Погосский Александр Фомич
Из заметок проезжего

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   Складчина. Литературный сборникъ составленный изъ трудовъ русскихъ литераторовъ въ пользу пострадавшихъ отъ голода въ Самарской губерніи
   С.-Петербургъ, 1874
  

ИЗЪ ЗАМѢТОКЪ ПРОѢЗЖАГО *
1846--1847.
(ОЧЕРКЪ).

   * Другіе отрывки изъ этихъ "Замѣтокъ" были напечатаны: "Крикъ" въ 1859 году въ Военномъ Сборникѣ, "Темникъ" въ 1831 году въ Современникѣ и "Старикъ" въ 1867 году въ Военномъ Сборникѣ.
  

....Скажи, на что бы
Выростали колыбели, гробы
-- Если нѣтъ завѣтной цѣли имъ!...
Вер...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

I.

   По условію, охотники должны были собраться на "Вульфову Рудку" въ 4 часамъ утра. Я проспалъ: было уже почти четыре часа, когда я проснулся -- и то благодаря ржанію лошадей и бряцанію сабли коннаго лѣснаго объѣздчика, который разбудилъ и всю мою благополучно-храпѣвшую команду -- двухъ адмиралтейскихъ мастеровыхъ и топографа.
   -- Треба спишаты! настойчиво докладывалъ объѣздчикъ.-- Въ пять минутъ мы были на коняхъ и немилосердно тряслись въ сѣдлахъ черезъ сжатыя поля, промоины и овраги. Съ пригорка я съ удовольствіемъ увидѣлъ надъ паростникомъ тонкую голубую струю дыма.
   -- Сэ Вулька! увивалъ нагайкой объѣздчикъ.
   "Вульфова Рудка", "Вулька", "Рудня" -- имена урочищъ, очень часто встрѣчаемыя по западному краю. Что именно значатъ "Вульки и Рудни" въ эти филологическія тонкости я не вникалъ, но знаю, что подъ ними всегда оказывается корчма съ жидомъ въ мочевинѣ и на ней непремѣнно гнилой мостъ съ бродомъ.
   За паростникомъ открылась вся "Вулька". У корчмы расположились десятки разныхъ бричекъ, нейтчанъ, чертопхоекъ и возовъ съ выпряженными лошадьми; немножко въ сторонѣ отъ нихъ возвышалось блестящее "ландо", запряженное цугомъ четверней, въ краковской сбруѣ. По-одаль корчмы строился сермяжный фронтъ въ бараньихъ высокихъ шапкахъ, съ палками въ рукахъ. Черный, какъ ворона, жидокъ обносилъ по фронту водку: шапки по очереди снимались, и каждый изъ крестьянъ выпивалъ свой шкаликъ и утирался полой сермяги. Это -- "трактовались" загонщики. Ихъ было повидимому болѣе 200 человѣкъ. На лѣвомъ флангѣ -- псари; десятка два своръ гончихъ, то лежали, то сидѣли, дрогнувъ, то путались въ сворахъ и взвизгивали, приводимыя въ порядокъ выжлятниками.
   Передъ корчмой въ двухъ-трехъ кучкахъ стояли охотники, покуривая и бесѣдуя оживленно.
   -- А-а! наконецъ-то! встрѣтилъ меня лѣсничій, и отозвавшись съ тонкой ироніей о "столичныхъ" охотникахъ, предложилъ прежде всего познакомиться съ графомъ Гроховскимъ, окольнымъ магнатомъ и патріархомъ всей "полюющей" (охотящейся) братіи на 300 верстъ кругомъ, и съ сыномъ его, прекраснымъ и "ученымъ" молодымъ человѣкомъ.
   Общество охотниковъ -- до тридцати человѣкъ, было крайне разнообразной внѣшности: тутъ были чемерки, венгерки, кожушки, сюртуки -- въ числѣ ихъ два-три форменныхъ; всевозможныя шапки, картузы и мурмолки. Усы -- закрученные, тонкіе, спущенные по запорожски и просто сливающіеся съ бородой. Оружіе и охотничьи доспѣхи всѣхъ сортовъ и калибровъ на многихъ было расположено со вкусомъ, на иныхъ въ изобиліи. Два-три гладкія лица, нарочито вооруженныя, все-таки почему-то напоминали второстепенныхъ божковъ Олимпа; одно изъ нихъ, всѣмъ улыбающееся, даже прямо походило на купидона. Но это оказался становой.
