Новорусский Михаил Васильевич
На воле

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    После шлиссельбургского заточения.

   

На волѣ.

Послѣ шлиссельбургскаго заточенія.

I.

   Ужъ больше года живу я на свободѣ. Глухія непроницаемыя стѣны не заграждаютъ болѣе моихъ ушей и моихъ взоровъ.
   Подобно всѣмъ людямъ, теперь и я могу ходить по лѣсамъ, полямъ и улицамъ города. И мнѣ доступны теперь красота и поэзія луннаго вечера, задумчивый видъ звѣзднаго неба, мечтательный шумъ сосноваго бора, серебристая гладь воды, или ослѣпительный отблескъ снѣжной равнины. И моимъ глазамъ теперь открывается безконечный просторъ во всѣ стороны. И мои уши могутъ впивать въ себя музыку звуковъ и музыку человѣческихъ голосовъ, со всѣмъ разнообразіемъ ихъ оттѣнковъ дѣтскихъ, женскихъ и мужскихъ. И мнѣ теперь доступны и обаянье весенней природы, и смутныя чары сѣверныхъ блѣдныхъ ночей, я пріятная прохлада лѣтняго вечера, и суровыя прелести зимняго пейзажа.
   Все, что даетъ намъ природа, и все, чѣмъ богата благоустроенная общественная жизнь, все это могу созерцать и я.
   Послѣ долгаго, очень долгаго промежутка, увидалъ и я живой міръ, и словно юноша, которому "новы всѣ впечатлѣнья бытія", многократно наслаждался и восторгался этимъ новымъ для меня міромъ, среди котораго, подобно новорожденному, вдругъ очутился и я на 48-мъ году своей жизни.
   Немало времени нужно было мнѣ для того, чтобы оглядѣться въ этомъ мірѣ и снова научиться правильно смотрѣть на него.
   Теперь моя впечатлѣнія уже значительно улеглись и выровнялись. Теперь я уже ко многому присмотрѣлся и привыкъ воспринимать совершенно спокойно многое такое, что недавно еще повергало меня чуть не въ остолбенѣніе. Теперь я могу болѣе хладнокровно и обдуманно разобраться въ новыхъ впечатлѣніяхъ совершенно новой для меня жизни и дать въ нихъ отчетъ. Могу поэтому отвѣтить и на тѣ запросы, съ какими нерѣдко обращались ко мнѣ знакомые, желавшіе знать, какимъ я нашелъ міръ послѣ 20-лѣтней разлуки съ нимъ!
   

II.

