Ожешко Элиза
Сильфида

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

СИЛЬФИДА.

РАЗСКАЗЪ
ЭЛИЗЫ ОРЖЕШКО.

   Мѣстомъ дѣйствія нашего разсказа является одинъ изъ тѣхъ обширныхъ, немощеныхъ дворовъ, какіе встрѣчаются только въ провинціальныхъ городахъ. На улицу выходилъ деревянный, довольно красивый домъ; въ глубинѣ же двора находилось длинное, низкое, полуразвалившееся строеніе. Средина его служила сараемъ для дровъ и мѣстомъ для сваливанія мусора, а на обоихъ концахъ находилось но одной квартирѣ съ двумя маленькими окнами и такими же дверьми, къ которымъ вело нѣсколько полусгнившихъ ступенекъ. Одна сторона двора была отдѣлена отъ огородовъ заборомъ, а на другой возвышалось недостроенное каменное зданіе, съ красными стѣнами и непокрытое еще крышею.
   Въ одной изъ квартиръ полуразвалившагося строенія виднѣлись за окнами разныя женскія работы: салфеточки, подставки, дѣтскіе башмачки и т. п., какъ бы выставленные для продажи. Кто, однако, могъ ихъ тутъ видѣть и ими прельститься? Трудно было отвѣтить на этотъ вопросъ, какъ и догадаться, на что смотрѣла изъ окна другой квартиры какая-то женщина.
   Эго была г-жа Жиревичъ, нѣкогда славившаяся красотою и добрымъ сердцемъ, дочь почтмейстера, потомъ жена Игнатія Жиревича, чиновника, занимавшаго видную и доходную должность, а теперь вдова, жившая вмѣстѣ, съ единственною дочерью, на проценты съ маленькаго капитала.
   Люди, знавшіе ее давно, утверждали, что ей лѣтъ подъ пятьдесятъ; но на видъ она казалась гораздо моложе. Станъ ея и теперь былъ еще стройный, цвѣтъ лица нѣжный, глаза голубые, взоръ необыкновенно мягкій. Только всмотрѣвшись ближе въ ея лицо, можно было замѣтить густую сѣть морщинокъ на бѣломъ лбу, красноту вѣкъ и двѣ складки на нижней части щекъ. Виски подъ чепчикомъ также уже слегка посѣдѣли. На ней было черное платье, потертое, кое-гдѣ заплатанное, но съ длиннымъ шлейфомъ и убранное большими бантами.
   Комната, въ которой она находилась, была не мала, но низка; стѣнка ея и большой каминъ въ углу были грязны. У оконъ красовались занавѣси изъ дорогой матеріи, мѣстами разорванныя. Мебели было мало, но у одной изъ стѣнъ находился рояль съ вытершейся политурою, свидѣтельствовавшій о прежнемъ достаткѣ хозяйки. Противъ большого камина, нолузанавѣшеннаго зеленымъ ситцемъ, у самаго окна стоялъ мягкій диванчикъ; на немъ-то, именно, и сидѣла хозяйка и, видимо, скучая, глядѣла на пустой дворъ.
   Маленькія, нѣжныя ручки ея, держа батистовый вышитой платокъ, покоились на одномъ изъ заплатанныхъ мѣстъ ея изящно скроеннаго платья. Ее, очевидно, удручали печальныя мысли, потому что брови ея были нахмурены и по временамъ она тяжело вздыхала. Но вдругъ она ожила, увидѣвъ человѣческую фигуру, появившуюся на дворѣ. Это была нищая, старуха, съ морщинистымъ лицомъ и въ лохмотьяхъ; она прямо направилась къ окну описанной нами квартиры.
   -- Да будетъ благословенъ! послышался за окномъ дрожащій и хриплый голосъ.
   -- Во вѣки вѣковъ! ласково кивнувъ головой, отвѣтила пани Жиревичъ и, съ улыбкой на губахъ, поспѣшно вынула изъ ящика стола мѣдную монету, которую, отворивъ окно, подала нищей.
   -- За упокой души Игнатія, прибавила она: -- помолись, милая, за упокой его души!
   -- Да вознаградитъ васъ Богъ! Знаю я, знаю, за чью душу мнѣ молиться.