   Познакомясь кой съ кѣмъ, я пробирался въ графу,-- онъ встрѣтилъ меня жестомъ благоволѣнія. Фигура его была замѣчательна: высокій, худой, сѣдой, но рачительно причесанный и примазанный, онъ былъ въ зеленомъ рейтъ-фракѣ съ большими темной бронзы пуговицами, въ щегольскихъ ботфортахъ, въ охотничьемъ картузѣ и въ палевыхъ лосинныхъ перчаткахъ. Высокій накрахмаленный воротникъ, брызжи на груди и манжеты изъ-за рукавовъ, придавали какой-то, не то средневѣковой, не то балетный характеръ его костюму. Самое лицо, желтоватое, худое и серьезное ничего не выражало, кромѣ увѣренной и безвредной важности. Онъ съ достоинствомъ подалъ мнѣ руку, сказалъ нѣсколько любезностей, какъ охотнику, и кстати ввернулъ, что графы Гроховскіе изъ рода въ родъ слыли страстными охотниками и что лучшими часами своей собственной жизни онъ считаетъ проведенные въ "полѣ", въ пріятномъ обществѣ лучшихъ изъ людей -- охотниковъ.
   Я скромно отвѣтилъ, что хотя я, какъ городской житель, и худшій изъ лучшихъ, но всякій разъ въ обществѣ охотниковъ ощущаю нравственное свое усовершенствованіе.
   Пошлость пошла бы далѣе, но подошелъ сынъ графа; старикъ отрекомендовалъ его: графъ Вацлавъ -- такой же-де, какъ и я: истинный охотникъ.
   Молодой человѣкъ, серьезной наружности, былъ очень хорошъ собой. Мы пожали другъ другу руку; въ эту минуту раздался голосъ распорядителя охоты -- лѣсничаго.
   -- Господа, по мѣстамъ!-- Потомъ краткая инструкція: не шумѣть, не курить и по мелкой дичи не стрѣлять. Загонщики и псари уже потянулись по смугу за очеретъ, подъ предводительствомъ своего атамана. Нами заправлялъ старый казакъ запорожскихъ статей, съ длинной одностволкой черезъ плечо, съ торбой и рогомъ черезъ другое.
   -- Съ Богомъ, панове! Гайда!...
   Мы направились къ опушкѣ лѣса, темнѣвшаго шагахъ въ двухстахъ отъ корчмы.
   Впереди шли человѣкъ десять охотниковъ, потомъ молодой графъ съ оруженосцемъ отца своего,-- это былъ коренастый казакъ, черезъ-чуръ уже изувѣшанный ягдташемъ, патронташемъ, рожкомъ, флягой и пистоньеркой; онъ несъ свое и графское оружіе -- богатую, съ серебрянымъ приборомъ и золотой насѣчкой двустволку.
   Графъ шелъ со мной и продолжалъ прерванную повѣсть о родовой страсти графовъ Гроховскихъ къ охотѣ: "я охотился въ Бѣловѣжской пущѣ, на Кавказѣ, въ Абиссиніи, въ Шотландіи, а теперь -- дальше своихъ "Палестинъ" не посягаю: времени нѣтъ!" прибавилъ онъ, вздохнувъ, какъ бы избѣгая ссылки на причину поочевиднѣе -- окончательную дряхлость свою.
   Лѣсная шуба или опушка густыми желто-зелеными купами орѣшника и мелкой поросли ярко выдѣлялась на фонѣ синѣющаго дубоваго лѣса; правѣе лѣса спускался по косогору терновый кустарникъ, за нимъ ивнякъ и еще ниже -- сочилась мочежина, похожая на усохшее русло рѣки; по ней торчалъ сперва рѣдкій и невысокій, а далѣе все гуще и выше тростникъ. Солнце поднималось противъ насъ; по золотистому востоку рѣзко обрисовывались темныя вершины старыхъ дубовъ, мѣстами ихъ синеватыя кудри точно раздвигались, пропуская яркій лучъ зари, а въ прогалинахъ чернѣли развилистые сучья суховершинника и сухоподстоя. Мы вошли въ лѣсъ; тамъ лежала тѣнь, и прозрачный воздухъ между сѣрыми стволами деревьевъ, какъ будто курился, чѣмъ дальше, тѣмъ гуще, и совсѣмъ синѣлъ въ перспективѣ. Надъ нами стоялъ неподвижный сводъ густой и крупной листвы. Шаги и тихій говоръ охотниковъ были отчетливо слышны: въ лѣсу царствовала заревая тишина.
