вынесли: порухи нет никакой, невеста красавица и все, как надо быть, во всей красе царской, и лучшей невесты поискать не отыщешь. А ловкостей разных -- няньки да мамки научают этому делу невест -- порассказала царевна на загладку сватам так много, и пальцев для счета не хватит, и такие хитрости выказала, что и сами сваты, народ дошлый, да и те не выдержали, совсем очумели, да впопыхах вон, сломя голову, в сени дух перевести.
   И только с сыпильным мешочком, подвязав его себе крепко, вернулись сваты к царевне.
   Уж готовились ударить во все колокола, готовилась царевна выбрать себе мужа, а царь зятя, как вдруг чей-то лихой глаз открыл в царевне такое... и когда про такое сват перешепнул на ухо свату, и с уха на ухо всем стало известно, всех такой отороп взял, и в миг весь Додонов двор ровно языком слизнуло.
   Повскакали женихи со сватами живо на коней, а свах кто за что -- кто за седло, кто на хвост, и все до одного поминай, как звали!
   И с той поры никого, хоть бы кто, хоть бы самый завалящий принц, никто не являлся женихом к царю.
   Посылал Додон сватов от себя, сулил царь полцарства отдать, и рад-то был царь с диковинками расстаться, лишь бы выдать дочь -- да один у всех сказ:
   -- Не можем, да не годимся. Не годимся, да не можем!
   Одна-одинешенька не весела томилась царевна. Утром выйдет в сад, бродит, как тень, и только посеред дня заходила на птичий двор кормить любимых цыцарок.
   А царя совсем старость осилила, и от живой воды пользы не стало. И хоть червяков всякий день давил Додон с сотню, а то и побольше, да смерть не обманешь: червем подползет она, ой, червь, ой, зубатая!
   И задумался царь, думая себе, гадая крепкую думу, как быть, да чтоб и все было. Думал царь, думал и вздумал думу: велел царь созвать со всего царства всех, сколько ни есть, бояр, всех-на-всех в красные свои палаты.
   И сошлись к царю бояре все, расселись по местам, порасправили бороды и начали думать, как быть, да чтобы и все было. Думали-думали, уж думали-думали, гадали-гадали и то думали и се думали и так и этак прикладывали и ничего не выдумали.
   Так и разошлись.