   Она стояла у самаго окна, опираясь на свою длинную палку, и бормотала слова молитвы. Пани Жиревичъ, казалось, также молилась, потому что шевелила губами, и взглядъ ея былъ устремленъ на небо.
   -- Всегда-то вы, сударыня, однѣ, заговорила нищая.
   -- Да, одна, милая... что дѣлать! Одна...
   -- Я встрѣтила вашу дочку... тамъ, въ Болотномъ переулкѣ: она несла бѣлье на катокъ. Ой, ой! Корзина такая тяжелая, что барышня еле могла ее тащить... Трудится, бѣдняжка, трудится...
   Лицо вдовы покрылось яркимъ румянцемъ.
   -- Она любитъ возиться, возразила она поспѣшно. -- Такой ужь у ней характеръ... вѣдь она въ этомъ вовсе не нуждается...
   -- Конечно, не нуждается! льстивымъ голосомъ подтвердила нищая. -- Извѣстно, у господъ бываютъ разныя фантазіи... Да будетъ благословенъ...
   Она собиралась уйти, но пани Жиревичъ съ безпокойствомъ взглянула на нее. Очевидно, ей совѣстно было задерживать нищую, но, въ тоже время, и не хотѣлось лишиться ея общества.
   -- Послушай, милая, заговорила она: -- что тамъ слышно въ городѣ? Много народу на улицахъ? А?
   -- Ой, ой! Много, много! Денекъ лѣтній, теплый. На Садовой улицѣ трудно пробраться -- столько господъ гуляетъ! а барыни такъ разнаряжены, что въ глазахъ рябитъ...
   Вдова вздохнула. Вѣки ея еще сильнѣе покраснѣли и на глазахъ навернулись слезы.
   -- А музыка играетъ въ саду? спросила она въ полголоса.
   -- Какъ же, какъ же! Во всемъ городѣ слышно! Но почему же вы, сударыня, не прогуляетесь, не посмотрите на міръ Божій? Жаль смотрѣть, какъ вы томитесь въ одиночествѣ!
   Увы! Вдова не могла сказать, почему она не выходитъ изъ дома: у нея не было соотвѣтственной шляпы и накидки. Улыбаясь сквозь слезы, она отвѣтила:
   -- Гдѣ ужь мнѣ, милая, думать о гуляньѣ, мнѣ, вдовѣ, брошенной другомъ и людьми!
   Съ громкимъ вздохомъ и сострадательно покачивая головою, нищая заговорила:
   -- Ахъ, бѣдняжечка, бѣдняжечка вы моя! Покойникъ -- хорошій былъ баринъ! ой, какой хорошій...
   -- Лучшаго въ мірѣ не сыщешь! воскликнула вдова и залилась слезами. Она закрыла лицо батистовымъ платкомъ и разрыдалась. А нищая, попрежнему, опираясь на палку, съ соболѣзнованіемъ бормотала: охъ бѣдняжка, бѣдняжка! Какъ она жалѣетъ своего муженька, какъ убивается о немъ! Вотъ такъ ангелъ!
   Вдругъ, въ ту именно минуту, когда вдова, наплакавшись вдоволь, опустила платокъ, въ воротахъ показался мужчина.
   -- А! вскрикнула пани Жиревичъ и вскочила съ дивана. На глазахъ ея не осталось и признака слезъ, лице просіяло. -- Съ Богомъ, съ Богомъ, милая! сказала она нищей и поспѣшно закрыла окно. Но нищая придерживалась того мнѣнія, что за бесѣду и проявленіе сочувствія ей слѣдуетъ вознагражденіе.
   -- Добрая, милая барыня! Дайте еще что-нибудь такой же бѣдной вдовѣ, какъ и вы!
   Слово: "такой же" произвело непріятное впечатлѣніе на пани Жиревичъ. Ее передернуло, и она гордо подняла голову, хотя съ устъ ея и не сорвалось рѣзкаго слова. Быстро открывъ форточку, которую она такъ же поспѣшно потомъ закрыла, она бросила нищей уже серебряную монету со словами: "ступай, ступай себѣ съ Богомъ!" и отошла отъ окна.