   -- Тихо, панове! обернувшись шепнулъ казакъ. Все смолкло. Только тамъ и сямъ чиликали и перепархивали проснувшіяся пташки, глухо ворковалъ лѣсной голубь и иногда рѣзко, будто осерчавъ, выкрикивалъ картавый стрекотъ сои.
   -- Звиря бачитъ! оглянувшись прошепталъ оруженосецъ графа. Графъ сопѣлъ и скользилъ по травѣ своими ботфортами; хрипота старческой груди его играла въ тишинѣ мѣрно.
   Мы подошли къ склону лѣснаго косогора; насажденіе рѣдѣло и пошло мельче, кустарники чаще. Здѣсь вдоль лѣса тянулась долина и внизу на скатѣ ея, за опушкой ивняка чуть колыхался густой очеретъ. Легкія повѣвы утренника иногда пробѣгали зыбью по его вершинамъ точно по зеленой степи. Предводитель нашъ началъ уставлять охотниковъ: шаговъ черезъ 60--70, подъ деревомъ или за кустомъ стоялъ, охорашиваясь, то усатый шляхтичъ, то гладкій чиновникъ, или по" самые глава заросшій баками панъ экономъ, или вахмистръ. Всѣ они улыбались и потрогивали свои шапки при проходѣ графа; онъ благосклонно кивалъ головой.
   Очередь дошла до молодого графа, но казакъ кивнулъ мнѣ и указалъ на дерево: "лисъ буде!" шепнулъ онъ; графъ сдѣлалъ мнѣ "ручку"; я остался. Шагахъ въ 50-ти за мной, на самомъ, какъ мнѣ послышалось, "звѣриномъ тропу", вагахъ пригласилъ остаться подъ деревомъ графа; за деревомъ помѣстился его оруженосецъ. Еще далѣе сталъ молодой графъ. Черезъ четверть часа шаги удаляясь смолкли, все притихло -- и я услышалъ даже біеніе моего сердца.
   Въ лѣсной тишинѣ, въ напряженномъ ожиданіи перваго отдаленнаго крика загонщиковъ, и еще пуще -- перваго лая тявкнувшей гончей -- невольно сдерживаешь дыханіе и не только далекій щебетъ пташки, но и шелестъ травы подъ пробѣжавшимъ кротомъ -- все слышится отчетливо, преувеличенно, все видишь въ одно мгновенье изощреннымъ взоромъ, ни одно беззвучное движеніе не пройдетъ незамѣченнымъ. Кругомъ ко всему становишься внимательнымъ и кажется чувствуешь свою человѣческую,-- превосходящую способность всякаго звѣря,-- чуткость. Вотъ промелькнула въ вѣтвяхъ бѣлка и прислушивается не замѣчая тебя; въ травѣ у ногъ твоихъ задрались и шерчатъ двѣ букашки, издали жужжитъ пчела... Точно какой-то невидимый лѣсной хоръ въ глубокой тишинѣ готовится грянуть свою дикую симфонію и чуть пробуетъ свои странныя ноты... Тишина начинаетъ топить, сердце бьется сильнѣе...
   Тамъ и сямъ щелкнули курки -- охотники на сторожѣ.
   И вотъ -- слышится звукъ трубы, слѣва далекій выстрѣлъ, справа -- другой, загудѣли голоса и мѣрное, тонкое взлаеванье. По вершинамъ лѣса, кажется, прошелъ трепетъ, смягчая дикіе диссонансы акордовъ...
   Позади шелестнулъ кустъ, и чуть слышимый топотъ удалясь смолкъ -- это стрѣканулъ заяцъ, либо хитрый и осторожный волкъ, первый почуя облаву.
   Приближаются перекликающіеся голоса и ровный лай... И вдругъ прорвался зычный вскликъ: а ту его! ту-ту-ту у-люлю!... жалобно звякнуло взлаеванье гончей, нюхнувшей горячій слѣдъ звѣря; подхватилъ густой лай, валилась другая свора, дальше третья -- и съ подвываніемъ закипѣла музыкальная брехня -- варомъ варитъ стая по зрячему. Откуда-то вырвался заяцъ, прогалопировалъ по линіи, присѣлъ, робко поводя ушами; другой какъ ошпаренный летитъ мимо безъ всякаго соображенія и увлекъ за собой осторожнаго труса. Ни кто и не глядѣлъ на нихъ. Слѣва, по одаль отъ насъ, ожесточенно залилась стая -- и вдругъ сильный голосъ отрывисто крикнулъ: "пильнуй! дикъ!" Широко заколыхался и захрястѣлъ тростникъ. Что-то громоздкое мелькнуло черезъ поляну и съ отчаяннымъ плачемъ и лаемъ стая пронеслась въ лѣсъ; нѣсколько выстрѣловъ грянули дробью одинъ за другимъ, затрѣщали по лѣсу кусты и сушнякъ, черезъ мигъ смолкли,-- послышался короткій стонъ... За нимъ кликъ охотника: "го-го-го! и наконецъ побѣдная труба: свалили вепря!
