Миклухо-Маклай Николай Николаевич
Путешествия 1874-1887 гг.

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Оценка: 6.23*11  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Дневники, путевые заметки, отчеты.
    Путешествия по Малаккскому полуострову в 1874-1875 гг.
    <Первое путешествие по Малаккскому полуострову 22 ноября 1874 г. - 31 января 1875 г.>
    Сиам
    <На Малаккском полуострове (ноябрь 1874 г.- июнь 1875 г.)>
    <Второе путешествие по Малаккскому полуострову>
    От Улу Паханг до Угу Калантан
    Путешествие в Западную Микронезию и Северную Меланезию в 1876 г.
    <Молуккское море. Тихий океан>
    <Путешествие по Западной Микронезии и на Берег Маклая>
    <Острова Адмиралтейства>
    Группа Агомес, или Хермит (от 10-12 июня)
    Группа Ниниго (13-17 июня)
    "Читая мои письма..."
    Второе путешествие на Берег Маклая в 1876-1877 гг.
    Второе пребывание на Берегу Маклая (июнь 1876 г.- ноябрь 1877 г.)
    <Заметки о втором пребывании на Берегу Маклая>
    Второе пребывание на Берегу Маклая в Новой Гвинее (от июня 1876 г. по ноябрь 1877 г.)
    Несколько дополнений о моем втором пребывании на Берегу Маклая в Новой Гвинее в 1876-1877 гг.
    Путешествие на острова Меланезии и первое посещение южного берега Новой Гвинеи в 1879-1880 гг.
    Путешествие на острова Меланезии. 1879 г.
    <Новая Каледония и остров Лифу>
    Островок Андра
    Посещение острова Сорри 17-24 октября 1879 г.
    <Первое посещение южного берега Новой Гвинеи в 1880 г.>
    Путешествие на острова Меланезии и четвертое посещение острова Новой Гвинеи (март 1879 - апрель 1880).
    Посещения Новой Гвинеи в 1881-1883 гг.
    Второе посещение южного берега Новой Гвинеи
    Третье посещение Берега Маклая в 1883 г.
    Путешествия 1886-1887 гг.
    Один день в пути
    На несколько дней в Австралию
    Чтения Н. Н. Миклухо-Маклая в Географическом обществе <в 1882 г.>


Н. Н. Миклухо-Маклай

  

Путешествия 1874--1887 гг. Дневники, путевые заметки, отчеты

  
   Миклухо-Маклай Н. Н. Собрание сочинений. Том 2.
   Путешествия 1874--1887 гг. Дневники, путевые заметки, отчеты
   М., "Наука", 1993.
   OCR Бычков М. Н.
  

Содержание

  
   Путешествия по Малаккскому полуострову в 1874--1875 гг.
  
   <Первое путешествие по Малаккскому полуострову 22 ноября 1874 г. -- 31 января 1875 г.>
   Сиам
   <На Малаккском полуострове (ноябрь 1874 г.-- июнь 1875 г.)>
   <Второе путешествие по Малаккскому полуострову>
   От Улу Паханг до Угу Калантан
  
   Путешествие в Западную Микронезию и Северную Меланезию в 1876 г.
  
   <Молуккское море. Тихий океан>
   <Путешествие по Западной Микронезии и на Берег Маклая>
   <Острова Адмиралтейства>
   Группа Агомес, или Хермит (от 10--12 июня)
   Группа Ниниго (13--17 июня)
   "Читая мои письма..."
  
   Второе путешествие на Берег Маклая в 1876--1877 гг.
  
   Второе пребывание на Берегу Маклая (июнь 1876 г.-- ноябрь 1877 г.)
   <Заметки о втором пребывании на Берегу Маклая>
   Второе пребывание на Берегу Маклая в Новой Гвинее (от июня 1876 г. по ноябрь 1877 г.)
   Несколько дополнений о моем втором пребывании на Берегу Маклая в Новой Гвинее в 1876--1877 гг.
  
   Путешествие на острова Меланезии и первое посещение южного берега Новой Гвинеи в 1879--1880 гг.
  
   Путешествие на острова Меланезии. 1879 г.
   <Новая Каледония и остров Лифу>
   Островок Андра
   Посещение острова Сорри 17--24 октября 1879 г.
   <Первое посещение южного берега Новой Гвинеи в 1880 г.>
   Путешествие на острова Меланезии и четвертое посещение острова Новой Гвинеи (март 1879 -- апрель 1880).
  

Посещения Новой Гвинеи в 1881--1883 гг.

  
   Второе посещение южного берега Новой Гвинеи.
   Третье посещение Берега Маклая в 1883 г.
  
   Путешествия 1886--1887 гг.
  
   Один день в пути
   На несколько дней в Австралию
  

Приложения

  
   Чтения Н. Н. Миклухо-Маклая в Географическом обществе <в 1882 г.>
   Комментарии
   Список сокращений
  

 []

ПУТЕШЕСТВИЯ ПО МАЛАККСКОМУ ПОЛУОСТРОВУ В 1874-1875 гг.

  

<Первое путешествие по Малаккскому полуострову

22 ноября 1874 г.-- 31 января 1875 г.>

  

Tengo una palabra1*

  
   22 ноября. Батавия1. После ночи, проведенной без сна (я должен был кончить поправку рукописей об этнологии папуасов Берега Маклая, написать несколько писем), я чувствовал себя относительно очень свежим, а когда г. Йеллинггауз, резидент2 города, заехал за мною в 6 часов, чтобы отправиться к пристани небольшого парохода, который часов в 7 отвез нас к "Namoa" на рейд. Я получил отдельную каюту и так был занят переноской многочисленных моих вещей, что, когда г. Йеллинггауз должен был перейти снова на небольшой пароход, который возвращался в Батавию, я совершенно забыл передать ему свою рукопись и письма Л. Л.3 Я дружески простился с этим человеком, который всегда был очень любезен ко мне и показывал мне много симпатии. Несмотря на усталость, я почти весь день провел на палубе. Пассажиров было немного: американский реверент4 с женою, фон Свитен -- племянник генерала, Анастадиадес -- грек, проживший 12 лет в Тифлисе, теперь поселившийся в Калькутте.
   24 ноября. После удобного плавания при гладком море и лунных ночах пришли мы вечером в Сингапур, где я поселился в Hotel d'Europe.
   25 ноября. Узнал неприятную новость, что Sir A. Clarke5, губернатор, отправился вчера в Малакку6 по случаю беспорядков между населения. В отеле я встретил старых знакомых -- австрийского консула Кониги и американского майора Штудера.
   26 ноября. Сделал визит лэди Кларк. Довольно красивая женщина, лет двадцати семи или двадцати восьми, любезная и простая, понимает и говорит по-французски, но имеет рыжие волосы. Я остался во время ее завтрака, сам ничего не ел и слушал ее болтание.
   Детей у нее нет, муж старше ее двадцатью годами. Вчера Кониги рассказывал мне, что какой-то проезжий венгерский граф был очень влюблен в нее. Я подумал о Л.
   27 ноября. Вчера познакомился с г. James Collins, директором небольшого нового здешнего музея -- Raffles Library7. В музее немного предметов этнологических из Борнео и Новой Гвинеи, подаренных Моресби и офицерами "Basilisk" (последние вместе с доктором Comrie, видевшим меня в гошпитале в Амбоине, распространили здесь известие о моей вероятной смерти)8. Мне представился некий г. R. Cusack, которому очень бы хотелось попутешествовать со мною.
   28 ноября. Мне так неудобно заниматься в этой небольшой казарме (в Hotel'e), что решился отправиться в Йохор9, где, вероятно, мне можно будет заниматься покойно.
   29 ноября. После полуторачасовой езды и переправы в небольшом пароходе я прибыл в Йохор, резиденцию махарадьи10 (императора), где был принят им очень любезно. Я не ошибся: дом, или дворец, махарадьи имеет хороший вид, и я помещен комфортабельно.
   30 ноября. За завтраком я возобновил знакомство с г. Hole11, которого видел в прошлом году у нашего вице-консула Вампоа12. Очень доволен моим местопребыванием.

 []

 []

   1 декабря. Йохор-Бару13. После завтрака г. Hole предложил мне посетить так называемых оран-утан14, которые занимаются рубкой леса недалеко. Мы отправились в полицейском сампане -- род большой шлюпки, средняя часть которой снабжена крышей от солнца и дождя. Через часа полтора гребли встретили в речке, называемой Сунги-Малаю15, первую пирогу оран-лаут-слета16. Слета -- местность на о. Сингапуре, где, по преданию, жили прежде эти люди, которая теперь превращена в полицейскую станцию. Эти оран-утан, или, как их также здесь называют, якун-лаут17, не имеют положительно постоянных жилищ, живут в своих пирогах, кочуя по рекам и морскому берегу18. Питаются они всем, что могут найти, едят даже своих собак. Они не приняли магомеданства2*, но очень многие сделались христианами, особенно оран-якун около Малакки (см!: Jagor, Reiseskizzen19). Имеют особый, отличный от малайского язык20.
   В первой пироге, которую мы встретили, я увидел старуху, которая гребла. Волосы ее образовали большой желто-белый парик, который большими прядями и клочьями падал на лицо; некрасивое, очень прогнатическое лицо имело трусливо-глупое выражение. Только средняя часть туловища была прикрыта какою-то тряпкою. Морщинистое грязное тело с отвислыми грудями и толстым животом было вдобавок покрыто накожной сыпью.
   Около небольшого островка, который, однако ж, не представлял ни фута твердой земли, а состоял только из мангров, группировалось с десяток пирог, покрытых крышами21. Что мне сейчас же бросилось в глаза и заинтересовало -- это большая шапка волос у многих из них, напоминавшая мне папуасов. Большинство женщин и девушек были голые по пояс22, дети (мальчики) совсем голые23, мужчины с немногими исключениями имели одеждой только тидако3*.
   Мы позвали всех последовать за нами и пристали к берегу, где, перенеся свои аппараты, несмотря на грозящий дождь, начал мерить и рисовать. Я обратил сперва внимание на волосы; у большинства волосы были курчавы, хотя у некоторых совершенно прямые, зато у трех или четырех женщин и нескольких детей волосы оказались полупапуасообразными, совершенно как у папуасской смеси, которую я часто встречал около Серама. Губы у многих были толсты. Я пришел к заключению, что здесь положительно должна существовать примесь папуасской крови25, несмотря на то, что головы оказались брахицефальны и <цвет кожи>4* не темнее других малайцев. Я смерил вместо этого  [], который был выше и крепче других; он оказался 1,62 <м>. Смерил также совершенно развитую замужнюю женщину, которая не очень отличалась от других; она оказалась 1,38 <м>. Верхняя конечность длинна относительно роста. У многих я заметил следы оспы. Когда я мерил одну из девушек, она сильно тряслась от страха. Дождь заставил меня отложить дальнейшие наблюдения26.
   2 декабря. Целый день почти шел дождь. Положительно нагоняет хандру.
   3 декабря. Несмотря на лучшую погоду, mon humeur5*, вспоминая, несмотря на то, что не хочу о том думать, Богор27, devient toujours plus misanthrope6*. Г. Холе уехал в Сингапур. Я обедал один и был доволен одиночеством, как вдруг нагрянули неожиданно четыре англичанина, приехавшие в гости к махарадье. Только к 12 час. ночи они угомонились, а то болтали, пели, свистали etc., etc.28 Положительно меня все более и более утомляют "die ordentlichen Mitglieder des Menschenpacks"7*.
   9 декабря. Отправился утром в Сингапур, получил несколько писем и книг из Европы, но ни единого письма, которого ожидал из Богора. Горькое чувство несколько раз появлялось и надоедало мне, даже за обедом у Sir A. Clarke и даже вечером в театре, куда я был приглашен сопровождать губернатора и его жену. Узнал вечером, что d'Albertis29 в Сингапуре и целый день ищет меня. После представления я отправился повидаться с ним, но неуспешно, вернулся в первом часу ночи к Вампоа.
   10 декабря. Познакомился с d'Albertis. Говорили много о Новой Гвинее. Он отправляется на юго-восточный полуостров Новой Гвинеи с английскими миссионерами.
   12 декабря. Отправиться прямо из Йохора в Малакку оказывается очень трудным, потому что дорог нет, и нести с собою достаточный запас провизии (даже один рис) для людей делает эту экскурсию почти что неисполнимою (люди могут нести на себе одну только провизию для себя), так что одно и то же: взять ли 5 или 10, или 20 человек с собою.

 []

   14 декабря. Несколько месяцев тому назад несколько жителей Сингапура (оран-бугис)30 были убиты в Йохоле; это были торговцы, а убийцы -- люди Пахан и Йохол. Так как замешаны были люди значительные, то махарадья йохорский не добыл виновных, так что (так как он обещал добыть их губернатору) он снаряжает третью экспедицию. Так как эта экспедиция должна проехать и пройти значительную часть Йохора, то я думаю сопровождать ее.
   15/16 декабря. В 4 часа пополудни отправился я с г. Hole, секретарем махарадьи, со своим слугой Сайнаном (Сунда)31 и Ахматом32 на канонерской лодке махарадьи к устью р. Муар, куда подошли 16 декабря к 10 часам утра.
   16 декабря. Река Муар имеет общее направление на NO, очень извилиста, хотя миль около 50 остается широкою; глубина приблизительно 6 или 7 сажен. Берега покрыты лесом, который прерывается поясом мангров. Живописная пальма "нибонг"33 оживляет береговой пейзаж. Кое-где плантации, хотя очень примитивны, начинают появляться. Табак растет здесь очень хорошо; араруты34 вследствие слишком жаркой земли подымаются слишком высоко. Плантации здесь, как и на Новой Гвинее, насажены без разбора: кофе, бананы, арарут, табак, Colocasia35 и т. п. насажены друг около друга.
   Правый берег принадлежит Малакке, левый -- Йохору.
   Был великолепный заход солнца, который мне припомнил обещание, обоюдно данное8*.
   Совсем стемнело, когда мы бросили якорь около нашей цели, которая называется Лынга9*. Здесь мы должны были найти главу станции, человека доверенного и к которому от махарадьи у меня были письма. В очень плоской пироге переехали мы на берег к плоту, которого круглые бревна и большие щели между ними10* гармонировали с пирогой и головоломною лестницей с очень далеко друг от друга отстоящими ступенями. Подобная пристань нарочно такая неудобная на случай нападения соседей. Взобравшись к веранде высоко на сваях стоящей хижины, нас встретил хозяин, инчи Анда (инчи -- титул)36, который провел нас на веранду еще выше стоящей хижины, где мы все поместились около круглого [...]11* Прочитав письмо от махарадьи, инчи Анда объявил мне, что он должен все делать, что я ни потребую37. Так как по справкам экскурсия в Йохол заняла бы более 15 дней, я решил изменить план и отправиться через Палон-Индау12* в Йохор.
   17 декабря. Лынга (О высоты над уровнем моря). С г. Hole обошли плантации за домом инчи Анда; встретили свежие следы тигра, который бродил ночью по плантации.
   Вчера вечером собрал несколько сведений об якун; особенно замечательно племя, живущее в лесу и прячущееся от других. Их называют якун-лиар38. Они очень дики, питаются всем, что находят, не употребляют соли39. По сведениям, они не представляют большого различия от прочих якун. Я решил ждать этих последних, за которыми были посланы люди; в первом часу канонерская лодка "Пулай" с г. Hole ушла. Чувствую себя по временам очень нехорошо.
   Люди якун не пришли -- боятся. Миссионер сказал правду: они боятся и не доверяют малайцам. Люди инчи Анды приготовляют патроны к завтрашней экспедиции. Воспоминание о Богоре наполняет меня иногда очень горьким чувством. Урок: не привязываться ни к кому и не верить в других.
   Вечером сильный пароксизм лихорадки.
   18 декабря. Отправляюсь, несмотря на головную боль, в Палонг40.

 []

 []

   22 декабря. На пятый день плавания вверх по реке сегодня причалили мы к плоту около хижины помулу13*, где пишу теперь при свете дамарового факела41.
   Плавание представляет то удобство, что можно удобно наслаждаться красивою местностью, между тем как при путешествии пешком приходится более обращать внимание на то, что у ног: на пни, лианы, камни и т. д., что мне, к досаде моей, пришлось много раз испытать; думаешь лучше видеть страну -- нет, видишь меньше. Удобство -- важная вещь в жизни.
   Туземная пирога состояла из очень плоско выдолбленного ствола, который на середине был не уже, как около 1,5 м; длина всей пироги, которая называется здесь яло14*, около 8 м. Большая часть ее снабжена крышей из кадьяна15*. Переднюю часть занимают гребцы, которых у меня было четыре. Я провел первую ночь в хижине китайца42 в Букит-Копон43, другие три -- в яло, в лесу, затопленном высокою водою. Были прекрасные лунные ночи. Здешний помулу сопровождает меня. Много раз думал о Л. и о Богоре!..
   22 декабря16*. Утром, переменив людей (вместо Измаила заступил помулу Хусейн), отправились я, мой багаж и люди в двух очень узких прау17* по речке Пырла, затем наши яло начали лавировать между стволами. Я, к удивлению, заметил, что мы незаметно из русла речки вышли в залитый лес. Глубина, смеренная в нескольких местах, была с лишком 2 м, но это продолжалось не более часа. Яло могло только с трудностью изворачиваться между пнями и лианами.
   Мы вышли в болотистом месте. Люди разобрали багаж, каждый по небольшой ноше, и мы отправились, шагая в грязи или балансируя по скользким пням, переходя несколько раз через речку Пырлу и приток ее Клыду. Пришли к двум хижинам Лубу-Копон44, где моим людям очень хотелось остаться. Было только половина двенадцатого, и я объявил, что отправимся в путь в 1 час. Так как здесь дорога разделяется, одна -- в Кратон на NO, другая в Бадон18* (селение оран-райет) на NNW, куда я сперва хотел отправиться, то, позавтракав, я отделил несколько вещей, которые захвачу на возвратном пути, направляясь к реке Кратон.
   Довольно сильный пароксизм лихорадки захватил меня дорогою; мокрые по колено ноги с утра и палящее солнце подействовали скорее, чем предполагал. С удовольствием отдохнул полчаса в покинутой малайской хижине в Будян, около которой я увидал в первый раз ловушку для тигров, которых здесь немало. Голова кружилась и болела, когда отправились далее. Помулу и люди говорили, что идут только потому, что туан19* приказал и что мы не дойдем до селения; но в 4 часа 30 минут, увидав между деревьями просвет и спросив, что это, мне ответили: Нанка -- несколько малайских хижин и кобон20*. Перейдя через р. Пырлу, не знаю уже, в который раз, по пням, которые лежали на всех направлениях в плантации, мы пробрались к шаткой веранде около хижины на очень высоких местах: жители боятся посещения тигров45.
   Здесь садят преимущественно уби-каю и колади46, рис -- редкость.
   Я расспрашиваю при каждом удобном случае всех встречных об оран-утан, надеясь, что узнаю что-нибудь новое, но мне повторяют почти постоянно одно и то же: что оран-утан едят улал21*, тикус22*, что ни риса, ни соли им не нужно, что даже некоторые умирают, если им дать пищу, которую употребляют малайцы, что переменяют часто жилье, не строят хижин, а пондо23*, остаются один-два месяца здесь, потом уходят, что кроме узкого пояса, ничего не носят, согревают тело, нося головешку с собою, едят даже пиявок, обезьян и т. д., но что малайцы иногда берут женщин оран-утан (они не могли здесь негировать, как в Лынге), но не обратно -- оран-утан с  [] м[алайками]. Узнал, что здесь якун называются оран-райет48, или оран-раят, а далее около реки Кратон -- оран-утан, что оран-райет не любят, когда их называют якун49.

 []

   24 декабря24*. Отсюда (Нанка) отправился на SW к селению (временному) оран Бадун, или Бадон, которого достиг через полтора часа50. Еще не дойдя до него, мы встретили толпу оран-райет, которые с женщинами, детьми, собаками отправлялись в другое место, но известие, что я иду в Бадон, что у меня табак и рис, переменило их намерение; и они согласились вернуться. Мужчины были, как мне рассказывали, почти голы, только penis и отчасти testicula были закрыты узкою тряпицею, но волосы около половых органов были видны по сторонам; женщины были одеты в саронг51, дети почти все наги. Физиономии у них были различны, как и волосы; у некоторых физиономия была очень малайская, у других -- иная. Все они были малы ростом и немного темнее. Когда я сказал им, чтобы они шли бы вперед к деревне, они зашагали так быстро, даже четырехлетние дети, к моему удивлению, что скоро скрылись между деревьями, несмотря, что тропинка была очень неудобна: много шипов, сухого леса преграждало путь52.
   Бадон, селение оран-райет, имело 7 хижин53, которые стояли разбросанно на довольно большом пространстве, на котором были вырублены большие деревья, стволы которых сохли и гнили там, где упали. Жители не потрудились нисколько прибрать их в сторону, срубить ветви, проложить хотя бы маленькую тропинку. Тропинок не было, хотя много что показывало следы шагов.
   Все хижины, если можно называть так эти постройки, состояли из пола, из грубых кривых стволов и крыши -- стен не было. Некоторые были больше, но почти все на один лад. Как пример этой примитивной архитектуры, я срисовал приложенную54.

 []

 []

   Это помещение было достаточно для мужа, жены и двух детей25*. Дети постоянно удивляли меня: лазали по этим лестницам, бегали по дырявому полу, барахтались у самого края и не падали55. Дети и собаки очень долго не могли привыкнуть к моему виду. Дети издали разглядывали меня, хмурились и начинали плакать. Собаки, нюхнув только около хижины, где я помещался, воздух, подымали голову и убегали с рычанием. Эти последние, большинство, из которых рыжие, невелики ростом, со стоячими ушами и пушистым хвостом, похожи на новогвинейских.

 []

 []

   Я решил остаться здесь дня два. Одну из хижин вычистили, и я поместился в ней довольно удобно, завесив стороны одеялами, которые образовали стены. Но перед этим я собрал все население, чтобы разглядеть их попристальнее. У многих физиономии не отличались от лиц сопровождавших меня малайцев из Палонга, так что я <не> мог с уверенностью отличать их56. Но были, однако же, черты как бы чужой примеси. Это сходство с малайцами можно объяснить смешением с давнишних пор, отчасти же, что мне кажется положительно, так <это то>, что не оран-якун похожи на малайцев, что, имея матерей оран-якун, малайцы приобрели здесь некоторые черты первых, что обе стороны похожи отчасти.
   Вечером, гуляя около хижины, я наткнулся неожиданно на человека очень небольшого роста, с очень толстым брюхом, пухлой физиономией, жидкими ногами, который палкой рыл землю и собирал что-то в кокосовую скорлупу. Приметя, что я его увидел и подхожу к нему, он сперва намеревался бежать, но когда я ему повторил несколько раз "дянган такут"26* и "каси тамбаку"27*, он продолжал свое занятие, но не смел поднять глаз, боялся оглянуться, чтобы не видеть меня, и заметно трясся. На другой день я не без труда добился, чтобы срисовать его, но табак и терпение помогли, но он не решался смотреть на меня, постоянно отворачивался. Таких, особенно трусливых, малайцы называют оран-лиар28*. Я встречал их потом несколько раз.
   Вечером, когда стемнело, начались крик детей, смех и говор женщин, очень немузыкальное пение мужчин, даже музыка на инструменте, состоящем из толстого бамбука с отверстиями и несколькими натянутыми струнами из ротанга (обыкновенно трех)57.
   25 декабря29*. Утром к рассвету очень свежо, так что мне жаль было смотреть на голых детей, которые дрожали от холода и жались к матери, у которой не было другого покрова, как тонкий старый саронг. Стен нет, в полу громадные щели между бревнами. У детей оставляют на затылке род косички. Некоторые дети положительно не некрасивы лицом, также между взрослых попадаются довольно приятные физиономии, как, например, Сватн.
   У оран-райет интересное оружие -- сумпитан, или, на их языке, блахан. Блахан представляет трубкообразную палку метра 2 длины, которая состоит из двух половин, связанных обмотанным ротангом, и которая обмазана гытой58. Стрелы, см в 20, очень тонкие, нижний конец которых снабжен родом пробки из сердцевины какого-то дерева. Этот толстый наконечник приблизительно обрезается ножом, еще полируется <с> помощью сухого шероховатого листа, причем оконечность стрелы держат между вдвое сложенным листом, стрелу же быстро катают, положив ее на ляжку, ладонью. Надо, чтобы наконечник плотно бы приходился в канал сумпитана.

 []

   Вложив стрелу в сумпитан, берут его обеими руками, широкий конец подносят к губам, затем, медленно поднимая другой конец и направив на цель, быстро выдувают стрелу. Она долетает до цели, отдаленной даже более чем на 50 шагов, может достигнуть даже 80 шагов. Но ветер при легкости стрелы мешает точности. Шагов на 20--25 туземцы всегда почти попадают в небольшую цель. Попробовав в первый раз, я 2 раза попал около самой цели, а в третий попал даже в нее. Это доказывает, что не особенно трудно достигнуть в этом отношении большого искусства, которого действительно, говорят, достигают оран-райет. Туземцы с видимым удовольствием вынесли почти все свои сумпитаны и стали наперерыв показывать свое искусство, когда я им сказал, что желаю посмотреть на эту процедуру. Женщины смехом при неудаче и похвалами в противном случае доказывали свое участие.
   Что делает эту небольшую стрелу опасною не только для человека, но и для тигра,-- это "ипо", или "ипо-упас", или "ратиум"59, в который окунается оконечность, обыкновенно из твердого дерева, и который остается в ране. Меня уверяли здесь, что люди не доживают до вечера, <будучи> ранены, так же как и тигры. Яд может быть без опасности съеден, что, однако же, отвергается другими. Этот яд приготовляется из толченой коры дерева, которой водяной настой кипятят до сгущения, затем прибавляют все, что предполагается ядовитым: соки разных плодов, даже зубы змеи (NB), так что яд имеет разное действие и не может считаться единственно растительным60. Не без труда и долгих расспросов у разных людей я добился, наконец, несколько десятков слов -- остатки прежнего языка, который еще употребляют здесь, но начинает вытесняться малайским; дети между собой болтают по-малайски, и почти одни старики помнят еще отрывки языка, даже счет в ходу теперь малайский61.
   Бандон -- одно из мест, которые оран-райет время от времени посещают, не оставаясь долго и строя новые пондо каждый раз или немного исправляя старые62.
   26 декабря. Выйдя из Бандона в 7 часов, через 1 час пришли в Нанку, откуда, выйдя в 9, отправились в Будян, куда пришли в 11 часов. Отсюда послал за вещами в Лубу-Копон и, позавтракав, несмотря на нежелание людей, в 2 часа направился на NO по довольно мокрой тропинке к деревне Круень, куда пришел в 5 часов и нашел 3 хижины с малайским населением. На дороге много следов тигров и слонов.
   27 декабря. Из Круень опять на NO по очень мокрой дороге, которая, наконец, привела к совершенно залитой поляне, где вода доходила мне до пояса; люди же, не принимая, как я, предосторожности, окунались до ключиц. Пришли, наконец, к р. Гбан. Я позавтракал сухим рисом и, переходя небольшую речку Гбан на скользском стволе, который состоял мост[ом], потерял равновесие и выкупался, после чего явился пароксизм, но я продолжал путь до р. Канас, через которую переправился на живо связанном плоту, который буксировали люди. Потом вверх по р. Кратон, к хижине.
   28 декабря. Кратон. После трудного дня остался, особенно вследствие лихорадки, здесь. Местность живописна64, хотя хижина очень убогая. Что и как далее -- не знаю. Кратон -- приток р. Румпен, который, однако же, течет по Пахану. Я направлюсь завтра вверх по течению к селению оран-утан65.

 []

   29 декабря. Пирога, в которой провел весь день, была хотя снабжена крышей из кадьяна, очень мала; кроме того, нас было 8 человек в ней; при перемещении, даже незначительном, одного вода вливалась, так как борт еле-еле поднимался от уровня воды. Речка была очень красива. Группы деревьев очень живописны.
   Около 3 часов подъехали мы к небольшому селению оран-утан. Я вышел из пироги и подошел к хижине, в которой работал человек с очень малайской физиономией, хотя и был оран-утан. Затем я прошел к другой хижине, которая состояла только из трех стен. Здесь помещалась целая семья, все с физиономиями, в которых я не нашел ничего особенного, только девушка <которая> сидела на платформе, была даже недурна для строгого критика. Мужчины были голы, только penis был закрыт, волосы и testicula выступали. Мне сказали, что, исключая этих экземпляров оран-утан, в настоящую минуту никого нет. Я решил отправиться далее, и мы прибыли сюда, где живет племянник помулу, человек, хорошо знающий окрестную местность и которого я решил ждать.
   Между порубленными и сухими обгорелыми стволами были построены 3 или 4 хижины. Одну из них сейчас же уступили мне; дети и женщины перетащили весь хлам в соседнюю. Пришла пирога с двумя женщинами и девочками. Одна из них кинулась мне в глаза своей курчавою головою, ей было лет двенадцать. Когда с веслом в руках, в саронге, который узко обхватывал среднюю часть туловища, она шла по стволу срубленного дерева, она показалась мне очень грациозным созданием. Я пожелал нарисовать ее портрет, тем более что ее вьющиеся волосы делали из её физиономии особенный тип. Но она стыдилась, боялась, одним словом, не хотела прийти к занимаемой мною хижине. Это происходит, как мне кажется, оттого, что мужчины обращают внимание (в половом отношении) на очень молодых девочек, так что, если посмотреть немного пристальнее на 11--10-летнюю девочку, она стыдится, убегает, как бы боится, что ее хотят изнасиловать, или же сама заигрывает66.
   30--31 декабря. Проспав очень хорошо ночь, я должен был прождать почти до восьми с половиной часов приезда племянника помулу Абдул-Рахмана30*, который должен служить проводником далее. Новости, которые этот последний привез, не особенно понравились мне: дороги все залиты и приходится проходить места, где вода выше пояса. В двух пирогах, так как моя свита прибавилась несколькими людьми, отправились мы вверх по речке Кратон, которая по временам была очень живописна <благодаря> группам деревьев. Затем -- по очень извилистому узкому притоку ее, р. Джекати; так как во многих местах речка была запружена повалившимися деревьями, под которыми надо было проезжать, то пришлось снять кадьяновую крышу. Часто приходилось, проезжая под таким деревом, почти ложиться в пироге или же, перелезая через ствол, пропускать пирогу одну под ним или даже, когда ствол был отчасти в воде, вытаскивать и тащить пирогу через него. При этом наблюдать и записывать направление и сидеть очень неудобно на вещах постоянно в одном положении, соблюдая равновесие.
   К часу пополудни я очень устал и, приказав причалить к берегу в тенистом месте, сейчас же заснул. Я был разбужен другою пирогой, которая, хотя31* отправилась в путь позже нас, но, будучи легче, обогнала нас. Мы последовали за нею, и около 4 часов моя пирога остановилась около двух других в месте, где находится становище оран-утан. Абдул-Рахман отправился вперед, чтобы люди, испуганные моим внезапным появлением, не разбежались бы. Около 2 хижин я увидел несколько некрасивых, почти совсем голых людей, между которыми один, одетый по-малайски, был представлен мне как батен (начальник)67. В большой хижине, которая принадлежала ему, мне отгородили значительное пространство, и скоро принесли вещи32*, сделали при нем довольно удобное помещение. Я сейчас же приказал, чтобы собрать завтра по возможности большее число оран-утан.
   Я начал с того, что осведомился, есть ли у них особый язык, и начал спрашивать слова. К большой моей досаде, мне отвечали по-малайски и повторяли мои слова. Я спросил многих, стал прислушиваться к их взаимному разговору -- один малайский язык, старый забыт. Мне, однако, сказали, наконец, что, может быть, некоторые старые люди и знают, также сообщили, что оран-букит33*, которые прячутся от других, не едят соли и риса, говорят отлично. Здешние оран-утан находятся постоянно в сношениях с малайцами и даже некоторые имеют плантации, хотя отвергают магометанство, и большинство мужчин предпочитает свой простой и удобный костюм.

 []

   Вечером около моей комнаты собралось один за другим почти все мужское население. Я снова завел разговор об языке, яде и дороге в Иохор-Бару. Здесь живет уже несколько лет китаец-плантатор, который был очень любезен относительно меня, принес мне курицу, банан; он уверяет, что мне предстоит еще путешествовать около 20 дней. Что касается яда для стрел, то он приготовляется из кипяченого до сгущения настоя коры дерева ринги34*, к которому прибавляют еще варан и зерна лемон нитис35*. Раненый человек не живет более нескольких часов; съеденный яд действует смертельно в тот же день. Яд может быть сохранен несколько лет.
   Общий тип лица у этих людей не отличается от малайского; не зная, что это так называемые оран-утан, я бы не подумал, что нахожусь между другим населением. Толстые губы, широкий нос, часто курчавые волосы, вообще36* грубые черты лица, особенно же их неимение костюма отличают их от малайцев, но до сих пор я не встретил ни одно лицо с особенным типом.
   Странное дело: я не знаю, завтра или послезавтра Новый год.
   Вот результаты измерений, которые я делал при многочисленном собрании и на открытом воздухе.
  
  

Лет

Ширина <головы, см>

Длина <головы, см>

Рост <м>

Обхват <см>

    []
   1.
   Послами

406S

14,5

18,7

1,56

158

   2.
   Покето

30

15,0

18,4

1,53

158

   3.
   Побуда

55

15,0

17,7

1,48

   4.
   Унга

22

14,5

17,8

1,44

   5.
   Ланса

35

15,0

18,6

1,44

   6.
    [] лет 40

40

14,7

18,0

1,46

   7.
   Комень

40

14,0

18,4

1,53

153

   8.
    [] лет 30

30

14,3

18,0

1,52

155

   <9.>
   Магынта

20

14,5

17,5

1,41

138

   <10.)
   Асар

1969

15,5

17,7

1,41

14070

   NB: Посмотреть сверху, голова совершенно овальная. Нет париентального расширения, она шире всего около ушей. Индекс ширины -- между 76--82. Встречаются носы с горбом -- Унга71.
   Нарисовал двух оран-утан, которые еще более несколько отличались от других. Ашар очень стыдилась показать мне свою грудь, между тем как большинство других, правда замужних, весь день ходили с болтающимися полуполными мешками. Она была недурна, хотя массивно сложена и не выше 1,41 м.
   Щетинистые брови <Послами> были очень широки, и между другими волосами отличались некоторые своею длиной. Другой <Покето>37* имел громадный, торчащий клочьями парик.
   Пришел старик, который, как предполагали, должен был знать язык. Но повторилось то же, что и вчера: <про> большинство слов он уверял, что нет других названий, как малайские, но, между прочим, нашлось около дюжины слов, которые оказались тождественными с записанными мною в Бадоне, так что, вероятно, диалект здесь был тождественный. Говорят, что в 6 дней я могу достичь Индау. Послал людей повалить несколько деревьев, чтобы пройти глубокие места. Пришли к полудню еще 6 человек оран-утан, из которых 2, один из них Унга, с крючковатым носом. Все -- с курчавыми волосами.

 []

 []

   <1--2 января 1875 г.>72 Квала38*, Минтай, Дукун. Когда я и мои люди были уже в пирогах, оказалось, что оран-утан, которые должны были нести вещи и прорубать дорогу, боясь работы, разбежались. Пришлось послать батена и помулу за ними. Им даже грозили, что я так рассержусь, что убью их, чтобы принудить их. Пришло человек шесть. Батен -- начальник, молодой, низкого роста якун с приятною физиономиею, шел впереди, прорубая во многих местах тропинку, строил примитивные мосты через многочисленные ручьи. Тропинка, хотя приходилось шагать и лазить через много поваленных стволов, не была слишком утомительна, так что я, почти не усталый, пришел к 4 часам к хижине, в которой 4 или 5 малайцев из Иохор-Бару жили временно, занимаясь резанием ротанга. Хижина была на сваях, но не имела стен, только с одной стороны крыша опускалась до пола. Даже и пол был так шаток, что я должен был приказать моим людям подставить несколько подставок, прежде чем устроить мою постель. Чтобы, имея постоянно лихорадку, несколько избегнуть ночью ветра, который свободно мог гулять в этом жилье без стен, я устроил себе низкую палатку из моих непромокаемых одеял, что было очень кстати, потому что вечером у меня был пароксизм. В лесу, где мы проходили, много следов слона.

 []

 []

   <5 января. По дороге> к р. Сегамат. Выпил мою последнюю чашку кофе и открыл последний ящик бисквит. Дорога, как и вчера, очень изрядная, хотя стволов поваленных и ручьев много, но так как уже 7 дней здесь не было дождя, то тропинка суха. Мог дорогою без неудобств и приключений думать не только о ней, но и об 4-й экспедиции в Новую Гвинею с братом Владимиром.
   В 12 <часов> пополудни пришли к селению на р. Сегамат, но приходится отложить дальнейший путь до завтра за неимением пирог.
   Большинство хижин так стары и скверно построены, что из опасения, чтобы ветер не сдул бы их, почти все привязаны ротангом к крепким кольям, вбитым в землю.
   Отдохнув и позавтракав, я приказал созвать всех жителей. Собрались мужчины, женщины, дети. Рост мужчин варьировал между 1,53--1,62 <м>, женщин -- 1,30--1,40 <м>73. Головы у большинства оказались <брахицефальны>39*. Одна из девочек имела очень курчавые волосы и, хотя была очень недурна или, быть может, потому, закрывалась, пряталась, чтобы обратить на себя внимание. Ее мать имела курчавые волосы; отец умер. Я нарисовал хорошенькую Егу, у которой около сосков окружность только что начинала вспухать74.
   <3--4 января>. В Тенан. С вещами, Сананом и Абдул-Рахманом отправился в пироге вверх по р. Сегамат, мои же люди и помулу с Ахматом отправились пешком более низкой, но очень болотистой дорогой. Они постоянно были впереди нас, так как множество извилин речки замедляло плавание. К 12 часам мы пришли к хижине, где мои люди думали остаться ночь. Я их разочаровал, сказав, что день еще не кончен, что я хочу идти дальше.
   -- Людей нет! -- говорят.
   -- Позвать денан (начальник)!75
   Явился на мой зов старикашка с визгливым, плачущим голоском.
   -- Можно ли в пироге отправиться в Тенан?-- спросил я.
   -- Нельзя -- камни, пороги!-- ответ.
   -- Сколько времени идти до Тенана?
   -- Далеко, целый день ходьбы.
   -- Хочу отправиться еще сегодня туда!
   -- Не дойдем! -- завопили люди.
   -- Будем спать в лесу. Есть люди?-- спросил я снова денан.
   -- Нет, ушли в лес.
   -- Позвать!
   -- Не знаю, где искать.
   -- Умеешь читать?
   -- Нет!
   Я сказал Абдул-Рахману прочитать ему письмо махарадьи.
   Прочли письмо.
   -- Слышал?! Если через час не будет достаточно людей нести мои вещи в Тенан, я очень буду сердит, и когда скажу об этом махарадье, то и он рассердится. Теперь ступай и зови людей.
   Возражения делать более я не позволил, и через полчаса явились люди, разобрали вещи, и мы отправились в 1 час 30 минут. Пройдя около часа на O, показались первые горы, которых давно не видал: Букит-улу-Сегамат и Букит-улу-Тенан76.
   Тропинка была по временам очень трудна, приходилось идти много по гладким тонким стволам, и я отдал полную справедливость мужеству и хладнокровию эквилибристов и позавидовал им.
   По следам слонов и перебравшись два раза через р. Сегамат, пришли мы к хижинам в 5 часов, где я рад отдохнуть. Дороги в Индау здесь никто не знает.
   Хорошая вещь -- чай; выпил сейчас 4 стакана, хотя и очень жидкого (экономия!), но чувствую себя положительно изрядно! Жаль, что красного вина нет и бисквит мало, а то бы мне все равно несколько дней более в этой глуши. Ахмат собрал в лесу несколько лимонов -- удачная находка. Я воспользовался ею сегодня вечером, налившись 4 стаканами чая.

 []

   <5 января>. Из Понтон в Тенан. Понтон -- красивое местечко, особенно утром немного перед восходом солнца. После хорошо проспанной ночи я по крайней мере нашел окрестностей дальние синие горы, большие деревья вблизи, красивые розовые облака, предвещающие восход солнца, великолепными, когда сошел умываться к светлой журчащей речке Сегамат. К половине седьмого все было готово, и я отправился все время на S и SO в Тенан, куда пришел к 10 часам. Пришлось переправляться через несколько речек и подняться на несколько холмов (из которых самый высокий не был выше 200 футов). Помулу сказал мне дорогою, что, если я позволю, он из Тенана, найдя мне людей для дальнейшего пути, хочет вернуться в Палон, где его дети ждут. Я согласился, так как он далее никогда не был и не знает дороги. Я ему обещал прислать подарки и письмо. Этот человек, хотя немного слишком мягкий и нерешительный, был мне довольно полезен и всегда услужлив. Его племянник, хотя не моложе его, человек, как кажется, с характером, что даже выражается в его физиономии. Он, как мне показалось, очень даже способен достичь образования и был способен в молодости.
   Первая малайская довольно хорошо построенная хижина, которую встретил, начиная от Лингу. Помулу нет, послал 3 человек искать и позвать его, так как завтра рано хочу далее. Его жена --молоденькая женщина -- уступила мне самую чистую часть дома, род галереи с небольшим окном, которого стороны довольно красиво вырезаны, как в арабских домах. Хижина построена из очень различного материала: крыша из атап и гомуту77, стены отчасти из расщепленного и сплетенного бамбука, отчасти из коры, и только столбы, сваи и перекладины -- из дерева. Пол, как обыкновенно, из расщепленного бамбука. Седлообразно вогнутая крыша, узкие, украшенные орнаментом окна -- характеристичны.
   Вдали на S и SO виднеются горы -- иду рисовать вид. Пришел, наконец, помулу. Он и никто из здешних не был в Индау. Людям очень понравилось, что я срисовал это окно.
   Вечером оба помулу, <селения> Тенан и Абдул-Рахман, пришли говорить со мною. Последний рассказал мне об оран-сакай78 и удай79 в Пахан. Этих людей очень боятся малайцы, потому что они отделываются от любопытства и сношения с малайцами ядовитыми стрелами. Говорят, они очень дики, не едят соли и риса, имеют громадные (!) ступни и курчавые волосы. Помулу Хаджи-Бакар, бывший в Мекке, Египте и даже в Судане, много говорил о своем знакомстве со светом и могуществе султана турецкого, который побил русских и которого все белые люди боятся.
   Отправился к горячим ключам, которые находятся в речке посереди большой поляны, где анероид показал выше 0. Посредине поднимался пар, и только по краям, где температура была 45--50°, можно еще было ходить. Помулу попросил позволения послать вместо него сына со мною. Отправились. За завтраком у речки этот человек и другие люди сказали мне, что не дойдем до Быко, проведем ночь в Лине. Я им отвечал на это, что мы "должны" дойти до Быко и что я это хочу! Встал и отправился скорым шагом вперед. Ахмат, несмотря на ноги, кот[орые...]40* отлично шел вперед. Почти не останавливаясь, пришли в 4 часа в Лине, которое, также не останавливаясь, прошли. Темнота захватила нас в лесу, и я под конец, сделав <в> этот день двенадцать часов, был рад дойти до хижин, куда мы пришли в 7 часов.
   Помулу здешний живет, говорят, далеко, и, чтобы не терять времени, я отправлюсь сам к нему завтра, чтобы завтра же идти в Индау. Люди здесь почти никогда не ходят ни туда, ни в Йохор через лес, а почти всегда по Моа.
   Что я постоянно слышу здесь: "дяу" (далеко) и "тра тау" (не знаю).
   <6--7 января.> Утром рано отправился к денану (начальнику). Думал, что он живет, хотя далеко, как мне сказали, но в той же деревне; оказалось, что в другой.
   Пройдя по очень неудобной дороге, по пояс в мокрой траве, пришли к речке Быко. Здесь начинается еще хуже дорога, сказали мне.
   -- Нельзя разве спуститься по речке?
   -- Можно.
   -- Отчего никто мне ранее это не сказал? Послать сейчас же за пирогой!
   Почти через три четверти часа явилась она. Поместив все вещи, отправились. Речка очень извилиста и много пней. Мы употребили полных два часа, чтобы добраться до Дянлон -- нового поселения малайцев -- и дома денан.
   Эта речка Быко впадает в р. Бату-Пахат, так что, спускаясь вниз по течению, можно достичь деревни Бату-Пахат при впадении реки в южное море в три или четыре дня; подняться же надо употребить около шести.
   Меня уже ожидали, так как я утром, ранее чем отправиться, послал к денану извещение о моем приходе. Малаец, лет около 45, с немного вьющимися волосами и интеллигентною физиономиею, встретил меня и предложил <войти> в его вновь строящийся дом.
   Я сейчас же приступил к делу, т. е. сказал, что я от него хочу, и расспросил о дороге. На все получил удовлетворительные ответы; только денан желал отправиться в путь завтра, чтобы собрать людей.
   Письма махарадьи никто не сумел прочесть; удовлетворились все, посмотрев на большую печать, служащую здесь, как почти везде на Востоке, как подпись.
   Отгородили мое помещение в чистой новой хижине денана, и я был доволен лечь, так как вчерашняя усиленная ходьба с мокрыми ногами, сегодня прогулка в мокрой траве были причиною пароксизма, которого приближение я чувствовал уже дорогою. Отправляясь полежать, я сказал денану собрать людей оран-утан к 2 часам. К этому времени оказались несколько человек, но батен (начальник оран-утан), посланный за людьми, еще не пришел.
   Я начал записывать слова, но это было нелегко. Они повторяли по большей части малайские слова, но между ними оказались несколько других слов, схожих с уже записанными словами оран-райет. Они как бы стыдились иметь свой язык или как бы боялись говорить их.
   Через часа полтора пришла целая толпа людей, особенно много женщин. Малость роста и курчавость волос некоторых бросились мне в глаза. Немалое число людей имели курчавые волосы, которые заставили меня думать о папуасской смеси. Особенно одна старуха напомнила мне волоса женщин, которых я видел в Кильвару. Волос во всю длину был волнист. Волосы представляли многочисленные локоны (т. е. волос образовывал несколько колец). Некоторые же имели совсем малайские волосы. Так как все делалось публично и, кроме того, люди измеряемые очень трусили, пришлось удовлетвориться немногими измерениями. Вот результат:41*
   Нарисовал портрет начальника, рослого, крепкого человека с добродушным выражением лица, отчасти для того, чтобы нарисовать его жену, которая в действительности была гораздо миловиднее, чем нарисованный мною портрет82. Она очень боялась меня или ревности мужа, который не спускал с нее глаз. Она имела прекрасные глаза, очень волнистые волосы и цвет кожи темнее других. Я очень устал, когда кончил работу с этою толпою или, вернее, должен был кончить вследствие наступления вечера. День не прошел даром. Я начинаю убеждаться в необходимости принять примесь папуасской крови, идею, к которой я относился очень критически. Вечером узнал еще положительно факт, который объясняет сходство физиономий между оран-утан и малайцами: не оран-утан схожи с малайцами, а малайцы заимствовали много черт (курчавые волосы, толстые губы, широкий нос) у оран-утан. Браки между малайцами и женщинами оран-утан часты здесь и в Пахан, хотя в Йохоре меня уверяли, что это не встречается. Но уверяют здесь, что противные браки ( [] оран-утан,  [] малайка) не встречаются. Басню о громадных ногах оран-удай или оран-сакай в Пахан я слышал опять, но мне и здесь сказали, что не видели людей, а только отпечатки их ступней.
   Диапа, денан Улу-Быко42* в Дянлон, очень хлопотал весь день, и я думал найти в нем хорошего проводника до Индау, но он попросил меня взять вместо него его родственника Баду, который знает путь и которым я останусь доволен.
   Отправились немного [...]43*

 []

 []

   <8 января> Леба, хижина оран-лиар при свете дамарового факела. Утром в Янлон44* я записал впечатления, и когда, напившись чаю, я был готов в путь, было уже половина восьмого. Денан очень хлопотал, и крику было столько, как бы громадный караван отправлялся в путь. Около Янлон, как обыкновенно около всех поселений, дорога была очень и очень неудобна.
   Около 20 минут пришлось идти по стволам поваленных деревьев, из которых многие были45* обгорелые, гнилые, скользкие, тонкие. Приходилось карабкаться, балансировать, прыгать, часто почти что падать и не смотреть по сторонам. Вошли в лес; тропинок много, но настоящих нет. Пришлось во многих местах прорубать чащу. Наш караван разбрелся, и несмотря на крик и хлопоты денана, многое недоставало; как, например, я приказал, чтоб было бы два, по крайней мере один человек без ноши, с одним парангом83 прорубать дорогу и заботиться о переправах через речки, ручьи, болота. Такого не было. Один из носильщиков по приказанию начальника моих людей Баду не пряча, на виду оставил ношу на тропинке46* и отправился вперед. В 11 часов я расположился завтракать.
   Баду сказал мне, что мы не дойдем до Леба, что придется спать в лесу. Я не имел причины не согласиться, прибавил, что хочу спать где-нибудь на холме, а не в болоте и чтобы люди построили бы мне род высоких нар, на которых под моим каучуковым одеялом вместо крыши и покрытый моим толстым одеялом был уверен, что проведу отлично ночь. Тропинки определенной не было, как я уже сказал, приходилось только соблюдать направление на S и SOO. Я шел не очень скоро, но люди постоянно отставали. Все они, за исключением Баду и другого человека, были оран-утан, очень малы ростом, около 1,48--1,52 <м>, темны кожею, были хорошо сложены и по росту сильны, но ноши были значительны; почти каждый нес двойную ношу против того, что несли малайцы из Палон.
   Около 1 часа пришли к месту около большого дерева, где мои спутники предложили остановиться для ночлега. Я сказал им на это, что если найдем подобное место через три часа, я останусь. Пошли опять вперед, все вразброд, так как тропинки не было, и как только кто отставал, ему самому приходилось искать дорогу. Около 3 часов мне сказали, что мы недалеко от жилья. Очень большое число ловушек для мелких животных встречалось почти на каждом шагу.
   Было только что 4 часа, когда мы пришли к большому открытому месту с поваленными деревьями, где виднелись банановые деревья и две-три крыши. Опять пришлось путешествовать по стволам. Первая хижина оказалась совсем пустою. Направились к другой. На полдороге мои спутники предложили мне подождать немного, <потому> что здесь живут оран-лиар (дикие, избегающие сношений с другими людьми) и что если я покажусь первый, они постараются убежать. Я согласился и, опереженный моими людьми, приблизился, наконец, к хижине, где мои люди, уже сложив ноши, грызли и жевали сахарный тростник. На мой вопрос, есть ли люди, мне показали на перегородку (небольшая комната была отделена перегородкою). Вошед, я увидел группу сидящих, прижавшихся один к другому людей; все лица были или закрыты, или обращены к стене. Группа состояла из трех женщин и пяти детей.
   Несмотря на их очевидный страх, я подошел к ним. Они еще больше ежились и жались. "Дянган такут"47*,-- сказал я, обращаясь к одной женщине. Испуганная, дрожащим голосом она повторила мои слова. Я сказал еще что-то, что она тоже повторила. Другая женщина -- то же самое. Но наблюдение этого странного влияния страха было прервано, увидав между другими головами голову с папуасскими волосами. Это было неожиданное открытие, но которое я желал найти, предпринимая эту экскурсию. Действительно, посмотрев ближе,-- совершенно папуасские волосы.
   Я с нетерпением желал рассмотреть ближе этот индивидуум. Для этого лучшее средство -- рисовать портрет.
   Приготовив все к рисованию, я отправился за интересным объектом, который оказался недурненькою молодою женщиной лет менее 20. Она так боялась, что не решилась встать и, оглядываясь пугливо на нас, отворачивалась сейчас же. Я позвал Баду, к которому она сейчас же прижалась. Прижавшись к нему, она встала и дошла до места, где я ее нарисовал. Портрет вышел удачным. Она немного темнее малайцев, но волосы очень характеристичны. Ее ребенок так кричал, что я должен был отправить его к другим женщинам, где он продолжал свой концерт. Ее муж, как и остальные мужчины, отправился в лес за "гутта"48*.
   Я смерил ее голову, значительная шапка волос увеличила цифры -- 13,5; 16,7 <см>. Меряя ее рост и обхват, я мог разглядеть ее фигуру. Она была мала ростом -- 1,38 <м>, имела небольшие немного конические груди, очень широкие задние части, которые значительно выдавались, тонкие икры, волос подмышками было немало. Я взял пробу ее волос и подарил ей, к значительной ее радости, 20 cents49*. На мой вопрос ее имени она очень невнятно сказала, хотя повторила два раза, слово, которое я принял за "Дунгин-ла", но спутники уверяли меня, что ее зовут Лунгин. Я заметил, что оран-утан ко многим словам прибавляют "ла". Ее ребенок имел гладкие волосы, как и другие дети; у двоих они были немного курчавы, у одного не черны, а с каштановым оттенком; дети грудные были замечательно светлы84.
   <9 января> Леба. Отсюда дороги нет. Надо отправляться далее по речке, но и пирог нет; пришлось послать за большою, могущей вместить всех нас с багажом, в соседнее селение. Сегодня при рассвете двое отправились, должны вернуться с пирогою сегодня вечером. Вчера концерт детей сильно надоел мне. Голос человеческих детей положительно неприятен! Хорошо, что я сделал портрет той женщины вчера. Сегодня с рассветом все женщины с детьми исчезли.
   -- Такут!50* -- объяснили мне мои люди.
   -- Оран-лиар! -- прибавили они.-- Пиги чори макан51*.