   Она остановилась по серединѣ комнаты и быстро окинула ее взглядомъ. Затѣмъ подбѣжала къ роялю, открыла его и положила на пюпитръ ноты; выхвативъ изъ шкафа какую-то мантильку, она вытерла ею пыль съ стоявшаго передъ диваномъ столика. Сдѣлавъ все это, она бросилась къ шатавшемуся на трехъ ножкахъ комоду, выдвинула ящикъ и, взявъ полуразбитую фарфоровую тарелку, ловко уложила на ней нѣсколько штукъ пирожнаго и горсть конфектъ, вынутыхъ изъ бумажнаго мѣшечка. Затѣмъ она осмотрѣла свой туалетъ и, замѣтивъ впереди заплатку, закрыла ея лентою отъ банта. Наконецъ, она опять усѣлась на диванъ и, съ трудомъ переводя дыханіе, стала пристально смотрѣть въ окошко. На ея щекахъ показался легкій, но свѣжій румянецъ, взглядъ выражалъ пріятное ожиданіе: она помолодѣла лѣтъ на десять.
   Четверть часа спустя, стеклянная, украшенная бронзовою ручкою дверь отворилась, и изъ нея вышелъ высокій, статный молодой человѣкъ, который быстро прошелъ черезъ дворъ, бросилъ небрежно перекинутое черезъ руку пальто въ сѣняхъ на бочку, стоявшую вверхъ дномъ, и показался на порогѣ комнаты. Это былъ человѣкъ лѣтъ двадцати съ низкимъ лбомъ, прекрасными овальными глазами, не выражавшими особеннаго ума, но бойко выглядывавшими изъ-подъ бровей, съ свѣтлыми усами, модной шляпой на головѣ и лиловою, смятаю перчаткою въ рукѣ.
   -- Bonjour, ma tante! громко привѣтствовалъ онъ вдову.
   -- Bonjour, bonjour! нѣжно отвѣтила хозяйка дома и протянула гостю свою красивую руку, которую онъ, почтительно поцѣловалъ, выразительно глядя въ глаза хозяйки. Указавъ ему мѣсто возлѣ себя, она заговорила, оживленно жестикулируя.
   -- Я видѣла, какъ вы вошли къ адвокату Ролицкому, и мнѣ очень хотѣлось знать, вспомните ли вы обо мнѣ. Сижу я здѣсь, какъ вы видите, одна. Скучаю немного и думаю: зайдетъ или не зайдетъ?
   Гость усѣлся возлѣ нея и, картинно облокотившись на ручку дивана, слегка къ ней наклонился.
   -- Dites donc! началъ онъ:-- могу ли я быть въ городѣ и не навѣстить дорогой тетушки? Но скажите мнѣ, ma tante, за что вы меня такъ обижаете?
   -- Я! воскликнула вдова съ ужасомъ: -- я васъ обижаю! Au nom du ciel!
   -- Развѣ я не племянникъ покойнаго дядюшки?..
   -- Родство не близкое, пробормотала она:--вашъ отецъ былъ двоюроднымъ братомъ...
   -- Оставьте это родство! прервалъ онъ вдову:-- я хочу, чтобы вы, ma tante, по прежнему звали меня по имени -- вотъ и все! Ну, скажите: Стась!
   -- Стась! шепнула она, потупивъ глаза.
   Подъ хорошенькими его усиками промелькнула улыбка, но онъ тотчасъ же продолжалъ серьёзно:
   -- Вы сами, ma tante, говорили, что лучшее родство -- это родство душъ. О, я помню!
   Приблизивъ платокъ къ глазамъ, она, какъ бы не хотя, отвѣтила:
   -- C'est ѵгаі! Счастливъ тотъ, кто нашелъ въ жизни друга...
   И затѣмъ прибавила почти шопотомъ:
   -- Время уходитъ... уходитъ... уходитъ...
   -- Вамъ ли это говорить! воскликнулъ Стась.
   -- О! произнесла она:-- солнце близко къ закату...
   Она хотѣла еще что-то сказать, но, взглянувъ въ сторону камина, замѣтила вдругъ, что ситцевая занавѣска не была вполнѣ спущена и не закрывала глинянаго горшка, на половину наполненнаго супомъ, оставшимся отъ обѣда. Она точно окаменѣла и потеряла нить разговора. Но Стась продолжалъ бесѣду въ прежнемъ тонѣ.
   -- Что вы тамъ говорите о заходящемъ солнцѣ! Вы, ma tante, всегда, Богъ знаетъ что, на себя наговариваете! Сколько, напримѣръ, вамъ можетъ быть лѣтъ?