   Въ туже минуту издали передъ вами ревнулъ голосъ изъ тростника "пильнуй"... Вдали заливалась другая стая; гудѣли глухіе выстрѣлы.
   Я глянулъ на графа, онъ держалъ свое ружье на готовѣ и съ открытымъ ртомъ глядѣлъ упорно тусклыми глазами въ мою сторону. А прямо предъ нимъ колыхались тонкой извилистой струей верхушки тростника... струя остановилась. Гончія на мигъ, какъ будто поотдали, перебрехиваясь въ недоумѣніи... Справа отъ насъ одинъ за другимъ раздались выстрѣлы -- и вдругъ точно ужаленная взвизгнула гончая -- одна, другая и горячо залилась вся стая... Загонщики кричатъ яснѣе и гулче...
   "Пильнуй!" оралъ точно ограбленный голосъ, а графъ глядитъ напряженно въ мою сторону и носомъ указываетъ мнѣ на тростникъ.
   Я ткнулъ ему пальцемъ въ тростникъ по направленію противъ него, онъ глянулъ и застылъ...
   Струя по тростнику передъ нимъ вбѣжала въ поляну: изъ подъ тростника высунулась рыжая точно подсмоленная острая морда, сверкающими глазами окинула передъ собой всю открытую мѣстность и притаясь устремила взглядъ на графа. Онъ выставилъ ногу и весь подавшись впередъ, медленно, дрожащими руками наводилъ свою двустволку...
   Это былъ мигъ; я могъ стрѣлять и уже прицѣлился, но жаль стало старика. Тростникъ хрястѣлъ, гончія были близко -- быстрымъ скачкомъ вынырнула на поляну лисица и пластомъ разстилаясь по травѣ, вильнула пушистой трубой, понеслась къ лѣсу между мною и моимъ дряхлымъ сосѣдомъ. Два ствола дрожащаго ружья его провожали улепетывающаго звѣря и уже глядѣли черезъ него на меня своими темными дулами... Лиса уходила за линію стрѣлковъ, я приложился и почти одновременно грянули два выстрѣла: дробь сухо царапнула по моему сапогу лисица перекувырнулась, но стремительнымъ скачкомъ метнулась лѣвѣе меня въ чащу; гончія, выскочивъ изъ тростника, заливались по ея слѣдамъ... Гранулъ близкій выстрѣлъ: правый сосѣдъ мой шелъ въ чащу и черезъ минуту раздался его голосъ: го-го-го! и радостное взлаеванье подбѣжавшихъ гончихъ. Раздвигая кусты, сосѣдъ несъ ко мнѣ зашиворотъ вытянувшуюся во всю свою длину, съ повиснувшей мордой и высунутымъ языкомъ, лисицу. Она еще дергала задней ногой и судорожно вильнула хвостомъ, гончія припрыгивали, обнюхивали ее и взлаевали.
   Я кивнулъ головой охотнику, указавъ въ сторону графа, и оглянулся; страстный старикъ стоялъ въ какомъ-то обаяніи: онъ указывалъ дрожащимъ пальцемъ на лисицу, лицо его сіяло, ироническій взглядъ какъ будто хотѣлъ сказать: вотъ-молъ мы каковы!...
   Гончія тявкали по лѣсу, загонщики выходили изъ тростника, вдали раздалось еще нѣсколько выстрѣловъ, то по одному, то залпомъ. Скоро все смолкло. Рогъ лѣсничаго протрубилъ "отбой" и кончилъ его пріятной фіоритурой. Охотники сходились,-- га ними волокли двухъ волковъ, еще лису, и наконецъ лѣснаго панцирнаго богатыря -- матераго кабана; залитая смолой щетина его была непроницаема для пули.
   Всѣ поздравляли графа и многіе были въ восторгѣ отъ его выстрѣла. Ко мнѣ подошелъ сынъ его и улыбаясь шепнулъ: "отъ меня все было видно".