* * *

   А жил у царя во дворцовой клетушке один человек, а звали его Лука-водыльник, а был он, водыльник, не велик, не мал, но такой, что всякому приметен: сухонький, востренький и всего-навсего об одном-единственном глазе, да и тот не в показанном месте -- во лбу над носом, а уж догадлив -- ни на какую стать.
   Появился Лука в Додоновой земле, еще когда Додон молод был и большие войны вел, уходя, бывало, на долгие сроки со своей сильною ратью в дальние земли, а появился Лука просто чудом из темного подземного царства, где люди в кадках с водою живут и все впотьмах делают.
   Не везло Луке на первых порах, все прошибался, все не по-людски выходило, ну, да потом попривык и уж так во всем наловчился, что и самые первые комнаты -- покои царские у царя прибирал и птице-колпалице клетку чистил.
   И случилось однажды, отправился Додон войной на Дракона, а Луку, как верного человека, поставил при вороне находиться и, если что ворону понадобится, все исполнять беспрекословно.
   И случилось с Лукой о ту пору одно невеселое дело.
   Пристрастился Лука у ворона живую воду пить и, не зная меры -- до воды Лука большой был охотник -- в один прекрасный день так опился, что пришлось попа звать, Луку соборовать. Суток трое бились с больным, воду из него трубами выкачивали и только на четвертые сутки, как царю с войны воротиться, с Божьей помощью кое-как отходили беднягу. И с той самой поры почувствовал Лука к воде отвращение, и никогда, даже богоявленской, никакой ни капельки ее в рот не брал, а питался круглый год ягодой, кореньями да калеными орехами.
   Еще больше приблизил царь Луку и со временем назначил его главным вельможей, а любил его как родного, и за сметливость особенно -- и как бывало v них меж собой что сказано, так было и сделано.
   А Лука умел угождать царю: из ничего, просто так, сделает тебе кошелек бумажный или так на языке играть примется, что всякий со смеху помрет и всякому поплясать охота, если даже и невмоготу тебе.
   А тут у Луки обнаружилось вдруг такое пречудесное качество, что царь, не зная уж чем еще наградить Луку, приказал вписать Луку о здравии в поминанье на вечное поминовение: поминать Луку во всех церквах и здешних и нездешних вечно.
   Бог знает, каким образом, и неизвестно откуда, сыпался из Луки вроде пепла песок какой-то желтый, и как, бывало, сядет Лука с царем судить да рядить, так после обязательно целый мешок этого песку соберут, а то и с лишком. А известно, на Додоновой земле песку самородного и в помине не было, и всякий этим песком, слегка просушив, и пользовался. И наклали из Лукина песку посреди столицы Додоновой гору высоченную, чтоб на Красную горку солнце встречать, на Маслену с горки кататься.
   Вот какой был этот Лука хитрец -- важный человек.
   И надо же такому случиться, незадолго до смотрин царских отправился Лука на богомолье и пропал на долгое время.
   В какие страны заходил одноглазый, по каким монастырям и угодникам молился, ничего неизвестно, а может, просто-напросто лазил к себе в темное подземное царство и там коротал дни в кадке со своими одноглазыми приятелями, кто ж его знает!
   И когда вернулся Лука, Додонова царства узнать нельзя было.
   На царском дворе все приуныло: цветы в саду стали вянуть, деревья сохнуть, трава поблекла, а царь мышей уж не топчет.
   Тридцать три года стукнуло царевне -- тридцать и три, и красна, краше нет ее в свете, а толку никакого.
   Разведал Лука дело -- Лука до всего доберется! -- забрал золотую мерку, да с меркой тихонько и прошмыгнул в терем к царевне, вымерил всю ее меркой да с меркой прямо к царю и, не говоря худого слова, перед царем мерку и стал раскладывать. А как разложил всю до последнего кончика, в глазах у царя так и помутнело.
   Уж на что сам Лука не в пример другим: другой раз затруднительно бывало Луке с места на место передвинуться, ровно б привязал ему кто полено к поясу, да и то куда!
   Тут-то вот царь все и понял.
   -- Нельзя ли его каким образом достать, чтобы было в пору?
   А Лука подумал, подумал, да и говорит:
   -- Слышал я, что за девять девятин в десятом царстве у Таракана такие водились, да кто ж их знает, может, и перевелись.
   -- А ты что ни дать, дай, а уж достань, Бог с ним, что тараканский.
   Так и порешили.
   И дал царь одноглазому службу: ехать Луке к Таракану искать царевне подходящее.