 []

   Вчера и сегодня вел длинные разговоры с Баду о диких племенах Йохора. Узнал от него следующее: что оран-утан называют и называются сами оран-далам85, что, когда вводили ислам, жители-малайцы убежали в горы и, питаясь скверно, сделались оран-утан.
   Оран-лиар[ами] оран-якун называют тех, которые не хотят входить в сношения с малайцами, но они собственно малайцы, и которые очень отличны от оран-текан52* или оран-панган 86, которых большое число живет в Пахан около речки этого имени. Они имеют курчавые , отличные, чем у малайцев, волосы, пробуравливают носовую перегородку ( [],  []) и татуироваются -- делают на щеках и на теле надрезы "маен-маен"53* -- он прибавил. Они не едят рису, не употребляют соли, не обрабатывают почву и не строят хижин, а спят около огней. Их малайцы боятся, потому что часто они отделываются от навязчивых ядовитыми стрелами. Говорят, что у некоторых из этих племен громадные ноги. Их не видали, но видели (Баду также видел собственными глазами) следы ступней этих людей. Длина ее, по его уверению, была не короче, как от локтя до пальцев. Он мне назвал человека из деревни Инки (Пахан) -- Чиали, который хорошо знаком с этими всеми племенами и может служить путеводителем.
   Река Текам в пятидневном расстоянии от столицы Пахан. У этих людей Текам есть обычай возвещать приближение друга, ударяя палкой по стволам.
   Из Пахана можно пройти в Малакку. Целый день прождал пирогу, писал, хандрил и лежал, чувствуя себя нехорошо, хотя пароксизм был умеренный; не принял хины, потому что остается у меня один только прием, а дней 8 странствия еще впереди. Люди спали и грызли сахарный тростник.
   Посланные два человека вернулись с известием, что большой пироги нет. Придется отправиться завтра в Пангут в очень маленькой. Багаж люди принесут окольными дорогами.
   <10 января> Узкая, не более 1/2 м ширины пирога могла вместить только трех: меня, Банду54* и еще одного малайца. Надо было рассчитывать каждое движение, чтобы соблюсти равновесие. Речка была узка и очень запружена подчас повалившимися стволами, которые образовали пороги, низкие ворота, иногда высокие заборы зелени, через которые приходилось прорубать настоящие коридоры, рубя стволы, ветви лианы, и затем протаскивать пирогу через стволы, что было не очень тяжело; даже когда я оставался в ней, пирогу могли удобно перетащить оба малайца. Под стволами приходилось часто проезжать, нагибая голову до колен. На каждом шагу надо было остерегаться колючего Calamus87 и других колючих растений. Этих удовольствий я испытывал сегодня около шести часов, одно время я думал, что они кончились, въехав в широкую речку Индау, в которую речка Леба впадала, но и она скоро разделилась во множество узких рукавов; затем еще въехали в еще более узкую речечку Ойя, на которой находилось селение Пангут. В том месте, где мы, впадает речка Леба в Индау, находится небольшой островок зелени (2 м). Это место с давнишних пор для малайцев -- бату-крамат55*. Что повело к этому освящению, мои спутники не умели объяснить; мне сказали, что это место уже очень давно крамат, и, проезжая, сделали салам36*. Большая, когда-то белая тряпка была повешена на куст, росший на островке -- жертва или знак?
   Около 1 часа пополудни причалили мы к пню, у которого начиналась тропинка, которая вела к просвету в лесу. Пришлось опять карабкаться по пням и стволам, под палящим солнцем идти плантациями, т. е. по большому пространству, где между множеством обрубленных наполовину, поваленных и обгорелых, лежащих на земле стволов громадных деревьев посажены вперемежку уби-каю57*, бананы, калади88, сахарный тростник. Пришли к большой, стоящей на высоких столбах хижине, где нашли несколько женщин и детей. Одна женщина и два ребенка лежали, больные лихорадкою. К большому моему удовольствию, 3 экземпляра (1  [] и 2 ребенка) имели несомненно курчавость папуасской смеси. Съев несколько банан и обещав лекарство больным, я отправился к другой, еще большей хижине, где нашел много людей и опять встретил людей, которых habitus указывает на давнишнюю смесь (и Rückschlag58*), хотя они начинают делаться или возвращаться, вследствие скрещений и принятия привычек, в малайцев.
   Нарисовал несколько характеристичных физиономий. В физиономиях оран-утан, особенно женщин, характеристичны вдавленность переносицы, ширина носа с открытыми ноздрями.
   В хижине, где я нахожусь, живет много семейств, всего около 30 человек, помещающихся в 8 комнатах90. Так как люди с вещами не приходили, то я прибегнул к туземным кушаньям -- калади и уби-каю. Из последних приготовляется здешними жителями довольно вкусные или, вернее, совершенно безвкусные лепешки, которые называются "лыпес"91. Так как бисквит у меня нет, то я прибегнул к ним и ел их, посыпая или солью, или сахаром. Туземцы приготовляют еще род леденца, выжимая сок сахарного тростника самым примитивным образом (рычагом) и кипятя сок92. Мои люди с вещами пришли около 5 часов, так как никто из них не знал дороги, которой, впрочем, в этом болоте нет.

 []

   <10--11 января> На это место -- окрестности Индау, хотя принадлежит Йохору в настоящее время, радья Пахана имеет претензии, которые иногда выражаются довольно энергически; так, например, месяца три тому назад люди Пахан застрелили чиновника махарадьи в его доме. Так как еще никто его не заменил, оран-утан боятся. Торговля приостановилась и сношения между населенными местами также. Оттого мне приходится ждать здесь, не найдя здесь пироги и будучи в необходимости послать далеко в Лундан59* (хижина убитого) за нею.
   Ночью дети, их визг разбудили меня. Я встал и, подойдя к открытой двери, любовался прекрасным лунным небом. На ночь лестница была из предосторожности отставлена, так что хижина, стоящая на высоких сваях, была как бы в осадном положении. Так как люди, отправившиеся за пирогой, не приходили, послал двух еще; сам, приняв остатки хины, отправился рисовать хижину, которая 19 м длины, 7 м ширины и 2 м над землею, конек отстоит на 5,5 м от земли. Средняя комната, служащая общей комнатой, не имеет стен; другие комнаты имеют стены из коры. Около хижины несколько кольев, около которых вьется сири93. Но около нет ни малейшей тропы. Пни и стволы делают для европейца ходьбу очень неудобною, но облегчают прогулки туземцев, которые босоногие, свободно ходят по самым высоко лежащим гладким стволам, даже почти что грудные дети следуют за матерями. В каждой комнате -- очаг, запас дров и несколько утвари -- тарелок, горшков.
   Затем я отправился к могиле недавно умершего оран-утан. Гробница состояла из продолговатой срезанной четырехугольной пирамиды из глинистого песка, с рамкою из гладких нетолстых стволов. Наверху лежали два ствола тростника сахарного, в головах и в ногах воткнуты 2 нисан60* -- вырезанные палки, которые показывают пол погребенного. Женщинам втыкают две доски и из другого дерева. Около гробницы повешена корзина, положен сосуд для воды и подставка для дамарового факела. В головах и в ногах посажены две палки, которые уже пустили ростки. Покойника зарывают, обернутого каином94.
   Было около 11 часов, когда люди, наконец, вернулись с двумя небольшими пирогами, но не с хорошими известиями. Люди Пахан угрожают напасть на Индау, так окрестные жители разбежались. Не без громкого, серьезного разговора убедил я их, что белому туану нечего бояться раздоров малайцев, также людям, которые будут с ним. По жаре прошли мы в час пополудни к пирогам. Ничего не ев с утра, я боялся положительно солнечного удара. Пришлось еще поделиться хиною: обещал вчера -- tengo una palabra61*.
   К 4 часам, к моему удивлению, подъехали мы к Лондан. Я думал, что гораздо далее. Речка, по мере того как принимала притоки, переменяла названия. Богатая растительность, освещенная солнцем, которое проникало по временам в узкий зеленый коридор, по которому мы плыли, была очень разнообразна.
   Саба, мынтара (титул)95, меня сопровождающий молодой оран-утан, провел меня по головоломной тропе или, вернее, мосту из поваленных стволов к своей хижине, которая стояла на высоких сваях метра 2,5 от земли. Проходя около одной хижины (всех было три), я заметил голову девушки с большой куафюрой вьющихся волос. Я сейчас же пригласил всех жителей хижины (одна бы она не пошла) последовать за мною. В хижине мынтары я нашел целое собрание, между которым много курчавых голов, одна мне сейчас же бросилась в глаза миловидностью и приятным выражением. Но немного застенчивый, хотя не глупый взгляд и перемена лица, когда он (или она) увидал, что я обратил на него или нее внимание, доказали, что это девочка. Я собрал всех жителей, начал мерить и рассматривать. Жаль, что для представления мне эти люди старались одеться96. Мынтара представил мне своего старого отца, который мне сказал, что он сродни с махарадьей, с радьями Иохор-Лама97, и жену, довольно красивую женщину, лет около 24.
   Я нарисовал портрет Мкаль, которая оказалась действительно девочкой лет 13. Как только я сказал ей, что я ее хочу нарисовать, она поспешила надеть рубашку, но я вовремя предупредил ее, что это не нужно. Груди еще не были развиты, только окружность сосков немного вспухла, маленькие соски вдавлены. Видя, что я на нее часто смотрю, она вовсе перестала бояться и также смотрела на меня, даже когда я кончил, не отходила от меня, очевидно, ей нравилось, что я обращаю на нее внимание. Вечером, когда я пишу, она сидит около и смотрит. Положительно здесь девочки рано становятся женщинами и имеют то превосходство над европейскими, что во всех отношениях натуральнее и откровеннее. Я почти убежден, что если я ей скажу: "Пойдем со мною", заплачу за нее ее родственникам -- роман готов.
   <11--12 января> Дождь, Банду жалуется на боль в ухе, в голове, говорит, что он глух (я думаю, что отчасти боится вчерашних рассказов). Мне приходится отпустить его. Скука возиться с больным или притворяющимся человеком. Мынтара тоже говорит, что не может оставить поселение. Не хочу взять человека, который очень не хочет отправиться со мною.
   7 часов. Дождь продолжается, небо серо, люди больше болтают, чем делают. Я сам чувствую, что лихорадка недалека. Досада -- нет хины. К 8 часам, однако же. немного выяснило, и я отправился снова по этим чертовским подмосткам, которые были мокры и скользки. Я должен был иногда поддерживаться, хватаясь за руку или плечо шедшего нарочно для этого мынтары. Мкаль, несшая еще ящик с провизиею и довольно тяжелый, проворно шла по тонким и колеблющимся стволам, улыбаясь моему осторожному шествию. Уложив поклажу в пирогу, я простился с мынтарой и его семейством. Они долго стояли у берега и кричали "табе"62* и "сламат дялян"63*. Мкаль не спускала с меня глаз. Странное дело -- я бы охотно взял бы эту девочку.

 []

   Речка влилась скоро в большую -- Лундан, на которой находилась хижина убитого помулу иохорского, в которой жил <теперь> мантри (род малайского начальника между оран-утан)98, который должен был сопровождать меня со четырьмя оран-утан. Шестого я не взял, так как у него была лихорадка, несмотря на которую его посылали, за неимением людей, со мною. Хижина находилась на красивом местечке; река была широка в этом месте и растительность очень живописна; перед домом были посажены несколько кокосовых пальм, что придавало более разнообразия растительной декорации. Я вошел в хижину мантри, которая была довольно велика64*. Кроме большой постели, состоявшей из циновок, постланных на полу, с большим балдахином против москитов и очага с некоторою посудою, ничего не было.
   Жена мантри вышла нести за мужем кое-какие вещи. Он отправлялся на несколько дней и люди были не стары; меня удивило немного их прощание: он почти не оглянулся, взял вещи. Ни слова не было сказано между ними. Она, раз быстро оглянувшись, повернулась в нашу сторону и пошла домой.
   Речка скоро сузилась, потом снова расширилась и почти при каждом впадении какой-нибудь речки, каком-нибудь расширении, повороте имела другое название. В 11 часов мы подъехали к месту, где находился в некотором отдалении кампонг65*. Позавтракав, я решил пойти туда, хотя меня предупреждали, что дорога нехороша. Она действительно была очень скверна -- болото и пни. Кроме того, пошел проливной дождь. Пришли, наконец, к хижине батена, который принял меня очень любезно. Я попросил собрать всех жителей, что вскоре было исполнено -- все население собралось. Оран-утан менее церемонно показывают чужестранцам своих женщин99.
   Дождь перестал немного, и я отправился назад, к пироге с курицей и бананами. Речка то расширялась, то, образуя много рукавов, очень суживалась до того, что небольшая пирога едва могла пройти. Приходилось прорубать коридор в зеленых заборах, образованных повалившимися деревьями. В 3 часа мы проезжали мимо большой населенной хижины, где мне предложили провести ночь. Я отказался. По берегам показались холмы. Дождь, иногда очень сильный, надоедал несколько раз. В шестом часу мы приехали к покинутой хижине. Промокший и голодный, я рад был добраться, особенно вследствие того, что все время в пироге нельзя было переменить положения.
   Около самой хижины находились 2 могилы, может быть, вследствие которых эта хижина была покинута. В одной из могил была погребена женщина. Могилы здесь, как я уже сказал, различны, смотря по полу. Здесь была доска, не резная палка. В головах (на O) был другой нисан, как в ногах. Оба нисана были разрисованы черной и белой краскою. На могиле лежала чашка. Кругом могилы был забор из бамбука, и могила, кроме того, была снабжена крышею из коры. Покойника здесь хоронят в тот же день, покрывают его каином, оставляя голову и ноги открытыми, в лежачем положении.
   Множество громадных комаров не позволило мне писать вечером и мешало спать. Мои люди забрали все, что могли найти в покинутой хижине.
   <13 января> Утром человек, посланный за водой, вернулся с новостью, что пирога унесена течением, но ее, к счастью, словили недалеко. Пока люди отправились искать ее, я занялся рисованием могил. Проехав недалеко, мы увидели покинутые хижины и плантации; около одного такого места была причалена прау100 с некоторой поклажей. Все доказывало, что люди очень короткое время покинули ее. Мои люди уверяли, что мой выстрел утром напугал их, вероятно, и что они так напуганы военным положением, что оттого люди убежали и не отвечают на наши повторенные зовы. Немного далее услыхали мы удары топора: рубили дерево в лесу. Я приказал остановиться и позвать. Не было ответа, но удары прекратились. Я послал человека, он вернулся со стариком, который уверял меня, что не боится, что стар. Он был очень глух и рассказывал, что много людей забрали, но его не к чему брать -- стар, не может работать. Другой его товарищ убежал, заслышав наши зовы.
   Скоро мне пришлось испытать другое следствие военного положения. Мы остановились перед громадною баррикадою зелени. Два очень толстых дерева и несколько малых со множеством лиан и т. д. запрудили так речку, что и думать нельзя было прорубиться. Мантри предпочел протащить пирогу по берегу, что стоило немало труда: рубить стволы, лианы, тащить пирогу. На мою долю пришлось прорубить себе тропинку и прогуляться по болоту.
   Так как пирога была слишком мала, чтобы спать в ней, я приказал в 4 часа искать сухого места на берегу. Около холма Панкалан-букит нашлось такое. Я приказал построить высокое бали-бали66*, затем, постлав одно каучуковое одеяло, другое приспособив в виде крыши, устроил свое помещение на ночь. Внизу могли лежать мои вещи и даже я мог сидеть. Люди оран-утан устроили себе "пондо" около из кадьяна пироги; циновки, постланные на несколько срубленных ветвей, дополнили их помещение на ночь. Когда стемнело, группа, расположенная у костров, окрестность, освещенная молодым месяцем, с быстрою рекою и разнообразной растительностью, была очень живописна. Но комары, голодные и многочисленные, часто будили меня. Ночью даже я должен был будить людей поправлять огонь.
   <13--14 января> В 2 часа ночи вода в реке поднялась (прилив), и мои люди должны были переместить свое пондо, перенеся его выше. Ночью дождь несколько раз шел очень сильно. Утром также, так что мешал мне сделать эскиз моего бивуака. Все утро до рума-пасон61* Квала Индау он не переставал.
   Рума-пасон была хижина, построенная на сваях при впадении реки Кахан в Индау, так что хижина стояла совершенно в воде. Две большие лестницы вели к большой веранде, которой пол состоял из круглых необтесанных бревен, на ней68* находилась пушка.
   Я вошел в хижину, которая оказалась небольшою казармою. Посреди вокруг стойки стояли старые английские ружья, одну половину хижины занимали невысокие нары, наполовину отгороженные циновками, другую половину занимали на грязных циновках человек восемь, которые оказались солдатами этой крепости. Я спросил начальника. Довольно молодой малаец с энергическим лицом представился как "капала"69*. Я ему объяснил, что у меня письмо махарадьи и что я отправляюсь в Индау у моря101, затем вернусь сюда, чтобы отправиться через Джохор-Лама в Джохор-Бару, что мне надо людей и прау для этого и что я надеюсь, что он все это устроит.

 []

   Прочтя письмо махарадьи, он отвечал на все: "Боле"70*. Я испросил его дать, не отлагая, рису моим спутникам оран-утан, которые дрожали от холода (лил проливной дождь) у дверей, не решаясь войти, боясь малайцев, и сказал им, чтобы они приблизились к огню. Пока другую свободную половину нар (отгороженная циновками, оказалась комнатой начальника) освобождали от вещей и завешивали моим каучуковым одеялом и приготовляли мое помещение, я спросил моего нового знакомого, знает ли он человека, к которому адресовано письмо, данное мне Инчи-Андой. Оказалось, что он есть это лицо. Я ему рассказал о виденном и слышанном, о войне и прибавил, что мы отчасти не надеялись застать кого в рума-пасон. От него я узнал следующее: что действительно люди Пахан говорят, что не оставят эту рума-пасон, так как махарадье йохорскому принадлежит правый берег р. Индау, а рума-пасон же стоит на левом, который принадлежит Пахану. Но оказывается на деле, что они называют нарочно р. Кахан (или Сомброн, как ее здесь называют) -- Индау, что оспаривают йохорцы. Я знаю только, что пока я плыл по р. Кахан, ни разу не слыхал от оран-утан, что это Индау.
   Гарнизона рума-пасон всего тринадцать человек, и начальник уверял меня, что их всех перебьют, если дойдет дело до схватки. Далее я узнал от него, что хотя он сам никогда не отправлялся этим путем, но знает, что можно добраться до Йохор-Бару отсюда дней в пять по рекам Сомброн, Кахан и Маде, затем один день ходьбы пешком до Йохор-Лама. По Индау живет много оран-утан, и, поднявшись по реке, можно дойти до высокой горы Улу-Индау.
   Так как в этот день я, за неимением риса, кроме пяти испеченных неспелых маленьких банан, ничего не ел, то позавтракал с большим аппетитом.
   Устраиваясь в своем помещении, я встал так, что мог хорошо через перегородку из циновок видеть внутренность комнаты Майман-Али, которой большую часть занимала постель, закрытая большим кламбу71*. Так как Майман-Али не было, то из-за занавески выглянула, к большому моему удивлению, женская головка. Я вспомнил, что он мне говорил, что хотя он 3 месяца здесь, но уже успел жениться. Несколько раз, когда мужа не было, молодая женка выглядывала из-за занавески и посматривала на меня.
   Весь день почти шел дождь.
   <15 января> Плавание по р. Индау. Широкая и быстрая река представляет мало разнообразия, исключая двух или трех холмов на правом берегу. Около одного из них, Букит-Тана-Хабат72*, находятся оставленные копи олова, около другого, Букит-Иора,-- оставленный рума-пасон Йохора. Правый берег йохорский почти не населен: люди боятся Пахана, оставили даже свои плантации и хижины; левый же, начиная от селения Рантау-Пандья, почти везде представляет хижины, около которых посажены кокосовые и арековые пальмы, сахарный тростник, рис, бананы. Несколько раз шел проливной дождь, и кадьян протекал так, что писать нельзя было почти.
   Я приказал остановиться около хижины денана (начальника) паханского, спросить или купить молодых кокосов. Мне сперва сказали, что его нет дома; я уже думал отправиться далее, когда вышел из хижины старик, который, почтительно, немного боязливо кланяясь, просил зайти к нему. Я отказал, потому что тропинка была очень грязная, но пригласил его к себе в пирогу. Он с любопытством расспрашивал, откуда, куда я направляюсь, зачем.
   Я нарочно принял очень серьезный вид и, показывая ему мои инструменты (компас, анероид, термометр), мою записную книгу, сказал, что путешествую, чтобы видеть людей, животных, растения, видеть горы, как они высоки, реки, где и как текут: Прибавил, что знаю, где р. Индау и где р. Кахан -- спорный вопрос и что ни один человек не называет одним именем эту реку, как только люди Пахан. Очень поучительным тоном прибавил, что очень-очень скверно, что люди Пахан затеяли нехорошее дело, что вследствие этого все оран-утан разбежались, боятся. Мои люди были очень довольны, видя, как физиономия старика вытянулась. Принимая меня за агента губернатора в Сингапуре, он поспешил меня разуверять, что люди Пахан и не думают о войне и т. д. Но что люди не совсем спокойны, доказали мне мои остановки в паханских селениях; везде встречали меня люди, которые числом скоро образовывали толпу, все были вооружены крисами73*, парангами, очень неохотно отвечали на мои вопросы и поглядывали очень подозрительно.
   По берегам росли много ниповых пальм102, саговые также попадались, затем по мере приближения к устью растительность стала однообразнее, мангровые стали преобладать. Противный ветер и прилив, образовывавшие противное течение, очень замедлили плавание, так что только в шестом часу после 11-часового плавания пристал к рума-пасон и увидал море, образующее у устья белую линию прибоя, который около 6 месяцев заграждает вход и выход прау.
   Меня встретил Хаджи Лати, отец и сын, и я отправился к рума-пасон, которая внутренне далеко не соответствовала моим ожиданиям и словам моих спутников, которые говорили мне о столах, стульях и лампах. Кроме хромого кресла и скамьи, ничего, кроме голых стен, не оказалось, и к тому вечером громадное множество голодных москитов, но мне принесли кламбу.
   Сегодня ровно месяц моего странствия по Йохору.
   Несмотря на москитов и очень жесткий пол, иду спать, хотя 7 с половиною часов вечера.
   <16 января> Ночью раза три будили меня москиты, так я решил не спать второй ночи здесь, а в пироге. Утром отправился я к устью реки, к морю. Несмотря на серое небо с нависшими облаками, оно было хорошо, даже как здесь, с песчаными покрытыми лесом берегами, не представляющими ничего особенного, даже после богатого тропического леса. Странное дело, я, однако же, боюсь потонуть, боюсь положительно воды. Вдали несколько необитаемых островов почти скрывались в тумане.
   Квала-Индау -- небольшое селение, которого население исключительно малайцы. Китаец, который одно время поселился здесь, вернулся в Йохор вследствие неурядиц с Паханом.
   Сильный ветер, который выл всю ночь, продолжается и теперь. Я мог достать здесь некоторое подкрепление моим запасам сахару, чаю, кур, соли.
   Хаджи Лати рассказывал мне, что год тому назад был здесь англичанин, имя которого не знает, который после неудачной охоты на слона очень заболел, и он больного отвез в Йохор. Этот господин приехал из Бату-Пахат.
   Рума-пасон здесь очень небольшой, но довольно хорошо из досок построенный домик, состоящий из двух этажей; верхний состоит из большой проходной веранды, открывающейся на обе стороны, и двух небольших комнат.
   В 3 часа я отправился, пройдя очень короткою тропинкою прямо в Падан, и тем избежал более одночасового плавания.
   Этот раз пирога была гораздо больше -- 6 гребцов, хотя мое последнее помещение не было удобнее; к тому пирога была очень валка, при малейшем неравновесии она быстро качалась. Около 5 часов вдали показались на минуту высокие горы или, вернее, холмы Индау. Я заехал в деревню Пландо -- резиденцию палимы-кичиль74*, виновника всех раздоров. Как и вчера, жители вышли все вооруженные. Я, не обращая внимания на их недружелюбный вид, спросил саго и, пока его отмеривали и насыпали, я спокойно сел и разговаривал с толпой.
   Сам палима-кичиль не хотел или не смел показаться. По рассказам, этот человек, которого здесь все, иохорцы и паханцы, очень боятся, очень некрасив, даже урод, и хотя он не начальник, но, будучи человек энергический, он действует смело и решительно; он убил или по его поручению были убиты 2 йохорских начальника, и оран-утан большею частью привлечены на сторону Пахана и переселились туда; если кто не хотел слушаться его, были убиты; в Пахане, говорят, это очень в моде, радья рубит часто и многим головы.
   По странному стечению обстоятельств оба человека, которые сопровождали меня вчера и сегодня, без меня или, вернее, не сопровождая белого туана, не посмели бы показаться здесь без очень положительного риска <для> жизни. Вчера это был перебежчик, который прежде жил в Пахане, а теперь служит махарадье; сегодня -- один йохорец, которого уже раз хотели убить, но он спасся. Но здесь уже не раз и даже недавно видали силы белых, и их боятся.

 []

   Саго, которого здесь много едят, было желто, но недорогое. Заплатив 10 центов, мы отправились. Был великолепный лунный свет, и, так как люди довольно лениво гребли, я, отчасти чтобы возбудить их переменить темп, отчасти чтобы переменить положение, взял весло в руки. Грести было легко: весло легкое и пирога не тяжела. Мы хотели провести ночь в Дусун-Тинги, в хижине малайца йохорского, но он встретил нас так неприязно, боясь палимы-кичиль, что мои люди предпочли переночевать в оставленной хижине, также подданного йохорского, который, опасаясь паханцев, переселился. Я остался спать в пироге.
   <17 января> Забрав несколько кокосов, мы отправились. Я позавтракал a la mode de la Cote Maclay75* бананами и водою кокосового ореха. Так как люди гребли лениво и приписывали это голодному желудку, я приказал искать места, где можно было бы сварить рису. Опять нашлась пустая хижина, покинутая йохорцем. Плантация была большая, и, говорят, земля отличная здесь. Пока я пил чай, люди завтракали. Ахмат, сохранивший свои папуасские привычки, отправился искать съедобное в лесу и вернулся с разными листьями, уверяя, что это хорошо есть с солью. Мое знание ботаники не позволило мне определить эти растения, но я их попробовал и нашел их действительно не хуже вкусом растений, употребляемых европейцами в пищу. Я часто на Новой Гвинее удивлялся количеству растений, листья и цветы которых едят люди.
   Проезжая мимо опять-таки покинутой рума-пасон, около холма Иора, я хотел нарисовать вид этого и соседнего холмов, но оказалось, что плантация, хотя только года три покинутая, так заросла частым кустарником, что, несмотря на мой нож и желание, я должен был отказаться от проекта прорубить тропинку, достаточно далекую, где можно было нарисовать бы вид, заграждаемый зеленью непроходимой. Отказавшись от этого, я приказал остановиться около тампат-крамат76* на Тандионг-Туан, который считается таким святым, что даже из Сингапура приходят сюда малайцы молиться, когда хотят предпринять что или когда их предприятие исполнилось успешно. На расчищенном месте около небольшого дерева были воткнуты в землю множество палок, на концах которых висели длинные тряпки, другие тряпки висели на дереве. На земле были видны следы частых посещений, и Дюбусу сказал мне, что приходящие едят здесь. На земле валялись кости козленка, кокосовые скорлупы. Я заметил также два камня. Дюбусу сказал мне, что это две могилы, но чьи,-- <неизвестно;> даже самые старые люди говорят, что они от самых старых людей сами не слыхали, кто здесь погребен, но что издавна это место "крамат". Дюбусу также сделал "табе" этому "крамат", предпринимая эту прогулку в Йохор и прося счастливо вернуться назад. Он мне сказал, что в этом месте в реке водится много больших зверей (крокодилы?), но что они не причиняют вреда людям, что они как бы стерегут это место.
   Не ранее как около 3 часа показалась рума-пасон Квала-Сомброн, сегодня, по случаю моего прихода, с развевающимся красным флагом. Место выбранное очень удобное. Я решил остаться переночевать здесь, так как люди устали, надо было переменить яло, я хотел нарисовать вид окрестности и притом, не ев ничего с утра, исключая бананов, кокосов и чая, был голоден.
   Здесь я встретил очень образованного оран-утана, который сопровождал этого англичанина, охотника на слонов, из Бату-Пахат сюда. Я его спросил об языке; он сперва сказал, что у них другой, но не умел сказать мне ни одного слова, не малайского.
   <18 января> Спал очень хорошо и утром к чаю был встречен Ахматом, который вчера вечером, когда я спал, испек мне довольно вкусный пирог из саго и натертых кокосовых орехов. Не знал его кулинарных способностей. Нарисовал Касиема (оран-утан), о котором уже говорил, и виды обеих рек -- Кахан и Индау. По берегу растет пояс панданусов102. Холм Тана-Хабанг изобилует свинцом, который уже один раз начинали разрабатывать.
   Странное здесь положение женщины, одной среди стольких мужчин. Я думаю, в Европе таковое невозможно, но ислам или старинные обычаи малайцев ограждают мужа от конкуренции.
   Мохамед-Али, Касием и другие еще желают сопровождать меня в Пахан. Вообще замечаю, что здесь европейцы пользуются большим уважением и об них более высокого мнения, чем в голландских колониях, может быть, вследствие разности голландского и английского характера, может быть, что европейцев здесь меньше знают.
   Вчера мои люди были чересчур веселы, хохотали, громко кричали, так что я сказал Дюбусу, малайцу, который меня сопровождает в качестве главы людей, что я подобного шума не желаю; вследствие чего, когда я сошел в яло, люди очень притихли.
   Хотя было шесть гребцов, мы подвигались вдвое медленнее, чем когда спускались по реке, имея только троих. Я решил остаться ночевать в пустой хижине, которую заметил на пути из Лундана в Индау. Мы достигли ее только при наступлении темноты, но лунный свет был совершенно достаточен, чтобы поужинать и устроить ночлег. Я остался в яло, завесив обе стороны от ночного ветра и сырости. Люди отправились спать в пустой сарай, который служил прежде людям, которые резали и сушили здесь ротанг.

 []

 []

   <19 января> Разбудив людей около 5 часов, я сказал им, что отправлюсь в 6 часов.
   Вследствие неосторожности или нарочно огонь костра, который ночью горел под навесом, сообщился крыше, которая вмиг запылала, и через минут 10 ее не осталось следа. Так как речка, по которой мы намеревались подняться, запружена во многих местах стволами, под которыми приходится проезжать, пришлось снять кадьян. Речка была значительно уже вчерашней. На стволах деревьев, которые свешиваются над нею во многих местах, я мог заметить следы высокой воды во время дождливого времени. На сучьях, которые отстоят от теперешнего еще высокого уровня речки на 5-6 м (смерил сам), висели прицепившиеся во время высокой воды сучья, ил и даже значительно большие стволы. В это время (в месяце зуркуеда104), продолжающееся недолго -- около пяти дней, лес залит. Берег здесь довольно высок и песчаный. Верхний слой (хумус), скрепленный корнями растений и деревьев, висит лоскутами над обрывистым, подрытым водою берегом. По берегу нашлись несколько пондо малайцев, которые режут ротанг, и оран-утан, которые временно жили здесь; теперь по случаю беспокойного времени нет никого.
   Несколько раз мне указывали на места с вырубленными большими деревьями, покрытые мелким кустарником,-- прежние селения оран-утан и малайцев. Одно таковое, представляющее большое пространство, называется Кубурдато -- древнее большое поселение малайцев, которых жило здесь большое число, даже древняя резиденция махарадий йохорских. Мне сказали, что есть еще гробницы, но когда я их пожелал видеть, оказалось, что они совершенно заросли лесом и никто не знает дороги.
   Речка Кахан разделяется на два рукава -- Кахан и Маде, и хотя кампонг, куда мы направлялись, лежал на р. Маде, мы продолжали путь по Кахан, которая стала еще уже, но которая предпочитается Маде, которая почти совершенно запружена стволами. Из Кахана мы выехали в ручьеобразный рукав Кахан-Кудон, который был не шире 4 м и в некоторых местах еще уже, при 3/4 м глубины. Наш довольно большой яло еле-еле мог пробраться через этот узкий пролив. Особенно несносны колючие хвосты Calami, но которые составляют значительное богатство этой страны, хотя незначительное с тем, которое может производить страна своим минеральным богатством. Здесь в торговле различают три рода ротанга. Ротан-тавар105 -- очень гибкий, у которого длина доходит до 40 депа77*; ротан-смамбу106, из которого делаются палки, копья, крепкий и значительно толстый, и еще один, которого названия не помню107.
   Из Кахан-Кудон мы въехали, наконец, в р. Маде, которая так же широка, как и Кахан. Проехав оставленные три хижины оран-утан, которые сравнительно были довольно тщательно построены, мы встретили прау, нагруженное мужчинами и женщинами. Мне сказали мои люди, что хорошо, если бы я им приказал бы вернуться в кампонг, а то мне придется долго ждать людей. Я это сделал, и пирога вернулась, следуя за нашею, в кампонг. Батен недавно, боясь Палимы, перешел на сторону Пахана. Я нашел три хижины, довольно хорошо построенные, и, спросив денана (нового начальника), приказал ему, чтобы в непродолжительном времени были бы яло и человек 5--6 для дальнейшего пути. В этом селении живет китаец, который женился на женщине оран-утан. Я приказал позвать всех жителей хижин, которых оказалось немного. Несколько человек имели очень кудрявые волосы, все были малы ростом; жена китайца очень бела и довольно миловидна. Хотя ей было не более 17 или 18 лет, между волосами было много белых108.
   Отсюда, говорят, дороги пешеходной нет, надо отправиться опять вверх по речке в маленькой пироге. Говорят (но только говорят), пути -- два дня по речке и два пешком.
   Вечером великолепный лунный свет.

 []

 []

 []

   <19--20 января> Маде. Голова болит, может быть, вследствие дыма, которым пришлось наполнить хижину, чтобы избавиться от комаров вчера вечером. Люди явились аккуратно утром, часам к шести. Пока я рисовал, почти все население обступило меня. Семья денана отличалась красивыми лицами ее членов, особенно женщин и детей. Между ними находились две девушки, в которых заметна была китайская примесь, как, например, в очень светлой жене китайца, о которой я уже говорил. Когда я отправлялся, все вышли провожать меня, прося -- кто лекарства, кто сказать махарадье об их бедствиях от палимы-кичиль. Я был рад заменить говорливых и шумливых малайцев тихими, но деятельными оран-утан, которых ловкости я часто удивлялся.
   Довольно узкий, очень плоский <яло> поместил 9 человек, багаж и провизию, хотя тогда его борта посредине отстояли сантиметров на десять от уровня воды. Так как воды в речке было немного, то приходилось пихаться шестами, что исполняли с большим искусством двое оран. Надо78* было при этом не только соблюдать равновесие, но также обрубать часто нависшие ветви и колючие хвосты Calamus. Денан Нианта был особенно замечателен своей ловкостью. На груди, спине и лице у него виднелись шрамы от когтей тигра, с которым он встречался уже три раза. Последний напал на него утром в нескольких шагах от хижины. Он шел, сопровожденный своей маленькой дочерью, за дровами, когда тигр бросился на него и нанес ему много, но неглубоких ран. Нианта убил его парангом, но раны долго заставили его пролежать. Тигра съели его соплеменники. Я купил у него череп, который находится зарытым недалеко от хижины и который Дюбусу перешлет мне.
   Речка была мелка и очень запружена заборами -- повалившимися деревьями, которые образовывали целые леса, которые приходилось прорубать, что очень замедляло плавание. Стволы, которые приходилось прорубать, были часто около одной четверти метра в диаметре. Для этой работы служил топор довольно странного для европейца образца, который, вероятно, сохранился, по преданию, от времен каменных топоров, которых существование еще помнят (Кратон), но которые совершенно вывелись из употребления. Он имеет гибкую рукоятку, что, вероятно, усиливает силу удара. Подобные топоры встречаются также на Яве, в лесных местностях109.
   По этому пути уже более года не проезжал ни один малаец, не говоря про европейцев, из которых здесь не был ни один. Поэтому нам приходилось прочищать дорогу. Я удивлялся работе двух оран-утан: весь день поочередно они работали то топором, то шестами.
   Так как ночь надо было провести в лесу, то я остановился в 4 часа, чтобы построить пондо. Вечером шел дождь, но я поместился под моим пондо. Хотя было очень узко, но зато сухо. Я пообедал внизу. Ночью же на вещах, хотя немного труся тигров, уместился на ящиках Ахмат и, несмотря на дождь, проспал великолепно.
   <21 января> Речка представляла еще более заборов. Тот, кто знаком с примитивным лесом, поймет, если я скажу, что для того, чтобы проехать по речке, мне приходилось прорубать дорогу для пироги, как в чаще леса; потому, сделав 6 часов пути, нам пришлось употребить более двух с половиной на рубку. По берегам и в лесу здесь растет громадное количество <ротана>79*. Туземцы отличают здесь до двадцати различных видов, из которых некоторые достигают длины около 40 сажен.
   Я наблюдал сегодня моих спутников, оран-утан, сравнивая их с Ахматом; для меня примесь папуасской крови несомненная. Эти физиономии с толстыми оттопыренными губами, плоским широким носом очень похожи были, особенно профилью, на Ахмата, даже цвет кожи был одинаков110.
   Устроил сегодня очень удобную хижину, даже в два этажа. Воздушный дворец этот был построен часа в полтора, очень крепко и просто. Ночью шел проливной дождь. Думал о Л. и о музыке.
   <22 января>. Нельзя было по случаю дождя отправиться далее до 8 часов, почему я занялся расспросами оран-утан, и вот что узнал. Здешние оран-утан, будучи в близких отношениях с малайцами, потеряли много своих старых обычаев, не употребляют сумпитан, совершенно забыли свой старый язык, строят хижины и живут почти совсем, как малайцы; некоторые даже приняли ислам. Малайцы, даже китайцы, часто женятся на девушках оран-утан, притом вследствие войны с Паханом много оран-утан выселились в разные места. Вероятно, скоро здесь это племя отчасти сольется, отчасти исчезнет.
   Как только дождь перестал немного, я отправился далее. Хотя мне сказали люди, что это место, откуда нам приходилось идти пешком, очень недалеко, но мы употребили более трех часов, чтобы добраться, беспрестанно задерживаемые дождем и заборами. Это место, называемое Быбан81*, было очень удобно, образуя песчаный мыс, окруженный с трех сторон изгибом речки.
   Выглянувшее солнце и ветер позволили высушить мокрую одежду и одеялы, хотя ненадолго, потому что ночью опять пошел дождь.
   <23 января> Три оран-утан и малаец были очень обременены ношением82* моих вещей, которые несли обыкновенно 6 человек, когда переставший дождь позволил нам двинуться в путь. Лес был очень болотист; между невысокими холмами в некоторых местах приходилось идти по колено в болоте. Прибавим к этому удовольствию многочисленные шипы Calamus и других колючих растений, проливной дождь, который по временам делал лес еще мокрее. Особенно трудно было людям с тяжелыми ношами, так что пришлось к 1 часу пополудни, приказав людям построить на ночь пондо и задержав двоих, послать других в деревню оран-утан, которая находится не слишком далеко, за людьми, самому же с вещами остаться до завтра здесь. Ноги очень распухли. и рана от шипа, который ранил меня в лесу Кратона, болит. Хины нет, и вряд ли сегодняшняя прогулка пройдет даром.
   Лег вчера с заходом солнца, и хотя вообще спал хорошо, но ночью чувствовал несколько раз, несмотря на фланелевую одежду и шерстяное одеяло, холод.
   Утром вместо риса позавтракал саго с чаем. Рис по неосмотрительности Дюбусу очень нехорош, так что люди вчера и сегодня перебирали его. Удивляюсь такому терпению, но для них еда -- важнейшее дело.
   Людей ожидаю только к полудню, но решил отправиться в деревню: чувствую пароксизм и не желаю остаться больным здесь.

 []

   <24 января> Вчера люди не пришли. Я провел почти все послеполудня в ожидании их. Досадно было раскладывать уже совсем к походу готовые вещи, но, когда стало темнеть и людей не было еще, пришлось.
   Так как днем шел несколько раз дождь, в лесу было очень сыро, я же страдал лихорадкою, то я придумал себе очень удобный при этих обстоятельствах ночлег: зашнуровал по обеим сторонам каучуковые одеяла и проспал отлично и тепло в этом каучуковом футляре111. У людей вышел весь рис, хотя уже два дня, как я уступил им мою порцию. Я им приготовил сам (так как никто, кроме меня, не умел это сделать) род полужидкого студня из саго с солью и сахаром. Затем, сделав довольно удачный портрет оран-утан Лысо с очень типичною физиономией и записав размеры его головы и лица, я приказал всем отправиться в соседнее селение за провизиею. Теперь сижу один и наслаждаюсь тишиною и уединением. Я сказал -- тишиною, но в лесу не тихо, но нет этого назойливого, мне часто противного житейского шума и говора людей.
   Пока я рисовал Лысо около получаса, он сидел замечательно неподвижно на корточках, с вывернутыми внутрь ступнями ног, и чем дольше продолжался сеанс, тем более оттопыривались его губы и глаза становились уже. Цвет его кожи почти совсем сходен с Ахматом.
   Люди здесь (оран-утан и малайцы) совершенно соглашаются со мною, когда я им говорю, что прежде у всех оран-утан волоса были, как у Ахмата, но что, смешиваясь с малайцами, они получили понемногу другие волосы. При этом они сами прибавляют, что там и там (всегда почти указывая на более дикие, отчужденные племена) в Пахан (около р. Текам), по левому берегу р. Индау и в горах есть люди с такими же волосами.
   Мое одиночество сегодня, даже недостаток съестных припасов напоминают мне Берег Маклая, и я нахожу, что я положительно чувствую себя отлично во всех отношениях при этом образе жизни. Чем долее я живу в тропических странах, тем более они мне нравятся. Лес, который меня окружает теперь, так хорош, что не только описать его не могу, но даже не могу подыскать для него подходящего прилагательного, поэтому употребляю самые обыкновенные. Несколько раз, несмотря на безветрие, я слышал сегодня падение больших деревьев в лесу, что я уже замечал в Гвинее: падают от старости, без особенных, как кажется, причин для такой катастрофы.
   Сегодня в первый раз видел в лесу очень большую змею, фунтов 12 или более длины, в нескольких шагах от меня, но она так неожиданно выползла и потом, грациозно изгибаясь, переплыла речку и скрылась в чаще, что я не успел разглядеть ее; знаю только, что она была значительно длинна и что движения изящны.
   Люди не вернулись к вечеру; шел проливной дождь, огонь погас. Я был голоден, но нечего было есть. Должен был, как только начало темнеть, ухитриться устроить себе помещение на ночь, чтобы не промокнуть. Было очень темно, когда я был разбужен шумом в кустах, затем всплесками воды речки у самого пондо. Какое-то животное пришло пить. Вспомнив виденную утром большую змею и вчера виденные свежие следы тигра, я машинально вынул револьвер из чехла и ощупью удостоверился, что он заряжен. Кроме порывов свежего сырого ветра и нескольких капель дождя, однако же, ночью других приключений не было. Досадно было, что не мог развести огня: спичек не было, хотя каю-лара было немало. Я еще не приобрел искусства добывать огонь a la orang-utan83*, хотя оно очень простое на вид.. Каю-лара -- лиана112, которой тонкий ствол употребляют оранутан для добывания огня. Высушенную, немного заостренную палочку из каю-лара, держат вертикально, катая между ладонями, быстро вертят, как бы желая пробуравить лежащую внизу подобную же палку. В образованной верчением ямке опилки начинают тлеть и загораются. Их собирают и, положив на сухую шелуху кокосового ореха, раздувают огонь. Я видел эту лиану несколько раз на реке Маде. Она достигает также значительной толщины. Цветов ее не видал. Я видел оран-утан, который в несколько минут добыл таким образом огонь; другие добывают его бамбуком и огнивом.
   <25 января> 10 часов. Очень голоден. Нет ничего съедобного, кроме сырого сахара и чая, но огня нет, чтобы спечь или сварить что-нибудь.
   К 11 часам вернулись трое из восьми моих людей оран-утан с одним еще, но который едва тащился по случаю болезни, с новостью, что из трех людей из соседнего селения Теба двое вернулись с дороги вследствие лихорадки, третий -- с больными ногами -- едва мог следовать за ними. Хотя я был доволен их приходом, но еще более обрадовался принесенному ими рису, которого холодного и очень круто сваренного с немного солью и перцем, съел большую тарелку. Нианта отправился по речке вверх за пирогой, Дюбусу -- в Иохор-Лама в рума-пасон. Мои люди Сайнан и Ахмат остались в селении.
   Нинчи, услужливый малаец, который всегда скоро и хорошо сооружал для меня пондо, уверял меня, что не мог спать, зная, что я один в лесу, и когда я ему рассказал о слышанном животном, он и другие объявили, что это животное был, конечно, тигр.
   Притащившийся больной, конечно, не мог нести вещей. Поэтому ноши, которые должны были нести трое, были очень тяжелы. Тропинка была очень порядочная, редко попадались болотистые места, и через ручьи были положены (старанием Ахмата, как мне сказали) стволы для переправы. Видно было, что здесь чаще люди ходят, много тропинок перекрещивались. Мы направлялись постоянно на S или SSO.
   Было около 3 часов, когда, придя к ручейку, на берегу которого стояло пондо, Нинчи предложил мне переночевать здесь, говоря, что до Теба еще очень далеко и что ноша тяжела. Другие были того же мнения; мне очень не хотелось оставаться здесь, сделав сегодня только <переход в> три с половиной часа, но я не нес, кроме ружья, никакой ноши, люди же маленькие, с мизерным телосложением, пройдя утром это же расстояние к р. Мемет, затем с этою ношею, которую я не думал, чтоб мог бы нести 3 часа, уверяли, что тяжело, с очень несчастным видом говоря, что еще очень далеко. Я, жалея их, согласился. Построили мне пондо, и я проспал, пролежал и передумал о многом, многих, прошедшем и будущем, от 6 вечера до почти 6 утра.
   <26 января> Я выпил немного чаю, так как сахар опять на исходе; мои люди поели рису и закусили испеченною пухлою лягушкой, и мы отправились на S. Перешли через многое множество ручьев и несколько раз через р. Теба и к 11 часам пришли в селение Теба, откуда по реке того же имени отправлюсь завтра <в> рума-пасон <на> р. Иохор. Здесь я мог высушить мокшее уже столько дней одеяло и белье. Рана от шипа сильно болит, увеличилась и не имеет хороший вид.
   Оран-утан здесь немного, все с вьющимися длинными волосами и, как вообще все, малы ростом. Одна женщина особенно поразила меня своею миниатюрностью: она имела при первом взгляде вид 13-летней девочки и рост ее не превышал 1,31 м, с очень жидкими членами. Она имела уже трех детей, и, раскрыв ее саронг, поверил тому при виде ее длинных дряблых грудей. Другая женщина, которую я нарисовал, также ни красотою, ни приятною физиономией <не отличалась>. Она была женой жирного, мясистого оран-утан, но с красивыми вьющимися черными волосами, которые падали на плечи спиральными локонами. Сайнан говорит, что и на Яве много таких волос, что, кажется, справедливо.
   Один из здешних жителей напомнил мне физиономию капитана Мавара113. Я уже много раз в разных частях света встречал физиономии, которые при первом взгляде напоминали мне друг друга. В Батавии, например, племянница Фиц-Фер-Плуг напомнила мне младшую Бётлинг114. Один мальчик в Пангут напомнил мне девочку в Амбоине, которая мне нравилась. Этот странный факт я не совсем понимаю.
   <27--28 января> Разбудил людей. Еще не было 4 часов, но все было готово только к пяти с половиной часам. Отправились. Опять встретились много преград, но гораздо менее, чем на р. Маде. Мелководье, однако же, затрудняло немного. Встретили на дороге яло и людей, которые были посланы за мною из рума-пасон. Сперва речка называется Ленью84*, потом Йохор. По мере того, как она становилась шире, стали попадаться признаки цивилизации: огромные стволы, разрубленные на части, сажени в 3 и 4, и приготовленные для сплавления. Они назначаются для пильной паровой фабрики махарадьи. Через десять часов плавания вниз по реке достиг я, наконец, рума-пасон и был очень вежливо и любезно встречен малайцами.
   <28--29 января> Отправился далее, переменив людей. Цивилизация все заметнее. Лес местами очень порублен, постоянно встречаются прау, здесь плантация гамбира115, там разрабатывают олово. Но везде китайцы, которые почти исключительно населяют здесь берега, и малайцев сравнительно очень немного. Узнав, что помулу Кота-Тинги находится в отсутствии и желая завтра отправиться на гору Панте, я заехал в деревню этого же имени сказать тамошнему начальнику, что мне надо будет завтра утром трех человек нести вещи и что я думаю вернуться из Кота-Тинги и ночевать у него, чтобы рано поутру отправиться на гору.
   К полудню достигли Кота-Тинги. Уже на берегу виднелись повешенные на ветвях небольшого дерева белые тряпки. Это были панди-панди116, обозначающие "крамат". Малаец по имени Касим заступал место помулу и сторожа старых гробниц, куда я отправился, позавтракав.
   Четырнадцать гробниц находились на небольшой возвышенной, обнесенной низкой оградой из камней террасе, имеющей форму прямоугольника. Гробницы состоят из продолговатого, обнесенного камнями места с двумя резными колонками. Одна (большая) -- в головах, другая -- в ногах, как нисан на гробницах оран-утан. Около одной из гробниц, которая также лучше сохранилась, были воткнуты много панди-панди; около 3 чашек, подноса с угольями лежали две старые пули. Касим сказал мне, что это гробница султана Махмуда117. Орнаменты на гробницах не отличались <ни> оригинальностью, ни красотою118. На всех почти находился орнамент, которого значение я узнаю, может быть, у махарадьи.
   Последний махарадья похоронен в Сингапуре, куда, как мне сказали, махарадья приказал перенести несколько старых, найденных в окрестностях <гробниц>. Вдали виднелись горы, но ближайшая окрестность не была особенно живописна. Часа в 3 я вернулся в деревню Панте.