   Если бы я задался цѣлью опредѣлить и перечислить главнѣйшія перемѣны, какія произошли во всей жизни русскаго общества за этотъ промежутокъ времени, мнѣ пришлось бы пивать цѣлый соціально-политическій трактатъ. Я могъ бы ваять статистическіе справочники и показать въ цифрахъ, сколько въ Россіи было жителей тогда и теперь, сколько она производила богатства или вывозила его за границу, сколько тогда и теперь платила налоговъ и какихъ, кому доставались эти деньги и поскольку; сколько тогда и теперь было школъ, газетъ, учителей и учениковъ, рабочихъ и земледѣльцевъ, городовъ и деревень и пр. и пр.
   Словомъ, тогда я провелъ бы, какъ говорятъ, рядъ сравнительныхъ статистическихъ параллелей за истекшее 20-тилѣтіе.
   Но чтобы сдѣлать такую работу, не нужно было самому сидѣть въ застѣнкѣ въ теченіи всего этого времени. Это можетъ сдѣлать всякій писатель, имѣющій книги въ рукахъ. Только его работа была бы также суха и безжизненна, какъ сухи и безжизненны ариѳметическія таблицы.
   Нѣтъ. Я хочу просто передать нѣсколько своихъ личныхъ наблюденій и переживаній, въ которыхъ, можетъ быть, не будетъ ничего научнаго, но зато въ нихъ будетъ одинъ интересъ, хотя и совершенно специфическій, а именно: рѣдко кому удалось пережить что-нибудь подобное.
   Я заранѣе оговорюсь, что даже въ томъ небольшомъ уголкѣ Россіи, который я зналъ прежде и который удалось увидать вновь, нелегко было разобрать точно, что въ немъ сохранилось неизмѣннаго, и что нужно считать за новшество.
   Когда мнѣ пришлось, напр., побывать въ зданіи духовной академіи, гдѣ я провелъ 4 года и откуда почти прямо былъ переселенъ въ Шлиссельбургъ, я нашелъ тамъ все чуждымъ мнѣ и совершенно незнакомымъ. Только при вторичномъ посѣщеніи и послѣ сильнаго напряженія памяти мнѣ удалось возстановить, что все тамъ осталось почти въ томъ самомъ видѣ, какъ и 2й лѣтъ назадъ,-- даже герани на окнахъ корридоровъ были тѣже.
   До такой степени ослабленіе памяти и давность лѣтъ дѣлаетъ для насъ далекимъ, постороннимъ и новымъ то, что когда-то было отлично знакомо и близко.
   Первое время рѣшительно все поражало меня новизной. Даже у брата, явившагося на свиданіе въ Петропавловскую крѣпость карточки котораго я не разъ получалъ въ послѣдніе годы, я подмѣтилъ странную и совершенно мнѣ незнакомую интонацію голоса. Послѣ вторичной встрѣчи съ нимъ я уже пересталъ замѣчать ее.
   Новизна же всего, что я встрѣчалъ, именно поражала меня. Передъ всѣмъ я чувствовалъ какую-то растерянность; все волновало и будоражило меня и тѣмъ лишало возможности отнестись трезво къ впечатлѣніямъ и составить по нимъ правильныя сужденія.
   

III.

