Позняков Николай Иванович
Рыцари

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    (Повесть из школьной жизни).

Николай Иванович Позняков

Рыцари

(Повесть из школьной жизни)

I
Сногсшибательное известие.

   -- Что это ты так долго? Я ждал, ждал. Наконец-то дождался.
   -- Да нельзя было, барин. Я и сама ждала. Хотела уж уходить. Наконец вынесли. Очень извинялись, что долго задержали.
   Барин, которому было не больше лет 13, а попросту сказать -- гимназист III класса, Всеволод Действиев, принял от кухарки письмо, вскрыл конверт и стал читать, считая грамматические ошибки, в которых сам уж повинен не бывал:

"Голубчик Действиев!

   Мы все очень жалели, что тебя сегодня не было в гимназии. Что с тобой? У нас тут целое событие, даже больше -- целое происшествие. Небывалый случай! Позор для нас. Вся гимназия потрясена. Все в ужасе и в злобе. Представь себе: вместо Шамборана у нас будет не преподаватель, а учительница. И не француженка, а русская. Воображаю! Возмутительно! Вышло какое-то новое правило, что теперь в младших классах могут учить дамы. Дамское сословие! Каково! Как это тебе понравится? Конец, значит, бараньему царству, а будет овечка. В гимназии будут бонны и гувернантки, и мы им должны повиноваться как мужчинам. Ни за что! Фига с маслом! У нас уж решено устроить ей бенефис. В первый раз она придёт в понедельник. Узнает нас. Приходи, пожалуйста. Поправляйся. И ты должен участвовать в избиении младенца. Итак, будем ждать. Приходи же. Твой Кира Бузов.
   Ах, да! Я совсем забыл. Ведь, ты просил написать тебе, какие уроки к понедельнику"...
   Далее следовало сообщение, что объяснялось в классе по алгебре, и что задано к понедельнику по истории, немецкому языку и Закону Божию. А в конце, спешным почерком, неразборчиво стояло:
   "Воображаю, как она уберётся, когда мы окажемся победителями.
   Прости, что я так долго задержал прислугу: но, ведь, надо же было сообщить тебе новость. В самом деле, это -- нечто небывалое, сногсшибательное".
   Прочитав это "сногсшибательное" известие, Действиев пошёл из своей комнаты в будуар своей матери. Там сидела она в глубоком кресле, с вязаньем в руках, и чрез вязанье читала книгу, которая лежала вправо, одной половиной у неё на колене, а другою -- на ручке кресла.
   -- Мамочка, к тебе можно?
   -- Можно, Веся. А что тебе?
   -- Представь, у нас в гимназии новость. Сегодня открылась. Бузов пишет.
   -- Какая новость?
   -- Сам баран у нас больше не будет. Вместо него будет не учитель французского языка, а дама... или барышня... уж не знаю наверное.
   Последние слова Веся произнёс как-то небрежно, скосив голову в сторону и немного скривив губы.
   -- Вот как! В самом деле, это новость. Прежде в мужских гимназиях не было учительниц, а теперь, слава Богу, вводятся.
   -- Слава Богу, мамочка?
   -- Да, голубчик.
   -- И ты это говоришь, мамочка?
   -- Конечно, мой милый.
   -- Мамочка, а мы-то!.. Мы уж решили ей бенефис закатить!..
   -- Какой бенефис?
   -- Какой? Уж будет помнить! -- с похвальбой, блеснув глазами и вскинув голову кверху, произнёс мальчик.
   Видно было, что он чувствовал обиду, -- что задорный тон его товарища задрал и его, и что вопросы матери дали ему почувствовать ещё сильнее оскорбление и унижение своего достоинства. Мать посмотрела на него и не сразу ему возразила: ей удивительно и интересно показалось, что за странный укол своему самолюбию могли почувствовать мальчики в этой новости. Воспользовавшись молчанием матери, Веся повторил ещё задорнее и заносчивее:
   -- Такого перцу закатим, что не поздоровится!
   -- Что ты, что ты, Весенька?
   -- Пускай себе убирается подобру-поздорову! Скатертью дорожка!
   -- Напрасно, милый... И ты-то чего горячишься? Посмотри: ведь, ты на себя не похож. Покраснел, глаза горят... Нет, ты, должно быть, совсем нездоров. Недаром вчера жаловался. Лечь бы тебе надо.
   -- Что ты, что ты, мамочка? Мне сегодня совсем уж ничего. Голова не болит. А я так... -- он замялся и вдруг выпалил. -- Принципиально!