   -- Счетъ несложный! отвѣтила она просто. -- Шестнадцати дѣтъ отъ роду я вышла замужъ, а Брынѣ, моей дочери, теперь уже 22 года!
   Усы молодого человѣка какъ-то странно дрогнули. Онъ хорошо зналъ, что въ этомъ счетѣ не хватало нѣсколькихъ лѣтъ, въ началѣ и въ концѣ. Тѣмъ не менѣе, онъ замѣтилъ, смѣясь:
   -- Тридцать лѣтъ съ хвостикомъ! Это славные годы для женщины! Самый расцвѣтъ жизни! Тридцатилѣтнія и даже сорокалѣтнія женщины привлекательнѣе всего. Nous le savons, nous autres...
   -- Oh, vous, vous, лукаво погрозила хозяйка дома и, желая отвлечь вниманіе гостя отъ камина, указала на противоположный домъ и спросила:
   -- Vous avez ete chez les Rolitzky?
   -- Oui, ma tante! отвѣтилъ отъ:--у меня было къ нему дѣло.
   -- Ну, какъ у васъ? все благополучно?
   Лицо гостя омрачилось. Онъ махнулъ рукой.
   -- Эхъ, что говорить о дѣлахъ! Когда я у васъ, ma tante, то забываю о всѣхъ заботахъ и непріятностяхъ. Вы -- мой ангелъ утѣшитель!
   Она вся просіяла отъ удовольствія.
   -- Oh, soyez franc! произнесла она тихо: -- хотя крылья у меня давно подрѣзаны, но я умѣю еще слушать и сочувствовать...
   -- Вы, ma tante, заслуживаете лучшей участи...
   -- Этого не измѣнишь! Будемъ говорить о другомъ...
   -- Я никакъ не могу простить дядѣ, что... что онъ оставилъ васъ въ такомъ положеніи.
   Она опять взглянула на каминъ.
   -- Мои дѣла вовсе не такъ плохи. Я живу разсчетливо -- это правда, но вѣдь и потребности у меня небольшія. Игнатій, конечно, былъ слишкомъ простъ... я могла мечтать о лучшей жизни... болѣе возвышенной; но онъ былъ очень, очень добръ, и заботился обо мнѣ...
   -- Ролицкій говорилъ мнѣ, что у васъ, ma tante, кромѣ тѣхъ денегъ, которыя вы мнѣ дали взаймы, есть еще капиталъ, помѣщенный у него...
   -- Да, конечно! У меня есть капиталъ...
   -- Онъ говорилъ, что три тысячи...
   -- Да, у него три тысячи, но затѣмъ у меня есть еще...
   Гость, однако, должно быть, зналъ, что другихъ денегъ нѣтъ, потому что далѣе онъ не сталъ разспрашивать, а только прошепталъ, какъ бы про себя:
   -- У меня три, тамъ три -- это шесть.
   Тутъ онъ какъ будто очнулся и вскричалъ:
   -- Фуй! какъ можно портить пріятную бесѣду такими тривіальными вопросами!..
   -- Напротивъ, напротивъ, поспѣшно прервала его вдова: -- вѣдь ты мой другъ и опекунъ... Всѣ мои прежніе друзья бросили меня, какъ только Игнатій закрылъ глаза. Ты одинъ, Стась, не забылъ меня и оставляешь веселую и блестящую среду, въ которой вращаешься, чтобы навѣстить и утѣшить бѣдную отшельницу!
   На глазахъ ея опять навернулись слезы, и она протянула руку молодому своему родственнику.
   -- Ты носишь фамилію моего Игнатія, шепнула она: -- ты сынъ дорогого Болеслава, съ которымъ я провела столько незабвенныхъ минутъ... Притомъ я чувствую, что души наши родственны, что ты понимаешь ту неопредѣленную тоску, тѣ смутныя страданія, которыя...
   -- О, да, да, прервалъ онъ ее горячо, цѣлуя ея руку: -- я очень, очень васъ понимаю! Мой отецъ всегда говорилъ о васъ, ma tante, что вы настоящая Сильфида!
   Въ глазахъ ея не осталось и слѣда слезъ. Она уже смѣялась и была въ восторгѣ; онъ же, наоборотъ, по мѣрѣ того, какъ продолжался разговоръ на эту тему, становился все мрачнѣе, какъ будто подъ вліяніемъ какой-то докучливой мысли.