   Въ долгіе годы заключенія въ Шлиссельб. мы не оставались вполнѣ праздными. Разъ допустивши къ намъ научныя книги, администрація никогда уже не лишала насъ ихъ. А потому все, что касалось научныхъ, техническихъ, механическихъ и пр. изобрѣтеній и нововведеній, все это мы узнавали вскорѣ послѣ ихъ появленія на свѣтъ.
   Знали мы все это, и на досугѣ расписывали мечтами.
   Знали мы и объ опытахъ летанія по воздуху, и объ электрическихъ трамваяхъ и проч. чудесахъ электричества, объ автомобиляхъ и моторахъ, о подводныхъ лодкахъ и велосипедахъ, о граммофонахъ и кинематографахъ, о рентгеновскихъ х-лучахъ, которыми можно заглядывать въ самое нутро живого человѣка, и о многихъ другихъ таинственныхъ лучахъ, вплоть до лучеиспусканія радія. Знали мы и о цвѣтной фотографіи, и о декадентскомъ направленіи въ искусствѣ, о бездымномъ порохѣ и пулеметахъ, о лиддитныхъ бомбахъ и безпроволочномъ телеграфѣ, объ ацетиленовомъ свѣтѣ и о сахаринѣ, о болѣзнетворныхъ микробахъ и прививкахъ ихъ, о множествѣ другихъ приспособленій, облегчившихъ человѣку борьбу за существованіе, и наконецъ о тѣхъ самыхъ телефонахъ, которыми въ Финляндіи, гдѣ я пишу, всѣ пользуются, и которые 20 лѣтъ назадъ въ Петербургѣ были великой рѣдкостью.
   Все то, что я перечислилъ выше, появилось на свѣтъ въ этотъ промежутокъ времени, и обо всемъ этомъ мы были хорошо наслышаны, или, точнѣе, начитаны. Но ничего этого своими глазами мы не видали, какъ не видали и новыхъ денежныхъ знаковъ, бумажныхъ и золотыхъ, къ которымъ до сихъ поръ я не могу привыкнуть.
   Телефономъ, правда, у насъ соединили въ 1902 г. старую тюрьму съ новой, и унтера, дежурившіе въ той и другой, вели другъ съ другомъ переговоры. Мы это изрѣдка слышали, но самихъ насъ къ телефону, конечно, не допускали.
   За то мечтали же мы по поводу всѣхъ этихъ нововведеній! На досугѣ намъ казалось, что всѣ они пестрятъ на каждомъ шагу, что напр. отъ велосипедистовъ нѣтъ проходу на улицахъ, а телефоны всецѣло замѣняютъ переписку и свиданія, такъ что люди лежатъ или сидятъ въ удобныхъ позахъ, каждый у себя дома, и бесѣдуютъ со своими иногородними друзьями, или слушаютъ поперемѣнно рѣчи, пѣніе и музыку, раздающіяся въ пустыхъ общественныхъ залахъ.
   Всегда такъ бываетъ, что когда мы читаемъ о томъ, чего мы никогда не видали, мы по своему рисуемъ въ умѣ то, что описано въ книгѣ. А когда придется, наконецъ, увидать намъ это въ натурѣ, всегда оказывается, что натура совсѣмъ не похожа на то, что было въ нашемъ воображеніи.
   Такъ случилось и съ нами. Жизнь оказалась неизмѣримо бѣднѣе, проще и малоинтереснѣе, чѣмъ рисовали мы ее въ мечтахъ. Я бы сказалъ кстати, что и самая свобода въ мечтахъ куда очаровательнѣе! Не даромъ же еще Шиллеръ сказалъ, что "лучшіе сны о свободѣ снятся только въ тюрьмахъ".
   Мечты наши слишкомъ опередили жизнь, и мнѣ положительно грустно теперь видѣть, что напр. телефоны въ Петербургѣ даже для дѣловыхъ сношеній далеко не вошли еще въ общее употребленіе. А музыку, либо парламентскія рѣчи могутъ слушать изъ дому, одни только избранные.
   Улицы даже въ столицѣ оказались прозаичнѣе. Самокаты не носились повсемѣстно. Извощики стояли на своихъ мѣстахъ, какъ и 20 л. назадъ, и лошадямъ еще достаточно дѣла. А мы-то думали, что ихъ службѣ и ихъ жизни уже пришелъ конецъ, и что "лошадиная сила" въ перевозкѣ, какъ и въ механикѣ, становится только условнымъ научнымъ терминомъ.
   Явилось нѣкоторое разочарованіе.
   Но пришло оно гораздо позднѣе. А когда на второй же день по выходѣ изъ Каземата я очутился на Невскомъ пр., я этого чувствовалъ. Даже болѣе. Тогда я рѣшительно ничего не могъ думать, потому что просто напросто потерялъ голову отъ бездиы нахлынувшихъ впечатлѣній.
   Я сидѣлъ въ полузакрытомъ фаэтонѣ, сильный рысакъ мчалъ меня раннимъ вечеромъ по всей длинѣ проспекта. Предо мной мелькали огни, нарядныя толпы людей, лошади, вывѣски, соблазнительно разложенные товары, вся суточная сутолока, вся та натуральная картина жизни огромнаго города, которую безконечное число разъ воспроизводилъ я въ умѣ во время своего безнадежнаго уединенія, и которая въ воображеніи была со всѣмъ не такой съ ногъ сшибательной, какъ въ дѣйствительности.
   Быстро неслись мимо меня отдѣльныя части необыкновенной панорамы, а я сидѣлъ въ оцѣпенѣніи и пьянѣлъ, пьянѣлъ въ буквальномъ смыслѣ слова. Тутъ я понялъ на собственномъ опытѣ, что выраженіе "пьянѣютъ отъ восторга" нужно понимать совершенно буквально.
   На обратномъ пути по тому же Невскому я ѣхалъ съ молодой барышней, которая живетъ въ Петербургѣ уже лѣтъ 5. Она смотрѣла кругомъ равнодушнымъ невнимательнымъ взглядомъ. Я же весь кипѣлъ отъ волненій,