   -- Принципиально? Откуда у тебя слова такие? И понимаешь ли ты это? Ну, пойми, что принципиально? Что? Принципиально хочешь скандал делать?
   -- Ах, мамуся, разве это скандал? Рассудите сами...
   -- Нет ты, милый, рассуди, а не я. Сядь вот сюда, на скамеечку, сядь, успокойся. И не горячись. Ну, сел?.. Теперь скажи спокойно, чего ты разъерепенился? Ведь, учат же учительницы в думских школах -- и в женских, и в мужских. Учат же, ведь, и в земских народных... Всё, ведь, учительницы.
   -- Да, но, ведь, там кафульки совсем, малюсенькие ребятки, младенчики, -- решил, было, Веся.
   -- Младенчики? А вы-то далеко ль от них ушли? Тебе 13, и там есть мальчики лет по 13, по 12. Это во-первых. А во-вторых, чем будет виновата ваша новая учительница, что вам не хочется учиться у женщины? В усах и во фраке разве всё дело, а не в знании и не в умении преподавать? Зачем же вам на неё-то обрушиваться? Она-то лично при чём тут?
   -- Да... но всё-таки... -- начал, было, Веся, но замолчал.
   Он не нашёлся, что продолжить. Доводы матери, произнесённые рассудительно и спокойно, начали уже действовать на него, расхолодили его внезапный пыл и целыми рядами предъявленных вопросов поставили его в затруднение.
   -- И ещё пойми, -- продолжала мать, -- теперь курсы французского языка для девушек поставлены превосходно. Некоторые научаются владеть языком так же свободно как родным. И в таком случае гораздо лучше, если у вас будет русская, хорошо знающая французский язык, чем ваш Шамборан, которого вы же сами постоянно вышучивали за то, что он коверкал русские слова.
   -- И вместо "Преблагий Господи" читали у него пред уроком за молитвой "Ах, вы, сени мои, сени!" -- добавил Веся.
   -- Ну, вот видишь... Ты и сам находишь, как это всё было неподходяще. Пусть ваш Шамборан уходит лектором французской литературы: в университете он будет вести свои лекции сплошь на французском языке и не будет смешон; а у вас пусть будет какая-нибудь Марья Ивановна или Авдотья Сидоровна, которая вас всё-таки чему-нибудь да научит. Теперь ты, я думаю, убедился, что незачем было горячиться, хоть это и было "принципиально"...
   Последнее слово мать произнесла немножко в нос и при этом подмигнув сыну. На это он согласился:
   -- Да, действительно, мамочка, это мы сгоряча не рассудили.
   -- Да, наконец, и то надо принять в соображение, -- вспомнив ещё, добавила мама, -- не по-рыцарски это как-то, не по-джентльменски. В наше время это было бы позором для мужчин -- нанести оскорбление даме да ещё вперёд сговорившись, целым скопом. Фи! Des jeunes hommes pas comme il faut. Вообрази: приходит в класс к вам какая-нибудь Екатерина Антиповна, ничего не чует, сама против вас ничего не замышляет, идёт, потому что её пригласили как лицо, на которое возлагают большие надежды, и вдруг -- ей бенефис, грандиозный, торжественный, сенсационный скандал... даже "принципиальный"... -- тут Веся уж не выдержал и фыркнул, а мать продолжала развёртывать пред ним картину. -- Представь: кричат, пищат, кто лезет под парту, кто вскакивает на стол, кто петухом поёт, кто швыряет к кафедре апельсинную корку... Вообрази себе её положение... За что? Почему? Отчего? Зачем? Знаешь, это недостойно даже школяров старой, дореформенной школы, а не то что воспитанных мальчиков нашего обтёсанного изнеженного времени.
   -- Да, действительно, -- подтвердил опять Веся и, вставая со скамеечки, задумчиво продолжал, -- надо будет предупредить Бузова. Мамочка, ты позволь опять послать Елену в гимназию: я Кире письмо напишу.
   -- Изволь, голубчик. Пускай Елена сходит. Постарайся разубедить его, хоть это, я верю, не так-то легко.
   -- Нет, уж я постараюсь. Наверно, удастся.
   И Веся уже засел в своей комнате за письменный столик и спешно, под живым впечатлением разговора, почти дословно пересказывая мамины доводы, набрасывал своему приятелю письмо, полное порицания этому восторгу и злорадству, которыми дышало послание Бузова.
  