   Не малое время околачивался Лука со сборами -- и мылся и чистился и всякие платья примерял, чтобы на люди честь-честью показаться. И когда все справил по-хорошему, сел на коня, сверкнул глазом и в путь пустился.
   Едет Лука долго ли коротко ли, близко ли далеко ли, только доехал до стояросового дуба, а под дубом человек лежит, не-весть-чем желуди с дуба сшибает.
   Поздоровался Лука с Желудиным.
   А Желудиный и говорит:
   -- Далеко ль, молодец, путь держишь?
   -- А вот, -- говорит Лука, -- у царя Додона есть дочь Олена, тридцать и три года... красна, краше нет, так послал меня царь искать ей жениха.
   Желудиный только крякнул.
   Тут Лука вынул Оленину мерку и ну раскладывать: раскладывал, раскладывал, дошел до кончика...
   -- Э, нет, не моя, поезжай дальше! -- отмахнулся Желудиный.
   Лука было выспрашивать и то и другое, и нет ли у кого так чтобы в пору, а Желудиный и в ус не дует, знай себе желуди с дуба сшибает.
   Делать нечего, попенял Лука Желудиному, пришпорил коня и дальше в путь.
   Ехал Лука, ехал, подъезжает к речке, а на берегу стоит себе человек так не очень казистый, а между тем протянул не-весть-что канатом -- перевоз держит. Люди всякие за него цапаются и паром тащут.
   Заприметил Луку Канатный, поздоровался.
   -- Сколь далече, молодец, путь держишь?
   -- Да вот, -- говорит Лука, -- у царя Додона есть дочь Олена, тридцать и три года... красна, краше нет, так послал меня царь искать ей жениха.
   Канатный только крякнул.
   Лука за мерку и ну раскладывать, а как дошел до кончика, задергался Канатный, инда волны пошли.
   -- Э, нет, не моя, поезжай дальше!
   Не весело едет Лука.
   Пропало, видно, дело, хоть назад возвращайся: не будет мужа царевне, некому будет передать и царство, пропадет Додоново царство.
   И только что это подумал, как захрапит под ним конь и ни шагу.
   Осмотрелся Лука: что за причина? И глазу не верит: перед ним табун лошадей, а не-весть-что обогнулось вокруг табуна да концом в кобылу, а пастух окаянный лежит да придерживает.
   Увидал и Луку Табунный, поздоровался.
   -- Далеко ль, молодец, путь держишь?
   -- Да вот, -- говорит Лука, -- у царя Додона есть дочь Олена, тридцать и три года... красна, краше нет, так послал меня царь искать ей жениха.
   Табунный только крякнул.
   Вынул Лука мерку и ну раскладывать: раскладывал, раскладывал, разложил всю до самого кончика да и еще вершков семь от себя на запас пустил.
   -- Ага, -- закричал Табунный, -- самая моя.
   Оробел Лука, не знает, что и делать -- и так уж и сяк к Табунному прилаживается.
   -- Вот то и то тебе, братец, дам.
   И золота ему сулит и всякую всячину представляет, только бы согласился к Додону ехать -- больно уж подходящее.
   А Табунный и говорит:
   -- Да я и так с удовольствием, только надо сюда двенадцать троек пригнать, да обмотать его клубками покрепче да на телеги класть, а тогда поедем.
   Сверкнул Лука глазом. Не прошло и минуты, ровно из-под земли, стали двенадцать троек, а ниток -- целые версты -- и туда и сюда, знай только обматывай.
   И сейчас же, не медля, принялись мотать. Мотали, мотали, прикрутили его да на телеги и в путь.
   И одно поле проехали -- ничего, и другое -- благополучно, а третье попалось да как на грех кочковатое, возьми да и растряси его, а оно во всю свою длину длинную и вытянулось.
   -- Эй, -- кричит Табунный, -- отстегните пристяжных да заезжайте вперед, больно мошкара всю головку заела.
   Что тут делать, отстегнули, заехали, глядь, а головку -- какая мошкара! -- двенадцать волков вот как теребят.
   Бросились на волков, отогнали, да слава Богу, уж столица рукой подать.
   Народу высыпало видимо-невидимо, завидели молодца, все диву дались.
   А Табунный не-весть-чем как размахнется, да прямо в пепельную гору -- в Лукин песок весь с головкой и въехал.
   Тут кто с чем: кто с топором, кто со скребком -- тянули, тянули, насилу из горы его вытащили.
   Заструнили струны, зазвенели колокольчики, ударили во все колокола да скорее за свадьбу.
   Царь Додон на радостях приказал у свинки-золотой-щетинки решетку разломать, чтобы все свинку трогали, а Луке одноглазому, осыпав его с головы до ног золотом, два глаза вроде человечьих вставить велел; птице-колпалице крылья подрезали, чтобы не было птице соблазна на человечину зариться; оленя златогривого к высокому столбу привязали, чтобы на виду был олень, а червей, если остался еще хоть один червяк, всех повелел помиловать.
   И задал Додон пир на весь мир.
   И я там был, мед-пиво пил, по усам текло, а в рот не попало.
   