 []

   <29 января> Поднялся часа в 3: не мог спать. Из пяти обещанных людей пришло только трое, и то мы были готовы в семь половиной часов. Через полчаса ходьбы мы пришли к участку леса, который разрабатывали китайцы, срубая большие деревья и пиля на доски. На большом пространстве по тропинке были положены подмостки -- доски и немного на верхней стороне стесанные бревна. Около речки Панте, которую мы перешли, был магазин напиленных досок, которые сплавлялись по речке, затем по р. Йохор в Сингапур. Немного далее мы прошли около нескольких больших хижин, жилищ работающих, и когда остановились, были обступлены дюжиной любопытных китайцев, которым хотелось узнать, откуда я и куда направляюсь.
   Далее, все идя по подмосткам, мы прошли около многих китайцев, которые распиливали громадные стволы, разрубленные на куски сажени в две или три длиною. Стоя на высоких подмостках, они серьезно и прилежно работали, и даже (характерная отличительная черта от малайцев) мое появление редко развлекало их. Я положительно удивлялся их работе. Вряд ли сорок самых лучших белых работников в два года могут сделать, что сделали здесь желтые. Их отношение к белым совершенно иное, чем малайцев, и не совсем без основания, хотя оно меня вчера и сегодня очень раздосадовало. Вчера, желая отправить письмо, я думал послать его с одной из больших китайских прау, отправляющихся в Сингапур, и когда одна из них проходила, я сказал помуле позвать ее. Несмотря на его крики, даже мой зов, китайцы не подумали не только остановиться, но и ответить. Сегодня, чтобы узнать дорогу, я и мои спутники остановились около китайца, который шагах в десяти пилил доски. Нас разделяла полоса редкого леса. Я позвал его, чтобы спросить дорогу; он, не обращая внимания, продолжал пилить. Я еще раз спросил его -- нет ответа. Это рассердило меня. Я сказал тогда, подняв ружье, что намерен подстрелить его, если сейчас он не придет сюда. Это, наконец, подействовало, и я не принужден был употребить крайности.
   Зашли к помулу Драсаб за людьми, знающими дорогу. Это замедлило наше странствие на полтора часа. Опять пришлось упражняться в гимнастике, шагать, карабкаться, балансировать через и на пнях. Китайцы срубили множество деревьев для плантации. В лесу тропинка была очень порядочная, и даже самые крутые места были довольно удобно достижимы. Шел дождь почти все время. У Ахмата был пароксизм лихорадки, но он не падал духом.
   Через четыре часа ходьбы от деревни Лепа поднялся я наверх, где анероид показал 1400 <м>, но затем надо было еще пройти по хребту на WSW к вырубленному месту. Но шел дождь, и кругом окружало нас белое море тумана. Было холодно и сыро.
   Месяца четыре тому назад здесь провели ночь четыре англичанина; после них остались полуразрушенные пондо. Одно было снабжено крышей, и я кое-как поместился под ней, очень стесняемый дождем, холодом, болью ноги. Я не взял тарелок с собою, что очень затруднило питье супа, который я принужден был пить из стакана. Иногда ветер прогонял на момент туман; тогда кое-где проглядывал далекий и интересный вид, но это были только моменты.

 []

   <30 января>. Ночь была холодна и сыра, напомнила мне Петербург осенью. Утром тот же туман. Отправился по хребту к другому вырубленному окну на NNW и увидал на минуту гору Мынтаха, потом опять все скрылось. С вершины можно видеть от северо-северо-запад -- юго-восток. Прождав до 12 <часов> лучшей погоды, которой, однако же, не оказалось, отправился вниз {Эту ночь мне пришла фантазия купить для медового месяца скалы Двух влюбленных...}. В 1 час 30 <минут> был я уже внизу, у речки, в 2 с половиной часа -- у китайцев, где узнал несколько интересных подробностей119 и выпил стакан горячего чаю. Отсюда один с Ахматом вернулся в деревню Панте, где был встречен чи85* Касимом, который объявил мне, что махарадья прислал за мною сампан. В доме помулы я нашел сержанта, присланного с сампаном. Он сказал, что махарадья вечером третьего дня, узнав, что я достиг р. Йохор, сейчас же послал его и что он ожидает приказания от меня. Хотя было только что 4 часа (я сошел с горы в 3 с половиной часа), я предпочел остаться ночевать в деревне Панте и завтра отправиться в Йохор.
   Чи Касим очень просил завтра заехать в Кота-Тинги, желая, чтобы я позавтракал бы у него, прибавляя, что есть гробницы, которых я не видел.

 []

   <31 января> Приехав часов в 8 в Кота-Тинги, отправились сейчас же к гробницам. Проходя мимо хижин, которых было немало, но стоящих довольно далеко друг от друга, Касим, шедший впереди, выкликал живущих в хижинах, говоря что-то так86* скоро, что я разобрал только "туан пути"87* и "кубур"88*, но следствием чего было, что за мною образовалась целая вереница свиты с копьями, крисами, мечами, которая в известном порядке, по чинам, следовала за мною. Тропинка почти потерялась в лесу, пришлось простому малайцу идти впереди прорубать путь.
   В глухом, заросшем месте я увидел, наконец, террасообразное возвышение -- Кубур-Саид. Взойдя наверх, я начал рассматривать гробницы, причем мне сказали, что нельзя шагать через них.
   Кубур-Саид состоит из террасы 1,5 м высоты, 20 -- длины и 8 -- ширины; на ней находятся три женские и две мужские гробницы. Терраса имеет форму прямоугольника, и с одной стороны заметны развалины портика. Орнаменты не лишены вкуса. По внешнему виду можно сейчас же отличить женские, мужские и детские гробницы. Кубур-Саид находится совершенно в лесу, но теперешние жители предполагают, <что> "темпо дулу"89* здесь было большое селение.
   На пути к гробнице мынтахары120 мы прошли мимо нескольких холмиков, окруженных рвом, которые также были гробницы. Хотя мы проходили по болотистому мелкому лесу, где тропинку приходилось прорубать. Осмотрев их, нарисовав один из памятников, мы отправились к 3-й группе гробниц, также в лесу, к гробницам бендахар, которые значительно хорошо сохранились. Там был орнамент, очень схожий с теми на прежде осмотренных гробницах в Кота-Тинги и Кубур-Саид. На некоторых я нашел надписи, которые на других позднее заменены простыми чертами. Около гробниц малайцы искали усердно небольшие прозрачные зерна кварца121. Сопровождавший меня малаец жаловался, что около гробниц древних султанов теперь китайцы (нечистый народ) хоронят своих покойников.
   Осмотрел плантации перца и вернулся при проливном дожде в дом122 чи Касима, где готов был завтрак.
   Очень вероятно, что через десяток лет Йохор очень изменится, если теперешний махарадья останется жив, если нет, все еще может заглохнуть. Во всяком случае движение китайцев важно. Население Йохора очень робкое, но очень удобны речные сообщения, которые очень легко устроить: вероятно, минеральные богатства могут очень преобразить страну123.
  
   1* Я верен своему слову (исп.).
   2* Далее правильно: магометанство.
   3* Набедренная повязка (мал.)24.
   4* Восстановлено по: КЗК. No 2. Л. 8 об.
   5* Мое настроение (франц.).
   6* Становится все более человеконенавистническим (франц.).
   7* Обычные члены человеческого сброда (нем.).
   8* Далее было: и взятое. После этого в рукописи переплетающиеся инициалы Л. Л. и М. М.
   9* Далее в тексте правильнее: Линга. Так же в КЗК, No 4, л. 3.
   10* Далее было: очень неуд[ачно].
   11* Пропуск в рукописи.
   12* В записной книжке и далее в тексте более правильное написание: Палонг (ЗК. No 1. Л. 14--16, 17).
   13* Помулу, правильнее -- пенгхулу (мал.) -- начальник, вождь, староста.
   14* Яло, правильнее -- ялиа (мал.) -- пирога, лодка.
   15* Кадьян, правильнее -- каджанг (мал.) -- циновка либо сплетенный из листьев ниповой пальмы (а также других растений) навес для лодок или колясок.
   16* В рукописи ошибочно написано: января.
   17* Пирога, местная лодка любого типа (мал.).
   18* Далее: Бандон, Бадун (ЗК No 1. Л. 62 об.), Бадонг (КЗК No 1. Л. 19, 25).
   19* Господин (мал.),
   20* Кобон, правильно -- кебун (мал.) -- огород.
   21* Улал, правильно -- улар (мал.) -- змея.
   22* Мышь (мал.).
   23* Хижина, шалаш (мал.)47.
   24* В рукописи ошибочно написано: янв[аря].
   25* В рукописи в этом месте стоит дата: 25/XII--74.
   26* Не бойся (мал.).
   27* Возьми, пожалуйста, табак (мал.).
   28* Дикие люди (мал.).
   29* В рукописи ошибочно написано: января.
   30* Правильно: Абдуррахман (араб.).
   31* Далее было: вышла.
   32* Далее было: представили.
   33* Люди холмов (мал.).
   34* Описка. Должно быть: пинги.
   35* Описка. Должно быть: нипис (вид мелкого лимона). Правильное написание в КЗК No 3, л.39.
   36* Далее было: очень.
   37* Вставлено в СС, т. II.
   38* Квала, правильнее -- куала (мал.) -- устье реки. Входит как составная часть в географические названия.
   39* Восстановлено по: КЗК. No 3. Л. 39 об.
   40* В тексте пропуск.
   41* Даже в тексте имеется незаполненная таблица81.
   42* Было: или Бату Пахат.
   43* В рукописи пропуск. Предыдущие два слова написаны карандашом.
   44* Ранее более правильно: Дянлон.
   45* В рукописи: много было.
   46* Было: в лесу.
   47* Не бойся (мал.).
   48* Клейкий сок деревьев (см. прим. 58).
   49* Центов.
   50* Бояться, страх (мал.).
   51* Дикие люди! Ушли на поиски еды (разг. мал.).
   52* Далее правильнее: текам.
   53* В ЗК No 1, л. 38: "масит-масит".
   54* Ранее было: Баду.
   55* Священный камень (мал.).
   56* Приветствие у мусульман.
   57* В рукописи далее скобки, оставшиеся незаполненными. См. прим. 46.
   58* Здесь: атавизм (нем.)89.
   59* Далее: Лондан.
   60* Могильный камень, памятник (мал.).
   6l* Я верен своему слову (исп.).
   62* Приветствуем (мал.).
   63* Счастливого пути (мал.).
   64* Далее запись относится к 12 января (см.: ЗК. No 1. Л. 40, 42).
   65* Поселение, квартал, деревня (мал.).
   66* Лежанка, топчан (мал.).
   6?* Полицейский участок, тюрьма (мал.).
   68* Было: была прикреплена.
   69* Голова, начальник (мал.).
   70* Можно, будет исполнено, хорошо (мал.).
   71* Противомоскитная сетка (мал.).
   72* Вариант: Букит Тана Хабан (ЗК. No 1. Л. 46. 47 об.).
   73* Кинжал с обоюдоострым, чаще всего волнообразным клинком (мал.).
   74* Малый военачальник (мал.).
   75* По обычаю Берега Маклая (франц.).
   76* Священное место (мал.).
   77* Мера длины, соответствующая расстоянию между концами пальцев развернутых рук (мал.).
   78* В рукописи: Так как надо.
   79* Восстановлено по: ЗК No 1. Л. 48.
   80* Фраза приписана карандашом сбоку.
   81* Вариант: Бынбан (ЗК No 1. Л. 51, 52).
   82* В рукописи: ношами.
   83* По способу оран-утан (франц.).
   84* Вариант: Линью и Ленгьйо (ЗК No 1. Л. 52, 53).
   85* Чи (сокращ. от encik) -- господин (мал.).
   86* В рукописи: очень.
   87* Белый господин (мал.).
   88* Могилы (мал.).
   89* Раньше, прежде, в прежние времена (мал.).
  

Сиам

  
   17--26 февраля 1875 г. Я воспользовался поездкою сингапурского губернатора Sir Andrew Clarke в Бангкок и пробыл десять дней <в> столице Сиама.
   Девять дней -- слишком малое время для этого интересного города: хотя он сравнительно не принадлежит к древним городам Азии, но имеет свой cachet1*, свой характер, и, видев его, ich habe manches gelernt2*.
   Несмотря на то, что массивные камни и статуи заменены в Бангкоке кирпичом и штукатуркою1, но, подражая древним храмам в характере и мелочах, <строения> характерны и не лишены грандиозности, как, например, пирамиды Будды2, развалины Ватсекет, фигура Будды в Ватпо3. Также у устья хорошенький островок4.
   Население представляет большую смесь. Некоторые физиономии я нашел схожими с малайцами, некоторые имели более китайский тип, некоторые -- ни тот, ни этот, как, например, у молодого принца с толстыми губами.
   Женщины много работают, и костюм их, приспособленный к занятиям разного рода, помогает, что часто смешиваешь оба пола. При более внимательном взгляде более круглые формы (груди), особенно широкий зад, указывают на пол. У некоторых я нашел довольно симпатичные физиономии.
   Из зданий замечательны 3 пагоды: Ватпо, Ватсекет и дворец, который, однако же, начинает терять свой примитивный характер <из-за короля>, который построил между старыми постройками часть дворца в европейском казарменном стиле5. Вообще молодой король, который придерживается и некоторых старых обычаев, женившись на своих полусестрах6, в остальном обезьяннически копирует европейцев: например, одел своих офицеров и отчасти солдат в неподходящий европейский костюм, надавал разным лакеям и молоденьким принцам кресты и т. д.
   Я сам видел молодого короля только издали. Одни говорят, что он умен, и ожидают многое от него. Другие уверяют, что он совершенно потаскан, имел уже много жен уже несколько лет. Замечательно то, что он, как говорят, насильно употребляет одну из своих полусестер, которая почему-то не хотела своего братца в мужья7.

 []

 []

   Костюм  [] [] сиамских состоит из саронга, которого концы продеты между ногами и прикреплены спереди и сзади у пояса так, что он образует нечто вроде шаровар8. Кроме того, довольно длинный кусок материи образует род шарфа, который особенно любят девушки, более из кокетства накидывают на груди. Костюм живописнее малайского и для климата удобен, представляет много прорех, две большие -- на внутренней стороне ляжки. Костюм прост и удобен.
   Придворные дамы, жены-сестры короля придумали себе костюм -- смесь французского с сиамским. Жидкие икры, обутые в не по мерке сделанные башмаки, не делают этот выбор более удачным. Зависит, однако же, многое от оригинала.
   Общество европейцев в Бангкоке не малочисленное. Консулы разных наций (разумеется, русского не имеется)9, довольно много купцов, особенно немцев. Есть даже один русский (от русского отца и матери парижанки), некто Демьянов, хороший малый, но очень недалекий.
   Сестра фотографа была хорошенькая девочка, которой рожица и стройный стан, хотя еще неразвитый, мог[ли] бы понравиться и европейцу. Едва-едва выходящая из детства, она уже держала себя как девушка относительно  [], и когда я рисовал ее, я невольно сделал замечание, что  [] везде тоже  []10.
   В Бангкоке работают очень недурно золотые вещи. Вообще сиамцы имеют вкус, и я был даже удивлен при виде художественно исполненной -- и сходством, верностью и естественностью -- статуи из дерева покойного короля. Статуя в натуральную величину, одета в королевское платье. Голова и руки исполнены очень хорошо, хотя напоминают лепку восковой фигуры. Корона короля, шпили пагод украшением походят друг на друга11.
  
   1* Отпечаток (франц.).
   2* Я кое-что познал (нем.).
  

<На Малаккском полуострове (ноябрь 1874 г.-- июнь 1875 г.)>

Этнологические вопросы на Малайском полуострове

  

Сингапур, 29 ноября 1874 г.

   Цель моего путешествия на полуостров Малакку заключается в желании убедиться, находится ли на полуострове папуасообразное племя или по крайней мере следы смешения такого с теперешним населением. Читая, что известно о жителях полуострова, можно прийти к совершенно противоположным взглядам и найти в прочитанном доказательства в подкрепление того или другого мнения.
   Из этого противоречия и взвешивая беспристрастно факты, является убеждение, что вопрос о населении Малайского полуострова еще не решен, несмотря на то, что некоторые авторы, как Кравфурт {Crawfürd J. A Descriptive Dictionary of the Indian Islands and Adjacent Countries. London, 1856: "The Semang, or dwarf Negros of the Malay Peninsula" (p. 259) (Семанги, карликовые негры Малайского полуострова (англ.)), "Race of small Negros found in the mountains of the Malay Peninsula (p. 273) {Маленькие негры, обнаруженные в горах Малайского полуострова (англ.)) и на многих других страницах.}, Логан {Logan J. R. Ethnology of the Indo-Pacific Islands // Journal of the Indian Archipelago and Eastern Asia. 1853. Vol. 7) говорит о семанг, что хотя они, как и андаманцы, смешаны с другими племенами, но несомненно негры (стр. 31 и 32 привед. соч.)1.}, говорят о некоторых племенах положительно как о неграх.
   На основании этих мнений большинство авторов по этнологии и этнографии в Европе (однако же, не все, как, например, Вайтц), сами не видавшие этих стран и людей, один за другим повторяют старую песню, как бы она была бы совершенно доказанною.
   Между прочим, племя семанг2, судя по описаниям, более всех отличается от малайцев, что побудило Вайтца {"...dass sie (Semang) weder als Negritos noch als verwilderte Malaien, sondern als eine besondere Race zu betrachten sind" (Waitz Th. Anthropologic der Naturvolker. Th. 5. Abth. 1. Leipzig, 1865. S. 87).} считать его за особенную расу. Мнение -- хотя очень осторожное и не позволяющее возражать, но во всяком случае неудовлетворительное. Про тех же семанг говорит Ньюбольд, что они внешностью почти не отличаются от якун {Newbold T. J. Political and Statistical Account of the British Settlements in the Straits of Malacca. Vol. 2. London, 1839. P. 377.}, сказав ранее, что оран-бенуа3 (или якуны) не отличаются от малайцев {Там же, стр. 370.}.
   Это сходство между племенами расширяет очень поле исследований; но вместе с большею трудностию является большее этнографическое значение этих исследований. Антропологические наблюдения, а также собирание словарей сохранившихся наречий, вероятно, приведут к более удовлетворительным результатам, чем которыми мы довольствовались до сих пор.
   Разрешение этого вопроса находится в программе моих исследований, и, не имея возможности (по случаю нездоровья1*) отправиться в этом году на Новую Гвинею, я решил взять на себя задачу разъяснить сколько-нибудь вопрос о населении полуострова, причем, сообразуя мои планы со временем, я имею в виду разрешить вопрос этот с одной и, по моему мнению, важнейшей стороны -- преимущественно антропологической, так как для ознакомления с обычаями, языком и т. п. требуются года или по крайней мере месяцы, а не дни, которые я хочу посвятить на отыскание и на наблюдение с чисто зоологической точки зрения этой интересной разновидности человеческой породы, которую называют здесь оран-якун, оран-утан и т. п.
  

Этнологическая экскурсия в Йохоре

  

Йохор-Бару, резиденция махарадьи йохорского, 6 декабря 1874 г.

   Неудобства разного рода -- малость и темнота комнат, сквозной ветер, скверный стол, а особенно постоянный шум и человеческий говор -- сделали мне пребывание в большой многолюдной казарме, которую называют Hotel de l'Europe в Сингапуре и в которой останавливается на несколько дней, иногда на несколько часов пестрая и говорливая толпа европейцев на пути в Японию, Китай, Филиппинские острова, в Нидерландские колонии, в Австралию или возвращаясь из всех этих стран в Европу, положительно невозможным.
   Я перебрался в Йохор, чтобы приготовиться к моей экскурсии во внутрь и ознакомиться немного со страною и людьми, Махарадья йохорский принял меня в высшей степени радушно, и я отдыхаю в его комфортабельно, хотя просто устроенном доме после шума и толкотни европейской толпы в постоялых дворах Батавии и Сингапура4.

 []

 []

   Махарадья йохорский человек положительно замечательный, соединяя с соблюдением старых обычаев и желанием пользы своей стране понимание и верную оценку европейских идей и нововведений. Он уже раз был в Европе (в Англии), но в следующем году думает еще раз отправиться туда и посетить все большие города. Махарадья, узнав о моем намерении познакомиться с жителями его страны, обещал мне свою помощь. Главная трудность оказывается в продовольствии людей, которых я должен взять с собою для переноски вещей. Хотя я привык обходиться minimum'ом необходимого, но все же при узкости и часто даже неимении тропинок (вследствие чего люди могут нести только сравнительно очень небольшую ношу) мне надо будет человек 6 или 7. Припасы для людей, состоящие главным образом из риса (которого нельзя найти у лесных жителей), составляют такую тяжесть, что нельзя взять припаса на все время предполагаемой экскурсии (около 20 дней).
   Взять для переноски вещей не малайцев, а оран-утан, которые более привычны к странствию по лесам и которых небольшой табор скитается в своих пирогах по ближайшим рекам (Сунги-Малаю и Сунги-Скоде), махарадья мне положительно не советует, так как его самый строгий приказ и обещания хорошей награды с моей стороны не оградят меня от возможного приключения: что в одну прекрасную ночь или даже прекрасный день люди эти (оран-утан), если им что не понравится или просто не захочется идти далее, без дальнейших объяснений, втихомолку, оставя свои ноши, скроются, будучи совершенно привычны к жизни в лесу и не признавая никакого контроля какой-либо власти.
   Не желая подвергнуться такому приключению, я думаю отправиться без особенного плана касательно пути, не задавая себе задачу дойти до такого-то или другого места, а соображаясь с обстоятельствами, перебираться из одной местности в другую, имея постоянно в виду цель моей экскурсии: видеть как можно больше жителей лесов и гор, которых называют здесь (в Йохоре) разными именами: оран-утан (люди леса), оран-букит (люди холмов), оран-лиар (дикие люди), оран-райет {Оран-райет можно перевести приблизительно "туземцы"5.}, оран-якун {Оран-якун собственно не имеет особенного значения, как и предыдущие названия: тоже Crawfürd (выше привед. соч., стр. 161) говорит, что имя "jakun" -- "a name of unknown origin and meaning" (название неизвестного происхождения и значения (англ.)).} и другими еще именами.
  

Йохор-Бару, 3 февраля 1875 г.

   Вчера вернулся в Йохор-Бару. Моя экскурсия заняла вместо 20 дней, как предполагал, почти 50. Результаты интересны, хотя доказывают необходимость дальнейших исследований, которые я предприниму, как только несколько отдохну и освобожусь немного от лихорадки.
   Экскурсия оказалась труднее, чем ожидал. Я предпринял ее, не ожидая конца дождливого времени, так что во многих местах пришлось проходить по залитому лесу и воды было иногда выше пояса. Чтобы пересечь Йохор от запада (устья реки Муар) к востоку (устью реки Индау), мне потребовалось 30 дней, несмотря на то, что значительную часть пути я мог сделать в пироге и мои переходы пешком были нередко по 10 и 11 часов в день, но частый лес, в котором приходилось подчас прорубать тропинку, болота, частые ручьи и речки, через которые приходилось строить на скорую руку мосты (состоящие, разумеется, из одного или несколько поваленных деревьев) или связывать паромы, строить бараки для ночлегов, так как лес почти не населен, замедлял[и] очень путешествие. Из Индау я опять сухим путем вернулся в Йохор-Бару -- еще 20 дней.
   Я достиг своей цели и, встретившись во многих местах с оран-райет и оран-утан, имел возможность познакомиться с этим интересным племенем, которому не суждено вести еще долго свою бродячую и примитивную жизнь. При их малочисленности, при подвигающейся колонизации малайского племени и китайцев, при положительном нежелании оран-утан изменить образ жизни или они совершенно исчезнут, или почти бесследно (в этнологическом отношении) сольются с малайцами.
   Главный и отчасти неожиданный для меня результат экскурсии заключается в убеждении, основанном на положительных фактах, что между хотя очень смешанным населением оран-утан Йохора можно еще найти следы смешения с другим, не малайским (очень вероятно, папуасским) племенем.
   Мой дневник слишком объемист, и я слишком ленив, чтобы сделать выписки, которые к тому еще очень потеряют, если не приложить эскизов типов жителей. Поэтому и эту работу откладываю до возвращения в Россию.
  

"Вилла Вампоа"6 около Сингапура 7 апреля 1875 г.

   Поездка в Бангкок. Лихорадка после моей экскурсии в Йохор, мешавшая работе и не позволявшая продолжать значительно трудного странствия в Малайском полуострове, была причиною, что я вздумал воспользоваться поездкою губернатора Сингапура сэра А. Кларка в Бангкок, чтобы взглянуть на Сиам и его жителей, надеясь к тому, что морской воздух при плавании туда и назад поможет мне скорее освободиться от лихорадки. 12 февраля я отправился в Бангкок на паровой яхте губернатора "Плуто" и 4 марта вернулся снова в Сингапур. Ожидание, однако же, не оправдалось, даже напротив, я вернулся более хворым, чем отправился.
   Несмотря на это, я остался доволен поездкою, имев случай видеть, хотя поверхностно (всего 9 дней стоянки), столицу Сиама, а также приобрести объект, который обещает интересные результаты для моих анатомических исследований {Приехав в Сиам, я искал случая купить по возможности молодого слона для исследования мозга, который, будучи неудовлетворительно исследован, очень интересует меня в сравнительно-анатомическом отношении. Оказалось, что в Бангкоке один только король имеет слонов. Я почти отказался от моей мысли, когда неожиданно получил от молодого короля, которому было рассказано о моем желании и о моих поисках, формальное обещание, переданное мне секретарем министра иностранных дел, что при следующей большой королевской охоте (которая ежегодно предпринимается в окрестностях старой столицы Сиама -- Аютии) он прикажет сохранить для меня самого молодого из пойманных слонов. Это было тем более любезно со стороны короля, что накануне я отказался от предложенной мне аудиенции под предлогом, что у короля по случаю приезда английского губернатора много дела и что, не имея ничего сказать ему. не желаю беспокоить короля; собственно же потому, что аудиенция молодого короля, который очень старается по возможности копировать европейцев, имела для меня очень небольшой интерес. Так как этот подарок -- пойманный при случае большой охоты молодой слон -- не представляет почти никакой ценности, а мозг его меня очень интересует, то я принял подарок или, вернее, обещание подарка. Как только время найдется здесь, в Сингапуре, или на Яве (куда я еще намерен вернуться), я распоряжусь о присылке моего слона и займусь исследованием его мозга7.}.
   Нездоровье и замедление экскурсии в Пахан. Возвратясь в Сингапур, я поселился на несколько дней у русского вице-консула г. X. А. Вампоа, которого гостеприимство, интересный сад и дом и в гастрономическом отношении замечательная кухня знакомы многим русским морским офицерам, бывшим в Сингапуре, и которого имя упоминается почти в каждом описании Сингапура. Я принужден отложить еще на неопределенное время мою экскурсию в Пахан, потому что к лихорадке, которую я привез обратно из Сиама, присоединилась больная нога. Это новое препятствие -- следствие моей экскурсии в Йохоре, но отчасти следствие моей небрежности и нежелания обратить внимание на мелочь. Йохорский лес особенно изобиловал громадным числом пиявок, так что ноги наши, мои и людей, были постоянно окровавлены от укушения их. Люди мои, имея голые ноги, могли сейчас же, как чувствовали укушение, освобождаться от пиявок, я же, не желая и не имея времени часто останавливаться и снимать обувь, ежедневно останавливаясь на ночлеге, находил на ногах около дюжины присосавшихся, наполненных кровью пиявок. Кроме того, раза два я был укушен в ногу другим животным (вероятно, судя по боли и по ранке, это животное было из рода Scolopendra), отчего нога сильно вспухла около ранок. По вечерам, несмотря на носки, сотни комаров осаждали ноги. Прибавьте к тому почти постоянно (более месяца) мокрую обувь, которую не снимал по целым дням. Неудивительно, что ноги вспухли и очень болели, особенно около сочленения обеих Maleoli правой ноги, которая, как я заметил, при пешеходных экскурсиях особенно подвергается разным случайностям. Несколько дней отдыха в Йохор-Бару перед поездкою в Сиам освободили меня от опухоли, но легкое воспалительное состояние осталось около ранок. Жара в Бангкоке, ежедневные немного усиленные прогулки по интересному городу снова открыли их, и теперь вследствие довольно большой, хотя поверхностной раны около Maleolus internus правой ноги вот уже 5-й день мне приходится не выходить из комнаты и почти все время не покидать дивана. Я опять употребляю этот скучный арест, чтобы диктовать далее (на немецком языке) мои этнологические заметки Берега Маклая и другие отрывки из моей записной книги.
  

Проект первой зоологической станции в Азии

  

Истана {*} Йохор. 20 апреля

{Истана -- по-малайски "дворец".}

   М. Г.
   Начну прямо с фактов, которые, истощив терпение, довели меня до решения, которое, надеюсь, скоро осуществится. Приведу несколько отрывков из дневника.
   ...Несмотря на удобства, если хочу продолжать работать, не могу долее остаться в доме г. Вампоа (русского вице-консула в Сингапуре). В его саду в китайском стиле находится домик, назначенный для помещения гостей и где я теперь живу около недели. Помещение удобное, даже комфортабельное, но, сообразно с национальным вкусом г. Вампоа, часть дома, центральная комната, род гостинной, в которой я занимаюсь, построена над прудом. Направо, налево -- вода, под полом тоже вода. Днем это обстоятельство не стесняет меня, не говоря о гигиенических условиях -- сырости во всем доме, испарений почти что стоячей воды; но вечером и ночью главное неудобство такой архитектуры проявляется в сильнейшей степени: жители описанного пруда, многочисленные лягушки с очень зычным голосом, положительно доводят меня до невозможности работать. К нескончаемым руладам лягушек присоединяются голоса стаи собак, сторожащей сад и дом, и пронзительный хор мириад комаров, которые, привольно развиваясь в пруду, наполняют по вечерам голодными стаями мостообразную комнату, где я стараюсь работать.
   Я пытался не обращать внимания на нее, думал привычкою, одолеть это серьезное неудобство, но нестерпимые концерты одолели -- я положительно терял под влиянием их связь мыслей, не мог думать, ни даже понимать, что читаю.
   На днях, как только нога немного позволила мне двигаться, я перевез себя и часть книг снова в Йохор, снова решился воспользоваться гостеприимством моего приятеля -- махарадьи йохорского.
   ...И здесь оказывается далеко не спокойно; дом или дворец махарадьи, в котором он и его гости помещаются, не вполне достроен или перестраивается; внизу, в столовой, кирпичный пол заменяется мраморным, проламывают двери и т. п. Вся работа почти исполняется арестантами, которые из предосторожности закованы в тяжелые цепи.
   Звон и бряцанье этих цепей сопровождают почти каждый шаг, каждое движение этих рабочих, которых несколько десятков работает в доме. Прибавьте работу каменщиков, стукотню плотников и слесарей, громкие разговоры и смех многочисленной прислуги махарадьи...
   Чтение этих строк вызовет, может быть, улыбку, но я положительно страдал от этого разнообразного шума и постоянно был прерываем при работе. Вот уже много месяцев нет ни одного вполне спокойного дня. Здесь, в комфортабельных и богатых домах, я с завистью вспоминаю покойную и тихую жизнь в моей келье на Берегу Маклая в Новой Гвинее.
   Я решил предпринять серьезные меры против этих помех научной работе и потери времени. Вот еще мотивы, которые побудили меня к моему решению:
   Оставаясь в 1871 г. в Новой Гвинее, я большую часть моего багажа отправил с корветом "Витязем" в Японию, куда я думал и думаю еще отправиться. Этот багаж состоял из разных аппаратов, книг, одежды и т. п., нужных мне в северных широтах и лишних в Новой Гвинее. Еще перед тем, имея намерение посетить Австралию, я из Апии (архипелаг Самоа) выслал в Сидней вещи, которые мне будут полезны в Австралии, и, думая, что когда-нибудь я еще заеду на о. Уполу (архипелага Самоа), я и там оставил несколько вещей и аппаратов, нужных при собирании зоологических коллекций, надеясь, что они когда-нибудь пригодятся. Следующие года (1873--1874) главною станциею моих странствований был Бюйтензорг, где находится и теперь главное депо моих вещей. Когда в прошлом (1874) году нездоровье заставило меня, против воли, покинуть на время Молуккский архипелаг и оставить много интересных работ, не доведенных до конца, я оставил, надеясь вернуться, на о. Сераме многие вещи, которые, надеюсь, будут сохранены до моего будущего посещения.
   Итак, мой багаж и коллекции находятся в настоящую минуту разбросанными, кроме Сингапура и Йохора, на Яве, на Молуккских островах, в Австралии, на архипелаге Самоа, в Японии. Прибавьте к тому Америку (Вальпарайзо) и Европу (в СПб. и Иене). Разбирая критически причину этих временных складов, которые оказались не только удобными, но совершенно неизбежными вследствие количества необходимого багажа и трудности его перевозки с места на место, находя многое множество {Я только что привел несколько из них, но это только частичка...} положительных неудобств, мешающих серьезной работе и действительному отдыху после трудных предприятий даже при самом любезном гостеприимстве, я решил, что ради научных занятий и их успеха следует позаботиться несколько о более подходящем помещении.
   Этот вопрос выступает на первый план, если путешествовать не с одной только целью собирать разного рода коллекции, быть поставщиком разных европейских музеев или только туристом, а путешествовать с целью изучать и исследовать. Имея последнее в виду и оставаясь долго в одной местности и не желая быть беспрестанно прерываемым при серьезных занятиях, является, как я испытал последние месяцы, положительная необходимость найти где-нибудь спокойное убежище. Обдумывая эти "desiderata" не малой важности для ученого, я вспомнил о "зоологических станциях" -- идея, которая уже давно мне казалась подходящею (и даже в Европе) потребностью для естествоиспытателя. Здесь, в экваториальных странах, такие станции для ученых (зоологов, ботаников и т. п.) могут быть еще более целесообразны и полезны, в особенности для тех ученых, которые захотят заняться специальным исследованием тропических форм и для которых достаточный и годный для исследования материал может быть найден только в этих странах, а не в музеях. Имея со временем (через несколько лет) в виду такую работу и желая также помочь моим собратьям по науке, я решил на деле осуществить эту мысль и доказать несомненную пользу ее осуществления для науки.
   Таким образом, мой невольный арест (по случаю все еще больной ноги и возвращающейся часто лихорадки) в Йохоре не остается без пользы; даже скверный Hotel в Сингапуре, концерты лягушек, собак и комаров в доме г. Вампоа, бряцанье и звон цепей арестантов в Йохоре и тому подобные удовольствия имели хороший результат, потому что, суммируясь, привели меня к хорошему делу, которым я считаю основание 1-й зоологической станции в Азии, которой план я имел время и повод хорошо обдумать и которая, надеюсь, несмотря на небольшие средства, которые я лично могу на нее пожертвовать, принесет пользу науке.
  

23 мая8

   Не имея времени писать подробно о моем будущем Тампат-Сенанг (место покоя -- по-малайски), я посылаю письмо, написанное мною моему хорошему приятелю Д. А. Дорну9 в Неаполе.
   "Дорогой Дорн. Вам хорошо известно, что я вполне разделяю ваши взгляды о значении для науки зоологических станций, и вы легко поверите, что отличные результаты основанной вами в Неаполе станции, о которых я случайно узнал в Тернате в 1873 г., по моем возвращении из первой поездки на Новую Гвинею доставили мне большое удовольствие.
   Теперь моя очередь удивить вас новостью об учреждений третьей {Я не слыхал, достигла ли какого-нибудь развитии станция, которую я вместе с вами в 1867-68 г. устраивал в Мессине. При моей кочевой жизни я получил только сведения о вашей Неаполитанской станции: я не знаю также, устроилась ли станция на Черном море, учреждение которой я предлагал Московскому обществу натуралистов2* в 1868 г.10} зоологической станции на крайнем южном пункте Азии, на Селат-Тебрау, проливе, отделяющем Сингапур от Малайского полуострова.
   Эта новая станция, правда, не может иметь того же значения, что ваша в Неаполе. Я принял за образец мои собственные потребности и обычный образ жизни и соответственно им проектировал здание и принадлежности.
   Прежде всего эта станция "Тампат-Сенанг" (по-малайски -- место покоя) должна служить для меня: в мое отсутствие и после моей смерти я отдаю ее в распоряжение каждого изучающего природу, кто нашел бы ее удобною для своих занятий.
   Мое "Место покоя" может представить следующие удобства. Дом, состоящий из двух довольно обширных комнат, каждая с верандой, кроме необходимых служб, с трех сторон окружен водами пролива, а с четвертой примыкает к девственному лесу.
   Дом будет скромно меблирован, снабжен небольшою библиотекою и необходимыми предметами домашнего хозяйства.
   Кроме того, в нем будут два удобства немаловажного значения, а именно прекрасный вид и полное уединение.
   Пользование этим "Местом покоя" открыто для каждого исследователя природы, без различия национальностей, но только мужского пола. Присутствие женщины как посетительницы или помощницы исследователя природы, который не стеснится местом, не запрещается, но пока "Место покоя" должно оставаться верным своему имени и моей идее, присутствие детей не может быть допущено в нем.
   Я купил участок земли, на котором построится дом, от махарадьи йохорского. Это небольшой холм, выдающийся мысом в Селат-Тебрау. В моем завещании я сделаю распоряжение, чтобы мое семейство никогда не продавало его, а также не давало бы ему никакого другого назначения, кроме научной станции, никогда бы его не уничтожало и не срубало примыкающего к нему леса; большее, что может быть допущено, это одна или две просеки для пешеходных тропинок в лесу, который должен навсегда оставаться образчиком девственного первобытного леса. И хотя Тампат-Сенанг может быть впоследствии перестроен из камня и снабжен большим комфортом, он никогда не может быть увеличен, чтобы не утратить характера уединенного убежища для одного естествоиспытателя.
   Я спешу написать вам об этом, хотя земля только что приобретена и дом еще не выстроен, потому что я считаю весьма полезным подобные станции для естествоиспытателей в этих частях света (Восточно-Индийский архипелаг3*, Австралия, острова Тихого океана, Япония и пр.), а также потому, что по случаю настоящей болезни ноги я имею более досуга, чем обыкновенно.
   Отели никогда не могут быть удобным местом для занятий вследствие шума и толкотни, нераздельных с ними; также и гостеприимство друзей, как бы широко и любезно оно ни было, не может удовлетворить всем потребностям исследователя природы. Этим потребностям, я полагаю, удовлетворит проектируемая мною станция, хотя скромная, но несомненно спокойная, где можно будет работать, не мешая другим, ничем не развлекаясь и не возлагая на себя никаких обязательств.
   Главною причиною моего выбора Йохора служит соседство Сингапура, от которого Тампат-Сенанг отстоит в трех, четырех часах. Выгоды этого положения заключаются в том, что здесь легко сообщение со всеми странами мира, что в Сингапуре и Батавии имеются прекрасные библиотеки и что в Батавии ученые статьи могут быть печатаемы на французском, немецком или голландском языках в "Natuurkundig Tijdschrift", а в Сингапуре -- на английском в "Journal of Eastern Asia".
   В надежде, что вы, может быть, будете одним из первых в числе ученых, пожелающих воспользоваться моим Тампат-Сенангом, остаюсь и проч.".
  

Истана Йохор, 28 апреля 1875 г.

   Я имею намерение не только возобновить при случае Съезду русских естествоиспытателей мое предложение 1869 г.: основать зоологические станции в разных местностях России {Я охотно возьму на себя во время моего будущего (в 1876 или 1877) путешествия в Северо-Восточную Азию осмотреть, с целью основания зоологической станции, берега Охотского моря и Восточного океана.}, но также, обращусь к разным иностранным ученым обществам с предложением учредить подобные зоологические станции в разных частях света, как, например, в Ост-Индском архипелаге, в Австралии, в Полинезии, в Южной Америке (в Магеллановом проливе) и т. п., имея положительное убеждение, что рано или поздно мои предложения осуществятся.
  

Истана Йохор, 8 июня

   Так как мое здоровье стало лучше, я отправляюсь, наконец, на днях в Пахан; от этой экскурсии я ожидаю немало трудностей разного рода, но во всяком случае и много интересных результатов.
   Сперва я пройду уже известной мне дорогой через Йохор к реке Индау, откуда, подымаясь вверх по течению, я хочу посетить горы Индау; затем отправлюсь в Пахан, где мне надо будет сперва спуститься к морю, повидаться с бандахарой (или радьей) Пахана, чтобы достать от него средства переноски вещей моих в горы.
   Верховья реки Пахан населены племенем оран-утан, которых малайцы считают очень злыми и опасными; оран-лиар Текам (дикие люди Текам) меня очень заинтересовали, так как я слышал о них много басен, которые ходят между малайцами; некоторые из них так оригинальны (я напишу о них в следующем письме), что должны иметь какое-нибудь основание. Одно для меня ясно: с малайцами туда отправиться мне не следует, если я хочу добраться до них, так как малайцы уже сотни лет как стараются ловить их и продавать в рабство. Придется придумать сообразную с обстоятельствами тактику и вооружиться терпением.
   Буду писать Вам дорогой, из столицы Пахана -- Пыкан. Я могу, может быть, переслать письма в Сингапур.
   Я придерживаюсь моего старого правила: иметь в виду всегда главную цель и не отвлекаться в сторону, как бы важны причины на то ни были бы.
   Поэтому, поправившись немного, я продолжаю мои исследования и не увлекаюсь постройкою "Тамнат-Сенанг", которое обстоятельство для меня должно остаться второстепенным, хотя это дело, по моему мнению, очень полезное и важное для науки.
   Последние дни махарадья йохорский после 2-месячных переговоров о куске земли, который я выбрал для "Тампат-Сенанг", и когда я с моей стороны все приготовил (нарисовал планы, нашел людей для постройки и т. д.), стал поговаривать, что может уступить мне землю только на 25 или 50 лет и даже хочет сохранить на землю разные права.
   Все это совершенно не согласуется с моими планами, и я, может быть, принужден буду избрать где-нибудь другую местность для будущего "Тампат-Сенанг"11.
   Я имел случай во время моей экскурсии в Йохоре собрать остатки исчезающего языка оран-утан. который заменяется все более и более малайским. Эти рудименты могут иметь не малую важность при обсуждении вопроса о происхождении племени оран-утан и сродстве его с другими расами. Считая себя не компетентным решить, с какими языками эти остатки имеют сходство, я посылаю их на суд авторитета по филологии, многоуважаемого академика О. Н. Бётлинга12, которому прилагаемое письмо прошу передать или переслать.
   Все последние дни идет здесь дождь, что не обещает мне особенно приятное странствие по мокрому лесу, да еще с лихорадкою.

Н. Н. Миклухо-Маклай

  
   1* В рукописи: здоровья.
   2* Очевидно, неточность в переводе. Правильно: Московскому съезду естествоиспытателей. См. полный текст письма Дорну, датированного 28 апреля 1875 л. в т. 5 наст. изд.
   3* Неточность в переводе. Правильно: Ост-Индский архипелаг.
  

<Второе путешествие по Малаккскому полуострову>

  

9 июля 1875 г.

Пыкан, резиденция радьи бандахары1 Пахана

   Из Йохор-Бару отправился я 13 июня сухим путем через лес к р. Индау, по которой поднялся миль около 80 против течения, до 18-го порога, где силы моих людей оказались недостаточными, чтобы протащить пироги через высокие уступы скал. На возвратном пути посетил хотя невысокую (около 1800 ф.), но очень крутую гору Янин (одну из вершин гор Индау), затем, добравшись до устья р. Индау, морем прибыл я сюда и виделся вчера и сегодня с радьей бандахарой паханским, который принял меня очень любезно и обещал доставить мне все средства, чтобы посетить его страну, т. е. дать лодки и людей (гребцов и носильщиков) и даже назначил своего имам-иран2 (главного начальника по военным делам, род военного министра и главнокомандующего), чтобы сопровождать меня часть дороги; но, услыхав от меня, что я имею намерение познакомиться с дикими людьми Текама {Очень дикое номадное племя оран-утан, скитающееся в лесу около Текам, о которых ходит между малайцами множество суеверных поверий и которых малайцы очень боятся.} и хочу отправиться в их сборное место один, без провожатых, настоятельно просил меня написать губернатору в Сингапур или моим друзьям в Европу, что это -- моя воля отправиться в лес Текама и что он, радья паханский, отвечает за своих людей, но не может быть ответственным за диких, которых отравленные стрелы убивают мгновенно людей и животных. За этих людей он так же мало может ручаться, как за тигров и слонов.
   Он так настоятельно просил меня дать ему письмо в этом смысле, что я обещал ему написать: что это моя воля отправиться, несмотря на все предостережения с его стороны, к диким людям, и он будет совершенно неповинен, если его опасения оправдаются. Обещание это -- главная причина этих строк.
   Пахан для меня интересен как малайская страна, сохранившаяся в стороне от влияния европейцев и где я имею случай видеть чистый малайский элемент и малайские обычаи.
   Меня уверяют, что до Клантан (резиденции радьи Клантан), куда я теперь направляюсь, мне потребуется около 25--30 дней обратно по рекам, отчасти пешком через лес.
   Доберусь ли я до Кеды, остается для меня вопросом.

Миклухо-Маклай

 []

  

15 августа нов. ст. 1875 <г.>

Котта-Бару, Клантан

   М. Г.
   Добравшись до верховьев р. Тамылен (притока р. Пахана) и после бесплодной трехсуточной экскурсии в лесу Текама, я перешел через невысокий горный хребет к верховьям р. Лебе (притока р. Клантан), где все трудности и неудобства путешествия были искуплены неожиданным и блестящим результатом: я нашел, наконец, несмешанное папуасское племя, живущее номадно в лесах гор, у истоков рек Пахана, Трингано и Клантан3.
   Много интересных подробностей не позволяют мне при ограниченном времени в нескольких строках изложить результаты наблюдений и описать подробно путь внутри Малайского полуострова, которого горы, странно сказать, несмотря на столетия, как европейцы поселились в Малакке, не были никогда еще посещены белым человеком, почему я встречал всюду между малайским населением тупое изумление и страх, со стороны малайских радий (от которых зависело многое, особенно средства передвижения) -- большую подозрительность и притворную тупость. При этом, замечу, я нашел немалую выгоду в том, что я не англичанин, так как в последнее время наученные опытом и примером малайские власти начинают бояться планов Англии, прикрытых миролюбивыми, дружескими и сладкими речами.
   Хотя я достиг положительного и удовлетворительного ответа на задачу моего путешествия этого года, я не увлекусь удобством возвращения отсюда морем в Сингапур (при этом муссоне 3-, 4-дневное плавание) и предпочитаю не близкий и не легкий путь: отсюда до Кеды на западном берегу полуострова, через земли радий Леге, Са, Патани, Сингоры; к тому почти весь путь пешком по лесу, так как слоны, хотя здесь и есть, служат более как украшение и роскошь двора радьи клантанского.
   Здоровье мое относительно изрядное; трудность переноски вещей (несмотря на то, что я имел или мог иметь к моим услугам от 2 до 4 десятков людей) не позволяла мне сделать больших запасов, которые, так как идет уже третий месяц странствия, почти все на исходе, почему мне скоро придется перейти на пищу моих людей, т. е. рис и сушеную рыбу. Этот раз, однако же, я позволил себе роскошь: иметь с собою, кроме палатки, койки и стула, довольно большой стол, который часто бывает мне очень полезен и служил везде предметом чрезвычайного удивления населения, сбегавшегося к моим бивуакам посмотреть на человека с белою кожею и диковинными вещами. Буду писать из Кеды.

Миклухо-Маклай

 []

 []

  

2 октября 1875 г.

Котта-Ста, резиденция султана Кеды

   Вот в коротких словах мой путь в Малайском полуострове и результаты моей экскурсии.
   Собравшись в путь из Йохор-Бару 13 июня, отчасти в туземных прау по рекам Йохор-Лама и Сомброн (южному притоку р. Индау), отчасти пешком, я посетил в горах Индау там живущих оран-утан, которые оказались замечательно малорослым племенем с вьющимися и волнистыми, но не курчавыми волосами и самостоятельным, не малайским диалектом. Затем я поднялся по р. Пахан до источников р. Тамылен (одного из главных притоков р. Пахан), после бесплодных поисков оран Текам. Здесь в горах у верховьев рек Тамылен и Лебе (притоку р. Клантан) я встретил значительное население оран-сакай, сохранившее вполне папуасский тип и много характеристических обыкновений (пробуравливание носовой перегородки, татуировку, употребление лука и т. п.), имеющее собственный диалект, но не отличающееся много образом жизни от оран-утан других местностей полуострова.