   -- Ma tante! заговорилъ онъ вдругъ: -- отчего вы помѣстили вашъ капиталъ у Ролицкаго? Онъ держитъ его въ фондахъ, и вы получаете ничтожные проценты...
   -- Ахъ, возразила она:-- вѣдь я ничего не смыслю въ этилъ дѣлахъ...
   -- Но я-то имѣю нѣкоторый опытъ и говорю вамъ, что вы совершенно напрасно теряете доходъ...
   Онъ посмотрѣлъ въ окно и небрежно прибавилъ:
   -- Теперь выгоднѣе всего отдавать деньги подъ залогъ помѣстій...
   -- О, это вѣрное помѣщеніе, заговорила она.
   -- Я хотѣлъ спросить васъ, ma tante, не намѣрены ли вы помѣстить эти три тысячи подъ залогъ моего имѣнія?
   -- Mais comment clone! Съ удовольствіемъ! Отчего ты раньше мнѣ объ этомъ не сказалъ?
   -- Такъ... совѣстно какъ-то было... Я виноватъ предъ вами: еще не заплатилъ процентовъ ни вамъ, ни Лопотницкой...
   -- Пустяки! Не будемъ говорить объ этомъ! воскликнула она, но по безпокойному ея взгляду было замѣтно, что вопросъ о процентахъ тревожилъ ее въ эту минуту не меньше камина.
   -- Хозяйство идетъ теперь очень туго, говорилъ гость:-- все новыя издержки... Не можетъ же, въ самомъ дѣлѣ, человѣкъ похоронить себя въ деревнѣ!
   -- Конечно, конечно! Похоронить себя въ деревнѣ! Бррр...
   -- Поэтому, если вы, ma tante, желаете и можете...
   -- Mais comment done! И желаю, и могу.
   -- Спасибо! произнесъ онъ съ чувствомъ и нѣсколько разъ поцѣловалъ ея руку.
   -- Пойдемъ тотчасъ же вмѣстѣ къ Ролицкому, сказала она и уже собиралась встать, какъ на дворѣ раздался раздраженный и крикливый женскій голосъ. Это шумѣла дѣвушка высокаго роста, хорошо сложенная, въ короткой юбкѣ, грубыхъ башмакахъ и съ платкомъ на головѣ. Она держала въ рукахъ большую корзину съ бѣльемъ и, повернувшись по направленію къ сѣнямъ квартиры, находившейся въ противоположномъ углу двора, вступила съ кѣмъ-то въ перебранку. Ей отвѣчалъ другой женскій голосъ, въ тонѣ котораго слышался скорѣе испугъ, чѣмъ гнѣвъ. До слуха вдовы и ея гостя изъ этой перебранки доносились только отрывочныя слова. Слышалось что-то о выбрасываніи сора, о какой-то вязанкѣ дровъ, о кружкѣ молока.
   -- Не Бригитта ли это? спросилъ удивленно молодой человѣкъ.
   Лицо пани Жиревичъ приняло страдальческое выраженіе. Она разомъ опять постарѣла на десять лѣтъ.
   -- Я очень несчастная мать, шепнула она. -- Бригитта славная дѣвушка, сердце у нея предоброе, но посуди самъ: на что это похоже такъ одѣваться и браниться? У нея натура грубая... Она пошла въ отца, который также былъ очень добръ, но не обладалъ, тонкими чувствами... тою поэзіею сердца, которая была всегда моимъ идеаломъ... Что дѣлать! этого не измѣнишь!
   Она граціозно подошла къ комоду, взяла изъ ящика тарелку съ пирожнымъ и конфектами и поставила ее передъ гостемъ.
   -- Позволь угостить тебя хоть этимъ, проговорила она съ чувствомъ.
   Племянникъ поспѣшилъ взять пирожное, а хозяйка, желая отвлечь вниманіе гостя отъ перебранки, происходившей на дворѣ, разсѣянно замѣтила:
   -- Ролицкій строитъ каменный домъ...
   -- Отчего ему не строить? Заработалъ онъ у насъ не мало денегъ и составилъ себѣ хорошенькій капиталецъ. Только такіе люди, какъ онъ, и могутъ теперь жить!