   1907 г.

Что есть табак. Гоносиева повесть

   Многие суть басни о табаке на соблазн людям написаны. Говорят тако: произрастает он из червоточного трупа блудницы, другие же на Иродиаду валят, будто из ее костей ветренных, а третьи совсем несуразное порют, подсовывая корень табачного зелья Арию заушенному, его внутренностям -- потрохам смердящим.
   И все сие ложно.
   Повесть, которую я расскажу вам, любимые мои, поведал мне некий древний старец Гоносий, до полвека лет недвижно и в гробном молчании простоявший дни свои в тесном и скорбном месте у гроба Господня.
   Вот что рассказал мне древний старец Гоносий.

* * *

   Некогда на Судимой горе на самой плеши стоял старый-престарый монастырь. И многое множество монахов и чернецов спасалось на Судимой горе. Были такие старцы, что даже самих себя по имени не знали и, кроме молитвы, ничего не помнили и ни крошки в рот не брали: ни хлеба, ни смоквы, ни финика; и никакого питья не ведали, даже квасу не пили, а питались лишь от благоухания своего, играючи с небесными птицами, зверями и зайцами.
   Не раз нападали разбойники и осаждали монастырь, но молитвами честных отцов бывали отбиты, понося урон и в людях и добычею.
   Пречудные чудеса творились на плеши и знамения объявлялись разные.
   Забирались на плешь шестоноги со Львовыми головами и девки с рыбьим хвостом, то подвернется который с шестью собачьими мордами на теле, выстоит всю службу и, благословясь, вместе с богомольцами восвояси уйдет, то под билом медвежонок с человечьим лицом привязан к вервию спит. А то раз закинули сети, а в сетях вместо рыбы чудо морское: голова, лоб, глаза и брови человечьи, уши тигровы, усы кошачьи, борода козья, рот львовый и на боку жабра, а вместо зубов костяной обод. Окрестили чудо морское, -- при монастыре оставили: ело оно хлеб да молоко, хорошо ело, не жаловалось, а на двор никогда не ходило.
   Из-за моря показывалась Гарпия змеехвостая, выползала Медуза мордастоногая, пел Сирин -- птица райская и Алконост -- птица павлинопышная, утешая святых отшельников гласом своим сладкопесневым.
   Залетали и другие птицы красноличные, имущие по паре воловьих рогов и естество женское; под благовидным предлогом потоптавшись, несли яички пестрые.
   Всякий день и час открывались нетленные мощи, раки коих точили исцеление и недуг врачевали, выходило угодников видимо-невидимо во славу Господа.
   И стекалось на гору богомольцев и странников -- про-ткнуться некуда, и такое бывало скопление, хоть топор повесь; захожие дровосеки так свои топоры и вешали, чтобы не пропало.
   Лай, рев, крик, мурлыканье, -- куроклик, мышеписк, ухозвон, окомиг, -- хоть тебе что, угомону не взять!
   Огорчало нестроение, печалило: придумывал преподобный отец игумен, придумывал, а поделать ничего не могли, сами старцы безымянные посоветывать ничего не могли.
   И все шло по стару, как стало.