 []

 []

   Спустившись по р. Клантан почти что к устью, повидавшись в Котта-Бару с радьей, я опять вернулся в горы, отчасти пешком, отчасти на слонах через земли малайских радий (подвластных Сиаму) Лете, Са, Румен, и почти что во второй раз пересек поперек {См. мое сообщение об экскурсии в Иохоре в начале этого года.} Малайский полуостров, причем опять имел удачу встретить или, вернее сказать, отыскать оран-сакай, очень схожих во всех отношениях с оран-сакай гор Клантана и Пахана. Хотя я был очень близко от западного берега, я снова вернулся к восточному, чтобы ознакомиться с оран-семанг Сингоро и Кеды, а также имея желание сравнить сиамское население, их быт и политическое положение с малайским, через Ялор и Патани, затем через земли радий Тодион, Теба, Чена (три последних -- с сиамским населением) и добрался до сиамского города Сингоро, откуда уже по хорошей дороге на слонах в 4 дня вчера поздно вечером прибыл сюда, в столицу ям-туана5 (или султана) Кеды. Сегодня 113-й день путешествия, считая от Йохор-Бару. Способы передвижения были очень разнообразны: я путешествовал пешком, на слонах, на плотах и в туземных прау самой различной величины и конструкции, то один, то со свитою 30 или 40 человек. Наступающее дождливое время затруднило и замедлило значительно последний месяц путешествия и заставило отложить мое дальнейшее путешествие сухим путем до Бангкока.
   Положительные результаты моей экскурсии: антропологические и этнографические заметки о папуасском населении полуострова и сведения (хотя неполные) о их распространении; собрание нескольких диалектов этих вымирающих племен. Другой результат (для меня -- второстепенной важности) -- ознакомление с малайцами и их социальным и политическим положением в странах, бывших совершенно в стороне от прямого влияния европейцев; в эти 3 месяца я получил, я думаю, более верное понятие о малайцах и их характере, чем во время почти 3-летнего пребывания в голландских колониях Малайского архипелага.
   Немало затруднений, потери времени, неполных и недостаточно положительных сведений было следствием большой подозрительности малайских радий и сановников, несмотря на рекомендательные письма от английского и сиамского правительства, что не раз заставляло меня думать, что эти письма составляют причину подозрительности и лжи; к этим качествам высших присоединялась и большая лень и боязливость низшего населения.
   Я вел все время исправный дневник и имею коллекцию рисунков интересных типов, надеюсь также, что мои путевые заметки принесут некоторую пользу для пополнения географических сведений о полуострове6.
   Но как и результаты предыдущих путешествий, я отлагаю публикацию их до Европы, потому что время мое здесь может быть употреблено с большею пользою на новые исследования и вследствие того, что рисунки и карты не могут быть сделаны без личного надзора. Отправляясь в прошлом году из Явы и ставя себе задачу доставить положительные сведения о тогда проблематичном папуасском населении, я никогда не ожидал, что мне придется употребить на это целый год и что решение этих вопросов, расширяя горизонт наших знаний, повлечет за собой целый ряд новых задач для новых исследований и путешествий, о которых буду писать, как только найду более удобную для этого обстановку. Прилагаю при сем схематическую карту моих экскурсий на Малайском полуострове8.

 []

От Уту1 Паханг до Улу Калантан {*}

(Краткий итинерарий, составленный на основе дневника, который я вел во время путешествия по Малайскому полуострову в 1875 г.)2

   {* Учу Паханг и Учу Каяантан, или, вернее. Учу Сунгей Паханг и Учу Сунгей Каланчан, можно приблизичельно перевести как "истоки (или верхнее течение) реки Паханг" и "истоки реки Калантан".}
  
   Чтобы добраться от Квалла Сунгей Паханг3 вверх по течению до реки Тамилен, я затратил около 69--70 часов {Расстояние, которое можно проехать за один час, бывает здесь очень различным. Оно зависит не только от численности команды, их стремления к работе, от величины и нагруженности лодки и т. п., но подвержено существенному влиянию течения. Последнее в свою очередь сильно различается в разных местах в зависимости от понижения уровня дна, притоков различной величины и различной силы течения, от изгибов главной реки, количества дождевых осадков и т. д.}. Путешествие совершалось в довольно большой плоскодонной лодке, которую четыре туземца (малайца), меняясь попарно, толкали вперед длинными шестами. Этот вид транспорта, который я обнаружил здесь, как и в Йохоре, в Калантане и почти повсеместно на Малайском полуострове, используется отчасти по причине малой глубины реки, отчасти же и преимущественно вследствие значительной силы течения; он имеет большое преимущество перед греблей, потому что по мере того как шесты попеременно втыкаются в грунт, получается крепкая опора, которая препятствует сносу лодки назад течением или по меньшей мере сильно уменьшает его.
   Если принять скорость движения вперед за полторы -- две мили в час {Лодочники делали (по моим подсчетам) 1200--1500 шагов вдоль борта лодки, в час, каковое число не может значительно отличаться от пройденного расстояния. Незначительный источник ошибки кроется в сносе лодки встречным течением, который, однако, очень нелегко рассчитать и который едва ли следует принимать в расчет при приведении приблизительных данных.} (каковая скорость во всяком случае скорее приближается к минимуму), то расстояние до Квалла Сунгей Тамилен от эстуария реки Паханг округленно составляет около 120 миль4.
   Неподалеку от Квалла Тамилен я обнаружил, что главное течение все еще имеет в ширину 40 саженей5. Досюда дно подымалось очень постепенно1*. Но ложе притока Тамилен становится довольно крутым и образует многочисленные дирамы6, или быстрины, между тем как в других местах глубина реки очень невелика7. Около устья Тамилена на правом берегу этой реки находится значительная деревня, называемая кампонг8 Рух. Здесь я поменял свою довольно большую, снабженную крышей лодку, где удобно располагались все мои вещи и двое слуг9, на два узких открытых каноэ, причиной чему были дирамы и отмели2* реки Тамилен. Через 9 часов пути от ее устья мы прошли шестой дирам и я удостоверился, что к этому времени мы поднялись на высоту в 250 футов <76 м> над уровнем Квалла Тамилен. У шестого порога рядом с кампонгом помулу {Помулу -- титул небольшого начальника3*.} Гендона10 я заметил на значительном расстоянии приметную гору, которая, как мне сказали, называется Гуну11 Тахан; думаю, что с того места до горы можно добраться за два или три дня пути.
   Берег реки Тамилен оказался довольно населенным; население было преимущественно малайским, но я видел там также несколько китайцев; оранг-сакай, кочующие в окрестностях, редко заходят в этот кампонг. В качестве распространенной эндемической болезни я обнаружил здесь зоб {У А. Хирша (Hirsch A. Handbuch der historisch-geographischen Pathologic Bd. 1. Erlangen, 1860. S. 18 правильно -- 416, я не нашел упоминания о Малайском полуострове при перечислении стран с эндемическим господством зоба.} и встретил среди больных несколько совершенно замечательных его случаев. Я не мог определенно решить, сочетается ли здесь эта болезнь с кретинизмом12; неожиданный визит оранг-пути13, никогда здесь не бывавшего, наполнил местных жителей таким недоверием (как повсеместно в малайских государствах полуострова), что они по большей части прикидывались дурачками и на вопросы отвечали "тра тау" или "бару датан, белон тау"14. Иногда трудно было не счесть такого застигнутого врасплох и прикидывающегося дурачком человека настоящим кретином15.
   Следуя вверх по течению реки Тамилен в течение 22 часов; я достиг устья еще меньшей речки -- Сат или Саат. Отсюда, от Квалла Сат, расходятся два пути: далее вверх по реке Тамилей в восточном направлении идет путь в Трингано (куда можно добраться за три-четыре дня); речка Сат образует в северном направлении путь в Калантан. Мне потребовалось еще 6 часов4*, чтобы добраться до Улу Сат, где находится небольшой кампонг Чиангут16. Далее речка оказалась слишком мелкой даже для самого маленького каноэ, вмещающего только двух человек и немного багажа.
   От Чиангута (Улу Сат) нужно всего 8--9 часов пешего хода, чтобы достичь Квалла Лимау, принадлежащего к водной системе реки Калантан. От Чиангута следуют сперва по течению ручья Претан (Анак Сат -- "дитя Сата"17), затем подымаются, все время придерживаясь северного направления, на Бату-атап18 -- "тампат крамат"19, где малайцы оставляют, засунув в расселину скалы, небольшие жертвы (рис, сири20, табак и т. п.). Эта возвышенность образует политическую границу между (территориями) Паханга и Калантана и одновременно водораздел между обеими речными системами -- реки Паханг и реки Калантан. Затем подымаются еще на одну возвышенность почти такой же высоты (около 400 футов <122 м> выше Чиангута). Отсюда двигаются все также на север, под гору, до речки Лимау5*. Здесь путешественники сооружают обычно из бамбуковых стволов ракет (плот)21, чтобы плыть по течению6*. Квалла Лимау лежит приблизительно на 450 <футов>22 ниже Бату-атапа. От Квалла Лимау путь идет по рекам Трепал (5 часов) и Бадокн, по которым плывут вниз по течению. Эти речки узки и полны дирамов7*. Далее требуется 8 часов, чтобы добраться по рекам Бадокн, Ко, Ретон до впадения последней в реку Лебе23.
   Неподалеку от Квалла Ретон в реку Лебе впадает также Аренг, по берегам которого я встретил значительное число оранг-сакай, которые здесь даже построили несколько хижин (на малайский манер) и развели несколько плантаций.
   Вниз по реке Лебе24 9 часов пути до Квалла Тикко25, откуда ведет значительный по своей ширине и дебиту поток, называемый Сунгей Калантан26, следуя которым достигаешь устья за 11 часов. Котта-Бару27 резиденция радьи Калантана, находится на расстоянии полутора часов пути от эстуария этой реки.
   Существует, как я слышал из надежных источников, другой путь от Уну Паханг в Калантан. А именно: следуют по главному течению Паханга далее Квалла Тамилен и приходят к Улу Калантан от Квалла Тамилен столь же коротким пешим путем8*, чтобы оттуда по рекам Пулай, Галла, Тикко добираться до Котта-бару9*.
   Рядом с кампонгом помулу То-Радья28 в Улу Паланг дорога раздваивается: в Салангор на запад и в Калантан на восток.
  
   1* Далее было: и только последние 20 часов.
   2* Далее было: где лодочникам приходится спрыгивать в воду, чтобы облегчить каноэ.
   3* Далее было: главы деревни.
   4* Далее было: пути в очень маленьком каноэ.
   5* Далее было: идя по ней по колено в воде, до тех пор пока.
   6* Далее было: У меня была одна-единственная возможность.
   7* Было: и имеют очень каменистое русло.
   8* Далее было: как мне сказали малайцы, [но что достоверно,] за 6 дней, хотя этот путь можно, вероятно, проделать гораздо быстрее.
   9* Далее было: В Улу Галла добывается в значительном количестве золото.
  

ПУТЕШЕСТВИЕ В ЗАПАДНУЮ МИКРОНЕЗИЮ И СЕВЕРНУЮ МЕЛАНЕЗИЮ В 1876 г.

<Молуккское море. Тихий океан>

  

29 февраля 1876 г.

Молуккское море

   В ограниченном {В одном из последующих писем я объясню, почему я называю поле антропологических исследований "ограниченным" (См. "Антропологические заметки о туземцах группы Агомео" в т. 3 наст. изд.).} поле антропологических исследований главная задача состоит в изучении общего зоологического типа, или habitus'a, исследуемой расы {См. мою программу исследований в "Известиях РГО" 1870 г. (См. "Программа предполагаемых исследований..." в т. 3 наст. изд.).}.
   При этом изучении достаточно долгое знакомство с расою, ежедневное столкновение с нею и наблюдение ее характера и особенностей в различных провинциях географического ее распространения дают большую выгоду исследователю, представляя возможность добыть для науки более характеризующие расу наблюдения, выбирая их из множества менее типичного, и более верную оценку различий между разновидностями этой расы и степень преобладания одной расы над другой при смешении с соседними.
   Это положение, я думаю, не требует1* доказательств. С другой стороны, мне кажется, изучение преимущественно одной расы позволяет достигнуть полнее этого уровня компетентности, согласно с пословицею: chi troppo abbraccia, nulla stringe2*.
   С этим, я думаю, опять всякий согласится.
   Желая увеличить мою компетентность в изучении рас Юго-Восточной Азии, Ост-Индского архипелага и островов Тихого океана2*, я не упускаю случая посетить острова Западной Микронезии и те, еще более интересные, которые находятся в тех же долготах, но южнее экватора, малоизвестные острова и островки между Новою Гвинеею, Новою Ирландиею и Новою Британиею. Эта местность Тихого океана имеет для этнографии особенный интерес, находясь на границе Малезии1, Меланезии и Полинезии (Микронезии), и, по мнению некоторых этнологов {Weitz Th. Anthropologie der Naturvolker. Th. 5: Die Volker der Siidsee. Ethnographisch und Culturhistorisch dargestellt. Abt. 2: Die Mikronesier und nordwestlichen Polynesier. Leipzig, 1870. S. 433.}, послужила воротами, через которые излился поток малайо-полинезийского племени на острова Великого океана.
   Я нахожусь на небольшом судне (на шкуне "Sea-Bird"4* <водоизмещением> 105 тонн), которое отправляется с товарами и припасами на западные острова Каролинского архипелага, на о. Палое (или Пелау), острова Адмиралтейства и т. д. По сделанному условию я имею право изменять по усмотрению несколько путь шкуны (т. е. заходить в места, не находящиеся в программе капитана, но лежащие недалеко от пути) и продолжить время стоянки в местах, особенно для меня интересных.
   Когда шкуна освободится от груза, она перейдет в полное мое распоряжение.
   Так как я не имею желания останавливаться на островах Ост-Индского архипелага, то мы направляемся почти без остановок к о. Яп, или Вуап5*, одному острову из самых западных Каролинского архипелага.
   Выйдя 18 февраля из Черибонского рейда2, мы зашли после 9-дневного плавания (по случаю маловетрия и штилей) 27-го на рейд маленького селения Бонтейн, на южной оконечности о. Целебеса, последней станции, где я мог передать почте несколько писем -- удобство, которое я, может быть, долго принужден буду отказать себе. Пройдя через Саляерский пролив, мы обогнули сегодня о. Бутан и направляемся между Молуккскими островами к о. Гебе, около которого выйдем в Тихий <океан>.
   Надеюсь встретить на днях молуккский почтовый пароход и передать, если возможно будет, это немного запоздавшее письмо.

 []

  

12 апреля 1876 г.

Тихий океан 8° 26' с. ш., 136° 12' в. д.

(En route6* на острова Пелау)

   Случая послать письма до сих пор не представилось, надеюсь теперь найти возможность отправить мою корреспонденцию с островов Пелау, via7* Hongkong, в Европу.
   Останавливаясь у островов Гебе, Св. Давида, Ауропик в архипелаге Улити (или Могемуг), мы пришли на о. Яп, или Вуап, где остались 14 дней; идем теперь на острова Пелау (Палое -- испанцев, или Пелью (Pelew) -- англичан), откуда направимся к югу.
   Отлагая до следующего письма выписку из моего дневника, я желаю сообщить Обществу главную цель путешествия этого года и мое решение вернуться в третий раз в Новую Гвинею. Для избежания повторений привожу отрывок из моего письма к другу и товарищу моему князю Ал. Ал. Мещерскому:
  

"17 марта 1876 г. в Тихом океане 1°30' с. ш., 138° 1' в. д.

   Покидая в декабре... и т. д. и т. д. ..."
   NB: Прошу Редакцию "Известий имп. Географического общества" поместить отрывок из моего письма кн. Мещерскому, который будет передан г. секретарю бароном Феодор Романовичем Остен-Сакеном4.
   Мне кажется почти лишним прибавить, что отчасти филантропическая сторона моего третьего путешествия в Новую. Гвинею не только не помешает научным исследованиям, а, напротив, будет для них даже очень полезною: расширяя поле исследования {В 1871--1872 гг. я изучал папуаса более с антропологической (анатомической) стороны; теперь положение его в среде его соплеменников, общественная сторона его быта войдет в мою программу и будет одной из главных задач исследования.}, она доставит более полные наблюдения и, имея следствием более интимные сношения с туземцами, облегчит понимание не вполне разъясненных (при первом путешествии) обычаев.
   С другой стороны, знание языка и знакомство с населением дают мне громадное преимущество сравнительно с положением дел перед первым (1871/72) и вторым (1874) путешествиями в Новую Гвинею.
   Успех науки, который будет необходимым следствием моего нового предприятия, совершенно безличный интерес мой к благосостоянию туземцев Берега Маклая, надеюсь, достаточные гарантии, что императорское Русское географическое общество не изменит своей симпатии ко мне как к соотечественнику и не откажет в своей помощи как ученому в случае, когда дело будет касаться научной пользы!..
  
   1* В рукописи: я не думаю, требует.
   2* Кто погонится за многим, не достигнет ничего (итал.).
   3* Далее было: при котором папуасское племя особенно пользовалось моим вниманием.
   4* "Морская птица" (англ.).
   5* В рукописи: Гуап.
   6* По пути (франц.).
   7* Через (от лат. via -- "путь").
  

<Путешествие по Западной Микронезии и на Берег Маклая>

  
   7 и 8 марта. О. Гебы. Холмистый, весь покрытый богатою растительностью островок, находящийся почти под экватором. Три деревни и несколько отдельных хижин расположены у морского берега, который во время отлива представляет большую дорогу, так как внутри острова, по словам туземцев, селений и дорог нет. Жители -- главным образом папуасы, между которыми выселенцы из Тидора и Халмагеры встречаются в небольшом числе и преимущественно между мужским населением. Как и на островах Серам-Лаут, я видел здесь детей от папуасской матери чистой крови и отца-малайца, с прямыми волосами и очень орахиоцефальным черепом.
   Я был встречен несколькими тидорцами, посланными сюда султаном Тидорским в качестве начальников, как старый знакомый, под предлогом, что они видели меня в Тидоре во время моего десятидневного пребывания там в 1873 г.
   Главная пиша здесь -- саго и главное занятие -- собирание трепанга {Трепанг разные разновидности голотурий (Holothuria); вареные, затем сушеные на солнце лакомство китайцев.} и ловля черепах.
   13 марта. Группа Пеган (или острова Фревиль, или Св. Давида)1. Шесть низменных островков, покрытые кокосовыми пальмами и окруженные рифом. Заметив дым и германский флаг у оконечности главного островка, я отправился на берег, где нашел тредора {Тредорами называются на островах Тихого океана агенты торговых домов, которые получают от торгового дома товары для меновой торговли с туземцами, за что имеют известный процент с вымененных копры, трепанга и т. п.} -- англичанина с многочисленною семьею (человек 20 детей и внуков) и с несколькими туземцами обоего пола с о. Наводо (или о. Плэзант2), откуда этот тредор выселился почти год тому назад, чтобы собирать "копру" (сушеный кокосовый орех) и друтие произведения острова для немецкой фирмы Годефруа и К° в Гамбурге.
   Спрошенный о туземцах острова, этот человек (убежавший матрос или кто-нибудь тому подобный), по имени Генри Терей, сказал мне, что их на группе очень небольшое число и что они его очень редко навещают. О их внешности он не мог сказать мне ничего точного, так что я остался без сведений о том, к какой расе принадлежат туземцы этой группы.
   Капитан одной шкуны, плавающий уже давно в этих морях, рассказывал мне, что видел на этих островах многих папуасов, но не мог мне положительно сказать, постоянные ли они жители этого архипелага или занесены ветром и течением из Новой Гвинеи. Терланд {Weitz Th. Anthropologic der Naturvdlker. Th. 5: Die Volker der Sudsee. Erhnogiaphisch iind Cuhurhistorisch dargesteilt, Abt. 2: Die Mikronesier und nordwestlicheii Poiyncsier. Leipzig. 1870. S. 38.} причисляет группу Пеган к Микронезии; вероятно, однако же, что туземцы, которых видел Картере3, давно уже вымерли и что теперешние обитатели островов этих недавно живут здесь, так как, по словам Генри Терей (которого словам, однако же, нельзя придавать много веса), в целой группе нет ни одной деревни, а только несколько временно и наскоро построенных хижин и шалашей.
   Голландское правительство считает эту группу принадлежащею к нидерландским колониям, и даже, если я не ошибаюсь, г. фон Ренессе фон Дейвенбоде в Тернате имел несколько лет тому назад на одном из островов этой группы свою факторию для выделывания кокосового масла, и я надеюсь от него получить точные сведения о действительных туземцах, которые находились там во время существования его фактории.
   Европейско-микронезийская помесь (потомство Генри Терей) имеет преимущественно микронезийский тип, и только немного более светлый цвет кожи и легкий русый оттенок волос свидетельствуют примесь европейской крови.
   25 марта. Гр. Ауропик. Три маленьких низких островка. Я не съезжал на берег, но, завидя пирогу, мы легли в дрейф, чтобы взглянуть на туземцев. Люди, выехавшие к нам, были не очень темны (No 37 таблицы Брока), с вьющимися и курчавыми волосами, которые образовывали большие шапки. Носовая перегородка была пробуравлена. Большое число черепаховых колец и других украшений из различных белых и красных раковин сильно оттягивали снабженные громадными отверстиями мочки ушей. На руках выше и ниже локтя виднелась татуировка в виде браслет. Кроме большого гребня с развевающимся пером в волосяной шапке, цветка или листа в носовой перегородке, их костюм состоял из узкой циновки, обвязывающей талию и продернутой между ногами. Их вид напомнил мне очень жителей островов на юго-восток от о. Серама и островов Кей, и примесь папуасской крови здесь, как и там, мне казалась несомнительною. Как я узнал потом, о. Ауропик должен значительную часть своего населения о. Вуап, или Яп, откуда жители часто приезжают сюда для добывания и покупки т. наз. гау, украшений из раковин и камней , которые очень ценятся там и служат даже родом денег между начальниками, так как даже обладание их -- привилегия последних.
   27 марта. Группа Улити, или Могемог, или Макензи. Она состоит из 20 низких коралловых островков. Короткое мое пребывание на одном из них (о. Исор) было достаточно, чтоб удостовериться, что население этого архипелага во всех отношениях тождественно с жителями о. Вуап.
   28 марта--10 апреля. О. Вуап, или Яп {Туземцы произносят имя острова чаще: Вуап. Жители архипелага Пелау называют о. Вуап -- Пелу Лекоп (Пелу -- значит "остров").}. Небольшой отдельный остров с двумя маленькими (Урумон и Моп) у северной оконечности. Остров этот имеет форму неправильного X, так как две бухты, одна с С, другая с Ю, оставляют посредине только небольшой перешеек, соединяющий обе неравные половины. Невысокие холмы, отчасти почти голые, делают местность несколько разнообразною, не придавая ей, однако же, особенной красоты. Все время стоянки я провел или живя в бай-бай (клубе туземцев или доме собраний), или в разъездах по береговым деревням.
   Вот несколько замечаний о жителях и более характеристичные особенности их жизни. Замечу, однако же, что объем этого письма позволяет мне останавливаться только на главнейших пунктах4.

 []

  

* * *

  
   Не кончив выписки из дневника и не желая послать их в этом отрывочном виде, ограничусь сообщением в немногих словах моего маршрута.
   С о. Вуап я отправился на архипелаг Пелау, где пробыл около двух недель. Кроме антропологических исследований, образчики идейного шрифта и слышанные там предания очень заинтересовали меня.
   По делам сингапурского контрагента шкуна, на которой я был пассажиром, вернулась на о. Вуап, а затем, описав значительную дугу (по случаю юго-восточного муссона по ту сторону экватора), пришла к о. Адмиралтейства, где оставалась от 28 мая по 9 июня.
   Во время путешествия мне много раз приходилось видеть бесчестную эксплуатацию, которой подвергаются туземцы со стороны белых, и я намерен представить (при первой возможности послать отсюда письма {Эта возможность представится, к сожалению, не ранее ноября месяца.}) краткое изложение тех доходящих до преступления несправедливостей, которых мне пришлось быть невольным свидетелем5.
   Посетив сперва южный, затем северный берег о. Адмиралтейства {Остров Адмиралтейства, как большинство больших островов, разделенных между множеством отдельных и враждебных племен, не имеет общего имени: каждое племя знает только свой участок или свои деревни и участки и деревни своих неприятелей. Туземцы о. Агомеса1*, говоря об о. Адмиралтейства, называют его Тауи, название, которое, будучи не туземное, имеет столько же права существовать, как и данное европейцами: остров Адмиралтейства, почему я не заменяю его агомесским названием6. Архипелаги же -- Хермит, Эшикие и Анахореты -- имеют туземные названия. Группа Хермит называется Агомес, группа Эшикие (Echiquier) -- Ниниго, группа Анахоретов -- Каниес, почему в последующем я заменю этими туземными названиями европейские имена.}, я нашел у туземцев (принадлежащих к меланезийской расе) этого малоизвестного острова замечательную анатомическую особенность, именно громадную величину очень прогнатностоящих зубов обеих челюстей {Об эхом открытии, заслуживающем внимания антропологов, я отправляю с этою же почтою письмо председателю Берлинского антрополого-этнологи-ческого общества проф. Р. Вирхову7. Прилагаю здесь, для демонстрации гг. членам имп. Русского географического общества, наскоро набросанную копию одного из посылаемых г. Вирхову эскизов, который представляет образчик такого зубастого меланезийца в профиль.}. Таких же зубастых меланезийцев я нашел на островах Агомес (группа Хермит), которые посетил после о. Адмиралтейства.
   В Архипелаге Ниниго (группа Echiquier) меня ожидал другого рода интересный сюрприз: среди меланезийского населения окружающих архипелагов {Архипелаг Каниес имеет также меланезийское население.} эти острова, счетом с лишком пятьдесят, имеют микронезийское население. Откуда и каким путем оно забрело сюда, остались для меня вопросами, которые, не зная языка этого робкого и напуганного населения, я не мог решить.
   С архипелага Ниниго я направился 17 июня к моему Берегу, куда прибыл 28 того же месяца после отсутствия трех лет и шести месяцев.
   Мое плавание из Явы продолжилось с лишком четыре месяца и было, по независящим от меня причинам, очень некомфортабельно, но я имел случай видеть собственными глазами многие поучительные факты и отношения, посетить несколько интересных местностей и достигнуть моей цели.
   Туземцы приняли меня более чем дружелюбно и сказали мне, что ждали меня, так как Маклай обещал им вернуться и они не сомневались никогда, что это исполнится.
   Построив довольно удобный дом, зная язык и пользуясь полным доверием и немалою дружбою папуасов, я имею много шансов подвинуть значительно мои научные задачи, которые назначил себе во время первого пребывания на этом берегу.
   Не замедлю приняться за дело и в ноябре буду иметь случай сообщить Вам результаты, которые найдется возможность добыть к тому времени.

Миклухо-Маклай

3 июля 1876 г.

Бугарлом

На Берегу Маклая в Новой Гвинее.

  
   1* Неточность в рукописи. Правильно: островов Агомес.
  

<Острова Адмиралтейства>

  
   Мая 6. О. Вуап: Мы снова зашли на о. Вуап, и я съехал на берег у большой деревни Киливит, на севере острова. Из этой деревни отправлялась с нами партия <из> 22 туземцев для ловли и приготовления трепанга на острова на юг <от> экватора. Один из тредоров, живших на о. Вуап, заключил более года тому назад условие с вождем Киливита, который обязался в уплату за перевоз "фе"1 из Пелау отпустить с этим тредором известное число туземцев для ловли трепанга. После этого уговора случился печальный факт, что из 65 туземцев Вуапа, отправившихся в двух партиях на европейских судах, вернулись обратно только 7 человек, из которых умерло еще несколько по возвращении домой. Это обстоятельство, разумеется, очень озадачило жителей Киливита, и начальнику было трудно добыть людей: никто не хотел отправиться, видя, что шансы возвращения очень неверны. Но туземцы, несмотря на то, сдержали слово, и начальник, чтобы убедить других, сам показал пример, послав с прочими своего старшего сына. Это подействовало, и тредору удалось и этот раз получить людей.
   Когда многочисленные пироги привезли отправляющихся с нами туземцев и провожающих их родственников и друзей, я заметил, что между первыми был и их "матра-мат"2, который привез с собою также деревянную фигурку, обвязанную тряпками. Она висела у него на груди. На мои вопросы я получил весьма неудовлетворительные ответы: мне сказали, что, когда кто из туземцев заболеет, эту фигурку ставят около больного, что один из больших "матра-мат" дал ее, чтобы сопровождать экспедицию, для предотвращения всяких бедствий. Мое любопытство, видимо, не нравилось туземцам, и они поспешили унести ее в трюм. До этого я не видел ни на о. Вуап, ни в архипелаге Пелау никаких человекоподобных фигур (за исключением Дилукай3 в арх. Пелау), которым придавали бы какую-нибудь особенную силу.
   Мая 14. В виду группы Улеай {На некоторых картах этот архипелаг носит название Волеа.} я насчитал 16 островков, из которых 6 были больше других. К нам выехало значительное число пирог. Люди были немного темнее туземцев Вуапа, имели лицо, раскрашенное красною краской; носовая перегородка была пробуравлена, зубы белые. Некоторые были татуированы; рисунок татуировки был не отличен от виденного на островах Вуап и Могемуг. Красиво татуированный производит впечатление хорошо одетого, и в толпе, в которой находятся татуированные и нетатуированные, невольно сперва обращаешь внимание на первых. Между людьми среднего роста, из которых многие молодые были весьма красивы лицом и хорошо сложены, отличались некоторые замечательно высоким ростом. Я смерил одного, который был выше других: он оказался 1810 мм вышины.
   Мая 15. Проштилевав всю ночь, мы незначительно отдалились от группы, но миль 5 или 6 расстояния от нее не помешали выехать пирогам. Туземцы здесь очень падки на табак, так что небольшой кусок его предпочитают ножу.
   На одном из островов этой группы живет европейский тредор.
   Пояснительное примечание.
   При дальнейшем путешествии я не нашел туземцев, понимающих несколько английский язык, ни людей, могущих служить мне переводчиками, как на островах Вуап и Пелау. Я должен был поэтому довольствоваться единственно собственными наблюдениями. Чтобы составить себе понятие об общем типе, я старался видеть как можно большее число индивидуумов разных возрастов и полов, а чтобы отчасти познакомиться с образом жизни туземцев, я оставался в их деревнях почти весь день. Я предпочитаю сообщить мои заметки в том же отрывочном виде, как они представились наблюдению, а не группировать их, как я делал это в предыдущих двух письмах.
  

Острова Адмиралтейства

(28 мая -- 9 июня)

   Мая 27. На второй день, как видели силуэт о. Св. Матвея, мы оказались при рассвете на восток от главного острова, около островков, которые на карте носят названия Los Reyes, Gabriel, Rafael, Horno, La Vandola4. Как и у Св. Матвея, к нам не выехала ни одна туземная пирога; это было еще понятно у последнего острова, мимо которого мы прошли в значительном расстоянии; здесь же мы проходили некоторые из островов в расстоянии не более одной мили и даже менее, так что можно было различать предметы на берегу -- хижины, пироги, людей. Причиною тому было, вероятно, обстоятельство, что утром шкипер, под предлогом "быть наготове", пробовал свои игрушечные орудия, которых хотя и не звук, а дым выстрела достаточно напугал туземцев, чтобы парализовать их любопытство.
   Именно около группы Иезу-Марии, которую мы прошли сегодня около 4 часов, в октябре прошлого года произошло трагическое происшествие -- один из многочисленных примеров поведения европейских шкиперов, плавающих в этих морях.
   Шкуна "Рупак", шкипер Голл, под английским флагом, забрав на о. Вуап человек 30 туземцев, крейсировала около островов Адмиралтейства, ища удобного места для ловли трепанга. Около архипелага Иезу-Мария к шкуне выехало множество пирог; шкиперу показалось это обстоятельство опасным, тем более что он заметил большие связки копий на пирогах. Не имея других причин, как свою трусость, он стал стрелять по пирогам туземцев. Видя, что испуганные туземцы, выехавшие, по всему вероятию, к шкуне для торга, обратились в поспешное бегство, шкиперу вздумалось дополнить свою победу. Он послал бывших с ним туземцев Вуапа на большой шлюбке в погоню, оставшись, разумеется, сам на шкуне.
   Незнакомые с местностью, в пылу погони, туземцы Вуапа попали на риф и, не умея1* хорошо управляться с европейскою шлюбкой, не могли скоро спихнуть ее в глубокую воду, почему были врасплох настигнуты жителями Иезу-Мария и в виду шкуны перебиты копьями. Шкипер не попытался подать им вовремя помощи и поспешил в свою очередь обратиться в бегство.
   Мая 28. Пройдя в ночь немного, мы увидали утром южный берег большого острова, который к западу был горист, на востоке же тянулся длинною низменною полосою. Кроме этого берега главного острова, виднелось несколько высоких и низких островков, которых я не могу с точностью найти на морских картах {Вся группа весьма недостаточно нанесена на картах.}. Между прочими один из островов отличался своими холмами, которых форма заставляла предполагать вулканическое происхождение. Я впоследствии узнал, что туземное название этого острова Лу, или Ло, и что туземцы получают там обсидиан, из которого они выделывают острия своих копий.
   Довольно большая пирога с маленьким четырехугольным {Четырехугольная форма паруса кажется характеристичною для Меланезии; у поли- и микронезийцев я всегда видел треугольные паруса.} парусом шла от этого острова, пересекая наш путь; туземцы на ней не показали и тени страха, когда встреча со шкуною стала неизбежною. Они, вероятно, уже не раз бывали в подобном положении и как знающие, в чем дело, свернули вовремя парус, поймали брошенный со шкуны конец и, убедившись, что за кормою пирога их совершенно вне опасности быть залитою волнением, в чем они сперва, как казалось, не были уверены, влезли на палубу.
   Пирога эта, кроме небольшого четырехугольного паруса, имела еще две другие особенности, которые бросались в глаза. Во-первых, мачта ее была укреплена не в самой пироге, а за бортом, где заостренный нижний конец ее опускался в петлю из ротанга; во-вторых, платформа посредине пироги не лежала горизонтально, а стояла наклонно, образуя с бревнами, соединяющими балансир с пирогою, тупой угол. Такое положение платформы, которое представляет немалое неудобство для сидящих в пироге, имеет, как я предполагаю, ту выгоду, что при таком устройстве легче сохранять равновесие, что важно особенно при значительном волнении и в том случае, когда парус находится на стороне балансира, причем крен пироги обыкновенно так значителен, что балансир почти постоянно погружается в воду {Туземцы Берега Маклая, имея пироги с горизонтальною платформою, становятся в случае свежего ветра, боясь потерять балансир, на противоположный выносу борт пироги и, держась за конец, прикрепленный к верху мачты, своею тяжестью и движениями тела, сообразными с креном пироги, не допускают балансир погружаться слишком в воду и сохраняют пирогу в равновесии.}.
   Рея, стеньги и штаги5 пироги были украшены кистями длинных прядей человеческих волос. При виде этих вымпелов туземцы Вуапа, которые были на шкуне, встревожились и опечалились, признав в них волоса своих соотечественников, перебитых недалеко от этого места в прошлом году, как я рассказал на одной из предыдущих страниц. Это предположение было весьма вероятным, потому что волоса этих длинных кистей были, во всяком случае, не меланезийцев, а туземцев Вуапа было перебито достаточно у рифа Иезу-Мария, чтобы украсить снасти не одной пироги.
   Мысль, что туземцы, которых мы встретили, нередко бывают в сношениях с европейскими судами, оправдалась скоро: между поклажею, которую они имели с собою на пироге, находилось небольшое зеркало, несколько ножей и топор. Кроме разных туземных украшений, на руках и ногах наших новых знакомых находились браслеты из разноцветных бус, по форме и качеству которых тредоры, бывшие на шкуне, заключили, что перед нами было здесь судно из Австралии2*. Наши новые спутники жестами показывали на берег, где была, должно быть, их деревня, которую они называли Лонеу, и приглашали нас туда. Назначением шкуны при посещении этих островов были меновая торговля и постепенная высадка шести тредоров; так как изобилие естественных произведений острова (жемчужных раковин, черепах и трепанга) было им одинаково неизвестно, то мы направились к указанному берегу, где виднелись кокосовые пальмы и ряд хижин вдоль берега.

 []

   Подойдя ближе, когда можно было ясно различать людей на берегу, туземцы, бывшие с нами, знаками и криком стали звать своих соплеменников на шкуну, вследствие чего несколько пирог со множеством туземцев всех возрастов окружили судно; туземцы, крича во все горло, старались перекричать друг друга, предлагая свои произведения или передавая свои замечания один другому. Несмотря на страшный гам людских голосов, пользуясь случаем первого столкновения, я занялся решением задачи, которая состояла <в том, чтобы> дать себе отчет, с которою из папуасских разновидностей, прежде виденных, эти новые физиономии и фигуры имеют наибольшее сходство. Не успел я перебрать в памяти разновидности папуасов, которые я имел случай видеть, как первое впечатление выразилось в мысли, что если бы я встретил эту толпу около берегов Новой Гвинеи, я никогда не подумал бы отличить этих людей от тамошних папуасов, туземцев Берега Маклая, например, предполагать их за особую разновидность и искать искусственных различий. Не развлекаясь множеством оригинальных украшений и новых для меня мелочей, навешанных на туземцах, наполняющих их пироги, я старался уловить общий тип. Чем более я всматривался, тем менее мне казалось естественным считать туземцев Новой Гвинеи, Новой Ирландии и о. Адмиралтейства (южного берега) чем иным, как географическими разновидностями одного племени6.
   Я мог затем перейти к другим наблюдениям: к аксессуарам, которые их окружали. Туземцы носят здесь много разнообразных украшений. Начну с головы и волос. Из разных куафюр, которые здесь в моде, одна была довольно отлична от других папуасских племен. Зачесанные назад и смазанные маслом с охрой волоса были обвязаны туго красною тапою (выделанная древесная кора), что имеет вид как бы надетого на затылок узкого колпака; или, если тапа не скрывает всех волос, то расчесанный пук их, окрашенный красною землею, образует довольно оригинальный шиньон, висящий на тонком (волоса будучи туго обвязаны), часто 20 см. длинном стебле.
   Характеристичное украшение, носимое здесь то на голове, то на груди, состоит из правильно вырезанного и хорошо выполированного круга, нередко в 12 см в диаметре, сделанного из одной из больших раковин (Spec?); иногда этот круг заменялся одною обчищенною, но не полированною жемчужною раковиною. Часто поверх этого белого круга был прикреплен в центре красиво и разнообразно вырезанный орнамент из черепахи, которого рисунок резко выступал на белом фоне раковины. В отверстие носовой перегородки был вдет снурок с нанизанными мелкими раковинами, на котором висел выточенный из раковины (вероятно, из рода Tridacna) наконечник величиной в большую ручку для стальных перьев. Это оригинальное украшение, см 20--25 длины, болталось под носом. Виденные ожерелья были сделаны из зубов собак, между которыми находились часто и зубы людей; для придания ожерелью разнообразия в известных промежутках между зубами были нанизаны мелкие кости (челюсти и кости конечностей Cuscus spec?) и, между прочими, и людские phalangi digitorum. Я заметил у многих пожилых людей аппарат, которого назначение осталось для меня темным. Он состоял из пучка тонких ветвей, на которых засохшие листья были сохранены; эта метелка имела рукояткою верхнюю часть человеческого humerus. Эту метелку туземцы носили на снурке вокруг шеи, и она болталась у них то на груди, то на спине. Я не видал, на что она служит, заметил только, что туземцы неохотно с нею расставались, когда я предложил им выменять ее на европейские изделия.
   Туземцы здесь уже были так знакомы с требованиями европейских торговых судов, что подъехавшие пироги были нагружены всеми предметами торга туземцев. Кроме черепахи и жемчужных раковин {Туземцы не были еще знакомы с ценностью жемчуга и выбрасывали все животное обратно в море, сохраняя одну раковину.}, на пирогах находились предметы, заинтересовавшие меня в этнологическом отношении. По своей величине и искусной отделке табиры {Табир -- название, которое дают папуасы Берега Маклая большим чашам или блюдам, выдолбленным из дерева и употребляемым для сервировки кушаний.} разной величины, с красивыми резными ручками, обратили мое внимание.
   Диаметр некоторых достигал 72 см, и правильность круга и изгиба вне и внутри были замечательны как образчик ручной и глазомерной работы. Другие сосуды различной формы, как, например, большие блюда, вазы и бутылки и т. п., были собственно не что иное, как корзины, сплетенные из тонкого ротанга, сделанные непромокаемыми намазанным с обеих сторон черным составом -- соком, вероятно, какого-нибудь растения. Туземцы также привезли для мены множество хорошо сделанных сетей, тонкая бечевка которых была сплетена из весьма крепких фибр. Наконец, копья с острием, состоящим из удачно отколотого куска обсидиана7, имели оправу, которая соединяла острие с древком, из какого-то весьма твердого цемента, часто мастерски украшенную резьбою.
   До захода солнца туземцы теснились вокруг шкуны. Не найдя хорошего якорного места, мы отошли, когда стало темнеть, немлого от берега и легли в дрейф.
   Мая 29. Ночью все положительно на шкуне спали: шкипер, рулевой, смотрящий на баке вперед. Утром, когда понемногу весь служащий персонал проснулся, мы оказались занесенными далеко на SSW от вчерашней деревни, около которой предполагалось оставаться, и находились около маленького островка, который виднелся вчера вечером на горизонте. Был почти штиль, и к нам приблизились от ближайшего берега две маленькие пироги. В одной из них находилась молодая женщина, которая, как и прочие туземцы, взобралась на палубу. Ее внешность была замечательна множеством татуировки, которою было покрыто ее лицо и тело до колен. Это были шрамы трех родов, расположенные без всякого рисунка или симметрии; прямые и кривые линии их перекрещивались вдоль и поперек. Эта татуировка не представлялась в виде уколов или точек8, как в Микронезии, а состояла из тонких (0,3 мм), сделанных острым орудием (как я убедился впоследствии -- осколком обсидиана) шрамов 4--6 мм длины {Совершенно подобную татуировку я видел в Новой Ирландии (в Port Praslin) и у негритос в горах Лимай на о. Люцоне, где шрамы, однако же, были немного толще, так как инструмент при татуировке был нож из бамбука, а не острый и тонкий осколок обсидиана. У негритос женщины были также более татуированы, чем мужчины10.}. Другой род татуировки были пятна -- зажившие ранки от обжогов древесным углем. Наконец, третий были высокие, покрытые гладкою кожей желваки; гипертрофия кожи была вероятным следствием втирания какого-нибудь вещества в рану. Таких было немного: несколько на плечах и между грудями9. Пока я рассматривал татуировку и мерил размеры ее головы, туземец, с которым приехала эта женщина, видя, что на нее обращено такое внимание, стал ее предлагать находящимся <здесь> европейцам (кладя свой кулак ей на колени и суя в него палец другой руки), на что она слегка улыбалась. Это меня удивило, так как меланезийцы в этом отношении весьма нравственны и такая услужливость вовсе не в их характере.
   Не успел я смерить голов других туземцев, как они заговорили что-то в большой тревоге, указывая на берег, у которого мы были вчера, и на несколько пирог, которые показались из-за мыска. Они мимикой уговаривали шкипера и тредоров не возвращаться туда, а направиться в их сторону (далее на запад). Когда же пироги наших вчерашних знакомых стали приближаться, сегодняшние посетители поспешили спуститься в свои пироги и стали грести в противоположную сторону, между тем как туземцы Лонеу (вчерашней деревни), завидя отвалившие пироги, кричали им что-то вслед и, стоя на платформе своих пирог, грозили копьями. Очевидно, мы находились на границе двух враждебных деревень. Заняв на палубе место первых, вновь прибывшие в свою очередь стали усердно звать к себе к деревням Лонеу и Пуби и, указывая на удаляющиеся две пироги, постоянно повторяли: "уссия", мимикою хотели дать понять, что те люди людоеды {Значение слова "уссия" осталось мне неизвестным; может быть, оно значит "неприятель" или "дурной" или есть просто название местности11. Я ничего не видал, подтверждающее людоедство на островах Адмиралтейства; украшения из человеческих зубов и употребление людских костей для подобной же цели недостаточны, чтобы служить опорою такого обвинения. Слова же туземцев еще менее того значат, так как очень распространенная уловка дикарей состоит в выдумке всего возможного и невозможного, единственно с целью убедить белого последовать их убеждению или просьбе.}, и т. п.
   Часам к 10 шкуна была окружена более чем 20 пирогами различной величины, и торг на юте шел очень оживленно. Картина его была характеристична для этой местности и этого торга; незначительный ветерок едва подвигал шкуну и не мог парализовать сколько-нибудь силы лучей палящего, ослепляющего солнца (к 11 часам в тени было 32° С); у кормы несколько десятков разукрашенных, размалеванных папуасов кричали, прыгали из одной пироги в другую или бросались в море, держа предметы мены над головою, и достигали таким образом шкуну. У борта происходила страшная давка, несколько рядов туземцев предлагали, стараясь перекричать других, свои произведения, толкали других, пытаясь пробраться на палубу или спуститься обратно в пирогу. С другой стороны, тредоры и шкипер с револьверами за поясом, с лежащими около наготове штуцерами разных систем, с мешочками, наполненными бисером, и стеклянными бусами в руках, уплачивали маленькими мерками, не больше наперстка, <за> скорлупу черепах, жемчужные раковины12 и другие местные произведения {Проценты, которые берут европейцы при этой торговле, выменивая мелкий бисер на черепаху и перламутр, могут считаться сотнями. Один из опытных тредоров, проведший много лет своей жизни, занимаясь этим делом, рассказывал мне, что во многих случаях при торге на островах Тихого океана барыш в 800% не редкость. Разумеется, главная выгода достается главной фирме, которая доставляет тредорам -- своим агентам предметы для мены, назначая им цены, сообразно с которыми они должны возвращать произведения островов. Не помню всех мне сообщенных примеров этих цен, но все они были замечательно высоки, вроде как, например, пустая бутылка от вина или пива ценилась приблизительно около 1 доллара. Понятно, что тредоры при торговле с туземцами также не упускают случая набить еще более цену, чтобы со своей стороны заработать что-нибудь. Слушая эти рассказы и видя на деле, что они не преувеличены, я невольно вспомнил страницу в сочинении г. Уоллеса (во 2-м томе его сочинения о Малайском архипелаге), где он негодует, что туземцам островов Ару достаются европейские произведения почти что не дороже, чем европейцам в Европе13. Г. Уоллес мог бы остаться доволен заработком европейских торгашей в этих странах!}. Для дополнения картины прибавьте: полдюжины туземцев Вуапа, вооруженных заряженными ружьями, стоят на рубке (каюта на палубе) около шкипера, который уже вчера зарядил свои игрушечные пушки и приготовил сегодня тлеющие фитили "на всякий случай".
   Иногда, когда ют слишком переполняется, на туземцев травят большого и сильного водолаза, которого они пока боятся более тредоров, шкипера и всего япского гарнизона, вместе взятых. Если собака показывала свои большие зубы или начинала лаять, ют мигом очищался и давка у борта еще более усиливалась; многие бросались в море, чтобы скорее уйти, другие лезли в ванты. Это очень тешило шкипера и тредоров. Насколько позволяла жара, раздражающий нервы шум человеческого крика и говора, давка около борта, суматоха при травле туземцев собаками, досада при виде человеческой бесчестности, несправедливости и злости и т. п., я старался развлечься наблюдениями над папуасской толпою. Это мне удалось несколько раз в продолжение дня, когда вся описанная непривлекательная обстановка исчезала для меня на время, и я видел перед собою ряд интересных объектов для исследования и, пользуясь случаем, спешил записывать, мерить и чертить эскизы для дополнения заметок. Я смерил по возможности аккуратно дюжины полторы голов и нарисовал эскизы челюстей с громадными зубами, которых величина и форма сперва меня очень озадачили {Портрет одного обладателя такой челюсти я послал имп. Русскому географическому обществу при последнем сообщении.}. Вьющиеся, не курчавые, волоса у одного особенно светлого мальчика обратили далее мое внимание; но, вспомнив о настоятельных предложениях спутника папуасской дамы, я не счел основательным придать большое значение такому одинокому исключению из общего типа.
   Довольно замечателен был костюм у многих, который, хотя и был для меня не сюрпризом, так как я об нем не раз читал {Weitz Т. (Anthropologic der Naturvolker. Th. 6. Leipzig, 1872. S. 566) приводит свидетельство Форстера, Картере и Хунтера об этом обыкновении14.}, но вид его удивил более, чем просто читая о нем, приведенном между другими, также довольно курьезными изобретениями Species homo. У многих конец penis'a был защемлен в узкое отверстие Bulla ovum15. Туземцы, казалось, были очень довольны выдумкой такого несложного национального костюма; как только замечали, что кто из европейцев обратил внимание на привешенную раковину, почти всегда находился один, который, стоя на платформе пироги, приводил белую раковину в движение: она то прыгала вверх и вниз, то по сторонам, то вертелась, как колесо, вокруг оси; наконец, устав или считая, что потешил достаточно публику, шутник делал ловкое движение и прятал Bulla ovum между ногами. Движения эти были так ловки, люди, казалось, имели такой навык делать их, причем разные личности повторяли положительно те же движения и в том же порядке, что я не сомневаюсь, что эта гимнастика входит в один из танцев туземцев. Когда туземцы переменяют костюм, т. е заменяют "мана" (туземное название Bulla ovum) поясом из тапы, то они надевают ее часто на ухо или вкладывают ее в небольшой мешочек, носимый на шее. Снимая и надевая мана, они, бесцеремонные в других отношениях, стараются не обнажать glans penis, закрывая ее рукой или защемляя ее между ногами {Герланд (Weitz Т. Op. cit. Th. 6. S. 575) говорит, что в Полинезии единственная часть тела, с обнажением которой соединен стыд, это glans penis.}.
   Я пожелал приобрести для своей этнологической коллекции несколько экземпляров раковины, послужившей для этой цели, отчасти ради орнамента, который был вырезан на ней, отчасти, чтобы удостовериться, что узкое отверстие ее расширено. Но я убедился, что в одном экземпляре, оно не было изменено, в другом обточено самым незначительным образом. Мне казалось очень сомнительным, что эти люди могли бы втиснуть glans penis без боли в такое узкое отверстие, в которое едва входит мизинец взрослого человека, предполагал поэтому, что они защемляют в раковину только praeputium, который здесь как у детей, так и у взрослых, очень удлинен. Однако же наблюдение многих индивидуумов показало, что не только glans, но и часть corporis cavernalis помещаются в раковину. Другое обстоятельство, убедившее меня в возможности ношения такого аппарата без серьезных неудобств и последствий для здоровья, то, что сдавливание внешних частей не так сильно, чтобы произвести стриктуру мочевого канала, так как туземцы могут испускать мочу, не снимая раковины, чего я сам был свидетелем и для чего сделано небольшое отверстие в круглой стенке Bulla ovum. Этот обычай доказывает малость мужского полового органа у этих туземцев, что составляет зоологический характер расы, которым не следует пренебрегать {Замечу, что другая крайность (т. е. (чрезмерная) величина) этого органа найдена у негров (см.: Jacquinot Н. Considerations generates sur Fanthropologie suivies d'observations sur les races humaines de l'Amerique meridionale et dans l'Oceanie // Voyage au Pole Sud et dans l'Oceanie... pendant les annees 1837, 1838, 1839, 1840, sous le commandement de M. J. Dumont-D'Urville. Zoologie, par M.M. Hombron et Jacquinot. T. 2. Paris, 1846. P. 13916), племени, которое ближе других сродственно меланезийскому.}.
   Торг, который шел без перерывов, не мешал, однако же, туземцам думать о своем желудке. Одни ели таро, которого здесь, кажется, много и хорошего качества, другие -- саго, вареное с тертым кокосовым орехом; некоторые же -- какую-то массу кирпичного цвета, которую я сперва принял за особенным образом приготовленное саго, пока я не подошел к завтракающему и не удостоверился, что эта масса не саго, а глинистая земля. Туземец ел ее с удовольствием и долго жевал ее перед глотанием. Эта земля, которую называют здесь "э-пате", цветом и вкусом похожа на "ампо" -- землю, которую малайцы едят на о. Яве, около Самаранга, и на многих других островах Малайского архипелага {На Яве эту землю продают тонкими пластинками, слегка поджаренными, как лакомство на улицах. Кроме Явы, подобная ей глинистая земля, употребляемая в пищу, описана С. Мюллером (Midler Salomon. Reizen en onderzoekingen in den Indischen Archipel in de jaaren 1828--1836. Deel 2. Amsterdam, 1857, Bl. 65) на о. Амбоине, и анализы другой, из Суматры, находятся в журнале "Natuurkundig Tijdschrift voor Nederlandsch Indie". Deel XXXIV, 1874. Bl. 185.}.
   Мы употребили весь день почти, чтобы добраться до деревни, и к заходу солнца бросили якорь около деревень Пуби и Лонеу, в нескольких саженях от берега.