II
Из прошлого трудовой семьи.

   В маленькой квартирке Собьюнских стояла тишина. Было утро. Прислуга ушла в лавку за провизией; старушка Собьюнская отправилась в церковь к обедне помолиться за свою дочку, поблагодарить Бога за дарование им нежданной радости и просить у Него успеха дочке в её новом деле, а сама дочка, Варвара Никандровна, согнувшись над письменным столиком, усердно вчитывалась в несколько книжек -- словарей и учебников, -- и чувствовалась у неё в сердце тревога, хоть и не безнадёжная. Напротив, с тревогой соединялась и некоторая бодрость: на минувшей неделе она получила выгодное приглашение в учебном заведении. Да и в каком ещё! -- Куда она никак не ожидала попасть, о каком даже мечтать не смела!.. О! Теперь им будет легко! Чёрные дни миновали. Слишком билась в своё время её мать, оставшись по смерти мужа с двумя детьми на руках и без пенсии за его службу, а также и без всяких сбережений, потому что был он на частной службе и получал маленькое жалованье, на которое им еле можно было сводить концы с концами. Чего-чего только не приходилось ей делать, за что не приводилось браться, лишь бы прокормиться и давать образование дочери и сыну. В первое время, пока не нашлось более подходящих занятий, были такие тяжёлые месяцы, что нужда заставляла браться даже за чёрную работу. И бралась, -- и ходила стирать и гладить подённо, да ещё и рада была тому, что подвёртывалась хоть такая работа. "Бывают же, ведь, люди, у которых и этого нет", -- утешала себя Вера Хрисанфовна и безропотно несла свой тяжкий крест, ни на минуту не теряя надежды и упования на лучшее, светлое будущее. К тому же, и данных у неё для этого было немало: она была хорошо образована и знала музыку. Не было уроков музыки -- она стирала бельё подённо; нашлись уроки музыки, репетирование в семействах, переводы для газеты, -- перестала стирать бельё, бегала по урокам, сидела ночи над переводами, считала "раз, два, три, четыре, раз, два, три, четыре", сидя у рояля, за которым какая-нибудь блондиночка или брюнеточка, зевая от скуки, разучивала монотонные экзерсисы; а вечером, когда не было переводов, уложив спать Вареньку и Арсения, садилась за бельё и до глубокой ночи, до ломоты в пальцах, до колотья в глазах метила бельё для магазина, вспоминая знаменитую "Песнь о рубашке" Томаса Гуда... Никакою работой не брезговала она и говорила: "Всякий труд благороден", и несла его упорно, спорко, убеждённо, бодро; а когда тяжело ей становилось, и голову клонило ко сну, она подходила к кроватям Вари и Сени, любовалась на мирные лица спавших деток, потом шла к комоду и, открыв ящик, считала, сколько там набралось денег для взноса за них по гимназиям, и высчитывала, сколько ещё надо приработать, чтобы хватило и на эти взносы, а также и на подарки им к празднику, и на маленькую, хоть очень маленькую и дешёвенькую дачку. Вот и подарки к празднику бывали куплены, и в театр -- правда, на дешёвенькие места -- дети иногда ходили, и дачку удавалось нанимать; а там дети резвились и отдыхали среди зелени, цветочков и таких же как и они сами каникулярных ребятишек, -- отдыхали и поправлялись, чтобы опять начать трудную, сырую, мрачную петербургскую зиму, согреваемую и освещаемую только тёплым и ясным приветом безгранично любящей труженицы-матери. Но тягучая зима вновь сменялась весеннею ростепелью, а там опять дачка, а там опять серая осень, и гнилая зима, и мартовская грязь, и снова дачная хибарка из барочного, дырявого леса, но с милым, приветливым садиком, с троекратным в день купаньем в голубом озере, с густым-густым молоком и утром, и вечером, и во всякое время дня, и с надеждами на скорое уж окончание курса гимназии и на дальнейшее образование. "Тогда маме легче будет!" -- мечтали Варя и Сеня, гуляя в парке или сидя в лодке, -- он на вёслах, она у руля. Около тихо расплывалась вода из-под лодки; изредка кое-где рыбки, плескаясь, разводили круги по стеклянной