   -- Но вѣдь онъ очень порядочный и дѣльный человѣкъ, горячо вступилась за своего сосѣда хозяйка.-- Игнатій всегда говорилъ, что онъ честно нажилъ состояніе...
   -- Можетъ быть, и честно, не стану спорить; но что онъ нажился на нашъ счетъ -- это не менѣе вѣрно. Скажите, ma tante, кто, какъ не мы, помѣщики, содержимъ всѣхъ этихъ адвокатовъ, докторовъ и другихъ parvenus?
   -- Конечно, конечно, это очевидно, проговорила она убѣжденно.
   -- А люди удивляются, что мы раззорились! Скажу вамъ, та tante, откровенно, что хотя у меня есть еще имѣніе, и я въ состояніи уплатить долги, но, тѣмъ не менѣе, хозяйство и всѣ хлопоты такъ ужь мнѣ надоѣли, что я не на шутку завидую Ролицкому.
   Пани Жиревичъ сдѣлала жестъ, выразившій ужасъ.
   -- Стась! вскричала она: -- Что ты говоришь! Какъ можно сравнивать себя съ Ролицкимъ! Ты вѣдь помѣщикъ!..
   -- Правда, правда! Но мы переживаемъ теперь такое время, что куда несчастный помѣщикъ ни сунется, всюду ему не везетъ, куда ни ступитъ,--вездѣ разочарованія...
   Онъ насупился и нервно началъ теребить свои красивые усики. Вдругъ у него на глазахъ навернулись слезы.
   -- Ма tante! проговорилъ онъ взволнованнымъ голосомъ:-- я буду съ вами вполнѣ откровененъ. Чѣмъ-же я виноватъ? Я привыкъ жить хорошо и ни въ чемъ себѣ не отказывать. Могу-ли я въ расцвѣтѣ молодости засѣсть въ деревнѣ, какъ отшельникъ, ѣсть борщъ и возиться съ мужиками? Тамъ такая тоска, что просто умереть можно! Надо-же по временамъ наѣзжать въ городъ, а въ городѣ, самъ не знаешь какъ, непремѣнно издержишься... Нужно и то, и другое! Къ тому-же, говоря откровенно, отецъ оставилъ долги... Святой я, что-ли, чтобы мнѣ очищать въ такія трудныя времена имѣніе отъ долговъ! Молодость имѣетъ свои права... подчасъ сдѣлаешь и ненужный расходъ! Вѣчно думать о томъ, чтобы изо всей этой возни вышло хоть какое-нибудь удовольствіе и чтобы не осрамить себя передъ людьми... Видите, ma tante, какъ я откровененъ передъ вами! Я вамъ все сказалъ, а теперь ужь вы утѣшьте меня!
   Его растрогали собственныя слова, и онъ, какъ дитя, началъ ласкаться къ теткѣ.
   -- Помните-ли вы, какъ вы меня ласкали и кормили конфектами, когда я пріѣзжалъ съ отцемъ къ дядюшкѣ?
   Расчувствовавшись до послѣдней степени, она съ чисто-материнскою нѣжностью стала гладить его по головѣ.
   -- Дорогой Стась! проговорила она:-- дай мнѣ помочь тебѣ хотя немного, чѣмъ могу! О да, я хорошо помню тебя ребенкомъ... Ты былъ хорошенькій мальчикъ съ золотистыми кудрями. Ты очень боялся темныхъ комнатъ, и такъ смѣшно передразнивалъ всѣхъ, что мы просто помирали со смѣха... Какъ ты добръ, что заходишь иногда ко мнѣ и приносишь съ собой отблескъ лучшей, идеальной жизни и другого лучезарнаго свѣта. Пойдемъ-же къ Ролицкому!
   Но у самыхъ дверей она остановилась.
   -- Стасъ! произнесла она вполголоса.
   -- Что, тетушка?
   На лицѣ ея выразились самыя разнообразныя чувства: тревога, нерѣшительность, сомнѣніе.
   -- Стась! проговорила она:--я тебѣ довѣряю все мое состояніе... Ты знаешь, я одна на свѣтѣ, и почти бездѣтна... потому-что Брыня... мнѣ съ трудомъ вѣрится, что она моя дочь... Что- же будетъ со мною, если...
   -- Тетушка! вскричалъ молодой человѣкъ:-- Развѣ я заслужилъ? Довѣрьтесь-же моей чести и моей привязанности къ вамъ!