* * *

   Был в монастыре один песоподобный монах Саврасий, втерся он в монастырь неведомо откуда, неведомо что сотворив в миру. Ходили слухи, что от юности своей жил он у одного царя за разбоем и много пролил русской крови, но рука из облака вышла ему и повела его на славную плешь в преславный монастырь.
   Так, ни кожи, ни рожи, высокий и постный, одна челюсть большая, другая поменьше, а нос громадный до невозможности.
   И как пришел он в монастырь смирный и незадирчивый и все мощи лобызает, потом могилы копать примется для новопреставленных и все черные работы исполнять, какие в труд человеку кажутся.
   Так прожил он многие лета в молчании и борении, впоследствии же времени с благословения игумена заюродствовал, и ни единой твари откровения не было, что под видом смиренника поселился в монастыре сам Диавол.
   Бывало, как станет припекать солнышко, выйдет Саврасий на огород, совлечет с себя вретище, ляжет где в грядку, этими самыми своими частями прямо на припеке, и лежит. Поналетят мухи, сядут ему на них и почнут ходить, и взад и вперед, жужжа, ходят, сладостных соков напиваются -- уливы блудной. И ходят и поедают эту уливу невозбранно вплоть до вечерен.
   Вскоре и вся братия, зря Саврасиево действо, поддалась примеру да по обедне всем собором прямо на огород да, обнажив эти части, на грядки ложится и лежит, привлекая и питая мух дерзких.
   И стала через этого Саврасия такая тишь да благодать по всей плеши горной, только и слышно, что муха.
   Она проворная и ловкая водилась в монастыре с немалым избытком и вдоволь: лапки юркие, щекотные -- шевелят, забирают -- все жилки переберет, не насытишься, -- юлы какие-то неподобные, щекоча и томя истомами.
   Не нахвалится игумен, не нарадуется, глядючи на братию. И не раз, умиляясь, совлекал преподобный с себя свой белый хитон, примащивался, как поудобнее, и предавался мухам съедению.
   Еще больше скоплялось богомольцев и странников, поучались подвигу, и немало мирян обратилось в те времена в подвижников.
   Но вот прошло красное лето, пришла зима, установился санный путь, пришлось братии покинуть огороды.
   И заскучала вся плешь, напал извод и тошнота великая.
   В келии у Саврасия стояла печурка, на этой печурке сидели кишки и желудки да, свесив ножки, лапша висела, тут разводил Саврасий мравиев.
   Этими мравиями он и пользовал плешь от тошноты и извода великого.
   Всякий день брал Саврасий сосуд глиняный -- добрые хозяйки соленый и отварный гриб в таких сосудах с пользой сохраняют -- и отпускал таковой на каждого брата с двунадесятью мравиями.
   А вся братия, сидя по келиям в тишине и молчании, вынимала эти самые свои части и, положа все в сосуд целиком к мравиям, предавалась воле Божией -- их насыщению.
   И омраченные дивились все диву невиданному, благодарили Господа за ниспослание брата верного и любовного, -- ангела-хранителя во образе Саврасия.

* * *

   Спасалось в монастыре два инока -- два горбатых старца: одного звали Нюх, а другого Дух, оба неразлучные неотлучно пребывали у мощей нетленных.
   Горбатые, скорбные, мучимые мышью: по мыши от рождения у каждого старца сидело в ухе и зло сосало мозг; и для облегчения пили многострадальные воду из кальной лужи, ею только и держались.
   Этим-то старцам велел игумен, опутанный сетями вражьими, сочинить заживо Саврасию акафист.
   Размышляя как-то о сочинении, вышли старцы поразмяться, забрели в лесок и шли так по лесу, радуясь и похрустывая снежком, вперяя очи в небесные высоты. И видят, выходит им навстречу из оврага мужик, а голова у мужика не мужикова, а птичья. Ахнули тут старцы, окрестились да с помощью Божией, запустив аркан, арканом мужика и поймали. Тотчас благополучно отвели в монастырь, там поместили в келию к чуду морскому, которое в ту пору разными рукоделиями занималось и вело себя прилично.
   Тут взялись скорбные пытать мужика: осмотрели тщательно, какого он есть пола, и найдя, что ни того, ни другого, добивались имя его, но птичья голова ничего не отвечала. И подрезывали старцы тело его острыми ножичками, и подваривали пятки его в смоле, воске, олове, но птичья голова ничего не отвечала.
   Не добившись толка, вознамерились богоугодные привести чудо лесное ко святому крещению. Обуреваемые же сомнением, решили наперед испытать: не бесовский ли оно подкидыш?
   Кормили его мертвечиной -- иного не ело.
   Нюх был горбатее Духа, а потому, как более видному, предстояло ему совершить это испытание.
   И вот на Пущенье, заговляясь блином и варениками, от последнего вареника заложил Нюх себе сыр за щеку и, предавшись сну, не глотая, проспал с ним до утра понедельника пущеной недели. В понедельник вынул сыр из-за щеки, благословясь, положил его под мышку и неприкосновенно носил до Великого Четверга -- Страстей Господних.
   Когда ударили к Страстям и погнал Дух мужика с птичьей головой в храм Божий, Нюх следом за ними, не пивши, не евши, к мощам на свое место.
   Возжгли свечи страстные, вышел игумен двенадцать евангелиев читать, тут Нюх тихонько сыр из-под мышки вынул.
   И что же он видит?
   Все вверх дном, пакость на пакости, -- глазу не верит.
   Заголя зад, скачет округ аналоя преподобный игумен, да на сопели ладно и лепно наигрывает, так ладно и лепно, и вся братия, все богомольцы, странники, калеки, убогие, сухие, слепцы, хромцы, расслабленные, безногие скачут и пляшут с трещанием, прыткостью, -- и взвизгивают, орут во всю глотку, гогочут, притопывают, причичикивают, -- пошевеливают плечом, идут вприсядку -- туда ногу, сюда ногу -- такого откалывают, ничем не остановить.
   И лают -- собачьи морды строят, и мяукают -- кошачьи морды строят; трясут бедрами, вихляют хребтом, кивают головой: прыгом, в пыху блудят -- не выговоришь, таким блудом, таким смесением -- не перечислишь.
   А из царских врат, подъятый на воздух, Саврасий с красным цветком в руке, бросает в иноков красные цветы, распаляет храм жаром сатанинским.
   И сам Нюх, не совладав с собой, бросил четверговую свечку, да, подобрав рясу, коленце за коленцем пошел выкидывать.