глади озера, позолоченной заходившим за гору солнцем; издали сельская жизнь заявляла о себе людскими голосами и коровьим мычанием, или мирно перешёптывались в парке липы с берёзами под пробегавшим ветерком, словно аккомпанируя отдалённым переливам майского соловья, и прохлада весеннего вечера, охватывая молодых людей, как бы проливала им в сердца бодрую, свежую струю крепнувшей в природе и в них самих мужавшей молодости и трудоспособности. И так хорошо им становилось, и такие счастливые, полные надежд на будущее и веры в него, обвеянные любовью к жизни и к людям, шли они домой благодарить свою дорогую мамочку за всё прошлое, за все её адские муки, недоспанные ночи, за её изболевшее ради них сердце, истомлённую ради них душу. Тут, на тесном балкончике, у столика, окружённого деревянными скамейками и заставленного всякою снедью, в виду пёстрого, весеннего цветничка, ласкавшего и радовавшего глаз, у блестящего, ярко начищенного самоварчика, за мирною беседой около своей мамочки молодые люди решали вперёд своё будущее: на следующий год Варя поступит на педагогические курсы (вступительного экзамена держать не надо: она кончает гимназию с медалью), Арсений же будет в VII классе и может давать уроки; уроками же может заниматься в вечерние часы и Вавочка; на инспекторов можно понадеяться; они так любят и Сеню, и Варю, что, наверно, предоставят им уроки; уроки даст также и мама; может быть, маме удастся получить переводы не только для себя, но и для Вареньки: тогда маме будет легче, куда легче... Заживут они на общий заработок, и будет у них общая казна: мама -- кассир, Варя -- секретарь, а Сеня -- бухгалтер. Эта трудовая идиллия, всё более и более назревая с каждым днём, сокращала им лето, и они не жалели, что оно проходило так скоро: они ждали осени и переезда в город, чтобы скорей осуществились их мечты. Настала зима, -- и всё пошло так, как они мечтали на балкончике в своём саду, или в парке, или на озере. Вере Хрисанфовне стало легче; завелась у них общая казна, и уже не так чувствительны были для них эти взносы за ученье и покупки книг, которые приходится производить одновременно в начале учебного года; можно было юношам позволять себе и больше удовольствий, а также радовать маму разными сюрпризами: порадовала она их когда-то -- теперь настала очередь им. Но ещё больше радовали они её теперь своею нежною, трогательною любовью к ней и своими успехами. Годы летели незаметно. Оглянуться не успела семья Собьюнских, как Арсений кончил гимназию и стал студентом, а Варя покончила с педагогическими курсами и поступила на курсы французского языка, чтобы усовершенствоваться в нём. Покончено и с этим, -- а с осени она уже получает два класса в немецком пансионе; репутация устанавливается быстро, сразу, прочно и громко; проходит два с небольшим месяца -- и ей уж предлагают занять место учительницы французского языка в младших классах мужской гимназии. Приглашение выгодное и ответственное: с одной стороны, они все трое будут обставлены теперь уже так, что если бы ни брат Арсений не имел уроков, ни у Веры Хрисанфовны не было ни уроков, ни переводов, -- они всею семьёй могли бы существовать на Вавочкин заработок; с другой стороны, на ней лежит ответственность за то, чтобы защитить и отстоять пред противниками идею женского труда: женщину уже допускают преподавать в мужском учебном заведении, женщину признают пригодною и способною для такого сложного, серьёзного, ответственного дела. И она -- недавно ещё сама гимназистка Варечка Собьюнская, а ныне Варвара Никандровна, -- она одна из первых должна послужить этой идее и доказать её справедливость.
   Вот почему такою тревогою наполнилось её сердце, и такой холодок пробегал у неё по спине, когда она в то памятное воскресенье склонялась над словарями и учебниками, готовясь к завтрашнему пробному уроку. Тревога и волнения её теперь понятны каждому, и поэтому разъяснять их мы не будем.
  