   Руки ея слегка дрожали, но она отвѣтила рѣшительно:
   -- Вѣрю Стась, вѣрю. Пойдемъ!
   Въ сѣняхъ они застали Бригитту, наклонившуюся надъ самоваромъ и дувшею въ него съ силою, которой могъ бы позавидовать любой мужчина.
   -- Здравствуйте, кузина! привѣтствовалъ ее вкрадчивымъ голосомъ молодой человѣкъ.
   Она быстро повернулась, бросила на него мимолетный взглядъ, и, равнодушно отвѣтивъ: здравствуйте, здравствуйте! принялась опять за прерванное дѣло.
   Пани Жиревичъ, проходя съ молодымъ своимъ родственникомъ по двору, еле касалась земли. Она оглядывалась во всѣ стороны, какъ-бы желая убѣдиться, видитъ-ли ее кто нибудь въ эту торжественную минуту.
   Между тѣмъ, Бригитта внесла самоваръ въ комнату, уставила его на столикъ и вернулась въ сѣни за вязанкою дровъ, которыя она, изъ экономіи вѣроятно, мелко расколола большимъ топоромъ. Проходя по комнатѣ съ дровами, она замѣтила на столѣ тарелку съ пирожнымъ и конфектами. Она остановилась и, глядя на лакомства, которыми мать ея нѣсколько минутъ передъ тѣмъ угощала своего гостя, полу-печально, полу-сердито покачала головою.
   Потомъ она бросила въ комнату охапку дровъ, развела огонь и придвинула къ нему горшокъ съ застывшимъ супомъ. Затѣмъ снова вышла въ сѣни и вскорѣ прошла по двору съ тяжелымъ ведромъ въ рукѣ, которое наполнила водою у колодца и внесла въ сѣни. Тутъ она возилась довольно долго, мела, мыла посуду, нарѣзала нѣсколько ломтей чернаго хлѣба и, наложивъ ихъ на тарелку, поставила около самовара. Сдѣлавъ все это, она сняла съ головы платокъ, и теперь можно было ясно разглядѣть ея лицо. У нея были густые, черные волосы темный цвѣтъ лица; выразительные черные ея большіе глаза печально выглядывали изъ подъ энергической дуги черныхъ бровей. Ставъ у окна и облокотившись на огрубѣвшую отъ работы руку, она оставалась долго въ такомъ положеніи, неподвижная и задумчивая, пока, наконецъ, мать ея не вышла изъ квартиры адвоката. Она видѣла, какъ молодой родственникъ прощался съ матерью ея, нѣжно цѣлуя ей руку, причемъ они долго вели интимный разговоръ, и пани Жиревичъ граціозно смѣялась его шуткамъ, а затѣмъ она съ оживленнымъ выраженіемъ лица и съ улыбкой на устахъ, пробѣжала въ квартиру, находившуюся въ другомъ углу двора. Бригитта нетерпѣливо пожала плечами, отошла отъ окна, въ груди у нея послышался рѣзкій смѣхъ, лобъ наморщился и, наклонившись надъ корзиною съ бѣльемъ, она быстро стала перебирать его и откладывать въ одинъ изъ ящиковъ коммода. Вдругъ она натолкнулась на какой-то цвѣтной галстучекъ.
   -- И это куплено вчера! шепнула она и прибавила:
   -- Кончится-ли это, наконецъ?
   Между тѣмъ, пани Жиревичъ вошла въ квартирку, которая, какъ и ея собственная, состояла изъ одной комнаты. Но комната эта представляла совершенно другой видъ. И тутъ замѣтны были слѣды бѣдности, но, въ тоже время, царили педантичная чистота и порядокъ. У оконъ драпировки не было. Одно изъ нихъ было уставлено цвѣтами, а другое почти сплошь покрыто разноцвѣтными женскими рукодѣліями. Это были произведенія маленькой, худенькой особы, которая, сидя на табуреткѣ, вся поглощена была работою дѣтскаго башмака. Гладкое шерстяное платье табачнаго цвѣта и столь-же гладко причесанные волосы свидѣтельствовали о скромности ея требованій, а круглое, красное лицо и маленькіе глаза показывали живой и веселый характеръ. Не смотря, однако, на яркій румянецъ и веселое выраженіе глазъ, особѣ этой казалось на видъ лѣтъ подъ сорокъ. Она радостно встрѣтила пани Жиревичъ и закричала:
   -- Мама, мамочка! Пани Жиревичъ пришла...