   Всѣ осматривали убитыхъ звѣрей. Выстрѣлъ въ ухо кабану единогласно признанъ мастерскимъ; усатый шляхтичъ, сразившій вепря, скромно хвалилъ свою "дубельтувку", почему-то называя ее "шпаньской".
   Еще скромнѣе, но довольно длинно и съ худоскрываемымъ упоеніемъ разсказывалъ графъ всю процедуру своего "счастливаго" выстрѣла; "я видѣлъ, какъ эта шельма -- и онъ небрежно ткнулъ ботфортой въ морду распростертаго у ногъ его звѣря,-- какъ эта бестія кралась тростникомъ, какъ выглянула изъ него: что это за хитрость! что за умъ, ловкость!.. я далъ ей такъ сказать развить всю свою лисью тактику, тихо провожалъ прицѣломъ свою жертву -- и, и, и... какъ видите!..."
   Какъ не видѣть: сапогъ мой у самой щиколки былъ оцарапанъ и даже почти пробитъ дробиной. Къ счастію тѣмъ и ограничился этотъ "счастливый" для обоихъ насъ выстрѣлъ преклоннаго Нимврода.
   Нимвродъ сдѣлалъ жестъ своему оруженосцу, тотъ вострубилъ въ турій рогъ;-- вблизи такіе же рога созывали собакъ. Облава этой "кнеи" кончена.
   Черезъ нѣсколько минутъ къ кружку нашему подошелъ дородный и также въ рейтъ-фракѣ маіордомъ графа съ хрустальной чаркой на подносикѣ въ одной рукѣ и съ старой заскорузлой бутылкой въ другой. За никъ лѣсникъ несъ небольшой мѣшокъ.
   "Позвольте, господа, по товарищески, по охотничьи -- важно отозвался графъ -- попотчевать васъ простой, но теперь едвали не единственной почтенной "старушкой".
   Маіордомъ налилъ въ чарку нѣчто въ родѣ прованскаго масла по цвѣту и густотѣ.
   "Охотники пьютъ рано!" промолвилъ графъ. Всѣ пили и изумлялись; по общему приговору "старушка" оказалась дѣйствительно "единственная". Похваламъ не было конца: "нѣжное ощущеніе какой-то бархатности, тончайшій ароматъ, вкрадчивая, предательская крѣпость, словомъ обаятельное чувство -- не самого страстнаго поцѣлуя,-- а живое воспоминаніе о немъ -- все это тонкимъ эѳиромъ разливается по всему вашему существу"... Такъ говорилъ одинъ охотникъ изъ чиновниковъ и всѣ подтвердили его умную и правдивую рѣчь.
   "Этой куфѣ ровно 140 лѣтъ. На то есть метрика и иныя документальные доказательства!" промолвилъ графъ и оттопырилъ нижнюю губу: "бочка эта была налита въ день рожденія моей покойной бабушки княжны Сангушко!"
   Прелестная старушка!...
   На закуску маіордомъ поднесъ каждому по дюшесѣ, совершенно достойной выпитой "старушки".
   Послѣ этого вполнѣ сіятельнаго завтрака, старецъ, утомленный сильными ощущеніями удачной охоты, распрощался съ нами. Кровавый трофей -- лисицу, понесли за нимъ и въ общему соблазну на шубѣ ея всѣ увидѣли два кровавыя пятна: стало ясно, что ввѣрь убитъ двумя выстрѣлами -- въ голову и въ пахъ,-- чего никакъ не могло случиться съ третьимъ, оцарапавшимъ мой сапогъ.
   Проводивъ графа до коляски, сынъ его возвратился къ намъ продолжать охоту. Занимали вторую кнею. Мы съ нимъ шли рядомъ, и молодой человѣкъ сталъ было благодарить меня за мою любезность уступки выстрѣла отцу его.
   -- Сущая бездѣлица! отвѣтилъ я.
   -- Конечно, для дилетанта -- мертва не особенная, но.... Говоря это, графъ глядѣлъ куда-то въ лѣсъ и продолжалъ развязно свою благодарность.
   Истый охотникъ пойметъ меня: я всегда воображалъ себя записнымъ охотникомъ по призванію, по страсти, и уважалъ мою спеціальность нисколько не меньше всякой, какой угодно. А извѣстно, что чѣмъ мельче спеціальность, тѣмъ она щекотливѣе, раздражительнѣе; истаго же охотника назвать дилетантомъ -- это почти непрощаемая обида. Я такъ и принялъ.
   -- То есть, почему же я дилетантъ?
   -- Ну, это ясно....
   -- То есть, отчего же ясно?