Глава III,
в которой столько же приятного, сколько и неприятного.

   -- Ты всё сидишь, моя крошечка?
   -- Крошечка всё сидит, мамулечка, всё зубрит к завтраму.
   -- А я уже успела Богу намолиться. Обедню отстояла и потом в часовню на мосту мимоходом забрела, свечку за тебя поставила. Вот милости прислал, моя цыпуленька.
   -- Спасибо, мамулечка, -- ответила Варя, жмуря глаза, и подставила лицо материнским поцелуям.
   Та так и осыпала ими лоб, щёки, глаза и сбегавшие у висков завитки сухих каштановых волос, а руками поддерживала дочери подбородок и густую причёску сзади.
   -- Люблю, когда ты меня ласкаешь: так легко на душе, как будто я ещё маленькая... Так и вспоминаются те дни, те годы...
   -- Ах, не вспоминай, крошечка! -- прервала мать. -- Не надо... Тяжело было... Вот тяжело!
   -- Зато, мамулечка, есть чем вспомнить. Хорошо то, что переход сильный и резкий. Всё изменилось, ни малейшего намёка на прежнее. Теперь мы Крёзы: у тебя уроки, у Сенечки уроки, а у меня в двух заведениях! Теперь Сеня может себе велосипед купить новый, хороший фотографический аппарат. А ты, мамулечка, совсем бросишь уроки...
   -- Нет, нет, зачем же это?
   -- Об этом я мечтаю, мечтаю, мечтаю!..
   -- Пока силы есть, отчего же не работать?
   -- Нет, нет, мечтаю, мечтаю. Уж как ты себе там хочешь, а мечтаю. И бросишь. Надо же отдохнуть когда-нибудь.
   -- "Ибо и фонтану надобно отдохнуть", -- сказал Козьма Прутков? -- пошутила мать.
   -- Конечно! Не надрываться же без конца! Теперь мы, я тебе говорю, Крёзы... И больше ничего!
   -- Нет, больше! -- послышался из соседней комнаты мужской голос. -- Ротшильды, Штиглицы, братья Елисеевы!
   -- Скажите, пожалуйста! Он дома! А я думала -- его дома нет: притих там -- и ни гу-гу...
   -- Нарочно притих: вижу -- сестра готовится к профессуре, завтра пробная лекция предстоит, вступительная... Ну, как же тут шуметь? Я и притулился.
   -- Хорошо тебе... Смейся, смейся... А мне-то каково? У меня вся душа в пятках...
   -- Милочка Вавочка, не тревожься, голубонька... не бойся, не беспокойся, -- уговаривал Арсений, выходя из своей комнаты. -- Во-первых, знаешь, ведь, не Боги горшки обжигают, а во-вторых, поверь, что любой гимназист ни бельмеса не знает во всех этих passé défini и participe présent. И нечего тебе бояться, а ждать только нужно завтрашнего дня с бодрым духом и с открытой грудью.
   -- Ах, Сенечка, ну, как ты, в самом деле, не понимаешь?.. Или не хочешь... понять. Ведь, не гимназисты же мне страшны. Я вполне допускаю, что любой гимназист знает меньше моего... может быть, в сто, в тысячу раз меньше знает. И не их я боюсь. Но, ведь, на первый урок начальство может прийти...
   -- И придёт. И что ж тут такого? И милости просим! -- горячился Арсений Никандрович. -- Его-то и нужно с бодрым духом встретить. Начальство само тебя пригласило; значит, оно тебе верить и к тебе доброжелательно. Не в нём, милочка, дело; а уж если хочешь знать, я тебе скажу, в ком.
   -- В ком же дело? -- уж несколько задорно спросила сестра.
   -- А вот в ком. Я, голубушка, гимназию знаю: я сам, ведь, гимназию прошёл.
   -- Ну, говори же, Сенечка, -- торопила Варя нетерпеливо.
   -- Дело, милая, не в твоих познаниях: в них не сомневаются ни гимназисты, ни, само собой разумеется, -- начальство. А затруднение тебе предстоит встретить от самой натуры гимназии, от самой натуры мальчишек. Как увидят, что на кафедру села девица да ещё молоденькая, может быть, неопытная в обращении со школьниками, -- ну, и начнут каверзы строить. Это уж -- как Бог свят. Поверь. Наверняка, к этому, вот, тебе, надо приготовиться. Тут уж следует в бой идти грудью вперёд и ни на шаг не отступать. Твёрдо идти надо, прямо. Шагом -- марш!