 []

   Мая 30. Отправился в деревню, которая расположена была вдоль берега. Хижины тянулись около самого песчаного берега, а не были спрятаны, как в Новой Гвинее (Берег Маклая) за поясом берегового леса. Хижины были двух родов. Одни, в меньшем числе, состояли из крыши, доходящей до земли, так что отдельных боковых стен не было. Передний и задний фасады имели стены из того же материала, как и крыша, т. е. из листьев кокосовой пальмы; в них были двери, передняя, обращенная к морю, была шире, и верхний карниз ее был украшен раковинами. Эти хижины служат местом собрания мужчин и спальнею холостых; женщин и детей в них не было. Таких я заметил три во всей деревне; все остальные были меньшей величины и стояли на сваях, которых верхние концы были клинообразно заострены и снабжены круглыми горизонтальными досками -- устройство, чтобы затруднить проникновение крыс в хижины. Можно себе составить довольно верное понятие об этих хижинах, вообразя всю хижину, состоящую из одного чердака, стоящего на сваях.
   Под хижинами между столбами было опрятно, к отверстию в полу, которое образует вход и может запираться опускною дверью, было приставлено бревно с зарубками.
   Осмотрев эту деревню, которая называлась Пуби и была очень невелика, я отправился по тропинке вдоль морского берега в другую -- Лонеу, которую также можно было видеть со шкуны. Местность между деревнями была болотистая, и много саговых пальм росло здесь. Другая деревня оказалась значительно больше первой, и хижины стояли тесно друг около друга. Пространство под хижинами было содержано очень чисто, и сваи, на которых стояли хижины, образовывали ряды пропилеи, отделяющие анфилады пустых и низких комнат. Под хижинами было прохладно, и такое устройство, я полагаю, соответствует хорошо тропическому климату. Это были семейные хижины; я осмотрел внутренность нескольких, но крик грудных ребят выгонял меня скоро из них; я успел только заметить, что в хижинах не было перегородок и, кроме табиров, горшков и циновок, никакой особой утвари, снарядов или мебели. Около некоторых хижин лежали барумы {Барум -- снова туземное название, которое дают папуасы Берега Маклая большому стволу, выдолбленному наподобие корыта; ударяя толстою палкою в стенки его, он издает громкий, немного глухой звук, который слышится в большом расстоянии; он служит набатом для сообщения разных происшествий (смерти, пиршества, войны и т. п.) в деревне и окрестным деревням (См.: Miklucho-Maclay. Ethnologische Bemerkungen über die Papuas der Maclay-Kiiste in Neu-Guinea. Batavia, 1875. S. 19 <См. "Этнологические заметки" в т. 3 наст. изд.>}, совершенно схожие по форме и по употреблению с теми, которые я описал в этнологических заметках <о папуасах> Берега Маклая.
   Туземцы здесь не пугливого характера, они не угнали женщин и детей в лес или другие отдаленные деревни, почему я имел возможность продолжить и над ними мои вчерашние антропологические измерения, за которые я принялся, как только осмотрел обе деревни. Вообще я принял за правило предпринимать наблюдения в первые дни знакомства с туземцами, когда они еще находятся под влиянием известного смущения, с которым обыкновенно бывает сопряжено появление белого в странах, где таковые еще не живут и редко посещают. Новизна лица и любопытство, которые группируют туземцев около него, непонимание его намерений и боязнь рассердить его делают их очень послушными объектами исследования, которые мерить, рассматривать и т. п. можно без помех, разумеется, если исследования не переходят границу их терпения.
   Занимаясь мерением одного, причем часто (как, например, здесь), я имел неприятный случай удостовериться, <что> 25 измерений, предлагаемые г. проф. Вирховым, не говоря уже о 78 (публикованные комиссиею экспедиции фрегата "Новары") {<Работа> К. Scherzer and E. Schwarz "On Measurements as a Diagnostic Means for Distinguishing the Human Races" (Sydney, 1858) содержит 78 номеров измерений; в "Instructions generales pour les recherches anthropologiques. Redigees par M. P. Broca" (Paris, 1865) предлагаются 63 номера или по крайней мере 30. В антропологической инструкции British Association for the Advancement of Science -- 47; в антропологической программе проф. Вирхова -- 38 или по крайней мере 2517.}, оказываются слишком продолжительным промежутком времени для терпения туземца, <и> можно испытать неудовольствие, что остальные туземцы, которые образовали группу около вас и которых вы надеялись измерить в свою очередь, один за другим уйдут. Если же станете следить за окружающими вас, то или легко ошибочно станете мерить или записывать, или, что тоже может случиться, пока вы наполовину отвернетесь, сам объект ваших измерений неожиданно скроется и каждый из толпы будет искать отговорку, чтобы только не попасть в ваши руки.
   Наученный опытом, я сократил значительно мои наблюдения и старался собрать достаточный материал для положительных ответов ограниченного числа вопросов. Я убедился уже при прежних путешествиях между другими дикарями, что лучше всего начинать со старейших по летам или по положению и, сохраняя при этом самый серьезный вид, заставлять хранить молчание всей толпы. Не раз, и не только здесь, замечал я, что люди, над которыми я сделал наблюдение, сами, без моего вмешательства, следили за другими, чтобы я кого не пропустил или чтобы кто не укрылся от манипуляций, сделанных над ними. Это происходит, как я предполагаю, от обстоятельства, что дикие видят даже в самой мелочной мелочи, сделанной над их особою, <проявление> какого-нибудь волшебства, чего-нибудь опасного и, сообразно с общелюдским характером, думают: если что дурное вследствие этого случится со мною, то пусть и с другим будет то же; со мною что-то сделали, пусть сделают то же и с тобою, и с ним, и с другими {Мне хорошо помнится смешная, но характеристичная сцена, которой я был свидетель во время моего первого пребывания на Берегу Маклая на Новой Гвинее (1871 г.), которая может служить иллюстрациею этого психологического замечания. Туземцы, которые, как известно, много месяцев были крайне недоверчивы ко мне, имели также недоверие и к моим вещам и даже к моей еде. Раз, месяца четыре по моему приезду, когда я уже немного понимал папуасский язык, трое жителей соседней деревни застали меня за завтраком, который состоял из вареного риса без других приправ, кроме соли. Один из пришедших, сжимая обеими руками живот, который он втянул сильным выдыханием (обыкновенная папуасская мимика, чтобы изобразить: голоден, пустой желудок), сказал, что очень голоден, не ев еще ничего в этот день. Я предложил ему ложку риса, хотя знал, что он откажется от него. Но в тот день (и это было в первый раз, что туземец осмелился попробовать мою еду) он слегка вскинул голову, поднял глаза и, втягивая воздух между сложенными как бы для свиста губами (обыкновенный жест согласия у папуасов), сперва обнюхал ложку и взял в рот содержимое ее. Не успел он проглотить половину, <как>, как бы сообразив всю отважность своего поступка -- попробовать "инги Маклай" (еду Маклая). с полным ртом спросил меня: он не умрет от этого? Я отвечал, что нет. Проглотив еще немного и обратившись к своим спутникам, он предложил им также попробовать рису, на что оба отвечали таким отвергающим жестом (подаваясь всем туловищем назад и тряся плечами и руками), как бы он предлагал бы им яду. Первый, с рисом во рту, перестал есть и еще раз настойчиво просил их попробовать рис. Но они опять отказали. Тогда его поступок и ему показался необдуманным, дерзновенным и опасным. Он быстро выплюнул в ладонь остатки риса и стал быстро мазать ими грудь и руки своих товарищей, приговаривая: "Если я умру, то и ты умрешь!" Удивленные неожиданностью, его спутники сперва пятились, затем вскочили и бросились бежать от него в деревню, он -- за ними, и я еще несколько раз слышал его харканье, чтобы освободиться от остатков риса в горле, и его возгласы: "И ты умрешь! И ты!"18.}.
   Другое правило, до которого я дошел также опытом, это делать наблюдения (антропологические) при каждом удобном случае и по возможности неожиданно, особенно если хочешь мерить или рисовать женщин. Я таким образом мог собрать гораздо более размеров и заметок, чем если бы я поручал мужчинам позвать их или привлек бы их, раздавая подарки. Женщины здесь представляют, особенно для краниологии, ценный материал, имея, как и во многих местностях Новой Гвинеи, очень короткие волосы или бритые головы, что позволяет весьма верно получать размеры их черепа. Я весь день провел на берегу, меряя и рисуя {Так как туземцы северного берега о. Адмиралтейства не отличаются в антропологическом отношении от жителей южного берега, то я предпочитаю сообщить общие результаты антропологических измерений и наблюдений в конце этого письма19.}.
   Мая 31. Приход даже такого небольшого судна, как шкуна, оказывает влияние на ход ежедневной жизни туземцев, так что многие их занятия, работы и даже стороны их характера (отношения между собою, с женщинами и детьми) ускользают от наблюдения при кратковременном знакомстве. Когда я съехал утром на берег, в деревне не было мужчин; все были заняты торгом на шкуне. Зато множество женщин сидели около хижин с детьми всех возрастов; все были заняты нанизыванием на длинные нити мелкого бисера, который был наторгован вчера их мужьями и отцами на шкуне.
   Бисер будучи очень мелок, я подошел к одной группе, чтобы рассмотреть нить, которую употребляли для нанизывания. Она при всей тонкости и длине оказалась замечательно крепкою и ровною. По крепости она превосходит, мне кажется, все европейские нитки. При посредстве сметливого мальчика я увидал разные снурки и веревки, сделанные из этого же материала, который был принесен мне тем же мальчиком из леса; эта была длинная лиана с очень гибким и ровным стволом. Туземцы здесь называют ее кап, и ветку этой лианы, к сожалению без цветов, я сохранил для определения.
   Занятия с бисером помогли моим краниологическим измерениям. Вчера мужчин и детей я мог мерить без препятствий; женщины же, вероятно вследствие присутствия первых, очень жеманились, закрывали лицо руками, как только я подходил, или, опустив, не хотели поднять голову, вертелись или убегали; одним словом, я не получил вчера ни одного несомненно верного размера женской головы. Сегодня же не было мужчин, и они не считали нужным разыгрывать лишних комедий; притом, боясь рассыпать бисер, который лежал в табирах у них на коленях, они не шевелились, когда я, неожиданно подходя, мерил их головы, сравнивал цвет их кожи с таблицею Брока или рассматривал их татуировку. Последняя, хотя не отличается красотою или сложностью рисунка, расположена по крайней мере симметрично по обеим сторонам тела, а не вдоль и поперек без всякой системы, как у вчерашней женщины из деревни уссия. Вчера я описал физиономию самих шрамов, сегодня скажу несколько слов о расположении ее у здешних женщин. Начинаясь двумя или тремя желваками гипертрофированной кожи на верхней части рук у плеча, идет ряд выжженных пятен над грудями и, сходясь между ними, образует латинскую букву V; отсюда простая линия мелких надрезов или несколько подобных линий, расположенных зигзагами, опускается до пупа. Но на татуировку здесь обращается гораздо менее внимания, чем в Микронезии, и расположение ее не установлено строгою модою.
   Костюм женщин не отличается почти от костюма на архипелаге Пелау: те же фартуки из растительных фибр (листьев пандануса, ствола банана и т. п.) спереди и сзади, только женщины здесь носят их, подвязывая пояс гораздо выше, так что пуп обыкновенно закрыт, и они также длиннее, чем у женщин островов Пелау. Почти все женщины казались старухами и были очень некрасивы собою, а девушки, еле достигшие зрелости, были беременны или возились уже кормлением грудью своих первенцев.
   Я много раз вчера и сегодня замечал, как туземцы обоего пола выражают удивление. Каждый раз, как была к тому даже малая причина, они вкладывали палец между зубами, при этом не было ни возгласов, ни фраз, выражавших одобрение или страх; они молчали, но когда удивление усиливалось, в рот вкладывали еще другой палец. Когда руки были заняты или держали что-нибудь, пальцы заменялись высовыванием языка, при этом также градусы удивления выражались длиною высовывающейся части языка.
   Женщины сидели на земле так же, как и мужчины, что очень скандализировало моего слугу, туземца Пелау, который уверял меня, что женщины и девушки Пелау никогда так не садятся. Не замечая ничего особенного и не видя отличия от образа сидеть, какой в ходу на других островах, я спросил объяснения; оказалось, что на архипелаге Пелау считается непристойным , если девушка или женщина при лицах мужского пола сидит на корточках или даже, сидя, расставляет слишком далеко лежащие на земле ноги; эти оба положения были в ходу здесь между женщинами, которых уставы этикета отличались от понятия приличия туземцев Микронезии.
   Мальчик лет 12 нечаянно или умышленно толкнул одну из женщин, которая вследствие того рассыпала немного бисера, отчего она пришла в такую ярость, что, найдя слова, которыми она его осыпала, недостаточными, она вскочила и, гоняясь за ним, стала бросать в него камнями, палками и всем, что находилось на дороге. Это была уже весьма пожилая женщина, и так как она долго не могла успокоиться, все старалась попасть чем-нибудь в своего противника, который увертывался и бегал от нее, то сцена была весьма смешная, и несколько мальчиков так сильно хохотали, что валялись по земле и от смеха в глазах у них были слезы.
   Кончив с измерением голов и роста, я только что собирался рисовать профиль одной из женщин, как заметил в группе, которая окружала меня, суматоху; почти все женщины, за исключением нескольких старух, перебрались со своим бисером и детьми <на> несколько хижин далее от той, где я сидел; даже оригинал моего предполагаемого эскиза, пользуясь удобным случаем, когда я оглянулся, чтобы узнать причину общего передвижения, улизнул. Несколько пирог с мужчинами возвращались со шкуны, и они произвели общее бегство женщин. Когда туземцы вернулись и обступили мой столик, женщины сидели в почтительном отдалении, как подобает "номерам вторым" рода человеческого (которое нормальное отношение сохранилось еще в папуасском мире).
   Вернувшиеся со шкуны казались очень усталыми: все утро было очень жарко, давки и травли собакою на шкуне также, вероятно, не недоставало.
   Я заменил убежавший женский оригинал весьма интересным объектом мужского пола, которого громадные зубы были очень замечательны; многие из туземцев расположились спать, улегшись на живот и уткнув лицо в подложенные под голову руки. Один же, которого интересовала почему-то моя камера-люцида, но у которого слипались также глаза, отправился к группе женщин и, сказав что-то одной из них, лег на землю. Подошедшая женщина, присев около него и взяв его голову в руки, стала сдавливать ее то спереди и сзади, то с боков, насколько хватало ее сил. Это продолжалось минуты 3 или 4, раза два она хотела перестать, но пациент ворчал что-то, вероятно вроде "еще", и она продолжала эту операцию. Он встал, наконец, протер глаза и, вернувшись ко мне, показал мимикою, что теперь он спать более не хочет, и действительно он оставался бодрым до вечера, между тем как его товарищи, все лежа на животе и по временам ворочая голову или раздвигая и сдвигая циркулеобразно ноги, проспали до сумерек.
   Самым интересным наблюдением сегодня было, что и у женщин я заметил склонность некоторых зубов превышать величину других, хотя не в такой степени, как у мужчин, и далее факт, что у детей, особенно у мальчиков, некоторые зубы уже так значительны, что обещают достигнуть или даже перещеголять величину зубов отцов; из чего следует, что эта характеристичная для расы особенность стала уже наследственною20. Неровность зубов заметнее у женщин и детей, имеющих белые зубы, между тем как у взрослых мужчин от употребления пинанга поверхность зубов покрыта как бы черною глазурью.
   Июня 1. Двое из тредоров должны были по контракту, заключенному с сингапурскою фирмою, остаться на о. Адмиралтейства, почему один избрал деревню Пуби местом жительства. За несколько топоров, ножей, бумажной материи и т. п. была куплена одна из хижин, и новый хозяин ее стал перевозить свои вещи на берег, почему сегодня много мужчин оставались в деревне и толпились около хижины нежданного гостя. Дав мимоходом матери грудного ребенка немного бисера, <я привлек внимание матерей:> мне стали приносить всех грудных детей деревни, надеясь получить тот же подарок; при этом мне удалось видеть ребенка, которому, по всему вероятию, было не более 8 или 9 дней. Цвет его кожи был сравнительно очень светел (No 21 таблицы Брока)21, а голова брахиоцефальна (индекс ширины 82,4).
   Сегодня я был окружен туземцами мужского пола, которых физиономии представляют не менее разнообразия, чем в Новой Гвинее. Сказав несколько слов о татуировке женщин, я еще не описал ее у мужчин, у которых она также встречается и даже сделана тщательнее, чем у женщин, хотя <обильна> еще в меньшей степени, чем у последних.
   Несмотря на то, что туземцы о. Адмиралтейства любят украшения, что заметно из множества <предметов>, которые они носят, татуировка отступает на второй план и заменяется раскрашиванием лица и тела красною краскою. Причина тому та, что только в первой юности, когда кожа гладка и немного светлее, чем у людей, достигших зрелых лет, татуировка (пунктами и тонкими шрамами) достаточно видна и производит эффект; у людей же лет тридцати (может быть, и ранее) кожа так темнеет, грубеет и покрывается морщинками (особенно на лице), что татуировка почти незаметна. Часто только пристально и вблизи разглядывая лица мужчин зрелых лет, я замечал татуировку на лице. Женщины татуированы значительнее, оставаясь светлее мужчин; пятна от обжога сохраняются долее заметными, они видны даже у стариков, почему встречаются чаще.
   Рисуя портрет одного из туземцев, с красивым римским носом, которого горб, однако, не был достаточно велик, чтобы отличить его обладателя от прочих туземцев {Проф. Вирхов (Sitzungsberichte der Berliner Gesellschaft für Anthropologie, Ethnologie und Urgeschichte, за март 1873 г.) говорит, что он видит неразрешенное противоречие между большим носом папуасов Доре, как описывает их Уоллес, и короткими, сплющенными (ecrase) носами новокаледонийцев, которых кончик направлен вверх22. Это противоречие разрешается главным образом не только невозможностью подвести все носы какого-нибудь племени под одну схему, но изменением формы носа вследствие операции пробуравливания носовой перегородки, обычая втыкания разных предметов в отверстие и в оттягивании низа носовой перегородки.}, я заметил пять кругов, состоящих из лучеобразно расположенных шрамов мм 3 длины. Они были симметрично распределены: один над переносицею, по одному на висках и под глазами.
   По мере <того>, как я обозначал их на моем эскизе, вокруг стоявшие туземцы, принимавшие большое участие в движениях моего карандаша, называли мне каждую фигуру татуировки особенным именем и показывали ее, если такая имелась, также у себя на лице. Круг над переносицею оказался почти у всех, почему часто повторенное имя его "мадаламай" осталось у меня в памяти. Кроме пяти кругов, у рисуемого объекта нашлись по четыре ряда мелких шрамов, расходящихся веероообразно от угла глаз на виски и скулы. Описанные шрамы были так тонки и так мало отличались цветом от прочей кожи, что я должен был смоченною тряпкой несколько раз вытирать виски и лоб моего оригинала, чтобы кончить портрет23, не упустив какой-нибудь татуированной фигурки.
   Кончив эскиз, мне захотелось узнать, чем туземцы делают такие тонкие шрамы или чем и как они татуируются. Это нелегко было объяснить, но, наконец, мой знаками поставленный вопрос был понят более сметливыми, которые, порывшись в мешочках, которые туземцы носят на шее24, достали несколько тонких, очень острых осколков обсидиана. Один из туземцев, чтобы показать, что понял, что я желаю знать, стал делать, не думая спрашивать на то позволение, очень проворно ряд надрезов на плече соседа, которые обнаружились скоро капельками выступившей крови. Чтобы я видел все достоинства его инструмента, он стал брить висок другого соседа, но, заметив, что несколько волосков на бровях успели отрасти, что не согласуется с модою на островах Адмиралтейства, он перешел к бровям.
   Заметив, что когда непрошенный оператор делал надрезы, пациент, которого лицо я вполне мог видеть, не моргнул, мне интересно было удостовериться, было ли спокойное его лицо следствием самообладания или боль при татуировке была незначительна. Я расстегнул рукав рубашки, и мне были сделаны несколько надрезов, к большому удовольствию оператора и окружающей толпы. Я не почувствовал положительно ничего, удостоверился, что они были сделаны действительно, только когда выступила кровь. Так же нечувствительно было и бритье. Я предложил одну ногу для этой операции и, едва записал несколько слов в записной книжке, как уже одна сторона ноги от колена до ступни была выбрита и опять-таки почти нечувствительно для меня. Эти осколки--ланцеты и бритвы были приблизительно одной формы, напоминающей клинообразные зубы акул (Carcharias).
   Взяв большой кусок обсидиана в руки, я захотел попробовать, легко ли получаются такие осколки и сумею ли я отколоть несколько. Однако же, как ни пробовал, как ни вертел камень, я не отколол ни одного даже и отдаленно годного осколка. Туземцы смеялись вокруг, а я должен был сознаться, что не умею. Я передал кусок обсидиана одному из них и стал смотреть, как он приступит к делу. Он встал, подошел к в несколько шагах отстоящему морскому берегу и поднял небольшую раковину (из рода Cypraea). Присев затем снова около меня, он положил обсидиан на подошву левой ноги так, что гладкая и широкая поверхность камня приходилась наверху. При втором или третьем легком ударе, также плоскою стороною принесенной раковины, отскочили несколько осколков, совершенно подобных сперва виденным. Выбирая разные стороны и края большого куска обсидиана и ударяя с разною силою (но всегда слегка), он получал осколки различной формы--то узкие, то широкие {В Punta Arenas (в Магеллановом проливе) мне были подарены в 1871 г. несколько наконечников стрел, сделанных туземцами Огненной Земли из стекла прибитых к берегу европейских бутылок. Они были очень искусно сделаны, и изготовление их казалось мне делом большого терпения и ловкости. Видев описанный способ обращаться с обсидианом, которого свойства очень подобны стеклу, я убежден, что наконечники стрел были сделаны тем же или весьма подобным образом и в привычных руках не менее быстро25.}. Ларчик просто открывался.
   Тем же образом он заострил, по моему желанию, конец копья, которое держал один из толпы. Туземцы указали на о. Ло, или Лу, которого силуэт виднелся на ЮВ, как на место нахождения обсидиана.
   Из значительной толпы, которая со всех сторон обступила нашу группу, я выбрал самого высокого и самого низкого; первый был 1740 мм, второй -- 1470 мм вышины; большинство -- роста ниже среднего европейского {Я подразумеваю под средним ростом европейца двадцати пяти лет для мужчины 1680 мм, для женщины -- 1570 мм (см. Uhle P. und Wagner E. L. Handbuch der Allgemeinen Pathologie. 4-te Auflage. Leipzig. 1868. S. 72).}.
   На берегу я ни на одном туземце не видал костюм, состоящий из одной Bulla ovum, все мужчины были повязаны тапою, не отлично от других местностей Меланезии.
   Большинство имело лицо, окрашенное красною краскою различным образом, и так как расположение краски на лице, груди, спине варьирует у каждого индивидуума и у этого изменяется каждый день или каждый раз, как он возобновляет это украшение, то описание разных комбинаций рисунка я считаю здесь лишним.
   Уже с первого дня знакомства с этими туземцами меня интересовал вопрос: есть ли у них начальник какой-нибудь и если есть, то какая его власть. Но наблюдения дали отрицательный ответ: как и в Новой Гвинее (<на> Берегу Маклая), у них нет такого, а если некоторые туземцы и достигают большого влияния, то это вследствие опытности, знания дела, отчасти и лет. Мореплаватели и путешественники, которые видят страны только несколько дней или часов, руководясь общепринятыми идеями или тем, что видели в других странах, не стесняются раздачею таких титулов, как вождь, начальник, король, руководясь часто только тем, что один из туземцев более кричал, чем другие, или имел какое-нибудь внешнее отличие. Я повторяю, что я не мог убедиться в посещенных деревнях в присутствии начальника между жителями, хотя и знал, что Гёрланд {T. Waitz. Op. cit. Th. 6. S. 654.}, основываясь на описании французских мореплавателей, говорит о князьях на островах Адмиралтейства, которых очень слушаются и которые деспотически обращаются с подданными. Я могу также ошибаться, как и французские мореплаватели, видевшие этих князей, но я знаю по опыту, что много месяцев жил в Новой Гвинее в незнании, есть ли у них начальники или нет {На Берегу Маклая в Новой Гвинее нет, собственно говоря, ни родовых, ни выборных начальников; всем взрослым принадлежит одинаково право голоса, но между другими находятся более влиятельные своим умом или ловкостью, и люди слушаются не их приказания, а их совета или их мнения.}. Говорить положительно об подобных вопросах, основываясь на кратковременном пребывании, не зная языка, и собственными недостаточными наблюдениями стараться доказать ложность рассказа других, может быть названо, по моему мнению, не иначе как: вносить лишний хлам в свое сообщение -- почему умолкаю26.
   В деревне вдруг произошла тревога; группа около меня также засуетилась, заговорила и разбежалась по хижинам. Много туземцев, вооружившись копьями, бросилось к берегу. Не зная языка, нельзя было добиться, что случилось; вероятно, что пироги из неприятельской деревни пробовали пробраться к шкуне, чтобы и на свою долю добыть несколько "буаям" (бисер), до которых туземцы здесь большие охотники. Это можно было предположить потому, что несколько отдаленных пирог давно уже занимало туземцев. Скоро и из Лонеу, куда известие уже успело дойти, прибежали преимущественно молодые люди, со значительными связками копий на плечах.
   Я отправился в противоположную сторону, в Лонеу, желая сделать эскиз хижин, и дорогой имел случай видеть характеристическую картину страха. Тропинка была узка, и в нескольких местах от нее шли другие тропинки, ведущие в лес или к огород дам. При одном повороте вышли в нескольких шагах переде мною, из одной такой побочной тропинки, две женщины и направились к деревне, но, заслышав мои шаги и обернувшись, одна из них, с ребенком на плече и с мешком таро на спине, бросилась в кусты в сторону и мигом скрылась. Тогда другая, несшая большую связку сухих сучьев и сахарного тростника на голове, встревоженная бегством спутницы, с трудом, по случаю ноши, которая цеплялась за деревья, обернулась. Это была девочка лет 11 или 12. Я стоял в нескольких шагах и мог вполне видеть выражение ее лица. Увидев меня, лицо ее значительно вытянулось, брови поднялись, рот немного открылся, я думал, что она сейчас закричит или заплачет; но испуг был так силен, что она осталась нема, только большие капли пота выступили на висках и на лбу; она так дрожала, что ноша, которую руки перестали придерживать, свалилась с головы в сторону. Я думал, что и ноги откажут ей служить и что она упадет, сделал поэтому шаг вперед. Но теперь, чувствуя себя не стесненною ношею, она быстро и опрометью бросилась бежать по тропинке, оставив вместе с ношею на месте, где она стояла, и далее по тропинке след невольно испражненных экскрементов {Другой пример страха, не менее характеристичный, я имел случай видеть в прошлом (1875 г.) при моем путешествии в Малайском полуострове. Войдя в хижину, где находилась семья оран-сакай, и подошедши к первому попавшемуся лицу, которое оказалось женщина, я был поражен ее видом. Ее лицо выражало крайний страх; она странно водила глазами вокруг, подбородок дрожал, и она судорожно схватила меня за платье обеими руками. Она имела вид сумасшедшей. Я сказал несколько слов по-малайски, чтобы успокоить ее, и был немало удивлен, когда она повторила эти же слова и даже с тою же интонациею, как я произнес их. Я прибавил еще одну фразу. Тот же эффект: повторяет, как попутай, каждое слово. Я сказал несколько русских слов, думая озадачить ее. И те повторила она, не запинаясь и очень отчетливо. В промежутках она что-то бормотала, причем голос ее сильно дрожал. Я обернулся к старому малайцу, моему спутнику, чтобы узнать, сумасшедшая ли она; она этим мгновением воспользовалась, чтобы спрятаться в самый темный угол хижины и отнести туда ребенка, которого я сперва не заметил и который, вероятно, был причиной, что она схватила мою ногу обеими руками, когда я остановился перед нею. Мне сказали, что она не сумасшедшая, а что она только очень испугалась. Я захотел сделать ее портрет, чтобы удостовериться, что только под влиянием испуга она повторяла мои слова -- факт, который мне показался весьма интересным. Почти силою привели ее ко мне, и она постоянно отворачивалась, только чтобы не видеть мое лицо. Мне сказали, что до этого дня она ни разу не видала белого и что поэтому она так боится. Чтобы ободрить ее, я посадил около нее старого малайца, который знал ее еще девочкою. Она обхватила его шею и прижалась к нему так, что я мог нарисовать ее только в профиль. Она все еще не могла успокоиться и по временам дрожала. Когда я к ней прикасался, чтобы повернуть немного лицо или поправить волоса, она сильно вздрагивала, и крупные капли пота выступали у ней на лбу и на носу, несмотря на то, что лоб и руки ее были холодны, Conjunctiva и десны очень бледны. Хотя при каждом прикосновении она содрогалась, но более моих слов она не повторяла. Первый пароксизм страха прошел, и она теперь вовсе не казалась сумасшедшею, как при встрече (Из дневника 1875 г.)27. Что же касается до непроизвольно испражненных экскрементов при испуге, то я часто видел это влияние страха в разных местностях на детях, которых родители, имея в виду подарок, силою хотели иногда привести ко мне для измерения их голов или рисования портретов.}. в деревню и кончал уже эскиз, когда воины один за другим вернулись в деревню. Все дело оказалось не более как ложная тревога.
   Единственное оружие, которое я здесь видел, были уже описанные копья с наконечником из обсидиана или твердого дерева (кажется, внешний слой древесины Caryota). Замечательно, что они не имеют лука и не знают его употребления, потому что когда я, желая убедиться в отсутствии этого оружия, думая, что рисунок может быть не понят, сказал моему слуге сделать небольшой и показал его употребление, туземцы смотрели на него, как на игрушку, и не соединяли никакого понятия с ним28. Я не счел нужным настаивать на выгодах во многих случаях такого снаряда перед копьем; у них пока и копья достаточно, чтобы кончать свои ссоры, а европейские тредоры не замедлят познакомить их с преимуществами огнестрельного оружия. Это случится очень и даже очень скоро, так как в числе груза, которым нагружена шкуна, имеются для раздачи тредорам порох, ружья и даже небольшие пушки -- предметы, которые им надлежит ввести в употребление, а также стараться сделать спрос на них по возможности большим для выгоды своих патронов в Сингапуре, которым дешево достаются тысячи ружей, вышедших из употребления в Европе, где благодаря процветанию игры в войну и "вооруженного мира" мода на этот инструмент часто меняется {Было бы достойною гуманности мерою международного права запретить на островах Тихого океана ввоз и распространение тредорами пороха, огнестрельного оружия и спиртных напитков. Эта негативная мера может иметь более влияния на сохранение туземного населения, чем ввоз миссионеров и молитвенников.}. Замечательный факт, что у меланезийского населения островов Адмиралтейства лук, характеристичное для этого племени оружие, неизвестен, сообщен уже другими путешественниками {Т. Waitz. Op. cit. Th. 6. S. 598.}, и я только могу подтвердить здесь положительно для этого берега (южного) его верность, которая оставалась как бы сомнительною29.
   На возвратном пути в деревню Пуби я остановился около группы туземцев, занятых обделкою столбов довольно большой (общественной) хижины, которая еще стояла, но казалась очень ветхою. Средний столб был значительно <более> украшен, чем оба боковых, у которых капители были одинаковы31.
   Можно было заметить, что маленькие, очень плохого достоинства железные инструменты почти что вытеснили здесь старые топоры, которые делались из обточенных раковин. Кроме маленького железного топора европейской конструкции, куски железа, тщательно обточенные, были прикреплены к рукояткам старого образца. Несмотря на плохие инструменты31, столбы были замечательно хорошо обделаны; для окончательной полировки, которою они занимались, когда я подошел к ним, служили обломки разных раковин и большие сухие листья хлебного дерева, которыми они терли дерево, посыпая поверхность его мелким песком. Я до сих пор не упомянул, что туземцы здесь не знакомы с табаком; они не только отказывались от сигар и трубок, которые им предлагали, но отворачивались и отходили в сторону, от табачного дыма. Я также не видал у них кавы (Piper methysticum); зато они употребляют пинанг в значительном количестве, но только одни взрослые; дети и молодые женщины имеют зубы белые32.
   Возвращаясь на шкуну вечером, в темноте, я понадеялся на крепость платформы туземной пироги и, ступив на край ее, попал по колено в воду, и, вероятно, пришлось бы выкупаться, если <бы> я не успел ухватиться за вовремя кинутый со шкуны конец.
   Июня 2. Вчерашняя ножная ванна или гулянье на солнце, или обе причины вместе заставили меня пролежать весь день вследствие лихорадки в форме сильнейшей невралгии.
   Июня 3. Снялись утром, оставив в деревне Пуби одного из тредоров, уроженца северной Италии, по имени Пальди, который обещал мне прислать словарь, который он поневоле должен будет составить, и ответы на несколько письменно оставленных ему вопросов, которые могут быть легко отвечены, но не иначе, как оставаясь жить несколько времени между туземцами.
  

* * *

  
   Июня 4. Северный берег о. Тауи {Об имени Тауи, туземном имени о. Адмиралтейства, будет говорено ниже, в письме об о. Агомес, <или> Хермит, где я узнал его.}, или о. Адмиралтейства. Подошли утром к небольшому островку, который был отделен довольно широким проливом от главного острова; северный берег последнего горист и имеет более привлекательный вид, чем юго-восточный, однообразный вследствие своей низменности. Горы здесь невысоки, вряд ли выше 1500 ф.; они не образуют цепи, а стоят отдельно или соединены группами. Отсутствие высокой сплошной цепи гор важно относительно населения острова {В Новой Гвинее, например (в местностях, мною посещенных), туземцы не селятся в горах выше 1500 ф., и горные хребты представляют непроходимые рубежи распространения туземцев во внутрь и сношения с соседними народностями.}, и здесь можно предположить, что внутри, как и по берегам, он заселен. На островке оказалась большая деревня, и к нам выехало много пирог, как только мы зашли за риф. Туземцы здесь не отличались физически от жителей юго-восточной оконечности острова; единственные отличия были: они носили менее украшений и менее кричали, чем последние. Я отправился на большой остров и, предшествуемый и сопровождаемый туземцами, которые встретили шлюбку, пошел в деревню.
   По крутой тропинке поднялись мы на холм, где расположена была деревня. Грунт был глинистый, а тропинка, по случаю бывшего ночью сильного дождя, очень скользка. Перешагнув через невысокий забор, который перегораживал дорогу (род порога против свиней), мы очутились на открытом месте, вокруг которого расположены были хижины. Вся деревня состояла из таких групп хижин, стоящих вокруг небольших площадок, соединенных между собою тропинками,-- расположение, напомнившее мне деревни Новой Гвинеи (Берега Маклая). Деревня имела опрятный вид, хижины постройкою отличались от виденных на южном берегу; ни одна не стояла, как там, на сваях, и хижины здесь не имели отдельных стен, а крыша опускалась до земли; план их (у земли) был круг или овал; в первом случае крыша была остроконечна, во втором кончалась коротким коньком {Хижины эти совпадают по внешней форме с хижинами жителей островов Торресова пролива, которые изображает на некоторых таблицах Юкс (J. B. Jukes. Narrative of the Surveying Voyage of H. M. S. Fly. 1842--1846. Vol. II. London, 1847).} 33. И здесь, как и в деревнях Лонеу и Пуби (на юго-восточном берегу), лежали под навесами барумы разной величины. Меня привели в одну хижину, которая была больше других и служила местом собрания мужчин. Внутренность ее представляла овал, и она освещалась единственною низкою (не выше 1 м), но широкою дверью; в крыше вдоль конька находилось небольшое отверстие для дыма; на полках у стен стояли табиры разных форм, горшки и т. п.; ряды черепов рыб, черепах, кускусов, нижние челюсти свиней, нанизанные рядами, красовались, привешенные в разных местах.
   Что особенно удивило меня и что в первый раз мне приходилось видеть в папуасской хижине, была мебель: низкие, но широкие скамьи, род кушеток, широких, но немного коротких, если лечь на них, с небольшою спинкою (или деревянною подушкою) для головы. Туземцы не расположились на земле, а уселись, поджав ноги, на этих скамьях. Мне указали на самую большую с резною спинкою. Мне захотелось узнать, как называются на туземном диалекте эти скамьи; я тщетно пытался выразить мимикою мое желание, но не мог подыскать "выражения жестами" простого вопроса: "Как зовут?" Я невольно вспомнил при этом, как часто я бывал в подобном положении первое время пребывания на Берегу Маклая, пока мне не удалось узнать случайно {И это выражение, как и большинство важных слов (особенно глаголов), я узнал, подслушивая разговор туземцев. До того счастливого случая я имел обыкновение, находясь в обществе туземцев, класть ряд предметов перед собою и один за другим называть его по-русски. Обыкновенно один из толпы или все хором, поняв, в чем дело, говорили мне соответственные туземные имена, хотя не обходилось при этом без частых недоразумений. Здесь же это средство не помогло -- меня не поняли.} выражение: "Как зовут?". После неудавшейся попытки добиться названия скамей, я обошел деревню, заглянул в одну из семейных хижин, которые были вообще меньше первой, общественной. Она имела два входа с противоположных сторон, весьма низких и узких, посередине (поперек) была перегородка, которая разделяла хижину так, что по сторонам у стен были проходы. Женщин и детей не было видно, их припрятали по случаю нежданных гостей или, может быть, все были на работе на плантациях.
   Как и на юго-восточном берегу, никого нельзя было принять за начальника.
   В этот же день я посетил и другую деревню на островке, который называется, как узнал от туземцев, Андра. Этот островок есть не что иное, как возвышенная часть рифа, который тянется параллельно северному берегу. Таких островков на В и на З вдоль берега виднелось несколько. От островка Андра по обеим сторонам тянулся риф, который только в низкую воду и при спокойном море обозначался полосою прибоя. Каналообразная лагуна, мили в 2 (приблизительно) ширины, представляет удобную якорную стоянку.
   Здесь хижины не были соединены группами, а разбросаны по всему острову и оказались опять отличными от виденных утром в деревне на холме. Общественные были еще приблизительно одинаковы, семейные же хижины были по большей части не круглые и не овальные, а четырехугольные и имели перед дверьми небольшой огороженный высоким забором дворик, где стояла барла {"Барла" -- папуасское (Берег Маклая) название стола или высокой скамьи, на которой помещаются при еде туземцы, преимущественно чтобы избавиться от докучливых собак и свиней, которые при каждом удобном случае готовы мигом схватить все съедомое.} и находился очаг. Иногда на один дворик выходили двери 3 или 4 хижин, причем изгородь шла только от одного переднего фасада к другому, хижины же стояли вне ее. Эти изгороди служат, вероятно, преимущественно преградою против прожорливости свиней. Хижины были очень низки (1 1/2 -- 2 м), и крыша доходила до земли.
   Туземцы, казалось, уже не раз видели европейцев и были с ними в сношениях; железо почти совсем вытеснило топоры из камня и раковин; женщины и дети, хотя оставались в стороне, но не прятались и не убегали, как, например в Новой Гвинее первое время моего пребывания там в 1871 --1872 гг. Несколько туземцев даже осталось в первый же день знакомства ночевать на шкуне; такому доверию, должно быть, немало способствовало присутствие многих (22) туземцев Япа, которых цвет кожи поддерживал дух папуасов.
   Июня 5. Видел и здесь нескольких туземцев с большими зубами, между которыми один особенно отливался; не только d. incisores, но и d. canini были увеличены, не только зубы верхней челюсти, но и нижней. Перспектива значительного подарка бус заставила его сидеть спокойно, так что я смог смерить увеличенные зубы и сделать эскиз вооружения его челюстей. Пока я рисовал, подошли две девочки, оказавшиеся дочерьми этого человека. У них зубы были очень неправильны, и некоторые значительной величины. Щедро раздаваемые бусы привлекли толпу детей, и я мог убедиться, что эта органическая особенность настолько укоренилась, что сделалась наследственною: почти у всех детей зубы были асимметричны и у многих некоторые выдавались своею величиною, не соответственною летам.
   На островок Андра приезжали во время нашей стоянки жители ближайших деревень с главного острова, а также с других, маленьких -- Перелу и Шоу, которые виднелись на востоке, почему толпа постоянно сменялась, и я имел случай, таким образом, иметь, не стесняясь, постоянно новые объекты для наблюдения. Из вновь приехавших с большого острова я обратил внимание на одного туземца, которого глаза были замечательно светлы. Цвет их соответствовал среднему между No 3 и No 4 таблицы Брока. Цвет кожи его не был светлее других, и, кроме светлых глаз, не было никаких следов альбинизма. Это обстоятельство навело меня на рассматривание глаз у других туземцев, причем я удостоверился, что и у этих людей plica semilunaris (palpebra tertia) очень широка, до 4 и 5 мм, хотя представляет большие индивидуальные различия. Я заметил, кроме того, у многих на слизистой оболочке верхней и нижней веки, на крае у самых ресниц, около caruncula lacrimalis, по небольшому бугорку, один против другого; они были также различно развиты у различных особей, но у двух особенно велики. Я никогда не видал таких бугорков на веках у людей белой расы.
   Туземцы, между прочим, потешались, повторяя очень быстро и долго некоторые слова, что было похоже на кудахтанье кур. Они это делали один за другим или вдвоем разом, стараясь превзойти друг друга быстротой выговора и продолжительностью этой гимнастики.
   Июня 6. Отправился утром на большой остров. Я хотел оставить шлюбку у тропинки, ведущей к деревне, которую я уже посетил, и пройти по берегу в другую, немного далее на восток, которой положение я заключил по группе кокосовых пальм, замеченных при помощи бинокля с островка Андра. Завидев приближающуюся шлюбку, на берегу собралась толпа туземцев, которая радушно встретила меня, как только я вступил на берег. Этот раз пришли не только мужчины, но и женщины и дети. Не зная языка, я жестом показал направление, куда хочу идти. За мною последовало несколько молодых людей. Пробираясь между мангровами, которые по случаю отлива стояли вне воды, я дошел до места на берегу, где стояли замеченные кокосовые пальмы, но, к удивлению моему, деревни там не оказалось.
   Туземцы, заметя, что я останавливаюсь по временам и ищу что-то глазами под деревьями, догадались, что я смотрю, нет ли здесь хижин, стали словами и жестами рассказывать мне длинную историю. Не понимая первых, я из жестов мог заключить приблизительно следующее: что здесь прежде была деревня (мне указали на следы бывших хижин), но что люди, живущие далее по берегу, их неприятели, приходили сюда, что несколько человек были убиты, а хижины разорены. Я внимательно следил за мимикой и был удивлен, как трудно было понять ее и как много времени потребовалось для передачи жестами этого случая; но я заметил при этом, что многие жесты совпадали с мимическими фигурами туземцев Берега Маклая. Так, например, чтобы показать, что человек убит копьем, они сперва делали жест метания копья (т. е. жест противника), затем схватывали обеими руками быстро за грудь или левый бок, откидывали при этом слегка голову и, закрывая глаза, высовывали немного язык. Чтобы показать, что хижины, прежде бывшие, более не существуют, они, выдувая воздух, проводили рукой по губам.
   Дойдя до речки, глубокой и с хорошею водою, я захотел выкупаться, так как во время перехода я должен был довольствоваться обливанием морской водой, а пресною только в случае дождя. Туземцы, однако же, предостерегли меня, жестами показывая, что в речке много больших животных (вероятно, Crocodilus biporcatus), которые откусывают людям ноги. Становилось очень жарко на песчаном берегу, и, боясь иметь снова лихорадку, если подвергнусь несколько часов влиянию солнечных лучей, я предпочел путь в деревню, куда меня звали туземцы, называя ее Соа.
   Придя в общественную хижину, где был уже в первый мой визит деревни Соа, я лег на уже описанную кушетку и, несмотря на то, что она была не особенно удобна и что окружавшие меня туземцы не молчали, против воли заснул.
   Часа через полтора меня разбудил шум, который был сделан нарочно с этою целью. Один из туземцев объяснил мне (поднося руку ко рту, как бы кладя что-то в него), что мой завтрак готов.
   Хотя я завтрака и не заказывал, но нашел эту предупредительность не неуместною и отправился в хижину любезного туземца. Там я застал все семейство его, которое, казалось, собралось во всем комплекте, чтобы посмотреть на кормление чужестранного зверя. Мне был подан большой табир с вареным таро, бананами и рыбою. Когда я стал есть, туземцы, следуя папуасскому этикету {Когда (на Берегу Маклая) я приходил в какую-нибудь деревню и мне приносили есть, то туземцы или выходили из хижины, где я находился, или, когда дождь или темнота мешали им выйти, как только я начинал есть, они отворачивались в сторону и переставали говорить.}, немного отвернулись, но не могли преодолеть любопытства, следили за каждым моим движением. Я поспешил кончить мой завтрак, так как за перегородкою находился грудной ребенок, который по временам только умолкал и которого писк значительно уменьшил мой аппетит. Выйдя из хижины, меня наперерыв стали приглашать зайти в другие. В одной я застал четырех молодых женщин, из которых две нянчились с грудными детьми, а две были беременны. Пригласивший меня в эту хижину туземец, еще очень молодой человек, представил мне этих женщин как своих жен. Я не сейчас же понял, что человек по своей воле может жить в хижине (которая состоит из одной комнаты) с 4 женами и их детьми; почему хозяин, предполагая, что я сомневаюсь, что женщины эти его жены, повторил, поочередно подойдя к каждой, ту же мимику {Мимика эта, описанная уже на стр. 67 (письмо 3-е), совершенно одинакова и в Новой Гвинее для выражения того же <См. с. 107 наст. текста>.}, которая не была двусмысленна и была причиною общей веселости женщин. Скоро вошла еще пятая женщина, которая была мать хозяина или одной его супруги; она жила, кажется, в этой же хижине!
   Туземцы умеют здесь приготовлять кокосовое масло: я видел в хижинах бамбуки, полные им. Один из жителей принес мне в подарок кусочек корицы (Cinnamonum); она здесь, как и в Новой Гвинее, употребляется, кажется, как лекарство.
   Вернувшись в большую хижину, я остался там еще довольно долго, наблюдая туземцев и стараясь уловить и понять выражения их лиц. Эти островитяне, находясь редко в сношениях с европейцами, представляют хороший материал для ряда наблюдений, предложенных г. Дарвином, над выражением лица и телодвижениями под влиянием разных впечатлений (см. мою программу, с. 266 тома Известий <ИРГО>)24.
   Во время путешествия, как читатель уже заметил, я не упускал случая делать эти наблюдения {Я нашел при этом, что делать как следует эти наблюдения весьма трудно. Особенно важно в этом случае не развлекать ничем своего внимания (которое, однако же, не следует показывать, так как оно нередко смущает наблюдаемого), чтобы уловить момент изменения в выражении лица; разумеется, не быть (по той же причине) нисколько заинтересованным в происходящем. Такое объективное наблюдение гораздо труднее достигнуть, чем сперва кажется. Следует (что очень важно) при самом наблюдении записывать свои замечания, не полагаясь на память.}, я тем более обратил на них внимание, что, находившись часто и продолжительное время в соприкосновении с очень различным от белой расы племенем (папуасами), притом весьма примитивным, я не мог убедиться в верности положения г. Дарвина, принимаемого им как доказанное, о тождестве выражений ощущений у разных рас, доходящем до мелочей. Напротив того, различие выражения чувств мне до сих пор чаще бросалось в глаза, чем их тождество, хотя и мне случалось встречать выражения, совпадающие с наблюдениями г. Дарвина. Так, например, было здесь. Пока я сидел между туземцами, зорко следя за каждым их движением, пришел один и рассказал что-то, очень встревожившее, по-видимости, всех, но, кроме того, что многие вскочили со своих мест и почти все заговорили очень громко и оживленно, я не мог заметить, была ли приятна или неприятна новость, которая их так заняла.
   К подобному же негативному результату я приходил много раз: их физиономии, как и их язык, нередко их мимика, оставались для меня непонятными.
   Когда я направился к шлюбке, туземец, в хижине которого я завтракал, нес за мною табир с остатками моего завтрака, а члены его семьи -- много таро (Caladium) (которое здесь очень вкусно и очень больших размеров), бананов и кокосов. Это также обычай, который встречается и в Новой Гвинее.
   Июня 7. Несмотря на мою предосторожность (не подвергаться солнечным лучам), вчерашняя экскурсия повлекла за собою лихорадку. Духота в каюте, крик туземцев, приезжающих на шкуну для торга, травля их собаками и т. д. не позволили мне остаться на шкуне; я отправился на островок (Андра), где, подвесив в тени большого дерева койку, провел весь день. Дерево (Callophyllum inophillum, если не ошибаюсь) росло у самого морского берега, и я имел красивую панораму берега большого острова перед глазами. Но любоваться видом было нелегко, туземцы то и дело приходили и надоедали своей болтовней; большинство, однако же, посмотрев на меня, на койку и другие вещи, уходили, так как недалеко люди Вуапа строили хижину для тредора, который должен был здесь остаться. Некоторые же оставались долее и, расположившись на песке ближе к морю, разглядывали внимательно замечательные вещи, меня окружавшие.
   Любимая поза была лежание на животе, причем одна рука или обе подпирали подбородок. Ноги не оставались в бездействии: они размахивали ими по воздуху или рыли теплый песок. Наглядевшись вдоволь, некоторые предпочли заснуть, несмотря на палящее солнце, которое пекло их спины и головы; другие продолжали болтать, а один, протянув вперед ноги, стал забавляться гимнастикою пальцев ног, которая показалась мне весьма хитрою. Он так быстро двигал ими, что долго я не мог уловить, в чем состоит эта гимнастика. Он то растопыривал все пальцы или отводил то большой палец, то 1-й и 2-й, то все 3 вместе, причем ни нога, ни остальные пальцы не двигались. То очень быстро клал 1-й палец на 2-й, то 2-й на первый и т. п. Заметя, что я обратил внимание на его искусство, другие, и a qui mieux mieux3*, старались показать, что и они умеют делать то же не хуже первого. Самая хитрая штука, в которой превосходил один из туземцев, оказалась <такой>: он с замечательною быстротою поочередно клал один палец на другой то в одну, то в другую сторону и при этом участвовали 3 первых пальца. Пальцы ног двигались почти так же самостоятельно, как пальцы рук. Это несомненное доказательство значительного развития мускулатуры ног навело меня на мысль: с каким бы интересом отпрепарировал бы я мускулы ступни одного из этих фокусников! {На о. Вуап и арх. Пелау я часто имел случай удивляться, до чего довели туземцы (особенно девочки) гибкость рук и самостоятельные движения отдельных пальцев.}
   Заметив у одного из туземцев висящие на шее так называемые пановы гусли, или Панову флейту {Инструмент этот состоит из 7 или 8 бамбуков разной длины, связанных рядом сообразно своей длине, так что с одной стороны приходится самый большой (12--15 см), с другой -- самый малый (5--7 см).}, я знаками объяснил, чтобы он показал мне свое искусство на этом инструменте. Он не стал церемониться и, приложив гусли к губам, начал дуть поочередно в каждый бамбук, чего результатом был разнотонный, негромкий свист. Этот характеристический, но мало, как оказалось, музыкальный инструмент я до сих пор видел только в Новой Ирландии (Порт Праслин) и здесь {О распространении этого инструмента в Меланезии см.: Т. Waitz. Op. cit. Th. 6. S. 602.}.
   Пока я был занят музыкантом и его искусством, несколько вновь прибывших с главного острова подошли к группе туземцев. Один из них был так погружен в рассматривание меня, койки, столика и складной скамьи, что не подумал о необходимости смотреть под ноги и сильно ударился коленом о большой пень, прибитый морем и лежащий поперек дороги. Значительная боль заставила его забыть на время заморского зверя, на которого пришел поглядеть, и его принадлежности; он потер колено, а затем, как будто бы вспомнив что-то, схватил большой осколок коралла и стал усердно бить то место ствола, о которое он ударился {Я обстоятельно рассказываю все эти кажущиеся мелочи, потому что они одинаковы с совершенно подобными же чертами, которые я не раз видел в Новой Гвинее (Берег Маклая). При экскурсиях споткнувшийся или упавший туземец никогда не упустит случая излить свою досаду или облегчить свою боль, побив то место, где это случилось, или тот предмет, который был причиною ушиба. Я не думаю, что при этом туземец соединял бы с этим; поступком мысль, что предметы "живы" или "могут чувствовать". См. Sir John Lubbock. The Origin of Civilization. 2d ed. London, 1870. P. 202 ("Life attributed to inanimate objects"). Несмотря на старания, я не нашел никаких: доказательств, подтверждающих, что такой nexus idearum4* мелькает при этом в мозгу папуаса.}. Трудно было без улыбки смотреть на этого взрослого человека, бьющего дерево потому, что он наткнулся на него, но другие туземцы серьезно и как бы сочувственно поглядывали на это заслуженное наказание пня. Пациент, как бы почувствовал облегчение, подошел к группе и сел между соплеменниками, изредка потирая колено и дуя на него.
   В это время внимание туземцев было привлечено большою шлюбкою, приближавшейся к берегу с вещами тредора, который оставался жить и торговать здесь. Вся толпа, движимая любопытством, отправилась к новой хижине. Но я не остался один: сцена только переменилась и новые актеры заменили прежних. Немного дальше от группы мужчин уже утром расположилась группа женщин и детей, которые оставались на втором плане в присутствии первых и стали смелее, когда мужчины ушли, но все-таки не решались приблизиться. Небольшие свертки бус, завернутые в бумагу, бросаемые на различные расстояния от койки, все ближе и ближе ко мне привлекали сперва детей, а затем и женщин в несколько шагов от меня. Почти у всех женщин были грудные дети на руках. Я обратил внимание на одну из матерей, с которой делались по временам припадки нежности, которым подвергался ее полугодовой сынишка. Она нанизывала бисер и кормила грудью ребенка, но, как только он переставал сосать, она схватывала его и прижимала к носу и ко рту, имея при этом выражение лица, которое мне показалось довольно характеристичным: губы были раздвинуты, так что ряды стиснутых зубов были видны; прижимая ребенка к лицу, она сильно носом втягивала воздух и по временам кусала его, причем выказала довольно странный вкус -- выбирать для нюхания и кусания те части тела ребенка, которые не могли отличаться особенным благоуханием. Лоб и щеки ребенка были покрыты грязью; чтобы удалить ее, нежная мать прибегала к простому средству: она принялась лизать щеку и лоб своего детеныша, который стоически переносил обнюхивание, кусание и лизание. Заметив небольшие ранки за ухом, она, помощью слюны бережно отняла корочки с ранок и, несмотря на крик ребенка, насухо вылизала ранки {На о. Пелау я видел человека, которому собака вылизывала большую рану на ноге; мне сказали, что это считается родом лекарства, к которому часто прибегают. В Патане, на Малайском п-ове, я слышал рассказ или предание об одной принцессе из Ачина, которая была вылечена от ран, которые покрывали все ее тело, тем, что большая собака ежедневно вылизывала каждую рану.}, а затем стала дуть на них {Дуть на рану или на больную часть тела -- весьма обыкновенное средство, которое встречается, кажется, почти у всех рас.}.
   Между детьми, которые бегали около койки, пока я спокойно лежал в ней, было несколько имевших некоторые зубы значительной величины. Мне очень хотелось осмотреть их ближе и дополнить мои заметки по этому вопросу. Но дети были очень пугливы, и как только я сел у моего походного столика, они не решались подойти близко. Бусы, однако же, снова приманили их; когда же я высыпал несколько ярко-красных бус на большой лист хлебного дерева, все дети, забыв страх, обступили меня и ожидали раздачи, выражая свое удовольствие шумным втягиванием воздуха между полуоткрытыми губами и блеском глаз при взгляде на бусы. Высмотрев у одного из мальчиков, лет 3 или 4, два больших зуба в верхней челюсти, я попробовал притянуть его ближе к себе, чтобы посмотреть на них; но едва я дотронулся до него, как он с пугливым криком бросился к женщине, стоявшей невдалеке; другие дети также разбежались и спрятались за спины женщин. Я даже не мог взглянуть на лицо испугавшегося мальчугана, чтобы посмотреть, как оно изменилось. Обхватив руками ноги женщины, он уткнул лицо в бахрому {Костюм женщин здесь почти одинаков с одеждою женщин Микронезии и состоит, как и там, из 2 передников, сделанных из волокон листьев пандануса, волокон из ствола банана и т. п. Один из них висит, придерживаемый поясом, бахромообразно спереди, другой сзади.}, составляющую ее одежду. Но испуг выражался не на одном лице: он топал ногами, как бы силясь бежать, и по временам судорожно сжимаемые ягодицы доказывали, что испуг почти что дошел до степени, которая сопровождается непроизвольным испражнением экскрементов.
   Я в этот день еще нашел возможность измерить несколько голов женщин, что опять-таки потребовало разных уловок, чтобы помешать общему бегству.