   -- Вы согласитесь, что тотъ, кто напримѣръ опаздываетъ на мѣсто свиданія съ женщиной, или уступаетъ ея поцѣлуй другому -- ужъ конечно же не страстно любитъ ее!...
   Я молчалъ. Пять мѣткихъ словъ разочаровали меня; я не охотникъ.
   -- А вы сдѣлали то и другое! продолжалъ наивный молодой человѣкъ.
   Надо было согласиться и скрыть досаду.
   -- Вы однако психологъ, отвѣтилъ я ему: сравненіе ваше вѣрно и убѣдительно; ясно, что оно взято съ натуры, прочувствовано, а не сочинено!...
   Онъ улыбнулся. Разговоръ этотъ сблизилъ насъ. Слѣдующую кнею мы встали сосѣдями и какъ на смѣхъ на меня выбѣжала опять лисица. Я убилъ ее на повалъ.
   -- Возвращаю назадъ слово! крикнулъ мнѣ графъ.
   -- Не принимаю!
   Два-три промаха по звѣрю на этой же охотѣ, совсѣмъ разочаровали меня въ моемъ призваніи. Я махнулъ на него рукой.
   Вечеромъ кончилась охота. Графъ приглашалъ меня на ночлегъ къ себѣ въ село; но я собирался на другой день въ Одессу, а оттуда въ Петербургъ. Онъ сказалъ, что если я пробуду въ Одессѣ дней пять, то навѣрное встрѣтимся, потому что черезъ три дня онъ ѣдетъ за границу изъ Одессы же.
   Увидимся у Каруты (извѣстный кафе) или въ Лондонской гостинницѣ, гдѣ совѣтую остановиться: самая удобнѣйшая.
   Ладно!
   Мы разстались почти друзьями.
  

II.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   Пообѣдавъ довольно скверно въ Балтѣ, часу въ 7-мъ, я выѣхалъ далѣе и разсчитывалъ въ гор. Ананьевѣ напиться чаю, а къ утру быть въ Одессѣ. Воздухъ вдругъ похолодѣлъ, поднялся вѣтеръ и началъ накрапывать дождь. Со второй станціи погода разыгралась и въ полпути на небо надвинулись такія тучи, что не стало видно дороги. Дождь хлестнулъ сплошными струями ливня; вѣтеръ вылъ, твердая дорога сразу превратилась въ болото и не стало слышно ни колесъ, ни звонка, только кнутъ возницы шлепалъ по всей мокрой тройкѣ. Не смотря на теплую шинель и плисовый пиджакъ, холодная струя дождя пробралась мнѣ за воротникъ -- я продрогъ.
   Наконецъ въ темнотѣ сверкнулъ огонекъ, тройка круто повернула въ ворота и врѣзалась дышломъ въ какую-то бочку.
   -- А нѣхъ васъ вишетцы дзіаблы везмо! раздалось пѣвучее привѣтствіе и вынесенный изъ дверей тусклый фонарь чуть освѣтилъ силуэтъ огромнаго дормеза; изъ него исходили проклятія. Я вылѣзъ изъ повозки въ мягкую, какъ подушка, грязь. Залѣпленный бумагой фонарь испускалъ на столько свѣта, сколько его надо было, по выраженію Мильтона, чтобы разглядѣть непроницаемый мракъ. Возница завезъ меня во дворъ станціи. Еврей допрашивалъ, кто пріѣхалъ, я шлепалъ къ дверямъ и требовалъ пріюта.
   -- Не ма покоя! хрипѣлъ еврей.
   -- Какъ не ма? Оказалось, что весь станціонный домъ пребываетъ въ переходномъ положеніи отъ бытія въ небытію или обратно: все сломано, кромѣ сѣней, и по обѣ стороны ихъ по комнатѣ. Но одна наполнена семействами содержателя-жида и писаря хохла; въ другой пріютилась двѣ проѣзжія графини;" а въ сѣняхъ, на кадкахъ и бочкахъ, храпитъ графскій гайдукъ. Самовара нѣтъ -- графини кушаютъ чай; лошадей тоже нѣтъ -- самъ графъ взялъ послѣднюю тройку и неволилъ уѣхать въ Одессу для приготовленія помѣщенія графинямъ; въ дормезѣ спитъ горничная.... А дождь льетъ, какъ вѣроятно лилъ во время всемірнаго потопа. Кажется, всѣ графы и графини цѣлаго края сговорились непремѣнно доканать меня -- то огнемъ оружія, то способомъ потопа -- все равно....