   -- Что ж они могут сделать? -- изумилась Варвара Никандровна.
   -- Ну, уж это, матушка, трудно предсказать в точности. Но что будут попытки самого скверного свойства, это я тебе говорю наверно. Об заклад бьюсь, -- хоть на все наши Штиглицевские миллионы сразу.
   -- Вот это неприятно, -- сказала Варя в раздумье.
   -- Это очень даже неприятно, -- подтвердил брат.
   -- Что ж ты ей этого раньше-то не сказал, Сеня? -- упрекнула его Вера Хрисанфовна.
   -- Признаться откровенно, мамочка, не хотелось огорошить её, -- нашего милого профессора, я, ведь, знаю, хорошо, ведь, понимаю, что ей тяжело и боязно выслушать это. А тут к слову пришлось, -- ну, и сказал, решился -- выпалил. И заметь, Варюша, всё дело в первом дне. Как поставишь себя с первых же уроков, так и пойдёт дальше. Заметят в тебе непоколебимость, непреклонность, твёрдость, что не теряешься, не идёшь на уступки, не впадаешь в тон просьбы, -- и сразу же прекратят всякие попытки. А чуть только проявишь нерешительность, застенчивость, сконфузишься, замнёшься, -- пиши пропало! Потом не уроки будут: целый ад кромешный развернётся, пойдёт такое хулиганство, что хоть в бегство обращайся от него... Я таких учителей помню: и у нас такие случались.
   -- Сенечка, да что ты её пугаешь? Не даёшь ни отдыху, ни сроку, -- остановила его мать.
   Но он горячо возразил ей:
   -- Нет, мамочка, это очень верно: к этому надо приготовиться...
   -- Да, мамочка, это хоть и неприятное предупреждение, -- вступилась и Варвара Никандровна, -- но необходимо вперёд, так сказать, вооружиться нравственно, набраться геройского духа. Об этом надо подумать...
   -- Ну, вот, ты ещё не завтракала, ничего не кушала сегодня, а сколько уж пережила: и работала всё утро, и теперь вот этот разговор... Сядем-ка лучше, ребяточки, завтракать. И чего стоим все трое? В ногах правды нет, говорится. Пойдём, пойдём скорей.
   Сели кушать. Сначала помолчали, как бы усваивая себе и переживая только что народившиеся впечатления. Потом Вера Хрисанфовна, посмотрев долгим взглядом на дочь, сказала:
   -- И похудела же ты за эти дни, цыпулечка! Подумаешь -- горе какое переносить приходится. Глаза-то как ввалились!
   -- Ничего, мамуля, -- кротко отозвалась Варвара Никандровна и опустила глаза.
   -- Именно "ничего", -- иронически подчеркнул Арсений. -- Даже досада берёт! Ничего -- а сама тревожится, волнуется и... худеет даже!
   -- И в самом деле, Варюша, ты бы отдохнула немножко...
   -- Грамматики эти все насквозь прогрызла, а чего-то боится!.. Удивительно! -- ворчал брат.
   -- Сенечка, милый, не сердись, -- взмолилась Варя, -- не буду трусить, я уже теперь знаю, чего надо опасаться.
   -- Да, именно, опасаться, а не бояться.
   -- Ну да, Сенечка, да. Только ты-то не сердись.
   -- Пошла бы, в самом деле, куда-нибудь: развлеклась бы хоть немножко, -- продолжала Вера Хрисанфовна прописывать свои успокоительные рецепты. -- Ну, например, к Зое Викентьевне зашла бы, у неё бы посидела; она тебя так любит, так бы тебе рада была.
   -- А и в самом деле, мамулечка! Вот идея! -- оживилась Варя. -- Я, ведь, у неё вообще давно не была... Да и новость свою, о гимназии, ей ещё не сообщила. Пойдём после завтрака вместе, Сеня.
   -- С удовольствием, голубка. С тобой куда угодно и когда хочешь, лишь бы ты была спокойна и счастлива.
   И, допив кофе, они оделись и отправились к своей любимой знакомой, Зое Викентьевне.
  