* * *

   Очнулся старец на третий только день Пасхи в ночь в своей убогой келии и хочет молитву выговорить, а язык не повинуется -- прилип к гортани: ни кипятком, ни клещами, ничем не отдерешь.
   Много старался Дух, много положил сил, но и Дух не помог, только десну разворотил, да в ухе мышь спугнул, так что и свету не взвидел старец.
   И стал с тех пор каждую полночь Саврасий к нему в келию таскаться, и говорил:
   -- Нюх, отдай мой сыр!
   Так мучил, так томил, и рад бы Нюх отдать ему сыр, лишь бы отвязаться от Диавола, да не помнит уж, куда в затмении сыр запрятал, а может быть, и съел? помнит, будто ел что-то в плясании и блуде мерзкое, -- а может быть, под языком прилипши? -- и ничем не зацепишь.
   Саврасий тянул свое:
   -- Нюх, отдай мой сыр!
   И плакал старец слезами горькими, созывал братию и игумена; приходила братия, приходил игумен, -- показывал Нюх знаками пляс, блуд, смесение и непотребства, какие видел и испытал на собственной шкуре за Страстями Господними -- в Великий Четверг.
   Покивала братия головами, соболезновал игумен, -- думали: совсем брат рехнулся!
   И плакал старец слезами горькими и, не видя себе ниоткуда помощи, опечаленный непониманием, вострил глаз, зорко следил за Саврасием.
   На Русалочий Великдень в четверг на Зеленой неделе с раннего утра, помня о смертном часе, забрался Нюх с этими целями в кустик у келий Саврасия и, выставив горб наружу, будто сук, ждал невидимый нечистой полночи.
   И с полночи ночь всю слышал, как что-то подходило к окну Саврасиеву и пело, подходило и пело. Но выглянуть из-за кустика не решался старец и, как ни разбирало любопытство, не посмотрел, боялся: не вытек бы глаз на беду и не попортить бы себе член какой нужный.
   Только на заре вылез блаженный из-за своего кустика, огляделся да, осенив себя крестным знамением, прямо к окну след смотреть, а след и не разберешь: не то козий, не то медвежий, и козий и медвежий разом, -- носом понюхал: песий, а опекиши лепешечками -- заячьи.
   Одному Господу известно, что все это значило

* * *

   На плеши мирно и тихо текла жизнь.
   Возлежала братия на огородах с мухами и распинала плоть свою, долбя в томлении частями своими этими сочные огородные тыквы, иные в лес уходили -- зеленый частым гребнем стоял лес, заманивал иноков прохладой, муравьиными кочками и грибом пухлым, а иные на реку шли -- широкая, кишмя киша рыбами, полотенцем растянулась голубая река, -- там ловили рыб и пользовались для этого дела живыми их мохнатыми жабрами.
   Одно чудо