   -- Ну, такъ гдѣ жъ прикажете быть?
   -- А якъ вельможному пану завгодно! и еврей освѣтилъ сѣни: тутъ оказались дрова, кирпичъ, растворенная въ ящикѣ известь, дегтярныя мазницы, а надъ головами на шестахъ ободья, шлеи, сбруя и спящія куры.
   Изъ апартамента несся невоздержный ревъ проснувшагося жиденка, увѣщанія сонной матери его и басовое назиданіе хохла: "а якъ я возьму нагая, да пидыму тоби, триста чортывъ, батькови, сорочку, да вытягну добре, такъ вжешь заспиваешь въ менэ!..."
   -- Зей стиль! покрикивалъ еврей передъ моимъ носомъ.
   Буры выражали неудовольствіе съ шестовъ. "
   Мною овладѣло ожесточенное чувство, подобное рѣшимости храбраго солдата, наткнувшагося на непріятельскую траншею: мѣрно щелкнувъ три раза въ дверь и, не ожидая приглашенія, я дернулъ щеколду и очутился передъ двумя графинами и самоваромъ, въ обильномъ свѣтѣ двухъ свѣчей.
   Послѣ мрака, праха и разрушенія все это представилось мнѣ сперва однимъ яркимъ свѣтлымъ пятномъ, предъ которымъ я вкратцѣ извинился и, сбросивъ на лавку у дверей мою промокшую шинель, сталъ-было добывать изъ кармана курительные снаряды; но по немножку вглядываясь въ лежавшую на диванѣ женщину, я изумился. Храбрость моя исчезла, какъ у того не храбраго солдата, который, ворвавшись въ траншею, вдругъ носъ къ носу напоролся бы, вмѣсто непріятеля, на свое не высшее начальство.... Я попридержался съ куревомъ.
   Точно въ живыхъ цвѣтахъ яркаго ковра, которымъ былъ покрытъ диванъ, покоилась надъ книгой, въ позѣ Батоніевской Маріи Магдалины, но прекраснѣе ея, женщина. Такаго мягкаго, тонкаго и художественнаго очертанія лица и всей фигуры, помнится, я не видалъ ни въ самой натурѣ и ни у какихъ мастеровъ, ни старыхъ, ни новыхъ школъ. Она читала внимательно, я влѣпилъ въ нее глаза. Она напоминала типъ Мурильовскихъ Мадоннъ, но казалась еще дѣвственнѣе и прекраснѣе.
   У женщинъ, разумѣется, прекрасныхъ, есть особенная, имъ однимъ свойственная чуткость: онѣ слышатъ взглядъ, устремленный на нихъ, все равно откуда -- хоть за пять верстъ, черезъ телескопъ. Это совсѣмъ не то, что извѣстная магнетическая сила взгляда -- это еще не опредѣлено и не формулировано научно; но несомнѣнно, что свойство это принадлежитъ только прекраснымъ женщинамъ, да еще отчасти бѣглымъ преступникамъ.
   Какъ будто позволивъ мнѣ наглядѣться, она половила на столъ книжку, немножко зѣвнула и, чуть обернувъ ко мнѣ античную головку свою, предложила чашку чаю: "вы, кажется, спрашивали самоваръ?"
   -- Вы милостивы, графиня: въ моемъ положеніи это сущее благодѣяніе....
   -- Слѣдовательно, христіанскій долгъ! Она улыбнулась, привстала и оправила блузу свою, изъ-подъ которой, точно бѣлый мышонокъ выглядывалъ кончикъ полуразувшейся ножки.
   Въ креслахъ, тоже покрытыхъ ковромъ, сидѣла другая фигура, высокая, строгая, старая женщина. Она хлопнула сонными глазами, взглянула какъ-то надменно. Не обращая на нее особаго вниманія, я продолжалъ относиться къ младшей:
   -- Простите, графиня, что я такъ потревожилъ васъ.... Но тихій взглядъ красавицы легкимъ движеніемъ зѣницъ, повернулъ меня къ старшей и, повинуясь инстинктивно, я кончилъ мое извиненіе уже фронтомъ къ старухѣ.
   Мнѣ отвѣчено чѣмъ-то въ родѣ à la guerre comme à la guerre и не совсѣмъ любезнымъ зѣвкомъ. Глаза строгой старушки опять сомкнулись.
   Мадонна налила чашку чаю и указала взглядомъ на стулъ, который стоялъ почти въ ногахъ ея.