 []

   Июня 8. Приехавшие сегодня на шкуну для торга туземцы с одного из ближайших островов привезли, между прочим, для обмена также человеческий череп. Такое предложение немного удивило меня, так как туземцы вообще редко вызываются сами продавать черепа своих соплеменников. Я объясняю его, однако же, тем, что на каком-нибудь прежде здесь бывшем судне туземцам дали хорошую плату за этот товар {Один из тредоров, встреченных мною на о. Вуапе, рассказывал мне, что купил у островитян о. Адмиралтейства 3 черепа, которые потом подарил офицерам прусского корвета, бывшего в прошлом году на о. Вуапе.}. Во всяком случае достоверность происхождения таким образом приобретенного черепа мне кажется весьма сомнительною. Все черепа 20 туземцев о. Вуапа, убитых около рифа Иезу-Мария5*, могут, таким образом, перейти со временем в европейские музеи и красоваться под ярлыком: "Череп туземца о. Адмиралтейства". Отчасти поэтому я считаю размеры голов туземцев, когда6* знаешь местность, пол и приблизительно возраст измеряемого, очень полезными для антропологии.
   Прибавлю, что при посещении деревень здесь и на юго-восточном берегу я напрасно искал следов каких-либо могил или памятников, но ничего подобного не нашел; думаю поэтому, что, как и в Новой Гвинее (на Берегу Маклая), эти туземцы хоронят своих покойников в самих хижинах.
   Июня 9. Снялись поутру, оставив здесь тредора, ирландца по имени О'Хара, который, как и оставшийся на юго-восточном берегу, обещал собрать для меня несколько сведений, что ему нетрудно будет сделать при продолжительном пребывании на острову, а также переслать мне со временем копию со словаря туземного диалекта, который он должен будет составить для себя самого.
   Ветерок был тих, и мы весь день шли вдоль северного берегу острова, которого физиономия не отличалась от уже описанной7*.
   У небольшого островка, похожего на о. Андра, к нам выехала пирога; люди были совершенно схожи (физически) с виденными прежде, отличались единственно носимыми украшениями. Кроме кокосов, черепаховой скорлупы, они предлагали для мены саго и большой кусок коры Cinnamonum.
  
   1* В рукописи: не зная.
   2* В ч. р. далее: Едва туземцы влезли на палубу, я приступил к антропологическим исследованиям, т. е. измерениям, но так как они (т. е. жители южного берега о. Адмиралтейства) антропологически не отличаются от туземцев северного берега, которых я посетил впоследствии, то я отлагаю сообщение результатов антропологических наблюдений до конца этого письма. <См. об этом "Антропологические заметки о туземцах островов Адмиралтейства" в т. 3 наст. изд.>
   3* Наперебой, взапуски (франц.).
   4* Связь мыслей (лат.).
   5* В рукописи далее: (см. с. 58). См. с. 102 наст. тома.
   6* В рукописи: причем.
   7* В рукописи далее: см. с. 98. См. с. 123 наст. тома.
  

Группа Агомес, или Хермит

(от 10--12 июня)

  
   Июня 10. Уже на другое утро (по отплытии с о. Тауи) открылся архипелаг Агомес (или Хермит на картах), но при слабом ветерке, обогнув с юга группу и войдя с западной стороны за риф, мы только к 4 часам пополудни бросили якорь у южной оконечности главного острова. Группа состоит из трех или четырех островов посредине и многих низких -- возвышенных частей окружающего рифа. Группа довольно обширна, и, занятый другими вопросами, при кратковременной стоянке, я не успел <ни> составить себе понятия о расположении ее, ни убедиться в числе островов. Главный высокий остров называется туземцами Луб, тянется узкою полосою от Ю на С. Он, как и другие, покрыт растительностью от линии высокого прилива до вершины холмов, которые несколькими отдельными группами расположены вдоль острова (приблизительно 400--500 ф. вышины).
   Проезжая близко мимо группы и между островами, первое, что мне бросилось в глаза, была малая населенность ее: не было видно деревень, ни даже отдельных хижин, и во весь день я не заметил ни одной туземной пироги. На следующее утро я нашел, что во всей группе всего две деревни1, и, судя по виденному (числу туземных хижин, пирог и туземцев), не думаю, чтобы теперешнее население архипелага было более чем 100 душ (включая женщин и детей)2.
   Шкипер шкуны, который был здесь месяцев 7 или 8 тому назад и даже по случаю ловли и приготовления трепанга жил3 на одном из островов, знал хорошо фарватер, и мы бросили якорь около места, где стояла прежде его хижина.
   Когда уже стемнело, я услыхал из моей каюты шумное приближение туземных пирог и в полутемноте рассмотрел несколько папуасских фигур, взобравшихся на палубу, громко говорящих между собою и бесцеремонно расхаживающих на шкуне. Несколько папуасов засело в соседней с моею каюте шкипера, с которым они обходились, как со старым знакомым. Из нахальства их требований и шумных возгласов можно было заключить, что туземцы здесь привыкли видеть белых и потому, имея дело с весьма низким разбором этих людей, уже и здесь, как и <в> Микронезии, успели потерять уважение к европейцам или, вернее, никогда не имели случая приобрести его. В этот же вечер я имел случай познакомиться с образчиком взаимных отношений белых и черных друзей. Один из туземцев, которого шкипер назвал4 "king"1*, во все горло требовал "brandy"2*, а один из полупьяных европейских тредоров спрашивал у него женщину еще на эту ночь3*.
   <Июня> 11-го. Встав по обыкновению на рассвете, я отправился в своей небольшой шлюбке осматривать группу. Моя главная цель была отыскать деревню и познакомиться с туземцами. Вдоль берега росли кокосовые пальмы, которые сами засеялись или (что вероятнее), посаженные некогда более многочисленным населением, сами размножились {Нисколько не оспаривая случаев и возможностей самостоятельного засевания кокосовой пальмы, замечу, что, насколько я знаю из собственных наблюдений, это далеко не часто случается; везде, где мне приходилось быть, кокосовые пальмы были признаком населения, настоящего или некогда бывшего. Раз посаженные, ясно, они сами засеивались вблизи посаженных. Папуасы на Берегу Маклая и малайцы на Яве, которых я расспрашивал о том, положительно отвергали сами собою засеявшиеся, а не посаженные человеком кокосовые пальмы.}. Я был удивлен малостью орехов; воды в них было не более небольшой чашки, между тем как обыкновенно в кокосовых орехах средней величины находится воды от 2--3 стаканов, в больших же иногда более 4 {Количество воды в орехах, как и их величина и вкус, весьма различно не только по местности, но и по деревням. Самые большие кокосовые орехи встречаются -- по словам г. Вебера в Апии (в архипелаге Самоа), человека, долго прожившего на островах Тихого океана в качестве главного агента дома Годефруа в Гамбурге, главным образом собирающего копру (сушеное зерно кокосового ореха) на островах, поэтому в этом отношении весьма компетентного -- не под экватором, а на островах северной и южной границы распространения этой пальмы в Тихом океане.}. Я указываю на это множество кокосовых пальм (которые, однако же, не образуют сплошного пояса вокруг всех островов) на островах Агомес как на доказательство прежде здесь обитавшего гораздо значительнейшего населения. Но об этом несколько слов ниже.
   Проехав значительное пространство вдоль берега двух островов и не найдя и признака жилья и туземцев, я направился к пироге, которая, отчалив от одного из низких островов у рифа, пересекала лагуну. Небольшая пирога с выносом на одной стороне была очень плохой (небрежной) работы, но, несмотря на то, доски, образующие высокие борты {Постройка этой пироги, весьма отличная от поли- и микронезийской, была подобна новогвинейской во всех отношениях.}, оказались изрисованными черными и красными иероглифическими фигурами, которых смысл я не мог понять, но которые положительно не были простым орнаментом. Между туземцами в пироге находился Бокчо, молодой туземец Агомес, который прослужил 7 или 8 месяцев в качестве матроса или юнги на шкуне, теперь счастливо вернувшийся на родину. Взятый на шкуну, получив от шкипера кличку Бокчо (имя его я не мог добиться от него {Вероятно, вследствие обычая, общего с туземцами Новой Гвинеи (также многих островитян Тихого океана), что имя туземца можно узнать только от другого, а не от него самого.}), зная единственно с десяток английских слов и не понимаемый товарищами, при весьма дурном обращении, имел на шкуне очень запуганный и глупый вид, на вопросы он отвечал обыкновенно глупым смехом или постоянным "yes"4*.
   Проведя ночь на берегу между своими, он совершенно изменился, сейчас же понял меня, когда я ему объяснил (по-английски), что желаю, чтобы он перешел бы в мою шлюбку, показал бы мне свою деревню и был бы переводчиком. Туземцы Агомес, спутники Бокчо, которых я вчера в полутемноте не мог разглядеть, имели общий папуасский тип (только не папуасский тип г. Уоллеса)5, не отличались значительно от жителей о. Тауи, но не имели щеголеватого вида последних, и кроме отсутствия украшений, куафюры голов и их бороды6 были небрежно растрепаны.

 []

   Мы направились к низкому острову, откуда шла пирога, которая, высадив Бокчо в мою шлюбку, продолжала свой путь к шкуне. Завидя приближение шлюбки и услыхав возгласы Бокчо, на берегу, где стояли несколько хижин, собралась небольшая толпа, которая помогла втащить шлюбку на отлогий берег. Бокчо, играющий сегодня в своей деревне первую роль как прибывший из дальнего путешествия, скомандовал кокосов для меня и повел меня в самую большую хижину, которая стояла ближе к берегу.
   Это была общественная хижина для мужчин, но сегодня, по случаю экстренного случая -- приезда белого или, может быть, вследствие других обычаев, несколько женщин последовали за нами и даже протиснулись вперед. Хотя эти женщины были не стары и я (что очень много значит7) уже привык к папуасским лицам, они показались мне здесь особенно некрасивыми, уже не говоря о том, что вследствие elephantiasis у двоих ноги были двойного объема против обыкновенного. Их костюм показался мне довольно замечательным. Он состоял из небольшого фартука из листьев, закрывавшего нижнюю часть брюшины; стебли этих листьев и тонкие ветки их, продернутые под поясом, который держал весь костюм, оплетенные снурком, образовывали спереди род корзины, которая была наполнена разными предметами ежедневного употребления, между которыми находились и зеленые бананы и обгрызанные куски кокосовых орехов. Когда эти дамы стояли или ходили, корзины вследствие тяжести содержимого оттопыривались вперед; когда же они садились, этот переплет представлял род корсета, закрывавший грудь и доходящий почти до подбородка. Сзади за пояс были заткнуты 2 или 3 длинных, но узких листа, которые хвостообразно болтались между ногами.
   Костюм этот, вероятно, сменяется или дополняется каждые 2 или 3 дня, по крайней мере у виденных женщин листья переднего фартука были свежие или полусвежие, хвост же сзади, как я предполагаю, прицепляется только в особенных случаях, так как у всех эти листья, казалось, были сорваны за несколько минут до моего приезда. Почти у всех женщин на руках выше локтя, у других -- на внешней стороне ляжек, я заметил татуированный довольно красивый, у всех однообразный орнамент. Род татуировки, состоящий из длинных тонких надрезов (сделанных, вероятно, осколками стекла), и рисунок были очень различны от виденного на о. Тауи. Я подошел к одной из женщин, у которой были большие зубы, надеясь с помощью Бокчо уговорить ее показать мне их. Но эта помощь оказалась лишнею. Дама эта, видя, что я интересуюсь ее зубами, с заметным удовольствием, даже с некоторою гордостью поспешила показать мне их, открыв чрезмерно рот, и даже дозволила мне сделать эскиз ее зубов. Все ее передние зубы были увеличены, хотя в различной степени, но два, соответствующих d incisores (оба средних левой стороны), в обеих челюстях были особенно велики. Кроме того, в нижней челюсти за увеличенными резцами правой стороны росли сзади по сверхкомплектному зубу (dentes proliferi). Это была первая и единственная женщина, у которой я здесь мог рассмотреть гипертрофированные зубы; другие две так же жеманились, как и женщины Тауи8.

 []

 []

   Женщины так теснились вперед, что мужчины нашли это неприличным и, громко что-то говоря, предложили им, как я предполагаю, выйти из хижины, причем один из туземцев замахнулся на них; женщины также возвысили голос и не хотели выйти. Чтобы отделаться от громкой перебранки, я роздал обеим партиям несколько кусков привезенного табаку и перешел к осматриванию хижины. Она была довольно объемиста: футов 40--50 длины и 25--30 ширины, сарае-образной постройки, освещалась четырьмя небольшими дверьми, по две в переднем и в заднем фасаде. Боковых стен почти что не было, так как крыша опускалась по сторонам до земли. Материалом для нее служили саговые листья. Два средних столба, подпиравшие конек, и другие сваи и перекладины доказывали, что на островах недостатка в хорошем дереве нет. По сторонам были устроены несколько высоких нар, на которых туземцы едят и спят; в разных местах висели горизонтально привешенные копья, между которыми некоторые были очень значительной длины (3 1/2--4 м) и тяжести, казалось, мало соответствующие росту и силе туземцев. Подобные же чересчур длинные и тяжелые копья я заметил в бай-баях9 на о. Вуап. Там мне объяснили, что их не берут в походы, а употребляют только для защиты самих бай в случае нападения. Они представляют там род крепостной артиллерии.
   Далее две пироги очень солидной и тщательной работы, разукрашенные привешенными в разных местах группами белых раковин, обратили на себя мое внимание. Я спросил, кто их строил, и получил ответ, что эти пироги не с архипелага Агомес, а из Каниес (группа Анахорет на картах), причем мне было указано человек на 5 туземцев как на жителей последней группы. Эти люди положительно ничем не отличались от туземцев Агомес.
   Таким образом, я одновременно получил несколько интересных сведений: что физически туземцы групп Агомес и Каниес принадлежат одному племени, что жители последней строят хорошие пироги и что жители обоих архипелагов находятся в сношениях между собою; я убедился также, что туземное имя группы, обозначенной на картах под именем Анахоретов и находящейся милях в 30 на север от Агомес,-- Каниес.
   Бокчо сообщил мне далее, что туземцы Каниес, выехав вечером, при рассвете находятся в виду островов Агомес и до полудня уже вытаскивают свои пироги на берег у селений последнего архипелага5*. Расспрашивая о положении Каниес, я воспользовался случаем, чтобы удостовериться в знакомстве туземцев с положением и именами других групп: Тауи10 и Ниниго, и получил удовлетворительные ответы касательно обеих, с прибавлением (переведенным Бокчо): "Men Ninigo no good men, steal cocoa-nut"6*. Рассказчики присоединяли к своим словам о Ниниго жесты метания копий, представляя происходящее при экспедициях островитян Ниниго на группу Агомес11.
   Кончив осмотр большой хижины, я пошел посмотреть деревню. Шесть или семь хижин всего стояли разбросанные между кокосовыми пальмами и несколькими банановыми деревьями. Они были невелики, четырехугольны, не стояли на сваях, и крыша по сторонам доходила почти до земли. Передний и задний фасады были сделаны из стеблей листьев саговой пальмы, а листья этой пальмы, перемешанные с листьями кокосовой, служили для крыши. Спереди крыша выступала немного, и под ее навесом находились у дверей высокие нары. Внутри царствовал полумрак, несмотря на яркий солнечный свет утра, и я с трудом мог разглядеть, что нары (2 или 3) внутри хижины были отделены перегородками из саговых листьев, так что хижина представлялась разделенною на несколько каморок. Общего пола не было, и очаг помещался между нарами на земле. Хижины, как и вся деревня и ее жители, которых тело было обезображено, кроме elephantiasis, также разными формами ichtyosis, разными нарывами и ранами, были грязны и непривлекательны. Хотя почти все женщины были или казались беременными, детей, за исключением 2 или 3 грудных, не было видно.
   Между утварью, состоящей из нескольких деревянных блюд и чаш, выскобленных скорлуп кокосовых орехов, калебас для хранения извести (необходимой при жевании пинанга), я заметил воткнутые в отверстия последних узкие ложки с весьма красивыми резными плоскими и широкими ручками. Резьба была a jour7* и представляла интересные образцы папуасского искусства и вкуса. Интересуясь этими первыми ступенями развития искусства и собирая при случае образчики его, я поспешил приобрести несколько экземпляров этих ложек12. Сравнивая их орнаменты между собою, я нашел их весьма сходными по характеру, хотя каждый экземпляр был не копия, а самостоятельный вариант основного рисунка. Я заметил также, что рисунок был одинаков, хотя и сложнее, с орнаментом, нататуированным на руках и ляжках женщин. Резьба была сделана помощью железного орудия, и спрошенный Бокчо подтвердил, что она сделана ножом.
   Был уже 12-й час, и очень жарко, так что мне не удалось взглянуть на плантацию, которая находилась на соседнем низком острове. Кроме таро, саговая пальма, которая, кажется, растет здесь в изобилии, доставляет туземцам главным образом пищу.
   Вернувшись на шкуну, я узнал, что тредор, который оставался здесь, избрал место для своей хижины на развалинах прошлогодней резиденции шкипера и что, так как постройка ее шла успешно, уже завтра к вечеру шкуна может быть готовою, чтобы сняться. Я, со своей стороны, не желая продолжить число дней моего пребывания на шкуне, решил не задерживать шкуну и, не теряя времени, отправиться на поиски другой деревни, которая должна была находиться где-то на главном острове архипелага Луб. Проезжая вдоль его западного берега, я снова заметил, но здесь на склоне холма, на значительной высоте, группу кокосовых пальм. Нет сомнения, что они могли попасть туда единственно при помощи человека и остались как памятник прежнего селения.
   После приблизительно часового плавания, направляясь к С, я заметил на низком месте между двумя холмами, между кокосовыми пальмами и низким кустарником несколько крыш и направился к берегу. Была низкая вода, и в этом месте большой коралловый риф мешал пристать к берегу у деревни. Чтобы попасть туда, надо было перескакивать с одного камня на другой и во многих местах, где каналы между коралловыми блоками были слишком широки, входить по колено в воду. Имея несколько ранок на ногах, не заживавших со времени стоянки в Пелау, я не хотел раздражать их ванною морской воды, а перебраться на берег на спинах туземцев, при значительном расстоянии от берега, было во многих отношениях неудобно, имея одного гребца (моего слугу, туземца Пелау) и множество мелких вещей в шлюбке, которые мне могли понадобиться на берегу. Раздать их для переноски туземцам было также рискованно, так как я был предупрежден прежде здесь жившим европейским тредором, что туземцы здесь весьма склонны к воровству.

 []

   Видя, что я не выхожу из шлюбки, вся толпа мужчин, собравшаяся на берегу, направилась к шлюбке, и скоро объекты наблюдения обступили меня в значительном числе. Я сперва попробовал поочередно мерить их головы и рассматривать их зубы, показывая на куски табака, на который они очень падки. Однако же процедура измерения, казалось, их очень озадачивала, и, приняв серьезный вид (сжимая и закусывая губы), далеко не все решались подчиниться ей. Я, как бы не замечая измененное настроение духа, продолжал мерить и записывать или, одной рукой раздвигая более послушные губы, чертить эскизы их зубов.
   Мне удалось сделать при этом важное приобретение; видя, что я меряю и рисую большие зубы у некоторых, которые имели их, один из туземцев вынул из мешка, висевшего у него на левом плече и содержавшего разные мелочи {Не лишено значения и характеристично, что даже в мелочах туземцы Тауи и Агомес показывают сходство с папуасами Новой Гвинеи; так, например, этот мешок, который на Берегу Маклая называется "гун", или "тельгун", имеет одинаковое назначение и носится всеми одинаковым образом; другой, весьма небольшой -- "ямби" (на Берегу Маклая), висит на шее. Подобных согласований я заметил много в их украшениях, костюме и образе жизни.}, тщательно завернутые два кусочка большого зуба и показал мне их, но не давая мне их в руки. Я сейчас же вылил холодный чай -- питье, которое обыкновенно сопровождает меня при экскурсиях, и в свою очередь показал пустую бутылку8* туземцу, который сейчас же передал мне куски зуба, вероятно, своего родственника, так как его зубы не были гипертрофированы. Я был очень обрадован этим приобретением, которое даст мне возможность гистологически познакомиться с этою аномалиею {Но так как это исследование для меня лично может остаться еще долго одним желанием, то я решил послать эти обломки зуба при моем письме об этом предмете г. проф. Вирхову.}.
   Мое удовольствие отразилось даже на туземцах (вообще дикие часто бывают хорошими наблюдателями и очень удачно приноравливаются к расположению духа белого, с которым имеют дело), они стали болтать и смеяться. И здесь, как на островах Тауи, мне случилось заметить довольно курьезное обыкновение, которого настоящее значение осталось мне неясным. Когда я говорил или приказывал, обращаясь к моему слуге, один из туземцев подхватывал одно из моих слов (чаще последнее) и, как только я кончал мою фразу, подражая даже интонации моего голоса, повторял его, обыкновенно очень хорошо выговаривая его. При этом он поглядывал на меня, как бы желая сказать: "Вишь, какой я хитрый, умею говорить по-твоему!" Не было и тени, чтобы туземцы это делали с намерением передразнить меня.
   Между обступившими шлюбку туземцами был один юноша, который внешностью резко отличался от прочих. У него были вьющиеся, но не курчавые (папуасские) волосы, и цвет его кожи немного светлее кожи туземцев Агомес. Его невозможно было смешать с меланезийским населением архипелага.
   Зная, что европейские шкиперы и тредоры уже много лет привозят сюда туземцев Микронезии для ловли и приготовления трепанга, я повторил, указывая на этого человека: "Вуап? Яп? Пелау?" Меня сейчас же поняли и отвечали: "Ниниго! Ниниго!", затем последовала пантомима метаний копий, которую дополнил житель Агомеса, стоявший рядом с туземцем Ниниго, охватив последнего за обе руки. Было ясно, что это был военнопленный, взятый во время экспедиции туземцев Ниниго на эту группу, об которой я уже слыхал утром от Бокчо. Осматривая помощью бинокля деревню, которой имя я не мог узнать (туземцы не поняли моих вопросов), я заметил, что почти все хижины были вновь выстроены и стволы многих деревьев и кокосовых пальм были черны от огня. Несомненно, это были следы бывшего пожара. Я припомнил при этом слышанный на островах Яп и Пелау рассказ о совершенных подвигах белыми на группе Агомес и убедился, вечером вернувшись на шкуну, из рассказа Бокчо и одного из тредоров, знавшего это дело, что именно эта деревня была сценою этого происшествия {*}.
   {* Вот содержание этого эпизода, который передаю, компилируя его из рассказов многих европейцев, которые были даже отчасти причастны к делу или слышали о нем от действовавших лиц. Несколько лет тому назад (1872 или 1873 г.) пришла сюда для ловли трепанга с туземцами о. Яп шкуна "Орел" под американским флагом. Чтобы иметь свежую провизию, шкипер Бурдет, или Бёрд (рассказчики различно называли его), посылал несколько раз своих людей на берег за кокосовыми орехами, а главное за таро на плантации туземцев, которых он и не думал спрашивать о том позволения. Когда же последние явились к нему с претензиями, но соглашались принять небольшое вознаграждение за уже взятое и предлагали сами привозить ему таро и кокосы, шкипер рассердился и отвечал им, что он и не думает платить им за забранное и впредь будет посылать своих людей, когда ему что понадобится, и, как род вызова туземцам, прибавил, что завтра же он отправится на берег и посмотрит, кто запретит ему брать, что ему вздумается. На другое утро шкипер действительно приказал 20 туземцам Япа вооружиться копьями и отправился с ними на берег. Не прошло и часа, как никого из всей партии не осталось в живых; что видя, штурман, родом голландец, счел за более безопасное перепилить якорную цепь и, поставив паруса, выйти в море. Штурман не обладал значительными сведениями мореплавателя, однако же счастливо довел шкуну до о. Яп, но здесь имел несчастие (или, как говорят другие, умышленно сделал это, чтобы разделаться с нею) разбить ее о коралловый риф в одном из проходов к острову. Этот человек и теперь живет на о. Вуап. где известен как горький пьяница и ловкий тредор.
   Случай шкипера "Орла" окольными путями дошел до сведения прессы в европейских колониях, причем, как водится, без прикрас и выдумок дело не обошлось. К истории убийства шкипера приплели обстоятельство, что не все были убиты туземцами и что некоторые из участников экспедиции, между которыми находилась белая женщина или белый ребенок, остаются в плену у черных и т. п. Австралийское правительство сочло долгом послать в архипелаг Агомес канонерскую лодку с приказом разузнать дело и освободить несчастных пленных. Когда канонерская лодка пришла в Агомес, на группе жил европейский тредор Том Шоу (о котором будет речь ниже), который разъяснил командиру канонерской лодки выше приведенный случай и убедил его. что никакой женщины или ребенка в плену у туземцев нет. Сообразно со своею инструкцией командир потребовал тогда от туземцев выдачи убийцы шкипера Бурдета, или Бёрда, и назначил срок исполнения своего требования, грозя в противном случае сжечь деревню. Туземцы, перепуганные приходом военного судна, не имея почти никакого правительства, не привыкшие к такой процедуре, не явились в назначенный день с требуемым соплеменником, а попрятались по островам в лесу. Обождав немного и видя, что никто не является, командир счел своею обязанностью внушить туземцам святой страх к приказаниям представителей Ее Королевского Британского Величества и исполнить свою угрозу. Он послал десант на берег, к которому присоединилась часть экипажа находившейся в то время в архипелаге германской шкуны или брига. Соединенные австралийско-германские силы, войдя в покинутую деревню, зажгли хижины и не нашли другого дела, как забрать с собою всех свиней, которых могли словить в деревне. Через несколько дней командиру удалось захватить убийцу шкипера, которого местопребывание в лесу было выдано одним из его соплеменников. Об участи этого последнего, который был увезен канонерскою лодкою, один из рассказчиков уверял, что, чтобы не возиться далее с этим делом, ему была дана нарочно возможность сбежать у о. Амаката (герцога Йоркского на картах), мимо которого проходила на возвратном пути канонерская лодка13.
   Прибавлять размышления о поведении шкипера Бёрда считаю лишним, но замечу, что подобное непризнание права туземцев на их собственность и работу -- случаи ежедневные на островах Тихого океана и что даже в этом провиняются не единственно полуграмотные или малообразованные шкипера разных мелких судов, а даже командиры военных судов. Мне был передан достоверный факт (к сожалению, без передачи имен), что испанское военное судно на пути в Манилу зашло на группу Улеай и (испанцы), желая запастись дровами для топки машины, вырубили значительное число хлебных деревьев, несмотря на то, что на острове другой растительности было немало. Командир не принял в соображение, что лишает тем туземцев большей части их пропитания, которое на островах Тихого океана не слишком обильно.
   На другой случай я наткнулся в архипелаге Пелау, где в Короре айбадул жалобным тоном рассказывал мне, что недавно (кажется, даже в 1876 г.) немецкое военное судно послало партию матросов на берег, которая перестреляла для доставления свежей провизии экипажу всех коров (за исключением одной), которые были много лет тому назад привезены в подарок туземцам Корора (как мне говорил айбадул) за помощь, оказанную капитану Вильсонуi4. Айбадул жалостливо добавил: "Man of ware take, no pay"9* (я предполагаю, что в последнем случае вышло какое-нибудь недоразумение, не считая возможным, чтобы военное судно в деле нескольких долларов нарушило бы так явно права собственности).}
   Собиралась гроза и становилось поздно, почему, посмотрев еще на физиономию юноши с Ниниго и сравнив ее с лицами окружающих его, я отправился в обратный путь. Но дождя не избежал и, промокнув, прибыл на шкуну.
   Замечу, что при обеих встречах с туземцами Агомес я не мог убедиться, что есть между ними начальник, который бы пользовался общим послушанием и почетом; хотя тредор, который прежде жил здесь, называл мне одного человека, прибавляя, что это "king", но я думаю (что уже заметил, говоря об о. Тауи), что этот человек ни de jure имеет право на этот титул, ни по выбору, ни по наследству, а пользуется de facto большим влиянием и властью над своими соплеменниками, <выделяясь> своими качествами и энергиею.
   Июня 12. Заметив уже вчера, что на шкуне и около строящейся хижины толпится почти все население архипелага, по крайней мере почти все мужское, я предпочел остаться этот день на шкуне, тем более что из ответов туземцев я не мог убедиться в существовании третьей деревни. Кажется, она теперь покинута, потому что большая часть населения вымерла.
   Наблюдая туземцев, я имел случай констатировать и здесь, как и на о. Тауи, одну характеристическую особенность, о которой буду говорить ниже; смерил несколько голов и сделал несколько эскизов13.
   Туземцы здесь, как уже заметил, почти не носят украшений и весьма мало заботятся о своей внешности, что особенно заметно, если посмотреть на состояние волос голов и бороды; волоса принимают вид такой, что поверхностный наблюдатель мог бы объяснить его конституционною особенностью. Известно, что волосы папуасов, вырастая и достигнув известную длину, собираются в мелкие компактные локоны {"Grains de poivre" -- французов, "tufs" -- англичан.}, которые при дальнейшем росте и при малом уходе за ними (редком расчесывании) принимают вид длинных свертков, которые окружают голову как род толстой бахромы {"Especes des torsades dures qui ressemblent a de grosses frauges" 10* (Instructions generates pour les recherches anthropologiques. Rediges par M. P. Broca. Paris, 1865. P. 58) или "pipes"11* -- у английских авторов.}. Можно было бы написать целый том текста и издать целый атлас рисунков, трактующий и представляющий о росте волос у папуасов и о физиономии, которую они принимают, предоставленные сами себе или подвергнутые разным искусственным манипуляциям. Эти последние, оставаясь часто неизвестными путешественнику, составляют отчасти причину разноголосицы у авторов, писавших о волосах папуасов, меланезийцев, негритосов, готтентотов.
   Туземцы Агомес мало ухаживают за волосами, не расчесывают их довольно часто, хотя классический папуасский гребень обыкновенно торчит спереди или сбоку в их волосах; не разбирают отдельные локоны, так что вышеупомянутая "бахрома" скатывается в очень неравные свертки, между которыми некоторые, достигая значительной длины, висят неравномерно вокруг головы и у подбородка. На спиральных локонах нанизаны щеткообразно или болтаются только на концах их скатанные комки черной массы, состоящей из черной земли {Черная земля "куму", употребляемая на Берегу Маклая для этой же цели, как и для окрашивания кожи, состоит из пиролюзита (MnCb) с примесью незначительного количества окиси железа. Г-н Эвервейн в Батавии был настолько любезен, что сделал для меня химический анализ привезенного образчика "куму".} с примесью кокосового масла, которым тестом папуасы часто смазывают свои волоса. Нередко 3/4 всей куафюры состоит из веществ, посторонних волосам, так как туземцы не жалеют черной земли для такого украшения; иногда вся "бахрома" (длинные спиральные локоны) превращена в массивные привески, часто в палец толщины, состоящие из черной земли, выпавших волос и разных предметов, случайно запутавшихся или прицепившихся к волосам. Так как черная масса ссыхается, то эти привески часто поломаны, и собственно волоса в них играют ту же роль, как тонкий фитиль, сдерживающий куски свечи, сломанной во многих местах. Я сожалею, что не могу приложить к этому описанию эскиз одного такого субъекта, который дополнил бы значительно эти строки.

 []

   Одному из туземцев я обрезал два экземпляра такой бахромы: один, который болтался у него за ухом, другой, который образовался из волос бороды {Первый экземпляр имел длину 47 см и весил 12 г, второй имел длину 22 см и весу 5 г.}. Этот человек, казалось, остался доволен, что я освободил его от двух лишних прибавок его особы, и несмотря на общее здесь попрошайство при каждом случае, не спросил у меня ничего за эти две пробы для моей антропологической коллекции. Я думаю, что во многих случаях неимение удобных средств брить или резать волоса {Сакаи Малайского п-ова, как я сам видел, обжигают длинные концы своих волос горяшею головешкой, рискуя спалить при этом всю свою куафюру. Островитяне Пелау в деревнях, где ножницы еще <не> вошли в употребление, еще и теперь, как в прежнее время, избавляются от слишком богатой растительности около Symphysis pubis, также обжигая их.} влияет значительно на форму и обычай ношения их; так, например, часто встречающиеся здесь длинные бороды и неношение их на о. Тауи может быть всего проще объяснено отсутствием здесь такого подходящего материала для туземных бритв, как обсидиан на последнем острову.
   Толпа различным образом окрашенных, носящих множество разных украшений папуасов или красиво и обильно татуированных полинезийцев производит подобное впечатление, как пестрая толпа разодетых европейцев {Одно из различий то, что между первыми разукрашены более мужчины, у вторых женщины значительно более разодеты.}, делает впечатление довольства и обилия, между тем как растрепанные, грязные, не имеющие никаких украшений группы туземцев Агомес представляют вид нищеты, точно так же, как нищенская одежда и лохмотья в Европе {На Новой Гвинее (на Берегу Маклая) молодежь, особенно в многолюдных деревнях, конкурирует между собою и каждый день, после непродолжительной своей работы, наряжается: надевает множество украшений, окрашивает волоса и тело красною землею. Я много раз наблюдал, как деревня мигом принимает праздничный вид.}.
   Доказательством, что туземцам здесь не особенно хорошо живется, служит то, что они не прочь при случае покинуть архипелаг и даже на европейских судах, которое обстоятельство в свою очередь свидетельствует, что туземцы Агомес уже давно привыкли к виду белых и имеют с ними дело.
   Так как по случаю дурного обращения шкипера шкуны с людьми мы постепенно лишились 4 матросов (из 5), из которых последний, очень деятельный и толковый малаец, сбежал на о. Тауи, то шкиперу было весьма важно пополнить немного комплект рабочих рук даже такими малосведущими моряками, как туземцы Агомес, попадающие в первый раз на европейское судно и не знающие английского языка. При помощи обещаний шкипер нашел двух охотников, которым Бокчо не описал, вероятно, того, что ему пришлось вытерпеть на шкуне, и которые через несколько дней заметят, что если им худо было жить у себя, то, попав на шкуну, попали из огня в полымя.
   Мы снялись к вечеру и направились к группе Ниниго.
  
   1* Король (англ.).
   2* Коньяк (англ.).
   3* В рукописи: на ещё ночь. Исправлено по черновику.
   4* Да (англ.).
   5* В рукописи неточность: острова.
   6* Люди Ниниго нехорошие, крадут кокосовые орехи (ломаный англ.).
   7* Ажурная (франц.).
   8* В рукописи: ее. Исправлено по черновику.
   9* Военный корабль берет, не платит (ломаный англ.).
   10* Ряд твердых витых шнурков, напоминающих толстую бахрому (франц.).
   11* Трубки (англ.).
  

Группа Ниниго

(13--17 июня)

  
   <Июня> 13-го. К рассвету открылся небольшой низкий остров Ла Ванделла милях в 30 от группы Агомес. Ветер был весьма слаб, так что мы еле подвигались вдоль северо-восточной стороны группы. Проходя медленно мимо множества маленьких низких островков, которых в продолжение для я насчитал 58 (это число только приблизительное, так как при низкости и однообразности островков я весьма легко мог ошибиться), на одном только заметил кокосовую пальму, на других (на северной стороне группы) их не было, и также, несмотря на внимательный осмотр помощью хорошего бинокля, я не мог рассмотреть ни одного селения, ни одной хижины, хотя вдали между островами мы заметили несколько парусов, которые все направлялись на противоположную сторону лагуны; очевидно, что туземцы при виде приближающейся шкуны искали безопасности в бегстве. (Несколько месяцев тому назад шкипер одной американской шкуны увез насильно 3 туземцев, забрав их вместе с их пирогою. 4 женщин, также вывезенных немецким шкипером несколько лет тому назад и оставленных в архипелаге Пелау, я видел в Короре. Одним словом, похищение жителей этой группы европейскими судами -- дело часто повторявшееся и повторяющееся).
   Зная, что Бугенвилю не удалось достать дна, что, по его словам, <лоты>1 между коралловыми рифами опускаются в чрезмерную глубину2, я думал, что нам придется искать якорную стоянку, и удивился, когда к 3 часам, подойдя к северной оконечности группы, без долгих поисков мы стали на якорь на 10 саженях глубины. При нашем приближении две пироги отплыли от обращенной к лагуне стороны ближайшего островка. В одном месте у оконечности острова виднеется дым около нескольких низких хижин. Я отправился к тому месту, не надеясь застать жителей, но чтобы видеть их жилища.
   Шкипер рассказывал мне, что туземцы этой группы живут в пещерах и при приближении европейского судна скрываются под землею. Этот рассказ, напомнивший мне, что я слышал на о. Таити об островитянах Помоту 3, не оказался -- по крайней мере для островов, которые я посетил -- верным.
   В нескольких шагах от берега [...] {На этом текст рукописи обрывается.}
  

"Читая мои письма..."

  
   Читая мои письма, многие читатели подумают, как 1* приятно переезжать с одного острова на другой, прогуливаться по деревням, осматривать жилища туземцев, мерить их головы или зубы.
   Я не скажу, чтобы моя работа была бы сложна и требовала бы такого терпения и внимания, но и собственно переезды с одного острова на другой могут предст[авить] иногда такие компликации, что читатель даже из самых кратких описаний может убедиться, что мой путь не был усыпан розами.
   Не желая надоедать длинным повествованием, скажу в нескольких словах самую суть приключившихся неприятных случайностей2*. Шкипер шкуны1 оказался человеком весьма жестокого и грубого характера3*. Обращение его с тредорами, доходи[вшее] иногда до драки, заставило меня почти не выходить из каюты. Раз даже ссора приняла такой характер, что я мог предположить, что последние (их было 4) выкинут его за борт, хотя такого купания он бы стоил во многих отношениях, и принял4* на себя роль миротворца. Я уже не говорю о его обращении с туземцами, между которыми ходят рассказы о нем самого серьезного свойства.
   Меня уверяли туземцы о. Япа, что во время его последней поездки с целью ловли трепанга, когда истощенные работой и недостаточной пищей их соотечественники были больны и много больных умерло во время перехода, был случай, что одного больного этот шкипер выбросил живым за борт2. Разумеется, плавание с таким шкипером представляет столько неприятностей5*, что нетрудно себе представить, что план6* путешествия по берегам Новой Британии, Новой Ирландии и Соломонову архипелагу канул в воду; ежедневность и назойливость таких столкновений разного рода между населением шкуны и шкипером, чего я поневоле должен быть свидетелем, мне так надоела и опротивела, что мне серьезно пришла мысль остаться на одном из островов и выждать другого судна, чтобы продолжать бы путь7*. Но физиономии островов Агомес и Ниниго заставляли предполагать нездоровый климат и вместе с тем весьма мало шансов скоро выбраться оттуда.
   Я решил, собрав последнее истощившееся терпение, дотянуть еще несколько дней и добраться до моего Берега8*.
   Передавая письма для доставки их в Сингапур такой личности, как шкипер, было весьма неприятно, не имея полной уверенности, что они действительно достигнут назначения.
   Но особенно досадно мне было быть в необходимости отложить на неопределенное время9* предположенное путешествие на острова Меланезии. Итак, мне кажется, читатель бы не сомневался, что при моем путешествии я частенько должен был найти между интересным и новым, что non sono tutte rosse10*.
  
   1* Далее было: легко и.
   2* Далее было: во время этого путешествия.
   3* Далее было: Обращение его с матросами (яванцами) заставило их при удобных случаях сбежать и считать себя счастливыми, лишаясь даже заслуженного жалования.
   4* В рукописи: принять.
   5* Далее было: хотя мелочных.
   6* Далее было: продолжения.
   7* Далее было: или даже не отступить перед денежными жертвами.
   8* Далее было: хотя особенно неприятно было мне.
   9* Далее было: мое.
   10* Не все было прекрасно (итал.).
  

ВТОРОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ НА БЕРЕГ МАКЛАЯ В 1876-1877гг.

Второе пребывание на Берегу Маклая (июнь 1876 г.-- ноябрь 1877 г.)

1876 г.

  
   Июнь. Прибыл 27 июня на маленькой шхуне под английским флагом по имени "Sea Bird"1. Заметил значительное изменение физиономий высоких вершин гор.
   Туземцы были очень обрадованы, но нисколько не изумлены моему приезду, будучи вполне уверены, что я сдержу слово2. Когда я съехал на берег в Горенду, в непродолжительном времени туземцы соседних деревень, не исключая женщин и детей, сбежались приветствовать меня. Многие плакали, и все население казалось очень возбужденным моим возвращением. Я не досчитался нескольких стариков -- они умерли в моем отсутствии, но зато многие мальчики были уже почти что взрослыми людьми, а между молодыми женщинами, ожидавшими быть скоро матерями, я узнал нескольких, которых оставил маленькими девочками.
   Жители ближайших деревень упрашивали меня поселиться в их деревне, я же, как и в 1871 г., предпочел не жить в одной из деревень, а устроиться в некотором расстоянии от них. Осмотрев местность около Торенду, а затем около Бонгу, я остановился на мыске у самой деревни Бонгу, и на другой же день туземцы, под руководством моих слуг и плотника со шхуны, стали расчищать место для моего дома и широкую дорогу от улеу к площадке, выбранной мною3. В этот раз небольшой деревянный дом в разобранном виде был привезен мною из Сингапура; но сваи, на которых он должен был стоять, весь остов его, а также и крыша были сделаны уже на месте, в Новой Гвинее. К сожалению, нежелание задержать слишком долго шхуну и вместе с тем воспользоваться услугами плотника принудило меня не обращать достаточно внимания на качество дерева, почему оно очень скоро пришло в негодность, главным образом от белых муравьев, больших врагов деревянных построек в этой части света4. Здесь, однако ж, на Берегу Маклая, немало видов деревьев, которые противостоят этому насекомому, но достаточного количества их нельзя было добыть за короткое время.