Глава IV,
где рассказывается, как один мальчик переменил своё "принципиальное" намерение.

   -- На конке поедем? -- предложил сестре Арсений, когда они вышли на улицу.
   -- Не стоит на конке. Лучше пройдёмся немножко. Засиделась я. Да и недалеко тут.
   И пошли молча, каждый со своею думой: он -- о сестре, она -- о завтрашнем дне. Ноябрьский день охватывал и пощипывал лёгким морозцем; снег хрустел под ногами; извозчики сновали на санках, покрикивая на своих лошадей и на пешеходов. Небо было ясно; воздух бодрил и веселил.
   -- Чего мы идём, как в воду окунутые, Вавочка, а? -- спохватился Сеня.
   -- Не знаю, голубчик. Всё как-то о будущем думается.
   -- Ничего, милаша. Смотри, как кругом всё бодро, весело... Жизнь кипит, бьёт ключом... А ты носик повесила... А ещё педагог!.. Педагогу нужна бодрость, а то у него и ученики будут кисляи.
   Повернули в улицу, в другую, подошли к подъезду большого дома, поднялись по лестнице и позвонили у двери. За дверью послышался голос:
   -- Не надо, Лена: я сам отопру.
   Замок щёлкнул, дверь распахнулась, и шустрый черноглазый гимназист отступил на шаг, чтобы пропустить гостей в квартиру.
   -- А! Варвара Никандровна! Арсений Никандрович! Здравствуйте.
   -- Здравствуйте, Веся. Мама дома?
   -- Дома. Позвольте, я помогу вам снять.
   -- Не беспокойтесь, я сама.
   -- Нет, уж позвольте.
   -- А папа дома?
   -- Ушёл куда-то. Позавтракал и ушёл. Не сказал, куда. Пожалуйте. Мама будет очень рада, -- приглашал Веся, тот самый Веся Действиев, которого мы вчера слышали так горячо спорившим с мамой. И, кинувшись вперёд гостей через зал к маминому будуару, он оповестил громким шёпотом. -- Мамочка! Собьюнские -- Варя и Арсений Никандрович!
   -- А-а! -- протянула Зоя Викентьевна. -- Сколько лет, сколько зим... Совсем нас забыли... С сентября месяца, кажется, не были.
   -- Нет, Зоя Викентьевна, помним, помним... Только, вот, некогда очень. Поверите ли, по горло дел!.. Или нет, больше, чем по горло...
   -- Выше головы?
   -- Положительно, выше головы. И ещё прибавляется. У меня новость, и очень интересная. Хочу с вами поделиться. Я думаю, вы порадуетесь.
   -- И у меня новость, которая вас касается.
   -- Какая?
   -- А у вас какая?
   -- Нет, вы прежде скажите свою.
   -- Нет, кроме шуток, новость интересная и для вашего будущего может иметь большое значение. Новое правило, совсем новоиспечённое. И старайтесь скорей воспользоваться случаем, чтобы не опоздать. В мужских гимназиях теперь могут преподавать новые языки в младших классах особы женского пола.
   -- В самом деле, Зоя Викентьевна? У вас такая новость? -- весело и плутовато смеялась Варя, вся сияющая, румяная с морозу.
   -- Приятно смотреть на вас, -- заметила Зоя Викентьевна, -- так и пышет молодостью и счастьем. Я уж вчера и сегодня думала о вас. И, если бы вы не пришли сейчас, сама пошла бы к вам предупредить, чтобы вы торопились, не пропустили бы случая.