   Крикъ этотъ разбудилъ другую женщину, дремавшую тутъ-же въ комнатѣ. Это была довольно своеобразная личность: высокая худощавая, съ рѣзкими чертами и желтоватымъ цвѣтомъ лица, бѣлыми, какъ серебро, волосами, покрытымъ чепцомъ безукоризненной бѣлизны, съ золотыми очками на длинномъ, тонкомъ носу и съ большимъ молитвенникомъ на колѣняхъ. Кутаясь во французскую шаль, она сидѣла въ удобномъ, большомъ старомодномъ креслѣ -- единственномъ предметѣ роскоши во всей комнатѣ. Проснушись, она поспѣшно поправила складки своей шали, выпрямилась, съ большимъ достоинствомъ произнесла: "честь имѣю кланяться"! и протянула вошедшей свою худую, желтую руку. Пани Жиревичъ съ заискивающимъ выраженіемъ лица робко приблизилась къ гордой старушкѣ.
   -- Извините меня, сказала она:-- я васъ разбудила... но у меня былъ сегодня Стась Жиревичъ...
   Она хотѣла еще что-то прибавить, но обѣ женщины вскрикнули такъ громко, какъ будто случилось необыкновенное происшествіе. На сжатыхъ губахъ старушки замирала улыбка, а румяное лицо ея дочери все просіяло.
   -- Былъ! вскричали онѣ въ одинъ голосъ.
   Потомъ онѣ обѣ, каждая по своему, стали упрашивать пани Жиревичъ присѣсть.
   -- Прошу покорно садиться! торжественно говорила старуха.
   -- Присядьте, пожалуйста! тараторила дочь.
   -- Благодарю, благодарю, отвѣчала пани Жиревичъ:-- я зашла, передать вамъ поклонъ отъ Стася.
   -- Что за поклоны? Какіе поклоны? Не зашелъ, не навѣстилъ... Это нехорошо! Мы съ нимъ состоимъ въ близкомъ родствѣ. Покойная прабабка моя -- урожденная Серницкая, изъ семьи тѣхъ Серницкихъ, которымъ принадлежало Одрополе въ гродненскомъ уѣздѣ. Прекрасное имѣніе, но послѣ раздѣла все пошло къ чорту... Такъ вотъ покойная прабабка имѣла двухъ дочерей, изъ которыхъ одну выдала за Бодржинскаго изъ семьи тѣхъ Бодржинскихъ, кототорымъ когда-то принадлежала бодржинкая вотчина; но онъ имѣлъ тамъ одну только хорошую деревню, сто хатъ, какъ говорили: другая дочь вышла за Жиревича, дѣда Стася, который имѣлъ трехъ сыновей: Болеслава, Карла и Яна, Стась сынъ Болеслава. Отецъ его былъ въ молодые годы очень красивъ, но большой кутила. Спустилъ онъ Междулѣсье, а на другомъ имѣнье, Жиревичахъ, оставилъ сыну въ наслѣдство долги. Къ счастью, мальчикъ онъ бойкій, постоитъ за себя. Но отчего онъ сегодня не навѣстилъ насъ... Это нехорошо... очень нехорошо!
   -- Работъ моихъ не видѣли? неожиданно воскликнула дочь, потрясая въ воздухѣ голубымъ башмакомъ, какъ будто желая похвастаться имъ передъ всѣмъ свѣтомъ. -- Онъ всегда такъ хвалитъ мои работы и въ прежнее время много ихъ продалъ своимъ знакомымъ. Онъ очень добръ. Стась очень добръ!
   -- Что онъ добръ, это всѣмъ извѣстно, подтвердила старуха.-- Къ старшимъ онъ относился съ почтеніемъ: тотчасъ видна помѣщичья кровь... хорошая кровь! И въ хорошемъ обществѣ онъ живетъ, въ прекрасномъ обществѣ... Охъ, охъ, охъ!
   Этотъ продолжительный вздохъ она сопровождала печальнымъ покачиваніемъ головы, а сжатыя губы и гнѣвно сверкавшіе глаза какъ бы говорили: "И я когда-то жила въ э