 []

 []

   Июль. На 6-й день дом мой был окончен (в постройке его, кроме меня, принимали участие двое европейцев, двое из моих слуг, несколько десятков папуасов, переносивших срубленные стволы деревьев и крывших крышу, а также несколько десятков женщин, очень усердно расчищавших мелкий кустарник вокруг дома). Вследствие того, что сваи, на которых стоял дом, были около 2 м вышины, я обратил нижний этаж в большую кладовую, в которую были перенесены мои вещи (около 70 ящиков, корзин и тюков разной величины), и я мог отпустить шхуну 4 июля. При помощи моих трех слуг, из которых один был малаец и служил поваром, а при случае и портным, а двое -- микронезийцы, туземцы Пелау, и нескольких жителей Бонгу я скоро привел мою новогвинейскую усадьбу в надлежащий вид и устроился довольно комфортабельно. Очень интересные сведения я получил от туземцев о бывших в мое отсутствие землетрясениях. Как я уже сказал выше, изменение вида вершин Мана-Боро-Боро (горы Финистер) поразило меня при моем возвращении на этот берег. До моего отъезда (в декабре 1872 г.) растительность покрывала самые высокие вершины; теперь же во многих местах вершины и крутые скаты оказываются совершенно голыми. Туземцы рассказали мне, что во время моего отсутствия несколько раз повторялись землетрясения на берегу и в горах, причем немало жителей в деревнях было убито упавшими кокосовыми деревьями, которые, падая, разрушали хижины. Береговые деревни пострадали главным образом от необыкновенно больших волн, которые следовали за землетрясением, вырывали деревья и уносили с собою хижины, более близкие к берегу.
   При этом я узнал далее от туземцев, что давно, еще до моего приезда в 1871 г., целая деревня, по имени Аралу, находившаяся недалеко от морского берега, между реками Габенеу и Коли, была совершенно смыта громадною волною вместе со всеми жителями. Так как это случилось ночью, все жители погибли, только несколько мужчин, бывшие случайно в гостях в другой деревне, остались в живых, но не захотели вернуться жить на старое место и переселились в Гумбу, которая избежала разрушения, будучи построена далее от берега, чем Аралу5. Разрушение этой деревни хорошо помнят даже не очень старые люди, и я полагаю, что это случилось около 1855--1856 гг. {Мне сказали на молодого туземца, который только что родился, когда случилась катастрофа в Аралу; ему не могло быть более 20 лет.} После этой катастрофы в соседних местностях случилось много заболеваний, окончившихся смертью. Это последнее обстоятельство произошло, я полагаю, от разложения органических остатков, выброшенных на берег волнами и гнивших на солнце {Подобный же пример случился на о. Луб в 1875 г. и был сообщен мною в моем письме имп. Русскому геогр. обществу, напечатанном в "Известиях" общества в томе XV, стр. 436.}.
   Это было время, когда туземцы Берега Маклая жгут унан. Вместе со множеством экземпляров Perameles мне принесли один экземпляр тиболя (Macropus tibol Mel.), для которого я устроил род клетки, желая сохранить его живым. Туземцы различают два вида тиболя, называя одного "и-тиболь", а другого -- "валь-тиболь". (речного и приморского тиболя). Первый из них, т. е. речной тиболь, должен быть больше ростом и редко достается туземцам. Последние уверяют, что тиболь ест иногда рыбу7.
   Август. 2-го собрался идти в Марагум-Мана8, а затем 5-го в деревню Рай9. Везде в горах заметны были следы землетрясений в виде длинных довольно глубоких трещин, расселин и обвалов. 8-го предпринял экскурсию вверх по реке Габенеу. После 4 часов ходьбы русло поднимается приблизительно на 300 ф. выше уровня моря10.
   12-го экскурсия на Пик Константин11.
   23-го отправился на о. Били-Били, где туземцы построили мне хижину, темную, но прохладную, на месте, называемом Аиру, и куда я думаю приезжать от времени до времени12. Вернувшись в Бонгу, я посетил деревни Энглам-Мана, Сегуана-Мана и Самбуль-Мана. Все эти деревни не отличаются значительно друг от друга ни характером построек, ни типом и внешним видом жителей. Собрал при этой экскурсии значительное число черепов, а также разузнал довольно много интересных данных по этнологии горных жителей13.
   Сентябрь. Экскурсия в Бан-Мана, Сандингби-Мана, Бурам-Мана, Манигба-Мана и Колику-Мана. Результатом этих экскурсий было прибавление материалов по этнологии, черепов папуасских для коллекций и несколько дней лихорадки14.
   20 сентября. Был в Гарагасси, где все очень заросло15. Из посаженных кокосовых пальм только 6 принялись. На большом кенгаре еще крепко держится оставленная клипером "Изумруд" медная доска, хотя красное дерево съедено отчасти муравьями. Я укрепил ее, вбив несколько гвоздей16. Все сваи моей хижины были до того изъедены муравьями, что легкого толчка ногою было достаточно, чтобы повалить их. В Гарагасси гораздо больше птиц, чем около моего нового дома близ Бонгу, и знакомые крики их живо напомнили мне мою жизнь в этой местности в 1871--1872 гг. Распорядился, чтобы Мбыу, мой слуга из Пелау, и несколько жителей Горенду расчистили бы площадку на месте моей бывшей хижины и около растущих там кокосовых пальм.

 []

   Октябрь. Благодаря моему теперешнему помещению, гораздо более удобному, чем в Гарагасси, я могу заниматься сравнительно-анатомическими работами. Вообще комфорт (лучшее помещение и трое слуг) благоприятно действует на здоровье. В конце сентября и в начале октября был снят первый сбор кукурузы, которую я посеял в июле месяце. Затем я посеял ее снова и множество семян разнообразных полезных растений, привезенных в этот раз. Вокруг моей хижины я посадил 22 кокосовые пальмы, которые все принялись17.
   Небольшие ранки на ногах, вследствие ушибов о пни, камни, трения обуви и т. п., превращаются здесь при небрежности обращения с ними, а главное от действия на них морской воды, от которой нельзя уберечься, мало-помалу в значительные, хотя и поверхностные раны, которые долго не заживают и часто очень болят. Они не раз удерживали меня от экскурсий и заставляют частенько сидеть дома.
   Кроме письменной работы, я нахожу возможным заниматься антропологическими измерениями. В Гарагасси это было немыслимо, теперь же туземцы достаточно привыкли ко мне и не видят ничего опасного для себя при этих манипуляциях над их личностями. Не нахожу, однако ж, удобным мерить женщин; мужчины здесь ревнивы, а я не желаю с моей стороны подать повод к недоразумениям, к тому же измерения женщин сопряжены с слишком большой возней: уговариваниями, глупыми возражениями и т. д. Одним словом: в этом случае le jeu ne vaut pas la chandelle1*.
   В Бонгу был большой "ай", в котором принимали участие и женщины (что я увидал в первый раз); процессия возвращения "ая" в деревню представляла очень характерное зрелище, которое стоило бы нарисовать18.
   Узнал подробности операции "у-ровар", или "мулум" (обрезание). Почти все "улео-тамо" следуют этому обычаю (за исключением некоторых из островов архипелага Довольных людей), но почти что все горные жители не признают его19.
   Ноябрь. Часто хворал лихорадкой, и раны на ногах плохо заживают. Когда было возможно, занимался сравнительно-анатомическими работами, а то читал. Боль от ран бывает по ночам так значительна, что приходится принимать хлорал, чтобы спать.
   Когда температура по утрам спускается до 21°, то я ощущаю положительно холод, совершенно, как и туземцы, которые дрожат при этом всем телом.
   5 декабря. После многодневных приготовлений сегодня начался "мун" в Бонгу, самый значительный, который мне пришлось до сих пор видеть, почему я постараюсь описать его20.
   Декабрь. Состояние моих ног заставляет сидеть дома.
   22 декабря. Курьезная сцена произошла сегодня в Бонгу. Как я уже не раз говорил, днем по деревням людей в обыкновенное время не бывает: мужчины или в других деревнях, на охоте, на рыбной ловле, в лесу или на плантации; женщины с детьми, большими и малыми, также на плантациях. Возвращаются они перед заходом солнца. Зная это, а также и то, что мун уже кончился несколько дней назад, мы были удивлены, услышав несколько громких поспешных ударов в барум, который сзывал людей с плантации в деревню. Я отправился также туда и был там один из первых.
   Подоспевший ко мне Буа рассказал мне следующее, а в это время из хижины Лако неслись крики его жены. Дело было вот в чем: Лако, вернувшись раньше обыкновенного в деревню, застал затворенной в своей хижине жену, но не одну, а в обществе Калеу, молодого неженатого человека лет 22. Туземцы вообще ходят так тихо, что виновные были застигнуты совершенно врасплох. Калеу, побитый или нет, не знаю, выбрался из хижины Лако, который начал тузить жену. Он на минуту оставил ее, чтобы созвать с помощью барума своих друзей. Когда я пришел, Калеу стоял, потупившись, около своей хижины, а Лако продолжал чинить расправу в своей. Наконец, он выскочил, вооруженный луком и стрелами, и, оглядев кругом присутствующих, которых уже набралась целая толпа, увидел Калеу; тогда он остановился и стал выбирать стрелу для расправы. В то же время один туземец подал и Калеу лук и несколько стрел.
   Смотря на Лако и на крайнее его возбуждение, я не думал, что он в состоянии попасть в противника, и действительно стрела пролетела далеко от Калеу, который стоял, не шевелясь, ожидая экзекуции. И другая стрела не попала в цель, так как Калеу вовремя отскочил в сторону, после чего Калеу не стал ждать третьей и быстро скрылся. Стрелял ли он в Лако или нет, я сам не заметил, я следил за первым. Мне, однако ж, сказали, что он выстрелил раз и не попал. По уходе Калеу ярость Лако обратилась на хижину последнего. Он стал рвать крышу и ломать стены ее; здесь туземцы нашли подходящим вмешаться и постарались отвести его в сторону.
   На другой же день я застал противников дружелюбно сидящих у берега моря и курящих одну и ту же сигару. Увидя меня, оба захохотали: "А ты вчера видел?" -- спросил меня Лако. "Видел",-- отвечал я. "А что ж сегодня Калеу -- хороший или дурной человек?" -- захотел я знать. "О, хороший, хороший",-- заявил Лако, между тем как Калеу говорил то же о своем сопернике.
   На тропинке в Бонгу я встретил Унделя и указал ему на сидящих Лако и Калеу. Ундель сказал мне, что Лако прогнал свою жену, которая живет теперь в хижине Калеу, причем он прибавил известную пантомиму и громко рассмеялся.
   Однако ж такие случайности происходят очень не часто; это всего третья, о которой я узнал.

 []

  

1877 г.

  
   Январь. Мои наблюдения по антропологии подвигаются довольно хорошо. Волоса новорожденных не курчавы. До сих пор измерил 102 головы мужчин, 31 -- женщин и 14 -- детей. Ноги, руки и ногти туземцев21.
   Пример, как европейские произведения легко вытесняют туземные традиционные украшения. Экскурсия в Бурам-Мана22.
   Февраль. Пребывание в Аиру и экскурсия в архипелаг Довольных людей, а также в деревню Эремпи23.
   Тревога людей Бонгу вследствие "Булу-Рибут" около моей хижины24.
   Ноги все еще сильно болят.
   Март25. Свадьба Мукао26. Разговор с Бугаем "тамо-муен-муен сен гена арен!"27.
   Апрель. Забрал "пат Горенду", потому что "тамо Горенду дигар таталь" (Дигу жаловался, что Бугай забрал "пат Горенду")28.
   Убеждение о моей глубокой старости29.
   Западня для диких свиней30.
   Отвращение к пище31.
   Май. Экскурсия в Аиру и на острова Довольных людей32.
   Смерть жены Моте33.
   Июнь. Экскурсия в Гориму34.
   Трепанг оказывается действительно очень вкусным35.
   Июль. Экскурсия вдоль берега до деревни Телят, а затем на гору Сирул36.
   Смерть Вангума, а затем неожиданная смерть маленького Туя.
   Туземцы хотят войну. Мой отказ37.
   Август. Мой второй дом кончен38.
   Большие бананы, так наз. мога-биган, весят около 500 grm.
   Кусок каменного угля из реки и отзывы Буа о его нахождении39.
   Сентябрь. "Мун" в Богати. Головные украшения40.
   Привезенные семена, посеянные на плантациях туземцев, хорошо растут. Плавающие крокодилы часто переплывают большие расстояния залива.
   Октябрь. Похороны Танока в Гумбу41. Люди Горенду действительно думают выселиться.
   Ноябрь. Недобросовестность моих людей, которые крадут вещи для вымена на них разных предметов туземцев; не будучи в хороших отношениях друг с другом, один день М. приходит сказать, что С. крадет, на другой С. показывает, что М. обкрадывает42.
   6 ноября. Приход шхуны "Flower of Yarrow".
   9 ноября. Смерть и похороны матроса Абу.
   10 ноября. Около 6 часов вечера подняли якорь. Оставил много вещей в доме, который я запер и предоставил охранять людям Бонгу.

 []

  

Экскурсия на пик Константин43

  
   12 августа. Когда к 9 часам утра в своей дынге44 я отправился в Богати, вся гора Тайо с пиком Константин была ясно видна. Нигде ни облачка.
   При порядочном ветре в полтора часа прибыл в Богати. Встретившие меня туземцы перенесли вещи в хижину Коды-Боро. Они мне сказали, что уже слишком поздно, чтобы идти на гору, и следует подождать до завтра.
   13 августа. Поднял людей в 3 часа утра. Напившись кофе и распределив вещи между несколькими носильщиками, отправился при свете неполной луны сперва по лесной тропинке, а затем по высохшему ложу реки Иор. Хотя было темно и дорога неудобна, я, однако ж, ни разу не споткнулся. Начинаю делаться в этом отношении папуасом. Когда рассвело, я записал имена моих спутников, которых оказалось 34 человека45.
   Не взяв провизии, пришлось зайти в деревню Ярю (810 ф. над уровнем моря).
   Моим спутникам очень не хотелось идти далее в горы, но я не обратил на это внимания, тем более что людей у меня было раз в пять более, чем было нужно. К каравану присоединилось несколько человек из деревни Ярю. Мы продолжали следовать по ложу реки, т. е. по булыжникам; в некоторых местах (у порогов) пришлось карабкаться вверх по гладким мокрым камням. Вообще дорога была не особенно хороша. В третьем часу пошел дождь, и все горы были покрыты облаками; идти поэтому вперед было не к спеху. Я сказал туземцам, чтобы они строили шалаш, а сам расположился на ночлег. Сварил себе суп и смерил высоту местности помощью аппарата Реньо, которого результат был почти что одинаков с показанием моего анероид-барометра. Высота оказалась равною 860 футам над уровнем моря. Было очень прохладно, вероятно вследствие дождя. Всю ночь дождь лил как из ведра. Крыша из непромокаемого одеяла, растянутого над моею койкою, оказалась очень удачно расположенною. Несмотря на ливень, я остался совершенно сух, но воздух был весьма сыр, и я не был уверен, что день пройдет без лихорадки.
   Я поднялся в 6 часов и, видя, что не все мои люди готовы, не стал их ждать, а объявил, что тамо-билен {В слове "билен" ен произносится в нос, как французское i и in.} могут следовать за мной, тамо-борле могут оставаться. Это подействовало, почти все последовали за мной.
   Вследствие дождя ночью в реке было гораздо больше воды, чем вчера, камни были очень скользки, и надо было быть весьма осторожным в некоторых местах.
   Пройдя немного, пришлось лезть по скату направо, без малейшего следа тропинки. Мои спутники стали уверять, что здесь дороги нет, почему мне пришлось идти или, вернее, лезть вперед. К великой моей досаде, я почувствовал, что вчерашний дождь, от которого я промок, и ночная сырость оказали свое действие и что пароксизма лихорадки мне не миновать. Голова сильно кружилась, и я подвигался как бы в полусне. К счастью, скат был покрыт лесом, так что можно было, придерживаясь и цепляясь за лианы, сучья и корни, подвигаться вперед. При одной крутизне помню, что потянул руку к лиане, что произошло после этого -- положительно не знаю...
   Проснулся я как будто от человеческих голосов. Я открыл глаза -- вижу кругом лес, и не мог ясно представить себе, где я. От общего утомления я снова закрыл глаза и при этом почувствовал значительную боль в разных частях тела и отдал себе отчет, что нахожусь в очень странном положении: голова лежит низко, между тем как ноги гораздо выше. Я все-таки не мог уяснить себе, где нахожусь.
   Когда я опять открыл глаза, то недалеко от меня послышался возглас: "А я тебе говорил, что Маклай не умер, а только спит". Несколько человек туземцев выглянули из-за деревьев. Вид этих людей возвратил мне память. Я вспомнил, что с ними я лазил в гору, вспомнил, как схватился за лиану, чтобы удержаться. Мой вес оказался несоответственным ее крепости, и вот каким образом я очутился на десяток шагов ниже и в таком неудобном положении. Я недоверчиво пощупал ноги, бок и спину, а затем приподнялся. Ничего не было сломано, хотя бок и спина болели, и кажется, что я почувствовал себя бодрее, чем когда свалился. Хотел посмотреть на часы -- оказалось, что, вероятно, от толчка при падении они остановились. Солнце было уже высоко, так что я имел основание думать, что пролежал в не особенно комфортабельном положении более 2 часов, а может быть, и еще дольше.
   Времени нельзя было терять, а то к 3 часам, пожалуй, опять пойдет дождь, и с вершины ничего не будет видно. К счастью, один из моих анероидов оказался в полной исправности. В этом месте высота горы была 1500 ф. Немного пошатываясь, спустился я к неглубокой долинке и сошел, а затем взобрался снова на холм, который туземцы называют Гумугуа и вышина которого была 1880 ф. После него следовала опять неширокая долина, а затем возвышенность в 2400 ф. Идя все далее, мы пришли к вершине горы Тайо, к куполообразной возвышенности, которая с моря придает этому пику такую характерную форму. На небольшой площадке росло много высоких деревьев; высота здесь была 2680 ф. Мои спутники, чтобы показать жителям окрестных деревень, что мы добрались до вершины, зажгли костер.
   Двум из них, более ловким, я передал белый флаг из толстой холстины, могущий противостоять некоторое время разрушению и прикрепленный к палке, с приказанием привязать его у вершины самого высокого дерева, обрубив сперва сучья. Когда это было сделано, мы отправились вниз. Я был разочарован этою экскурсиею, потому что по случаю растительности вокруг площадки на вершине пика панорама была очень ограниченная, а я не подумал взять с собою несколько топоров, чтобы вырубить кругом деревья. Мы сошли вниз до места нашего ночлега благополучно и, пообедав здесь, направились в Богата. Из ближайших деревень сходились люди, так что к вечеру моя свита состояла более чем из 200 человек. Хотя я чувствовал значительную усталость, я не захотел нигде останавливаться, и при свете многих десятков факелов мы вошли в Богати в 9 1/2 часов вечера46.
  

Экскурсия в деревню Бомассия47

  
   Так как Каин не знал дороги в эту деревню, мы заехали на о. Сегу и забрали там двух людей как путеводителей. Из бухты мы вышли в речку Аюн-Монгун. Проехав незначительный приток ее, мы очутились в небольшом, почти что круглом, окруженном лесом озерке, называемом Моут-Монгун. Здесь пришлось оставить пирогу и идти по узкой тропинке, очень неудобной по причине множества пересекающего ее ротанга, цепляющегося за платье. Замечательно высокий дикий бананник обратил на себя мое внимание; плоды были маленькие, зеленые, полные зерен. Их нельзя было есть. Листья были также сравнительно с другими видами очень узки.
   Мы продолжали наш путь на W и после более чем часовой ходьбы пришли в деревню Бомассия. Жители ее были очень испуганы моим неожиданным появлением и, вероятно, моим видом, так как они до сих пор, как мне сказал Каин, не видали белых. Несколько протяжных ударов в барум созвали жителей деревни, которые работали на плантациях, и окружных селений (люди эремпи48 живут в небольших, разбросанных в лесу хижинах, приходя от времени до времени в главную деревню). Хижины в Бомассии были почти все на сваях, а люди внешностью ничем не отличались от других папуасов Берега Маклая. Я смерил несколько голов и записал несколько слов их диалекта. Хотя люди здесь положительно людоеды, но в своих украшениях не имеют ни одного человеческого зуба или кости и последние никогда не употребляются ими как орудия. Каин мне сказал, что остатки костей выбрасываются в море. Я здесь видел щиты другой формы, чем на островах Довольных людей; они не круглы, а продолговаты.
   Возвращаясь на другой день рано утром, я с удивлением услыхал очень громкий голос, который я не мог отнести никакому мне известному животному; во всяком случае, можно было думать, что животное это должно быть значительных размеров. Я был очень удивлен, узнав, что это был голос взрослого казуара. Каин уверял, что их здесь, в этом лесу, особенно много и что он часто слышал их.
  

Булу-рибут

  
   Мне как-то не спалось и подумалось мне, что хорошо было бы послушать музыку, которая всегда освобождает от различных назойливых размышлений. Ряд дальнейших соображений навел меня на мысль о том, что, путешествуя на Малайском полуострове, я не раз в селениях и даже в лесу засыпал под звуки своеобразной заунывной музыки т. н. малайских булу-рибут.
   Надеясь, что Сале сумеет их сделать, я заснул, очень довольный своей идеей. Узнав на другой день, что Сале действительно умеет делать булу-рибут, я приказал ему заняться ими и сделать мне 4--5 штук различной величины.
   Объясню в двух словах, что такое булу-рибут, по крайней мере та форма, которая в употреблении у малайцев Иохора (южной оконечности Малайского полуострова) и Явы. Они состоят из стволов бамбука различной длины (до 60 ф. и более), внутренние перегородки которых удалены, а затем в разных местах и в различных расстояниях друг от друга сделаны продольные щели, широкие и узкие. Такие бамбуки укрепляются у хижин, на деревьях, в деревне, а иногда и в лесу; ветер, проникая в щели -- в одну или несколько зараз -- производит весьма курьезные звуки. Так как отверстия расположены с разных сторон бамбука, то различный ветер приводит в действие эти оригинальные эоловы арфы. От длины и толщины стенок бамбука, степени сухости его и положения булу-рибут (т. е. находится ли он посреди дерева или на вершине его) зависит характер звуков.
   Дня через три Сале показал мне 5 штук сделанных им булу-рибут; два из них имели более 40 ф. в вышину. С помощью моих людей я распределил их по вершинам стоящих около хижины деревьев, укрепив один из них на самой вершине моего дома. Так как полагается -- как объяснил мне Сале -- чтобы булу-рибут стоял перпендикулярно, то нам стоило немалого труда прикрепить их к деревьям надлежащим образом, тем более что их нужно было привязывать во многих местах, для того чтобы их не сдуло ветром.
   Я с нетерпением ждал вечера, чтобы убедиться, удались ли Сале его булу-рибут, так как днем ветер слишком силен и шелест листьев окружающего леса и шум прибоя на рифе вокруг мыска заглушают звуки малайской эоловой арфы.
   Заботы и разнообразная деятельность в течение дня совершенно отвлекли меня от мысли о бамбуках, и только когда я уже лег и стал засыпать, я услышал какие-то протяжные меланхолические звуки, а затем был озабочен резким свистом, раздавшимся у самого дома; свист этот повторялся неоднократно. Несколько других трудноопределяемых звуков -- не то завывание, не то плач -- слышались близ дома. Я услыхал голоса Сале и Мёбли, толкующих о булу-рибут, и вспомнил о нашем утреннем занятии. В течение ночи меня раза два будил резкий свист на веранде; также явственно слышал я звуки и других бамбуков. Вся окрестность казалась оживленною этими звуками, которые перекликались, как разноголосые часовые на своих постах.
   На другой день никто из туземцев не явился ко мне. Когда же и следующий день прошел без посещений, я стал недоумевать и думать, что в Бонгу, вероятно, что-нибудь случилось, почему туземцы целых два дня не показываются около моего дома. Это было совершенно против их обыкновения, так как редко проходил день, чтобы кто-нибудь из жителей окрестных деревень не зашел посидеть и поболтать со мною или с моими слугами. Вследствие этого я отправился в деревню узнать, в чем дело.
   Я пошел перед заходом солнца, когда туземцы обыкновенно уже возвращаются с работ. Я застал всех по обыкновению занятыми приготовлением ужина. Я подошел к группе туземцев, поспешивших очистить для меня место на барле.
   "Отчего вчера и сегодня не приходили в таль-Маклай?"
   Туземцы потупились, говоря: "Мы боялись".-- "Чего?" -- с удивлением спросил я.-- "Да тамо-русс".-- "Каких тамо-русс? Где?-- допрашивал я, озадаченный.-- Где вы их видали?" -- "Да мы их не видели, но слышали".-- "Да где же?" -- недоумевал я. "Да около таль-Маклай. Мы слышали их вчера и сегодня ночью. Их так много, они так громко говорят".
   Тут мне стало ясно, что булу-рибут около моей хижины были причиною этого недоразумения, и <я> невольно улыбнулся. Туземцы, внимательно следившие за выражением моего лица, подумали, вероятно, что я соглашаюсь с ними, и осыпали меня вопросами: "Когда прибыли тамо-русс? Каким образом? Корвета ведь нет! Прилетели они? Что будут делать? Долго ли останутся? Можно ли прийти посмотреть их?" Все это показалось мне до такой степени смешным, что я захохотал. "Никаких тамо-русс в таль-Маклай нет. Приходите посмотреть сами",-- сказал я и вернулся домой в сопровождении полдеревни, отправившейся искать тамо-русс и оставшейся в большом недоумении, не найдя никого. Туземцы, однако ж, не были совершенно убеждены, что тамо-русс не являются, по крайней мере по ночам, каким-либо образом для совещаний с Маклаем, и положительно боялись приходить ко мне после захода солнца.
   Звуки булу-рибут первое время своею пронзительностью будили меня, но потом, привыкнув к ним, я хотя и просыпался, но тотчас же опять засыпал.
   Когда я засыпал, эта мягкая заунывная музыка, с аккомпанементом шелеста листьев и плеска прибоя, убаюкивала меня.
  

Свадьба Мукау49

  
   Несколько мальчиков из Горенду прибежали сказать мне, что невесту уже ведут из Гумбу. Я последовал за ними к песчаному берегу ручья и застал там несколько туземцев из Гумбу, пришедших с невестой. Они сидели и курили, пока двое из молодых людей (лет 17--18) занимались туалетом невесты. Я подошел к ней. Ее звали Ло, и она была довольно стройная и здоровая, но не особенно красивая девочка лет 16. Около нее вертелись три девочки от 8 до 12 лет, которые должны были проводить невесту до хижины ее будущего мужа. Но собственно туалетом ее занимались, как я уже сказал, молодые люди. Они вымазали невесту, начиная с волос до пальцев ног, положительно всю, за исключением мест, покрытых несложным костюмом папуасок, красною краскою, или "суру".
   Пока ее натирали охрою, туземцы, сидевшие поодаль, подходили к ней, чтобы оплевать ее со всех сторон нажеванною заговоренною массою. Это называлось "оним-атар"50. Последний из них, нажевав какую-то специальную массу, обрызгал ею нижнюю часть живота, отогнув для этого верхний край ее костюма. Он проговорил еще что-то, и тем операция "оним-атар" кончилась. Невесте провели три поперечные линии белою краскою (известью) поперек лица, а также линию вдоль хребта носа. Ей навесили очень много ожерелий из собачьих зубов, а за браслеты на руках воткнули тонкие и гибкие [...]2* пальмового листа, к концу которых прикрепили по разрисованному листику.
   Невеста подчинялась всем этим манипуляциям с величайшим терпением, выставляя поочередно ту часть тела, которую натирали. Поверх весьма незначительного девичьего пояса, очень короткого спереди, надели на нее новый маль, желтый с красными полосами, доходящий до колен, но по сторонам оставляющий ноги, начиная от талии, совершенно непокрытыми. Остатками суру вымазали девочек, сопровождавших невесту.
   Ло положила обе руки на плечи девочек, которые, обнявшись таким образом, т. е. положив руки на плечи своих спутниц, двинулись по тропинке в деревню. У всех четырех головы были опущены; они не смотрели по сторонам, а в землю, и двигались очень медленно. На головы им был положен большой женский гун. Их сопровождали гуськом пришедшие с ними туземцы Гумбу. В процессии, кроме трех девочек, не было других женщин. Чтобы видеть все, я следовал одним из первых за невестой, вмешавшись в толпу туземцев Гумбу51.
   Войдя в деревню, мы застали всех жителей, мужчин и женщин, у дверей хижин. Дойдя, наконец, до площадки Канилю, квартала Бонгу, где находилась хижина жениха, девушки остановились в том же положении, как и шли; здесь же сидели женщины Бонгу и приготовляли инги, а мужчины сидели в разных группах52.
   Прошло несколько минут общего молчания, которое было прервано короткою речью Моте, подошедшего к девочкам и положившего на мешок, закрывавший голову последних, совершенно новый маль. Отошедшего в сторону Моте заменил Намуй, вышедший из одной хижины, находящейся напротив. Произнося свою короткую речь, он беглым шагом53 приблизился к девочкам и положил на голову Ло новый табир. Из группы женщин Гумбу выделилась одна и сняла с головы невесты табир, маль и гун и положила их около нее54. За этим последовал целый ряд жителей Бонгу, принося один за другим разные вещи: табиры, большое число мужских и женских маль, разные мужские и женские гун и т. д. Двое принесли по новому копью, так называемому [...]3*.
   При этом некоторые из туземцев говорили короткие речи или же молча клали свое приношение около невесты и молча отходили в сторону. Женщины Гумбу поочередно подходили, чтобы снять подарки с головы Ло и класть их вместе с другими около нее. Подруги Ло занимались в это время разборкою даров, кладя табиры к табирам, мали к малям и т. д. Когда последний подарок был положен, подруги невесты отошли и присоединились к группе женщин Гумбу. Воцарилось опять общее молчание. Один из старых туземцев, опираясь на копье, подошел к невесте и, обвив вокруг пальца пук ее волос, начал речь, обращаясь к девушке, сидевшей у его ног; по временам, как бы для того, чтобы подчеркнуть сказанное и обратить на это ее специальное внимание, он сильно дергал ее за волосы. Было ясно, что он говорил о новых ее обязанностях как жены. Его место занял другой старик, который также, перед тем как начал говорить, навернул себе на палец прядь волос Ло и при некоторых наставлениях дергал ее так усердно, что девушка прискакивала на месте, ежилась и тихо всхлипывала.
   Все шло как по заученной программе; видно было, что каждый твердо знал свою роль. При всей церемонии присутствующими сохранялось глубокое молчание, так что речи, произносимые не очень громко, можно было хорошо слышать.
   Собственно невеста и жених были совершенно на втором плане до того, что одно из главных действующих лиц, старик Гуна, совершенно забыл имя жениха, почему обратился к присутствующим, чтобы узнать его, что было принято, однако ж, не без смеха. Также отец и мать невесты не принимали никакого особенного участия в происходившем.
   После того как двое или трое из стариков прочли свои инструкции, подкрепляя свои назидания дерганьем волос бедной Ло, отчего она все более и более всхлипывала, церемония кончилась.
   Пришедшие с невестою туземцы стали собираться домой. Женщины забрали все дары, сложенные около Ло, распределив их по своим мешкам, и стали прощаться с новобрачной, пожимая ей руку над локтем и гладя ее по спине и вдоль рук. Невеста, все еще всхлипывая, осталась ожидать, в том же положении, прихода своего будущего мужа.
   Я узнал, что все вещи, послужившие для покупки Ло, были даны туземцами Бонгу вообще, а не только родственниками Мукау, и в свою очередь они не пойдут исключительно в семью невесты, а будут распределены между всеми жителями Гумбу. Разумеется, при этом распределении родственные отношения к семье невесты будут играть известную роль.
   Вернувшись к хижине Мукау, я застал уже будущего супруга Ло, занимающегося приготовлением угощений для гостей. Мукау -- лет 14 или 15; Ло -- годом или двумя старше его. Над первым не была еще совершена операция "мулум", почему многие жители Бонгу изъявили свое неодобрение; другие указывали на обстоятельства, что Асел, который давно женат и имеет уже детей, не был еще подвержен этой операции. Из этого обстоятельства я увидел, что обычай "мулум" не соблюдается слишком строго на Берегу Маклая.
   На другой день я видел целую толпу молодых людей Бонгу, которые шли к морю купаться. Они громко говорили и смеялись. Это купанье имело непосредственную связь со свадьбой; провожали ли и мыли ли молодые девушки Ло, я не знаю; во всяком случае это купанье Мукау было последним актом его свадьбы.
   20 июня 1877 г. я видел другой род свадьбы -- именно похищение девушек силою, но собственно силою только для вида, по заранее условленному соглашению. Случай этот произошел таким образом: часа в 2 или в 3 днем послышался барум в Бонгу, призывающий к оружию. Прибежал мальчик в деревню с известием, что несколько вооруженных людей из Колику-Мана неожиданно явились на плантацию, где работали две или три женщины Бонгу, и увели с собою одну из девушек. Несколько молодых людей Бонгу отправились в погоню за похитителями. Произошла стычка, но только для виду (так как все было условлено наперед), после которой все отправились в Колику-Мана, где было приготовлено общее угощение. Между людьми, принимавшими участие в погоне, находились отец и дядя уведенной девушки. Все вернулись с подарками из Колику-Мана и все довольные. Похищенная девушка осталась женою одного из похитителей.
  

Убеждение о моей чрезвычайной старости55

  
   Я сидел около дома, любуясь вечерним освещением дальних гор и леса кругом. Пришел Саул-боро и сел возле меня, но долго ничего не говорил. Наконец, он собрался и сказал: "Маклай, сколько у тебя жен, детей, внуков и правнуков?"
   Я посмотрел на него и невольно улыбнулся. Он говорил очень серьезно и смотрел на меня вопросительно.
   -- Где?-- спросил я.
   -- Я не знаю,-- ответил Саул.-- В России, на луне,-- поправился он.
   -- У меня ни жены, ни детей нет,-- сказал я.
   Саул недоверчиво засмеялся. "Маклай не хочет говорить",-- добавил он. "Ну так скажи, помнишь ли ты, когда это дерево было очень маленьким?-- сказал он, указывая на громаднейший Calophilum inophilum, росший неподалеку и которому было, наверное, несколько сот лет.-- Ты, может быть, посадил его?"
   Поглядев на Саула и не доверяя что-то его серьезности, я пожелал знать, почему он думает, что я так стар.
   -- Да ты никогда не бегаешь, не хочешь плясать, когда все старики у нас пляшут; жен здесь не хочешь брать; седых волос на голове много, и ты не хочешь, чтобы тебе их выдернули.
   В этот вечер Саул ушел от меня очень недовольный тем, что Маклай ничего не хочет ему сказать.
  

Экскурсия на острова Били-Били, Ямбомба и некоторые острова Архипелага Довольных людей56

  
   Из Били-Били отправился на о. Ямбомбу, дорогою туда остановился у островка Урему или Урембу, как другие его называют. Здесь собственноручно посадил в разных местах по берегу 12 кокосовых пальм и приказал Каину помнить, что Маклай их здесь посадил, прибавив, что в следующий мой приезд я построю себе дом вместо Аиру в Урембу. На этом островке никто никогда не жил, только по вечерам слетаются сюда, как и в Били-Били, множество голубей и остаются здесь до следующего утра, когда они снова массами летят в леса Новой Гвинеи. Каин называет Урему часто поэтому Мулики-амб (дом голубей; "мулики" означает на диалекте Били-Били голубь, а "амб" -- дом). На материке, против островка Урему, впадает речка Ио-Гуму, довольно значительная. Небольшое селение находится в верховьях ее. Урему и Ямбомба ограждают небольшую гавань, которая может быть довольно удобною для небольших судов.
   Я встретил в Ямбомбе очень радушный прием. Все казались рады моему приезду. Биромор проводил меня в свой "дарем" (на диалекте Ямбомбы буамрамра называется "дарем"). Видел у него топор, ручка которого была образец папуасской резьбы. Это был первый и единственный экземпляр, виденный мною на Берегу Маклая. Заметил также висевший на снурке пробуравленный плоский круглый камень. На мои вопросы, откуда, кто сделал, туземцы отвечали: "Из моря", "Не знаем", "Это было сделано не людьми"; однако ж нашелся один, который пояснил, что "наме, наме" (давно, давно) люди Ямбомбы привезли этот камень с о. Корогу {Я много раз и от других туземцев слышал название Корогу, но не мог добиться, где находится этот остров. Мне кажется положительно, что из теперь живущих жителей Берега Маклая никто там не бывал и единственно слыхал от отца или деда это имя.}, который находится очень-очень далеко от Ямбомбы, что теперь люди Ямбомбы не только не ездят туда, но не знают даже, где он находится. Люди Ямбомбы не знали, для чего делались эти камни {Этот камень был не что иное, как каменный наконечник булавы, которые употребляются на южном берегу Новой Гвинеи, а также на некоторых островах Луизиады.}.
   Группа туземцев работала над новою пирогой, именно пришивали длинную планку у одного борта ее. Несколько соответствующих отверстий были сделаны на краях пироги и доски; в них продевалась крепкая красная лиана -- которую туземцы называют "урамер" -- много раз, пока оба отверстия сантиметра в 4 в диаметре не были вполне выполнены оборотами лианы. Одно подобное закрепление отстояло от другого приблизительно на 1/2 м, и все скважины и отверстия были законопачены наскобленными и размоченными внутренними слоями коры "дым". Работы было немало, но прежде было еще больше, потому что, не имея гвоздей, им приходилось делать отверстия каменными топорами, вследствие чего отверстия были больше; теперь они обтачивают большие гвозди в виде долота и очень искусно делают небольшие четырехугольные отверстия.
   Они очень обрадовались, когда я им показал, что, накалив гвоздь на огне, они могут прожигать отверстия разного диаметра, смотря по толщине гвоздя, в бамбуке и не слишком толстых досках. Они очень серьезно просили меня поселиться на о. Урему, надеясь, вероятно, на помощь, которую я могу оказать им моими столярными инструментами. Подаренные мне при отъезде старые кокосовые орехи с ростками я прибавил к тем, которые посадил сегодня утром на о. Урему. Вернувшись в Били-Били, я сказал Мебли, что подниму его очень рано, чтобы отправиться на острова Довольных людей.
   10 мая. За неимением часов я пожертвовал свечою с пометками, соответствующими часам и получасам. Проснувшись, когда моя свеча-часы показывала половина первого часа ночи, я встал и разбудил Мебли, но прошло более часа до тех пор, пока было все готово и мы могли сдвинуть дынги в море. Ветер был слаб, и к рассвету мы были не далее как милях в 2 на Ю от острова Тамб, крайний остров группы. Тамб и Матарен имеют "улео" (песчаный берег), обращенный к лагуне, между тем как о. Певай кругом окаймлен скалами, так что пристать к нему неудобно. Проход между островами Тамб и Матарен чист, между тем как между о. Певай и Митебог находится риф. Мы высадились на о. Тамб. Он весь покрыт лесом и не имеет, воды; кроме больших деревьев [...]4* встречается вид пандуса, а также [...]5*, который делает, при положительном отсутствии здесь тропинок, путь по острову очень неудобным и в некоторых местах очень труднопроходимым.
   После завтрака Гассан очень тщательно собрал все объедки, и, свернув их, положив камень в средину, обвязав все гибкой лианой, которую сорвал недалеко, он бросил связку далеко в море для того, чтобы дурные люди, найдя наши объедки, не заговорили бы их и не причинили нам вреда.
   С о. Тамб мы направились к о. Митебог. Везде глубина была значительная, но могла представлять множество удобных якорных стоянок. Пролив между материком, мысом Год-Аван и о. Митебог был достаточно глубоким для судов больших размеров. На о. Митебог 2 деревни: Митебог и Гада-Гада. Жители последней -- выселенцы с другого острова, который они покинули вследствие войны с жителями о. Тиары. Семейные хижины построены все на сваях, "даремы" же -- прямо на земле, как в Били-Били, Тиаре и т. д. На конце конька над входом красовалась большая из дерева вырезанная рыба. Люди здесь были особенно любезны, упрашивали остаться ночевать у них, на что я не согласился, потому что Гассан предупредил меня, что очень боится остаться ночевать в Митебоге или в Гада-Гада, с которыми жители Били-Били находились в неприязненных отношениях. Он боялся, что во время сна ему отрежут несколько волос, заговорят их и что он от этого заболеет.
   В Митебоге строят много пирог; в одной полуготовой, т. е. не вполне выдолбленной, была налита вода, как мне объясняли, чтобы размочить дерево и сделать его более мягким для долбления.
   Лишившись моих 2 часов, я должен был приискать какое-нибудь мерило времени. Днем (так как пасмурных дней здесь сравнительно очень небольшое число) солнечные часы исправляют это дело, вечером я много раз замечал, что, занимаясь какой-нибудь интересной работой, совершенно теряешь всякое представление о времени.
   Я придумал следующий способ, который оказался довольно практичным. Я взял 2 стеариновые свечи, у которых отрезал верхние конические концы, а затем зажег одну из них. По прошествии часа я отметил на незажженной свече чертою, на сколько вторая свеча сгорела, и, заметив время, снова зажег вторую. По прошествии часа я сделал то же, т. е. отметил на целой свече, на сколько вторая свеча укоротилась вследствие горения в продолжение 2 часов. Я сделал то же и для третьего часа. Найдя, что отделы отмеченные были почти что равны, я взял среднюю величину и разделил ее на 4 равные части. Таким образом я получил скалу сгорания свечи; я, однако ж, скоро заметил, что сквозной ветер, дующий с разных сторон, делает сгорание свечи неравномерным, почему пришлось придумать какой-нибудь способ для ограждения свечи от сквозного ветра. Такой аппарат я себе устроил очень просто, вырезав, почти что совершенно, одну из сторон большой жестянки от бисквит, и получил аппарат, предохранявший свечу от сквозняка и неравного сгорания. К подсвечнику, который я употреблял для этой цели, я прикрепил масштаб из бамбука с делениями. Так как в этой местности круглый год почти солнце поднимается в одно и то же время, то, зажигая мою свечу в 6 часов, я мог почти наверно определять с помощью сгорания ее часы вечера.

 []

  

Болезнь и смерть жены Моте57

  
   29 марта. Утром мне сказали, что жена Моте очень больна, и просили прийти в деревню. В час пополудни один из туземцев пришел с известием, что женщина эта умирает и муж ее просит меня дать ей лекарство. Я отправился и, услышав плачевный голос женщин, которые голосили по разным углам площадки перед хижиною, подумал, что больная уже умерла. Около хижины сидело несколько женщин, кормивших грудью детей. Мне указали на хижину умирающей, в которую я вошел. В хижине было очень темно, так что, войдя в нее со света, я сперва не мог ничего разглядеть. На меня набросилось несколько женщин, прося лекарство. Когда глаза попривыкли к темноте, я разглядел, что умирающая лежала и металась посередине хижины, на голой земле. Около нее расположилось 5 или 6 женщин, держа кто голову, кто спину, кто руки, кто ноги больной. Кроме того, в хижине было еще много женщин и детей. Добиться толку было невозможно. Умирающая не разжимала зубов и только по временам как-то вздрагивала и старалась подняться. Вне хижины, как и внутри ее, все толковали о смерти. Сама больная иногда вскрикивала: "Умираю, умираю!" Не успел я вернуться домой, как Моте пришел за обещанным лекарством. Я повторил, что принесу его. Отвесив небольшую дозу морфия, я вернулся в Бонгу. Меня встречали и провожали, как будто я действительно нес с собою верное исцеление от всяких недугов. В хижине ожидала меня та же картина. Больная не захотела принять лекарства, несмотря на то, что все уговаривали ее и один из туземцев даже предложил разжать зубы дунганом58, чтобы влить лекарство в рот. Больная повторяла по временам: "Умираю, умираю".
   30 мая. Солнце только что взошло, когда несколько коротких ударов барума возвестили, что жена Моте скончалась.
   Я поспешил в Бонгу. Вой женщин слышался уже издали. Все мужчины в деревне ходили вооруженными. Около хижины Моте я увидал его самого; он то расхаживал, как бы приседая при каждом шаге, то бегал, как бы желая догнать или напасть на кого; в руках у него был топор, которым он рубил (только для вида) крыши хижин, кокосовые пальмы, кусты и т. д.
   Я пробрался в хижину, где лежала покойница, но там было так темно, что я мог разобрать только, что умершая лежит на нарах и кругом ее теснятся, причитывая и воя, женщины.
   Часа через два Лако и другие родственники покойницы устроили в переднем отделе хижины род высокого стула из весел и палок. Приложенный рисунок делает подробное описание излишним59. Один из туземцев вынес тело женщины, очень похудевшее в последние дни, на руках, другой принял и посадил его на приготовленный стул. У покойницы ноги были согнуты в коленях и связаны. Их завернули в женские нале60, а около головы и по сторонам воткнули ветки Coleus с разноцветными листьями.
   Между тем на площадку перед хижиной высыпали пришедшие из Горенду и Гумбу туземцы, все вооруженные, с воинственными криками и жестами. При этом говорились речи, но так быстро, что мне было трудно понять сказанное61. Моте продолжал свою пантомиму горя и отчаяния, только теперь он был одет в новый маль, громадный катазань62 (гребень с большим веером перьев, который носят единственно тамо-боро, т. е. отцы семейств); большой гун болтался под мышками и, как утром, на плече у него был топор. Он расхаживал, как прежде, приседая, т. е. это был род пляски, которую он исполнял в такт под свою плаксивую речь и завывание женщин.
   Что все это была одна комедия, которую действующие и присутствующие считали необходимостью исполнить, было ясно видно и прорывалось по временам. Например, когда Моте, среди своих монологов (он хороший оратор), войдя вдруг в азарт, стал неистово рубить топором кокосовую пальму, одна из женщин, кажется, сестра его, которая также выла, вдруг прервала свои отчаянные вопли, подошла к Моте и заметила ему самым деловым тоном, что портить дерево не следует, после чего Моте, ударив еще раза два, но менее сильно, отошел прочь и стал изливать свою горесть, ломая старый, никуда не годный забор. Также, когда дождь стал накрапывать, он выбрал сейчас же себе место под деревом, где дождь не мог испортить его нового маля и перьев на голове.
   Пришли несколько друзей Моте из Гумбу и принесли, чтобы изъявить свое сочувствие, подарки (табиры, которые были положены перед входом хижины умершей). Табиры были сейчас же разобраны членами семьи.
   Весь день продолжалось вытье Моте, и даже вечером он расхаживал и тянул свою песнь, начинавшуюся словами: "Ала-мо-амо" и т. д. Он говорил приблизительно: "Уже солнце село, она все еще спит; уже темнеет, она все еще не приходит. Я зову ее, и она не является" и т. д.
   Покойницу принесли снова в хижину, и снова множество женщин окружили нары, на которых она лежала, по очереди воя, поддерживая огонь и болтая.
   Зайдя в Бонгу ночью, я застал ту же сцену: женщины бодрствовали внутри хижины и у входа ее, мужчины на площадке, у костра. Несколько раз ночью в Бонгу ударяли в барум, на звуки которого отзывался другой где-то далеко в горах (как я узнал потом, то был барум деревни Бурам-Мана).
   31 мая. Придя утром в Бонгу, я застал очень измененное настроение: люди оживленно болтали, следя за приготовлением угощения, которое, судя по числу горшков, стоявших рядами на длинном костре, и по грудам шелухи таро, ямса и т. п., над которым трудились, жадно хрюкая, несколько свиней, должно было быть очень значительное. Все приготовления угощения были сделаны ночью; мне сказали, что люди Бурам-Мана, откуда была покойница и где жило несколько ее близких родственников, должны прийти "гамбор росар" (связать корзину) и что их теперь ждут.
   В хижине я увидал, что труп был уже упакован женщинами в коробку из "губ" {Губ, как я уже имел случай заметить, не что иное, как так называемые [...]6* разных видов пальм.}, но голова была еще видна. Подойдя к гамбору, я заметил, что все украшения: ожерелья и т. д., которые были навешаны при вчерашней выставке ее тела, были сняты; даже новый маль не был оставлен на покойнице, и, кроме нескольких ветвей Coleus, ничего не было положено в гамбор. Я вышел из хижины, услыхав страшные крики. То была ватага жителей горной деревни Бурам-Мана, которые с криками и воинственными жестами появились со всех сторон на площадку, как вчера люди Горенду, но еще с большим шумом и азартом. Вслед за ними вышел ряд женщин, которые направились прямо в хижину покойницы, причем завыли самым усиленным образом.
   Так как люди Бурам-Мана должны были вернуться домой сегодня же, жители Бонгу поторопились распределить для каждого из них долю угощения, которое не полагалось быть съеденным здесь, а взятым с собою. Для этого в каждый табир были положены банановые листья, а на них вареные инги и куски свинины, так, ч[тобы] было удобно связать их в большие свертки; затем к каждому свертку, число которых соответствовало числу мужчин, пришедших из Бурам-Мана (почти все -- родственники умершей), были приложены разные вещи, как-то: табиры, гун, мали и т.п.
   Между тем двое из туземцев Бурам-Мана вынесли из хижины гамбор с покойницей, а за ними последовали женщины, которые стали неистово выть и толкаться вокруг гамбора. Мужчины занялись увязкою корзины с телом. Она была привязана к бамбуку, концы которого двое мужчин держали на плечах; двое других, не скупясь на ротанг, увязывали корзину, доведенную ими, вследствие стягивания ротангом, до весьма небольших размеров; женщины, не переставая выть, стали кружиться и выплясывать вокруг группы. По временам все останавливались, продолжая выделывать среднею частью тела положительно неприличные движения; некоторые отделялись, скребли и терли гамбор, как бы лаская его, причем причитывали на разные голоса. Эти группы постоянно сменялись, пока, наконец, гамбор не был внесен обратно в хижину и повешен при помощи перекладины в углу ее. В это время люди Бурам-Мана, нагрузив жен своими долями угощения и наследства, поспешили отправиться домой и сошли со сцены с гораздо меньшим шумом, чем пришли.
   2 июня. Застал утром всех туземцев от мала до велика с вычерненными лицами; у некоторых, кроме лица, грудь была также натерта черною краской; у третьих, кроме груди, руки и спина, а Моте, муж покойной, имел все тело испестренное черною краскою, или "куму". Мне сказали, что это было сделано уже вчера вечером. Сегодня все оставались в деревне, никто не ходил на работу; мужчины пили кеу, женщины возились около хижин. Все были испачканы куму, не имели никаких украшений и походили на трубочистов. Заметив, что все без исключения были вымазаны черною краской, я, подойдя к Моте, спросил куму, который мне был тотчас же подан. К величайшему удовольствию обступивших меня туземцев я, взяв мизинцем немного куму, сделал себе на лбу небольшое черное пятнышко; Моте стал пожимать мне руку, приговаривая: "Э-аба, э-аба", а со всех сторон стали слышаться одобрительные возгласы.
   Я вошел в хижину Моте и увидел большой цилиндр из кокосовых листьев, метра в 2 вышиною, как раз в том углу, где повесили вчера гамбор. Раздвинув немного листья, я убедился, что гамбор висел, как и вчера, на перекладине, а цилиндр был сделан вокруг него; в хижине горели 2 костра, что было целесообразно, так как запах от разлагающегося трупа был очень силен.