   -- Зоя Викентьевна! Да зачем мне торопиться, когда...
   -- Ах, милочка, ну, как же не торопиться, когда у них вот, -- Зоя Викентьевна кивнула головой на Весю, -- в его классе вместо ушедшего француза уже назначена учительница, русская.
   -- В самом деле? Уже назначена? -- притворно-печальным тоном пропела Варенька и склонила голову набок.
   -- Назначена, да. И завтра уж первый урок даёт. А вы говорите: зачем вам торопиться!
   -- Вы говорите -- русская учительница?
   -- Да.
   -- А как её фамилия?
   -- Не знаю, Варенька, не слышала. Это ему товарищ писал... Он, видите, вчера не был в гимназии, нездоров был, ему и написали про эту новость.
   -- Не был в гимназии? -- строго обратилась Варвара Никандровна к Весе. -- А урок мне завтра ответишь?
   -- Вам? -- вскрикнули в один голос и Веся, и Зоя Викентьевна.
   -- Мне, да. Я хоть и русская, но немножко странная фамилия, как будто не совсем русская.
   Зоя Викентьевна кинулась целовать Вареньку и приговаривала:
   -- А! Хитрая! Молчит, ничего не говорит... И слёзным таким тоном: "Назначена? А как её фамилия?" Поздравляю, дорогая. Уж и не знаю, слов не нахожу...
   -- А главное то хорошо, что мамочке можно будет уроки бросить. Надо же ей когда-нибудь отдохнуть.
   -- Позвольте-с! А кто же будет Весю музыке учить? -- строгим голосом спросила Зоя Викентьевна.
   -- Найдётся кто-нибудь. Мало ли есть учительниц?
   -- Но таких симпатичных как Вера Хрисанфовна мало.
   В это время Весе, который стоял тут всё время, прислушиваясь к весёлому разговору, и сам весело улыбался, прислуга Елена подала письмо.
   -- Это откуда? -- спросил он.
   -- Из гимназии сторож принёс.
   -- Ответ просит?
   -- Нет, ушёл. Отдал и пошёл себе. Ничего не сказал.
   Веся прочитал надпись на конверте, и вдруг всё его лицо покраснело, даже шея зарделась. Он вскинул взор к матери. В глазах его сверкали живые огоньки.
   -- Мамочка, какие свиньи! Вот подлецы-то!
   -- Что ты, что ты, Веся? Что за выражения?
   -- Не могу, мамочка... Я весь дрожу.
   -- Да в чём дело? Покажи.
   -- Посмотри. Это ответ на письмо, которое я вчера написал ему после нашего разговора.
   Веся подал матери письмо, и она прочитала вслух:

"Его Высоконеперескочешь
Храброму Лыцарю
Личарде Действиеву".

   -- Ну, и что же? -- сказала она. -- Глупо, и больше ничего.
   -- Воображаю, что там внутри, мамочка!
   -- Я думаю, что не стоит и читать. Разорвать и в печку. С такими посланиями одно только и может быть обращение.
   -- Нет, мамочка, интересно, до чего они дошли... Воображаю!
   -- Ну, если интересно, прочитай. По-моему только не стоит себя расстраивать.
   -- Это насчёт вас, Варвара Никандровна, -- сообщил Веся, вскрывая письмо.
   -- Как насчёт меня?
   -- По поводу того, что вы будете у нас за француза.
   -- А разве там уж известно, что я буду?
   -- Нет, не про вас и