   Поотодвинувшись, я усѣлся. Чай былъ превосходенъ. Отъ сахарныхъ крендельковъ и бисквитъ надо было благоразумно отказаться: я могъ увлечься и съѣсть ихъ всѣ. Я рѣшился напиться чаю спеціально и за каждой чашкой встрѣчалъ легкую одобрительную улыбку. Однако послѣ четвертой, Геба моя взялась за книжку; а я было подумывалъ, какъ бы закурить папироску съ пятой чашкой.
   -- Можетъ быть, вы еще хотите? спросила она.
   -- Графиня!... я хотѣлъ поблагодарить и вмѣсто того брякнулъ: чашки ужасно малы!... Впрочемъ думалось -- не дѣтей же мнѣ съ тобой крестить, я продрогъ изрядно.
   -- Уповаю на ваше христіанское терпѣніе!... Она налила пятую и прибавила: Если вы курите -- не стѣсняйтесь: я тоже курю! и предложивъ мнѣ открытую золотую папиросницу съ пахитосами, закурила сама.
   Завязался разговоръ, помогшій мнѣ, вмѣсто испанской соломы, закурить, съ шестою чашкой, мой серьезный "самсонъ". Монотонный говоръ нашъ тоже помогъ пріятному сну старухи; она захрапѣла, да такъ рѣзко и непріятно, что я невольно взглянулъ на нее.
   Сонъ -- предатель душевныхъ тайнъ: на спящемъ лицѣ можно прочесть иногда то, что неуловимо въ экспрессіи осторожнаго, бодрствующаго человѣка. Освѣщенная съ одной стороны спящая старая графиня, напоминала профиль Горгоны: такъ и вѣяло отъ нея холодомъ.
   Собесѣдница моя, кажется, замѣтила мой взглядъ и промолвила: maman утомилась, она не можетъ спать дорогой, за то теперь отдыхаетъ сладко. И очень любезно прибавила: а я, напротивъ, всю дорогу спала и теперь не могу спать.
   Кстати, храпѣнье старухи, ливень, хлещущій по окнамъ, безпрестанный плачъ жиденка въ сосѣдней небѣ и попискиванье на нашести куръ -- все вмѣстѣ настроилось въ такой монотонный, тупой гулъ, который вовсе не мѣшаетъ внятности даже тихаго разговора. Я взглянулъ какъ-то на книжку; которую графиня положила на столъ вверхъ оберткой; это былъ еще новый въ то время романъ "Jean Sbohar".-- Рѣчь зашла о литературѣ. Это была эпоха Дюма, Бальзака, Хоржъ-Занда, Гюго, Диккенса, Кореръ-Бель, Теккерея и комп. У насъ обозначился Лермонтовъ, Гоголь. Бѣлинскій, возникалъ Тургеневъ, Некрасовъ; она назвала много нѣмцевъ и итальянцевъ, съ которыми "мы, впрочемъ, не служили", какъ выразился категорически полковникъ Скалозубъ о Татьянѣ Юрьевнѣ. Она знала всѣхъ; знала, мнѣ казалось, все. О каждомъ отзывалась въ нѣсколькихъ словахъ и характеристики ея были женственно мѣтки и оригинальны. О Диккенсѣ, напримѣръ, замѣтила очень скромно, что онъ чуть ли не единственный писатель, такъ мало теряющій въ, что вполнѣ понятенъ на всѣхъ языкахъ. "Это можетъ быть оттого, что у него надъ умомъ преобладаетъ сердце -- великій космополитъ человѣчества". Я, разумѣется, вполнѣ соглашался.
   Заговорили объ оперѣ, объ искусствахъ;-- она и тамъ была "какъ дома". Тембръ голоса Фреццолини она предпочитала звучности и чистотѣ голоса Віардо-Гарціи. Она любила слушать Гризи, но изрѣдка; точно также, какъ видѣть Рашель; Рубини назвала мастеромъ и серьезнымъ талантомъ, а Маріо приторнымъ. И всѣхъ она слышала, то во Флоренціи, то въ Парижѣ, и все это припоминалось просто, кстати и совершенно естественно. Безъ всякой натяжки и тоже естественно перешли къ дрезденской галлереѣ: она отзывалась о ней съ восхищеніемъ, кромѣ нѣмецкихъ классиковъ, "а Гольбейна, признаюсь, и совсѣмъ не понимаю". Кстати, я тоже не понималъ, а притомъ и не видѣлъ никогда. Изъ старыхъ мастеровъ особенно симпатіей ея пользовался Мурильо. Все это выск