 []

  

Июнь. Горима

  
   Сидя за ужином на барле около хижины Коды-боро в Богати, я прислушивался к разговору, который вел мой хозяин, сидевший на пороге своей хижины, со своим сыном Уром, только что вернувшимся из другой деревни. Они говорили не громко и жевали при этом бетель, так что я почти ничего не понял из их разговора, хотя мог расслышать несколько раз мое имя.
   Когда я кончил ужинать, то слез с барлы и намеревался пройтись по деревне. Коды-боро удержал меня, схватив за рукав.
   -- Маклай, ты не ходи в Гориму (деревня, лежавшая милях в 4-х от Богати по берегу).
   -- Я в Гориму не иду; я завтра вернусь в таль-Маклай.
   -- Это хорошо,-- сказал Коды.
   -- А отчего же мне не ходить в Гориму?-- спросил я.
   -- Да люди Горимы -- люди нехорошие,-- объяснил Коды.
   Я на этот раз удовлетворился этим ответом, так как до наступления темноты я хотел взять несколько пеленгов для определения положения некоторых вершин хребта Мана-боро-боро, который был хорошо виден в этот вечер. Когда стемнело, я обошел несколько костров и поговорил с разными знакомыми. Вернулся к буамрамре, где должен был провести ночь. Коды-боро хлопотал у костра. Я разостлал одеяло на барлу и, найдя бамбук, на который положил все, что мог снять, приготовился к ночи, т. е. снял башмаки, гамаши и т. д. Затем позвал Коды-боро и спросил его: "Отчего люди Горимы борле? (нехороши)". Коды замялся. Я сунул ему в руку несколько больших кусков табаку. "Ты скажи, Коды, а то я вернусь домой, возьму шлюпку и поеду прямо в Гориму".-- "О Маклай! Не езди в Гориму. Люди Горимы скверные!" -- "Ты скажи, почему? Что тебе сказал сегодня Ур?"
   Видя, что я не оставлю его в покое, Коды решился сказать все, что слышал. Ур, вернувшись из деревни, куда ходил к родителям жены, рассказал, что встретил там двух туземцев из Горимы, которые говорили обо мне, что у меня много вещей в доме, что если люди Бонгу убили бы меня, то могли бы взять все, и т. д. Что двое из жителей Горимы хотят приехать нарочно в таль-Маклай, чтобы убить меня и взять, что могут, с собою. Вот почему Коды называет людей Горимы "борле" и просит Маклая не ездить в их деревню.
   -- А как зовут этих двух людей Горимы, которые хотят убить Маклая?--спросил я.
   -- Одного зовут Абуй, другого -- Малу,-- ответил Коды.
   Я дал ему еще кусок табаку и сказал, что хочу спать.
   По мере того как Коды говорил, у меня составился план относительно того, что делать в этом случае. Я был удивлен, что после такого долгого знакомства со мною (правда, люди Горимы только один раз, во время моего первого пребывания, были у меня, так что, разумеется, очень мало знали меня) находились еще люди, думающие и говорящие, что хотят меня убить. На это они имели уже довольно времени и случаев. Я, в сущности, не верил, что они говорят серьезно, и был убежден, что при самых удобных обстоятельствах эти люди не посмели бы напасть на меня открыто; бросить же копье из-за угла, подкараулив меня около хижины, или пустить стрелу -- на это я считал их вполне способными. Худшим обстоятельством, мне казалось, было то, что они сами говорят об этом, так как это может подать подобную же мысль кому-нибудь из моих более близких соседей. Кто-нибудь может подумать: "Зачем ждать, чтобы люди Горимы убили Маклая и взяли его вещи? Я попробую сделать это сам, и вещи будут мои".
   Засыпая, я решил отправиться сам в Гориму, даже, пожалуй, завтра, если буду чувствовать себя достаточно свежим.
   Проспав весьма хорошо ночь и будучи разбужен до рассвета криком петухов в деревне, я встал и нашел, что чувствую себя в расположении духа идти в Гориму. Недопитая с вечера бутылка холодного чая и несколько кусков холодного таро, оставшегося от вчерашнего ужина, послужили мне завтраком. Я оставил большую часть моих вещей в буамрамре и на всякий случай перевязал белой ниткой крест-накрест небольшой ранец с разными мелкими вещами.
   Забрав только одеяло и несколько кусков таро, я отправился в путь. Так как все это происходило в буамрамре, то меня никто не видел, и вышел я из буамрамры прямо к морю, а не пошел по деревне. Хотя я и не знал дороги в Гориму, но надеялся добраться до нее, идя берегом, что будет, вероятно, немного дальше, но зато таким образом я не могу миновать деревни, лежащей у моря. Один из жителей Богати, исправлявший что-то в своей вытащенной на берег пироге, спросил меня, куда я иду. Я отвечал: "К реке Киор", что не было неправдой, так как для того чтобы дойти до Горимы, мне надо было перейти реку Киор.
   Не стану вдаваться <в> описание пути. К 11 часам солнце стало печь весьма сильно. Пришлось перейти вброд реку Киор, где вода доходила мне до пояса, и еще другую, более мелкую. Снять башмаки я боялся, сомневаясь, можно ли мне будет надеть их снова, так как они были промочены насквозь. Мелкие камни, сменявшие в некоторых местах песчаный берег, делали ходьбу босиком положительно невозможною. В одном месте я пошел по тропинке в лесу, полагая, что она проложена параллельно берегу; но тропинка так углублялась в лес, что мне пришлось свернуть на другую, а затем и на третью. Я уже думал, что заблудился, когда при следующем повороте я вдруг снова увидел море. Был уже третий час, и я решил отдохнуть в этом месте и съесть взятое с собою таро.
   Горима была недалеко, но мне не хотелось прийти туда ранее пяти часов. Я вспомнил одно обстоятельство, очень для меня неудобное и которое я совершенно упустил из виду, именно то, что диалект Горимы был мне абсолютно неизвестен и что там навряд найдутся люди, знающие диалект Бонгу. Возвращаться, однако ж, было поздно, оставалось только рискнуть. Отдохнув, я пошел дальше. Деревня Горима расположена на мыске, так что людям, ходившим или стоявшим в то время около берега, мое приближение было заметно еще издали. Навряд я попал бы в этот день в деревню, так как по берегу на значительном пространстве росли мангровы. К счастью для меня, на берегу лежала вытащенная пирога и слышалось несколько голосов в лесу, почему я и решил подождать их возвращения. Нелегко было бы описать выражение удивления туземцев, когда они вернулись и увидели меня. Мне показалось, что они готовы убежать, почему я поспешил сейчас же подойти к самому старому из трех.
   -- Вы люди Горимы?-- спросил я на диалекте Бонгу. Туземец приподнял голову -- жест, который я счел за утвердительный. Я назвал себя и прибавил, что иду посмотреть Гориму и что мы поедем вместе.

 []

   Туземцы имели очень растерянный вид, но скоро оправились, и так как им, вероятно, и самим надо было домой, то они, по-видимому, были даже рады отделаться от меня так дешево. Я дал каждому из них по куску табаку, и мы отправились. Расстояние оказалось гораздо более далеким, чем я ожидал, и солнце было совсем низко, когда мы подъехали к деревне. Мою белую шляпу и такую же куртку жители заметили еще издали, почему многие собрались встретить меня, между тем как другие то выбегали к морю, то опять возвращались в деревню. Дав еще табаку и по одному гвоздю моим спутникам, я направился в деревню, сопровождаемый туземцами, встретившими меня у берега. Ни один из них, однако, не говорил на диалекте Бонгу, и я сомневаюсь, чтобы кто-либо даже достаточно понимал его. Пришлось поэтому прибегнуть к первобытному языку -- жестам. Я положил руку на пустой желудок, затем указал пальцем на рот; туземцы поняли, что я хочу есть, по крайней мере один из стариков сказал что-то, и я скоро увидел все приготовления к ужину. Затем, положив руку под щеку и наклонив голову, я проговорил: "Горима", что должно было значить, что я хочу спать. Меня опять-таки поняли, потому что сейчас же указали на буамрамру. Я не мог объясняться, а то с моей стороны было бы первым делом успокоить жителей, которых, кажется, в немалое смущение привел мой неожиданный приход. За себя я был очень рад, так как мог быть уверен, что не лягу голодным и проведу ночь не под открытым небом (на что я решаюсь только в самых крайних случаях, из опасения лихорадки). Я так проголодался, что с нетерпением ожидал появления табира с кушаньем и почти что не обратил внимания на приход человека, хорошо знавшего диалект Бонгу.
   С большим ожесточением принялся я за таро, которое мне подали туземцы, и полагаю, что это была самая большая порция, которую я когда-либо ел в Новой Гвинее. Утолив голод, я припомнил главную причину, которая привела меня в Гориму, и подумал, что теперь как раз подходящее время поговорить с туземцами, имея под рукою человека, могущего служить мне переводчиком. Я его скоро нашел и сказал, что желаю поговорить с людьми Горимы и узнать, что они могут мне сказать. Я предложил ему созвать сейчас же главных людей Горимы. Пока я занялся устройством своего ночлега. У входа в буамрамру собралась значительная толпа людей, созванных моим переводчиком. Последний объявил мне, что все люди Горимы (т. е. тамо-боро) в сборе. Обратившись к переводчику, я велел, чтобы в костер подбросили сухих щепок для более сильного освещения буамрамры. Когда это было сделано, я сел на барум около костра, освещавшего лица присутствующих. Первые мои слова переводчику были: "Абуй и Малу здесь или нет?" Перед тем, забыв эти имена, я должен был пересмотреть мою записную книжку, так как я записал их вчера вечером в полутемноте. Когда я назвал эти два имени, туземцы стали переглядываться между собою, и только через несколько секунд мне было отвечено, что Абуй здесь.
   -- Позовите Малу,-- было мое распоряжение.
   Кто-то побежал за ним. Когда Малу явился, я встал и указал Абую и Малу два места около самого костра, как раз против меня. Они с видимым нежеланием подошли и сели на указанные мною места. Затем я обратился с короткою речью к переводчику, который переводил по мере того, как я говорил, т. е. почти слово в слово. Содержание речи было приблизительно следующее. Услышав вчера от людей Богати, что двое людей Горимы, Абуй и Малу, хотят убить меня, я пришел в Гориму, чтобы посмотреть на этих людей (когда я стал поочередно глядеть на обоих, они отвертывались каждый раз, как встречали мой взгляд); что это очень дурно, так как я ничего дурного не сделал ни Абую, ни Малу и никому из людей Горимы; что теперь, пройдя пешком от Богати до Горимы, я очень устал и хочу спать; что сейчас лягу и что если Абуй и Малу хотят убить меня, то пусть сделают это, когда я буду спать, так как завтра я уйду из Горимы.
   Договорив последние слова, я направился к барле и, взобравшись на нее, завернулся в одеяло. Мои слова произвели, кажется, значительный эффект среди слушателей. По крайней мере, засыпая, я слышал возгласы и разговоры, в которых мое имя не раз было повторено. Хотя я и хорошо спал, но просыпался несколько раз, но это происходило не из опасения перед туземцами, а вероятнее, по причине моего тяжеловесного ужина, которого я всегда избегаю.
   На другое утро я был, разумеется, цел и невредим, и перед отъездом из Горимы Абуй принес мне в дар свинью почтенных размеров и вместе с Малу непременно пожелал проводить меня не только до Богати, но и в таль-Маклай.
   Этот эпизод, рассказанный и пересказанный из деревни в деревню, произвел значительный эффект63.

 []

  

Июль.

Экскурсия в деревню Телята

  
   Моя шлюпка (динги), будучи слишком малою для помещения провизии на несколько дней и разных вещей (как-то: стола, складного табурета, гамака и т. п.), необходимых для многодневной экскурсии, и, кроме того, ввиду своей плоскости рискующая быть легко залитой при большом волнении, показалась мне неудобною для экскурсии в Телята. Я решил поэтому воспользоваться одним из больших "ванг" Били-Били. Эти пироги, как я уже говорил, имеют довольно поместительную хижину на платформе, так что в одной из таких пирог я мог не только уместить все мои вещи, включая даже и висячую керосиновую лампу, но нашел место и для стола, и для моего небольшого кресла. В хижине же другой пироги поместился Сале со всеми кухонными принадлежностями.
   Каждым вангом управляло двое людей; один из них управлял парусом, другой -- рулем. Один ванг принадлежал моему старому приятелю Каину, другой -- Кисёму, очень энергичному, но, к сожалению, чересчур болтливому жителю Били-Били. Люди этой деревни из поколения в поколение ежегодно по нескольку раз совершают путешествия вдоль северо-восточного берега до деревни Телята; они изучили эту местность, господствующие ветра, периодичность их, течение, самые удобные пристани вдоль берега и т. д. Поэтому было вполне естественно, что я предоставил моим спутникам всю мореходную часть экспедиции, уговорившись только, что мы будем останавливаться в каждой деревне столько времени, сколько это будет для меня необходимо. Каин и Кисём объяснили мне, что все переходы из деревни в деревню вдоль берега мы будем делать по вечерам или по ночам, пользуясь береговым ветром, который дует равномерно каждую ночь, начинаясь через час или два по заходе солнца и продолжаясь до рассвета. В продолжение дня нам невозможно было бы бороться с противным SO, который иногда дует очень свежо.
   Итак, часов в 8 вечера туземцы Бонгу помогли людям Били-Били спихнуть оба тяжеловесных ванга в море. Ветер был незначительный, так что мы стали двигаться вперед очень медленно. Я, будучи уже знаком с этим берегом, лег спать, вполне полагаясь на опытность Каина и Гассана. В некотором отдалении двигалась за нами и другая пирога, с Кисёмом, его сыном и Сале в качестве пассажира.
   6 июля на рассвете мы проходили мимо мыса Риньи, который туземцы называют Тевалиб. Мыс этот состоит из поднятого кораллового рифа, возвышающегося футов на 15--20 над уровнем моря в виде черноватой, изъеденной прибоем стены, над которой в свою очередь поднимается первобытный лес. Пройдя мыс Тевалиб, мы очутились у песчаного берега (называемого улеу на диалекте Бонгу). В этом месте за деревьями виднелись хижины покинутой деревни Бай. Немного спустя мы прошли отмель, около которой вода сильно волновалась и пенилась; это была, вероятно, та самая, которую посылал осматривать командир "Витязя".
   По мере того как мы проходили, несколько туземцев бежали по берегу, стараясь рассмотреть, кто могли быть эти странно одетые люди (я и Сале), плывущие на вангах Били-Били.
   Пройдя устье реки Говар {Жителями других деревень река эта называется Гуан, или Вай.}, мы должны были вытащить наши ванги на берег, так как наступил штиль; при этом нам немало помогла система блоков [...], данная мне П. П. Новосильским еще в 1871 г. и за которую я не раз был ему очень благодарен. Мои спутники скоро выучились их применению и обращались с ними очень ловко.
   С этого места открывался красивый вид на горы, но мне пришлось недолго любоваться им, так как большие белые облака закрыли горы и долины.
   Здесь на берегу когда-то существовала деревня, но вследствие нападения неприятелей была перенесена в лес, на довольно далекое расстояние от морского берега, по правую сторону от реки Говар.
   Имея перед собою целый день, я пошел с Каином и Гассаном в деревню Бай. Мы шли не спеша, всё по лесу, представлявшему для меня большой интерес своей разнообразной растительностью, и только после полудня пришли в деревню. Около некоторых хижин -- все они были совершенно новые -- были посажены бананы и много табаку; кокосовых пальм, за исключением одной только, не было вовсе. Это обстоятельство, как мне объяснили, произошло оттого, что туземцы боялись, чтобы пальмы, вырастая, не послужили приманкою для неприятелей. Дарем с особенными украшениями была единственная хижина, отличавшаяся от других своей постройкою64. Мы приютились в ней, скрываясь от солнечных лучей; туда же нам подали угощение, состоявшее из таро и вареной курицы.
   Записывая диалект деревни Бай, я нашел, что туземцы здесь не имеют названия для Piper Methysticum! Они не только не употребляют напиток, приготовляемый из него, но даже постоянно отказываются от кеу, когда бывают в деревнях, где он составляет главный аксессуар всякого пиршества. Нарисовав дарем, я собрался в обратный путь; при прощанье туземцы поднесли мне живую курицу и таро.
   Ночевал на ванге, вытащенном на берег.

 []

   7 июля. Разбудил людей очень рано. Мы продолжали путь в темноте. В одном месте Каин указал мне, что тут находилась деревня Мендир, но что она была сожжена и покинута жителями, которые переселились в другое место. Когда стало светать, мы плыли вдоль берега, окаймленного скалами (поднятый коралловый риф). Здесь на значительном протяжении не встречается ни одного улеу, почему нет и береговых деревень.
   Когда совсем рассвело, мы подъехали к деревне Мегу, где, по словам Каина, почти все жители вымерли. Несколько рак-рак (пироги, сделанные из невыдолбленных стволов) виднелось у берега. Так как дул довольно умеренный SO, то мы благодаря фигурации берега могли продолжать наш путь в бейдевинд65. Пройдя деревню Лёмчуг и устье реки Серекак, мы обогнули мысок, за которым показался другой, густо поросший кокосовыми пальмами. Это был Бан (деревня Сингор), одно из значительнейших селений этого берега.
   Мы подошли к его улеу около 5 часов пополудни. Большая толпа туземцев ожидала нас у берега и, подхватив наши ванги, вытащила их высоко на берег.
   Я отправился в деревню. Она оказалась сравнительно очень большой. Тип людей и их постройки ничем особенно не отличались от моих соседей. Костюмы мужчин были совершенно одинаковы с людьми Били-Били, замужние же женщины закрывали груди, надевая на шею небольшой мешок, спускавшийся до пояса. У девушек одежда походила на легкий костюм девочек Били-Били, т. е., кроме небольших кисточек из бахромы спереди и сзади, несколько рядов полукругом опускающихся нитей нанизанных раковин и зубов собак лежали по сторонам ягодиц. Вообще здешние туземцы в избытке носили украшения из раковин. Здесь также главное место выделки больших украшений, носимых туземцами на груди, так наз. сюаль-боро, очень ценимых повсюду на Берегу Маклая.
   Мне хотелось приобрести один экземпляр этого украшения, почему я предложил большой нож и множество различных безделушек в обмен за сюаль-боро. Но этого оказалось недостаточно; прибавив еще один нож, я, наконец, получил желаемое.
   Повсюду валялись большие раковины (Tridacna), из которых вытачиваются сюаль-боро; тут же лежали большие точильные камни, на которых выделываются эти украшения. К сожалению, я не видел, каким образом они делаются. Множество орехов кенгара (Canarium commune) лежало в шелухе на циновках. Орехи выставляются таким образом два или три дня на солнце, после чего мясистая оболочка делается очень мягкою, так что орехи легко отделяются от нее.
   Хотя деревня была большая, однако ни площадка ее, ни хижины не содержались в чистоте. Туземцы также не показались мне особенно чистоплотными. Эту ночь я предпочел спать в гамаке, подвешенном мною между деревьями близ берега моря. Стол, кресло, складной табурет, висящая над столом лампа, а затем появившийся ужин и чай -- всё это было рядом сюрпризов и ежеминутно увеличивавшегося изумления жителей деревни Сингор, видевших белого и его обстановку в первый раз в жизни. К моему удовольствию, удивление их выражалось не шумно, а ограничилось (я нарочно внимательно наблюдал за выражением их лица) вкладыванием одного или двух пальцев в рот, прищелкиванием языком, причем некоторые прикладывали себе к носу сжатый кулак левой руки. Одним словом, непосвященному европейцу, увидевшему эти странные жесты туземцев, никак не пришло бы на ум, что они служат выражением удивления. Особенно лампа, свет которой я мог усиливать и уменьшать по желанию, привела всех в неописанный восторг. Также немало удивляло их, что Маклай запивает свои "инги" горячей водой. Толпа не расходилась до тех пор, пока Сале не убрал все со стола и я, написав мой дневник, не снял башмаков и гамашей и не влез в койку. Тогда явился Сале и объявил через посредство Каина, что сейчас потушит лампу. Это, наконец, заставило туземцев удалиться. Они увели Каина с собою, надеясь, вероятно, узнать от него многое из виденного около моего бивуака и оставшееся для них загадочным.
   8 июля. Песчаный берег около Сингора состоял собственно из мелкого булыжника, так что всю ночь море разбивалось с большою силою о каменный вал, и шум от набегавших и снова удалявшихся волн, несших и передвигавших булыжники, был очень силен и не раз будил меня в течение ночи. Я проснулся, когда было уже совершенно светло, и посмотрел на часы; было уже половина седьмого. Посмотрел кругом -- ни один из моих людей еще не встал; все они спали крепким сном. Не желая долго ждать завтрака, я решил поднять их всех зараз, выстрелив из двустволки, привезенной мною для охоты. Трудно описать, как быстро вскочили мои люди и принялись уверять меня, что оглохли на одно ухо. Я их успокоил и сказал, чтобы они поскорее помогли Сале разводить огонь и готовить завтрак для всех. Мой выстрел привлек жителей деревни, которые прибежали осведомиться, что случилось. Каин воспользовался этим случаем и набросился на бедных жителей Сингора.
   -- Как это,-- завопил он,-- Маклай--тамо-боро-боро, Каа-рам-тамо, тамо-русс, приехал сам в Сингор, а эти люди не принесли еще ни свиньи, ни поросенка, ни даже аяна! (таро).
   Каин так расходился, что угнал всех обратно в деревню. По прошествии пяти минут стали появляться из деревни туземцы: кто с аяном, кто с курицей, кто с поросенком, с бананами и мешками кенгара. Двое пришли сказать, что так как свиньи уже разбрелись, то их можно будет словить только вечером, когда они вернутся в деревню. Пока длились все эти переговоры, две из принесенных куриц выпорхнули из рук державших их, так что на берегу состоялась в высшей степени курьезная погоня туземцев за курами. Она кончилась тем, что куры исчезли в лесу и были принесены только через несколько времени, обе пронзенные стрелами. Порода кур здесь очень маленькая, и они сохранили все привычки полудикой птицы.
   После завтрака я пошел обстоятельно осмотреть деревню и нашел, что за нею на SO море образует довольно значительную, хотя мелкую бухточку с многочисленными коралловыми рифами. На противоположном мыске, отличающемся рядом скал, грядою выдающихся из моря, расположена другая большая деревня -- Телята, цель моей экскурсии. Этим обстоятельством я был неприятно удивлен, так как знал, что никакими обещаниями или подарками мне не удастся уговорить моих спутников отправиться далее этой местности, а путешествие в туземных пирогах, с туземными переводчиками, благодаря которым меня всюду ожидал хороший прием, пришлось мне очень по нраву.
   При помощи бинокля я мог рассмотреть несколько деревень, расположенных вокруг бухты. Я решил переправиться в деревню Телята, что можно было сделать довольно удобно даже и при помощи весел, так как в этот день господствовал на море почти что мертвый штиль.
   Мои люди из Били-Били негодовали на меня за то, что я оставил людям Сингора большую свинью, обещанную мне ими; они успокоились, когда я заявил, что они могут взять ее от моего имени при следующем посещении этой деревни, съесть ее на месте или отвезти в Били-Били. Сале как магометанин, не евший свинины, отнесся к этому подарку совершенно равнодушно. Когда мы подъезжали к одной из деревень в бухте, нам навстречу выехало несколько пирог, предполагая в нас людей с о. Тиары (Архипелаг Довольных людей); с этим островом здешние жители имеют постоянные сношения, проводя на нем иногда по нескольку месяцев, и жители Тиары также приезжают сюда в гости на долгое время.
   У следующей деревни Аврай мы заехали за риф, тянущийся вплоть до самой деревни Телята. Когда ванги наши были вытащены на берег, я приказал выбрать из них все мои вещи, так как полагал, что, живя в деревне, мне удобнее будет видеть ежедневную жизнь туземцев и иметь их под рукою для постоянного наблюдения.
   Дарем, или буамрамра, для такой обширной деревни, как Телята, представляла собою довольно небольшое здание и была, как я узнал, к великому моему удивлению, единственным даремом во всей деревне. Для меня одного, впрочем, дарем этот был достаточно велик. Пока переносили мои вещи, я увидел среди обступивших меня людей первого совершенно седого папуаса, т. е. такого, у которого все волосы до одного были белы. У половины мужчин, которых я знал, волоса были черные с проседью; у некоторых было немало седых волос, но у этого человека все волосы на голове и бороде были совершенно белые. Туземцы здесь обыкновенно желают скрыть седину, постоянно натирая и смазывая себе волосы черною краской (куму) и выдергивая себе седые волосы из усов и бороды; этот же старик, напротив, как бы гордился своей белой головою и не только <не> мазал ее никакой краской, но даже содержал ее очень чисто. Я сперва подумал, что имею дело со случаем альбинизма, но, осмотрев старика поближе, нашел, что он сед от старости, а не от чего-либо другого. Через Каина я спросил его, видел ли он когда-либо белого человека и слыхал ли что о белых людях. Он без запинок ответил "нет" на первый вопрос; на второй же сказал, что люди ему говорили о Маклае, который живет в Бонгу и Били-Били.

 []

   Убедив старика, что я и есть именно тот Маклай, о котором он слышал, я подарил ему нож, к большой зависти остальных, и дал ему большую порцию табаку. Данный старику нож произвел странное действие: всем туземцам вдруг захотелось иметь по ножу, но так как у них не было ни совершенно седых волос, ни каких-либо других характерных особенностей, то я объявил первому из просящих, что дам ему нож в обмен за буль-ра (украшение из свиных клыков, которое туземцы носят на груди); другому обещал дать нож за большой табир, третьему -- за каменный топор и т. д. Все эти вещи явились в продолжение дня, и каждый получил в обмен за них хороший стальной нож.
   Как и в Сингоре, туземцы здесь повсеместно сушили на солнце орехи кенгара; свежие орехи, собираемые в это время года, очень вкусны и очень богаты маслом.
   Отдохнув немного, я прошелся по деревне, за которой сейчас начинаются большие плантации, чего мне до сих пор еще не приходилось видеть в деревнях, расположенных вокруг бухты Астроляб. На этих плантациях росло особенно много банан, но так как плодов на них еще не было, то я и не мог видеть, сколько разновидностей разводят здешние туземцы. Бананы здесь едят недозрелыми и варят их как овощи, так что и впоследствии мне не удалось познакомиться с разновидностями этих плодов. Пройдя через плантацию, я вышел к морю и очутился перед обширной открытой бухтой, тянувшейся на О. Благодаря биноклю мне удалось рассмотреть хижины трех деревень; но здешние туземцы не находятся в сношении с тамошними, так что я даже не мог добиться названия тех деревень.
   Вечером я имел долгое совещание с Каином, уговаривая его отправиться далее; обещал ему один и даже два топора, ножей, красного коленкору, бус -- одним словом, несметные для него богатства. Но он стоял на своем: "Нет", "Нельзя", "Убьют", "Всех убьют", "Съедят" и т. д.-- вот все, чего я мог от него добиться.
   Я указывал на мой револьвер. Он, хотя и попросил спрятать его, но все-таки продолжал говорить: "Убьют!", "Маклай один, а людей там много".
   Часа два бился я с ним таким образом и все-таки не уломал его. В досаде на его возражения я повернулся к нему спиною и заснул, вероятно, прежде, чем он договорил.
   9 июля. Отправился по широкой, хорошей тропинке, пролегавшей в лесу, в деревню Аврай. Повсюду поднимались высокие стволы кенгара; их здесь так много, что, полагаю, они были насажены предками теперешних жителей. Орехами кенгара туземцы положительно ведут меновую торговлю с соседскими деревнями.
   На рифе, который можно было видеть с дороги, множество женщин собирали морских животных, пользуясь отливом.
   Деревня Аврай представляет собою живописный уголок в лесу; только весьма немногие мелкие деревья были вырублены и заменены кокосовыми и арековыми пальмами, бананами, кустами разных видов Coleus и Hibiscus, а большие все оставлены, так что везде на площадках, вокруг которых живописно ютились небольшие хижины, была тень и прохлада. Дарем не оказалось, почему я и пришедшие со мною люди из Били-Били и Телята расположились на циновках на площадке. Я положительно отказался от всякой еды, кроме кокосовой воды и свежих орехов кенгара. Однако ж туземцы непременно хотели поднести мне что-нибудь, хотя бы и курицу. Чтобы поймать ее, туземцы устроили род ловушки, состоящей из петли, которая была затянута, как только одна из куриц неосторожно ступила в круг, где были набросаны несколько кусочков кокосового ореха.
   Я видел в деревне Аврай несколько очень больших табиров, замечательно правильной овальной формы. Трудно себе представить, каким образом достигается такая правильность, так как известно, что туземцы не имеют других орудий и инструментов, кроме осколков кремня и разных раковин. Это можно объяснить единственно тем, что на выделку каждой вещи туземцы посвящают очень много времени, уж не упоминая о том, что они обладают очень верным глазом и значительным вкусом. Один из туземцев принес в деревню два вновь заостренных копья. Я пожелал узнать, при посредстве Каина, каким образом это было сделано. Было видно, что работа сделана только наполовину; недоставало окончательной полировки и окраски. Каин объяснил мне, что концы этих копий были сломаны при охоте на диких свиней и, чтобы заострить их вновь, их отточили на кораллах. Это обстоятельство меня очень заинтересовало, и я попросил, чтобы один из мальчиков сбегал на риф и принес образчик коралла, употребляемого при этой операции. Мне принесли весьма красивый экземпляр, из рода Meandrina, величиною в человеческую голову. На довольно ровной и вместе с тем шероховатой поверхности его с некоторою силою и ловкостью было нетрудно заострить любую палку. На рифе, кроме того, вода и слизистая оболочка коралла помогают процессу стачивания. Каин сказал мне, что везде на берегу при выделке деревянного оружия употребляется этот метод полировки.
   Вернувшись в деревню Телята, я нарисовал группу хижин, которые напоминали собою скорее хижины горных деревень, чем хижины береговых деревень и на островах66. Пока я рисовал, Сале прибил к одному из деревьев медный ярлык с моей монограммой67.

 []

   11 июля. Так как не стоило возобновлять разговор с Каином о поездке дальше вдоль берега, я собрался в обратный путь рано утром. Для возвращения SO был нам почти что попутным ветром. На пути я хотел посетить еще так наз. деревни Рай-Мана и взобраться на гору Сируй. Когда мы подошли к берегу около деревни Биби, то берег оказался совершенно пустынным и в деревне никого не было. Каин объяснил, что все жители ушли в горы: "Унан барата--буль уяр" (жечь унан и есть свиней).
   Мои спутники из Били-Били почему-то трусили перед горными жителями и в качестве приморцев полагали, что карабкаться по горам -- не их дело. Я знал положение деревень Рай только приблизительно (с пироги я мог с помощью бинокля разглядеть в горах группы кокосовых пальм), но все-таки отправился туда в сопровождении моего слуги Сале. Мне без особенного труда удалось добраться до деревень, где горные жители Рай-Мана приняли меня как нельзя лучше; они по слухам уже знали мое имя и сейчас же догадались, кто это к ним пришел. Я пожалел, что мы не понимали друг друга, но знаками объяснил, что хочу идти на высокий холм, который находился за их деревнею и который они называют Сируй-Мана. Проводники нашлись сейчас же, и мы отправились немедленно. С вершины Сируй-Мана (около 1200 фут.) открывалась красивая панорама Берега Маклая на значительном протяжении. Вернувшись снова в деревню, я снова был встречен жителями крайне любезно и предупредительно. Я провел ночь в одной из хижин и вернулся на другое утро, довольно рано, к тому месту, где оставил ванги68.
   Выкупавшись в море, мы пустились в обратный путь и еще засветло подошли к улеу Бонгу. Встретивший меня Мёбли и туземцы Бонгу сообщили мне весть о смерти Вангума во время моего отсутствия; это был туземец из Горенду, человек лет 25. Вангум был крепкий и здоровый мужчина, как вдруг заболел и дня через 2--3 внезапно умер. Мёбли сказал мне, что деревни Бонгу и Горенду находились в сильной тревоге вследствие этой смерти. Отец, дядя и родственники покойного, которых было немало в обеих деревнях, усиленно уговаривали все мужское население Бонгу и Горенду безотлагательно отправиться в поход на жителей одной из горных деревень. Это обстоятельство было очень серьезно, так что я, услышав о происшедшем, решил не допустить этой экспедиции в горы. Я воздержался, однако ж, от всяких немедленных заявлений, желая сперва обстоятельно узнать положение дела.
   15 июля. Я узнал вечером об одном благоприятном для моих планов обстоятельстве, именно, что жители Бонгу и Горенду никак не могут сговориться насчет того, в которой деревне живет предполагаемый недруг Вангума или его отца, приготовивший оним, который причинил смерть молодого человека. Это разногласие они, однако же, надеялись уничтожить весьма простым способом, а именно: напасть сперва на одну, а затем и на другую деревню.
   Явившаяся ко мне депутация из Бонгу, для того чтобы просить меня быть их союзником в случае войны, получила от меня положительный отказ. Когда некоторые из них продолжали уговаривать меня помочь им, я сказал с очень серьезным видом и возвысив немного голос: "Маклай баллал кере" (Маклай говорил довольно). После этого депутация удалилась.
   Затем я отправился в Горенду послушать, что мне скажут там. Людей там я встретил немного; все говорили о предстоящей войне с мана-тамо. Я вошел в хижину Вангума; в углу около барлы возвышался гамбор; недалеко от него горел костер, около которого на земле, вся измазанная сажей, почти без всякой одежды, сидела молодая вдова умершего. Так как в хижине никого, кроме меня, не было, то она улыбнулась мне далеко не печально. Ей, видимо, надоела роль неутешной вдовы. Я узнал, что она должна перейти к брату умершего. Не достигнув задуманной цели моего посещения, я отправился домой и дорогою застал отца Вангума раскладывавшим огонь на берегу, под совершенно новою пирогою своего умершего сына, которую последний окончил всего за несколько дней до своей смерти. Пирога была порублена во многих местах; теперь он хотел покончить с нею совершенно, т. е. сжечь ее. Зная, что я отговариваю людей от войны, затевавшейся по поводу смерти его сына, старик еле-еле поглядел на меня.
   Прошло несколько дней. Экспедиция в горы не состоялась. Впрочем, я не приписываю этого моему вмешательству, а просто обе деревни не сошлись на этот раз в мнениях.

 []

   23 июля, около 3 часов, я сидел на веранде за какою-то письменною работой; вдруг является Сале, весь запыхавшийся, и говорит мне, что слышал от людей Бонгу о внезапной смерти младшего брата Вангума. Опасаясь за последствия смерти обоих братьев в течение такого короткого времени, я сейчас же послал Мёбли в деревню узнать, правда ли это. Когда он вернулся, то рассказал мне следующее: утром Туй, 9- или 10-летний мальчик, брат Вангума, отправился с отцом и другими жителями Горенду ловить шримсов69 [...]8* к реке Габенеу. Там его ужалила в палец руки небольшая змея; яд подействовал так сильно, что перепуганный отец, схватив ребенка на руки и бросившись почти бегом в обратный путь, принес его в деревню уже умирающим.
   Собрав в одну минуту все необходимое, т. е. ланцет, нашатырный спирт, марганокислый калий и несколько бинтов, я поспешил в Горенду. Нога у меня сильно болела, почему я очень обрадовался возможности воспользоваться пирогою, отправлявшейся в порт Константин, так как она могла довезти меня в Горенду. Около Урур-И мы узнали от бежавших из Горенду сильно возбужденных Иона и Намуя, что бедняга Туй только что умер и что надо идти жечь хижины ямбан-тамо! Послышалось несколько ударов барума, возвещающие смерть мальчика; когда я вышел на берег, меня обогнали несколько бегущих и уже воющих женщин. В деревне волнение было сильное; страшно возбужденные мужчины, почему-то все вооруженные, воющие и кричащие женщины сильно изменяли физиономию обыкновенно спокойной и тихой обстановки деревни. Везде только и было слышно, что "оним", "Кумани", "Ямбан-тамо барата"!70
   Эта вторая смерть, случившаяся в той же деревне и даже в той самой семье, где и первая, последовавшая в промежуток каких-нибудь двух недель, произвела среди жителей обеих деревень настоящий пароксизм горя, жажды мести и страха... Даже самые спокойные, которые раньше молчали, теперь стали утверждать, что жители которой-нибудь горной деревни приготовили "оним", почему Вангум и Туй умерли один за другим, и что если этому не положить конец немедленным походом в горы, то все жители Горенду перемрут, и т. п.
   Война теперь уже казалась неизбежною. О ней толковали и старики, и дети, всех же больше кричали бабы; молодежь приготовляла и приводила в порядок оружие. На меня в деревне поглядывали искоса, зная, что я против войны; некоторые смотрели совсем враждебно, точно я был виноват в случившейся беде. Один старик Туй был, как и всегда, дружлюбен со мною и только серьезно покачивал головою. Мне не оставалось ничего больше делать в Горенду; люди были слишком возбуждены, для того чтобы выслушать меня спокойно. Пользуясь лунным светом, я прошел в Бонгу наикратчайшею тропинкою. Здесь тревога хотя была и меньше, но тем не менее довольно значительная. Саул старался уговорить меня согласиться с ним в необходимости похода на мана-тамо. Аргументы его были следующие: последние события -- результат "онима"; затем, если они (т. е. тамо Бонгу) не побьют мана-тамо, то будут побиты последними.
   Вернувшись домой, я даже у себя не мог избавиться от разговоров об "оним"; Сале сказал мне, что на о. Яве "оним" называется "доа", и верил в значение его. Мёбли сообщил, что на островах Пелау "олай" то же самое, что "оним", и также не сомневался в том, что от действия "онима" люди могут умирать.
   24 июля. Утром отправился в Горенду. Туземцы имели более покойный вид, чем накануне, но продолжали быть очень мрачными; даже Туй был сегодня в пасмурном настроении.
   -- Горенду басса (конец Горенду),-- сказал Туй, протягивая мне руку. Я пожелал, чтобы Туй объяснил мне, в чем именно заключается "оним". Туй сказал, что мана-тамо как-нибудь достали таро или ямса, не доеденного людьми Горенду, и, изрезав его на кусочки, заговорили и сожгли. Мы направились к хижине, где лежал покойник и где толпились мужчины и женщины. Неожиданно раздался резкий свист "ая"; женщины и дети переполошились и без оглядки пустились бежать в лес. Я также не понимал, что будет, и ожидал целую процессию, но вместо нее появился только один человек, который непрестанно дул в мун-ки-ай, свистя прошел мимо входа в хижину, где лежало тело мертвого Туя, заглянул в нее и снова ушел. Что это значило, я так и не понял.
   Когда замолк свист "ая", женщины вернулись и вынесли покойника из хижины. Старик Бугай натер ему лоб белой краской (известью), провел тою же краскою линию вдоль носа; остальные части лица покойного были уже вымазаны "куму" (черною краской). В ушах у него были вдеты серьги, а на шее висели "губо-губо". Бугай прибавил к этому праздничному убранству еще новый гребень, с белым петушиным пером, которое он воткнул ему в волосы. Затем тело стали обертывать в "губ"; но это было только на время, так как собственно "гамбор-россар" (увязывать корзину) должны были не здесь, а в Бонгу. Сагам, дядя покойного, взял труп на плечи, подложив "губ" под тело, и направился скорым шагом по тропинке, ведущей в Бонгу. За ним последовала вся толпа.
   Я с несколькими туземцами пошел другою дорогою, а не той, по которой отправилась похоронная процессия, и <мы> прибыли на одну из площадок Бонгу почти одновременно с нею. Здесь из принесенных губ был приготовлен гамбор, в который опустили покойника, причем ни одно из украшений, надетых на него, не было снято; голову покойника закрыли мешком. Пока мужчины, ближайшие родственники умершего, увязывали гамбор, несколько женщин, вымазанных черною краской, вопили, приплясывая, причем очень вертели задом и гладили гамбор руками. Больше всех их отличалась Каллоль, мать умершего; она то скребла землю ногтями, то, держась за гамбор, немилосердно выла, приплясывая и делая положительно неприличные телодвижения.
   Наконец, гамбор был отнесен в хижину Сагама. Мне, как и другим, был предложен оним, для того чтобы и с нами не случилось какого-нибудь несчастья. Я согласился, желая увидеть, в чем состоит оним. Ион, один из присутствовавших, выплюнул свой оним мне и другим на ладони, после чего мы все гурьбою отправились к морю мыть руки. Старик Туй уговаривал меня приготовить "оним Маклай", чтобы сильное землетрясение разрушило все деревни в горах, но не сделало бы ничего прибрежным жителям.
   Вечером этого же дня я услыхал звуки барума в Горенду, и вернувшийся оттуда через несколько времени Мёбли, который зачем-то ходил в деревню, разбудил меня и таинственно сообщил, что война с мана-тамо (вероятно, с Теньгум-мана) решена. Но было положено ничего не говорить о ней Маклаю.
   Войны здесь, хотя и не отличаются кровопролитностью (убитых бывает немного), но зато очень продолжительны, переходя часто в форму частных вендетт, которые поддерживают постоянное брожение между общинами и очень затягивают заключение мира или перемирия. Во время войны все сообщения между многими {Обе стороны имеют, или думают иметь, многих союзников, почему боятся идти в каждую деревню, об которой не знают положительно, что она дружественная. Таким образом случается, что нейтральные деревни подолгу считаются союзниками противной стороны.} деревнями прекращаются, преобладающая мысль каждого: желание убить или страх быть убитым.
   Мне было ясно, что этот раз мне не следовало смотреть, сложа руки, на положение дел в деревне Бонгу, находившейся всего в пяти минутах ходьбы от моего дома. Притом молчание с моей стороны, при моей постоянной оппозиции войнам, когда только несколько дней тому назад я восстал против похода после смерти старшего брата <Туя>, было бы странным, нелогичным поступком. Мне не следовало уступать и на этот раз, чтобы не быть принужденным уступать впоследствии. Мне необходимо было оставить в стороне мою антипатию к вмешательству в чужие дела. Я решил запретить войну. На сильный аффект следует действовать также аффектом, но еще более сильным, и сперва необходимо разрознить единодушную жажду мести. Следовало поселить между туземцами разногласие и тем способствовать к охлаждению первого пыла.
   25 июля. Я долго не спал, а затем часто просыпался, обдумывая план моих будущих действий. Заснул я только к утру. Проснувшись и перебрав вчерашние размышления, я решился избрать план моих будущих действий, который, по моему мнению, должен был дать желаемые результаты и который, как оказалось, подействовал даже еще сильнее, чем я ожидал.
   Главное -- не надо было торопиться (surtout pas trop de zele!)9*. Поэтому, несмотря на мое нетерпение, я выждал обычный час (перед заходом солнца), чтобы отправиться в Бонгу. Как я и ожидал, в деревне всюду шли толки и рассуждения о случившемся. Заметив, что туземцам очень хочется знать, что я думаю, я сказал, что и Вангум и Туй были молоды и здоровы и что старик отец остается теперь один; но что все-таки Маклай скажет все то же, что говорил и после смерти Вангума, т. е.: войне не быть!
   Весть о словах Маклая, что войны не должно быть, когда все готовятся к ней, мигом облетела всю деревню. Собралась большая толпа; но в буамрамру, где я сидел, вошли только одни старики. Каждый из них старался убедить меня, что война необходима.
   Рассуждать о неосновательности теории "онима" было бы невозможно ввиду ограниченности в моих знаниях языка туземцев -- это во-первых; во-вторых, я только даром потратил бы времени, так как мне все равно не удалось бы никого убедить; а в-третьих, это было бы большим промахом, так как каждый стал бы перетолковывать мои слова на свой лад. Тем не менее я выслушал очень многих; когда последний кончил говорить, я встал, собираясь идти, и обыкновенным моим голосом, представлявшим сильный контраст с возбужденной речью туземцев, повторил: "Маклай говорит: войны не будет, а если вы отправитесь в поход в горы, с вами со всеми, людьми Горенду и Бонгу, случится несчастье!".
   Наступило торжественное молчание, затем посыпались вопросы: "Что случится?", "Что будет?", "Что Маклай сделает?" и т. п. Оставляя моих собеседников в недоумении и предоставляя их воображению найти объяснение моей угрозы, я ответил кратко: "Сами увидите, если пойдете".
   Отправляясь домой и медленно проходя между группами туземцев, я мог убедиться, что воображение их уже работает: каждый старался угадать, какую именно беду мог пророчить Маклай.
   Не успел я дойти до ворот моей усадьбы, как один из стариков нагнал меня и, запыхавшись от ходьбы, едва мог проговорить: "Маклай, если тамо-Бонгу отправятся в горы, не случится ли тангрин?" (землетрясение).
   Этот странный вопрос и взволнованный вид старика показали мне, что слова, произнесенные мною в Бонгу, произвели значительный эффект.
   -- Маклай не говорил, что будет землетрясение,-- возразил я.
   -- Нет, но Маклай сказал, что если мы пойдем в горы, случится большая беда. А тангрин -- большое, большое несчастье. Люди Бонгу, Гумбу, Горенду, Богати, все, все боятся тангрина. Скажи, случится тангрин?-- повторил он просительным тоном.
   -- Может быть,-- был мой ответ.
   Мой приятель быстро пустился в обратный путь, но был почти сейчас же остановлен двумя подходившими к нам туземцами, так что я мог расслышать слова старика, сказанные скороговоркой: "Я ведь говорил, тангрин будет, если пойдем. Я говорил".
   Все трое направились почти бегом в деревню.
   Следующие затем дни я не ходил в Бонгу, предоставляя воображению туземцев разгадывать загадку и полагаясь на пословицу: "У страха глаза велики". Теперь я был уверен, что они сильно призадумаются и военный пыл их таким образом начнет мало-помалу остывать, а главное, что теперь в деревнях господствует разноголосица.
   Я нарочно не осведомлялся о решении моих соседей, они тоже молчали, но приготовления к войне прекратились.
   Недели через две ко мне пришел мой старый приятель Туй и подтвердил уже не раз доходивший до меня слух о том, что он и все жители Горенду хотят покинуть свою деревню, хотят выселиться.
   -- Что так? -- с удивлением спросил я.
   -- Да мы все боимся жить там. Останемся в Горенду -- все умрем, один за другим. Двое уже умерли от "оним" мана-тамо, так и другие умрут. Не только люди умирают, но и кокосовые пальмы больны. Листья у всех стали красные, и они все умрут. Мана-тамо зарыли в Горенду "оним" -- вот и кокосовые пальмы умирают. Хотели мы побить этих мана-тамо, да нельзя, Маклай не хочет, говорит: "Случится беда". Люди Бонгу трусят, боятся тангрин. Случится тангрин -- все деревни кругом скажут: "Люди Бонгу виноваты: Маклай говорил, будет беда, если Бонгу пойдут в горы"... Все деревни пойдут войною на Бонгу. Вот люди Бонгу и боятся10*. А в Горенду людей слишком мало, чтобы идти воевать с мана-тамо одним. Вот мы и хотим разойтись в разные стороны",-- закончил Туй уже совсем унылым голосом и стал перечислять деревни, в которых жители Горенду предполагали расселиться {Достойно внимания, что обычай выселяться из местностей, где произошел один, а тем более несколько смертных случаев и который я нашел в силе между меланезийскими номадными племенами о. Люсона, Малайского полуострова и западного берега Новой Гвинеи, встречается также и здесь среди оседлых жителей Берега Маклая, дорожащих своей собственностью.}. Кто хотел отправиться в Гориму, кто в Ямбомбу, кто в Митебог; только один или двое думают остаться в Бонгу. Так как расселение это начнется через несколько месяцев, после сбора посаженного уже таро, то я не знаю, чем это кончится {Покидая Берег Маклая в ноябре 1877 г., я не думал, что жители Горенду приведут в исполнение свое намерение выселиться. Вернувшись туда в мае 1883 г. на корвете "Скобелев" и посетив Бонгу, я по старой тропинке отправился оттуда в Горенду. Тропинка сильно заросла; на ней, очевидно, ходили мало. Но, придя на то место, где находилась старая деревня Горенду, я положительно не мог сообразить, где я. Вместо значительной деревни, большого числа хижин, расположенных вокруг трех плошадок, я увидел только две или три хижины в лесу -- до такой степени все заросло. Куда расселились тамо-Горенду, я не успел узнать.}.
  

Август

Новый дом

  
   Новый дом, начатый еще в июне месяце, был окончен в первых числах августа; размерами он походил совершенно на тот, в котором я живу. Думаю, что я, вероятно, и не буду нуждаться в нем, если только ожидаемая мною шхуна придет ранее конца года; если же нет, то мне придется переселиться в него, потому что крыша моего настоящего дома навряд ли выдержит более 18 месяцев: некоторые столбы и балки сильно изъедены белыми муравьями, так что я ежедневно опасаюсь, как бы они не забрались в ящики с книгами или с бельем. Углядеть за ними очень трудно, так как белые муравьи устраивают крытые ходы от одного предмета к другому, как, например, от ящика к ящику. Осматривать же ящики каждый день -- такая возня, что действительно в этом случае игра не стоит свеч. В моем новом доме все столбы и балки сделаны из такого леса, который белые муравьи не трогают. Когда его строили, я нарочно не дозволял брать других видов дерева, кроме вышеупомянутого. Одно из них было темного цвета и называется туземцами [...]11*, другое, очень белое и твердое, называется здесь энглам.
   Постройка хижины отличалась большой прочностью.

 []

  

Маклай может ли умереть?

  
   Я имел обыкновение часу в шестом вечера отправляться к моим соседям в деревню Бонгу. Сегодня я отправился, зная, что увижу там также и жителей других деревень, которых ожидали из Били-Били и Богати. Придя в деревню, я вошел в буамрамру, где происходил громкий оживленный разговор, который оборвался при моем появлении. Очевидно, туземцы говорили обо мне или о чем-нибудь таком, что им хотелось скрыть от меня. Заходящее солнце красноватыми лучами освещало внутренность буамрамры и лица жителей Бонгу, Горенду, Били-Били и Богати. Было целое сборище. Я сел. Все молчали. Мне показалось ясным, что я помешал их совещанию. Наконец, мой старый приятель Саул, которому я всегда доверял более других, позволял иногда сидеть на моей веранде и с которым частенько вступал в разговоры о разных трансцендентальных сюжетах, подошел ко мне. Положив руку мне на плечо (что было не простая фамильярность, которую я не имею обыкновения допускать в моих отношениях с туземцами, а скорее выражение дружбы и просьбы), он спросил меня заискивающим голосом и заглядывая мне в глаза: "Маклай, скажи, можешь ты умереть? Быть мертвым, как люди Бонгу, Богати, Били-Били?"
   Вопрос удивил меня своей неожиданностью и торжественным, хотя и просительным, тоном. Выражение физиономий окружающих показало мне, что не один только Саул спрашивает, а что все ожидают моего ответа. Мне подумалось, что, вероятно, об этом-то туземцы и разговаривали перед моим приходом, и понял, почему мое появление прекратило их разговор.
   На простой вопрос надо было дать простой ответ, но его следовало прежде обдумать. Туземцы знают, убеждены, что Маклай не скажет неправды; их пословица "Баллал Маклай худи" (слово Маклая одно) не должна быть изменена и на этот раз. Посему сказать нет нельзя, тем более что, пожалуй, завтра или через несколько дней какая-нибудь случайность может показать туземцам, что Маклай сказал неправду. Скажи я да, я поколеблю сам значительно мою репутацию, которая особенно важна для меня именно теперь, несколько дней после запрещения войны. Эти соображения промелькнули гораздо скорее, нежели я пишу последние строки. Чтобы иметь время обдумать ответ, я встал и прошелся вдоль буамрамры, смотря вверх, как бы ища чего-то (собственно, я искал ответа). Косые лучи солнца освещали все мелочи, висящие под крышей; от черепов рыб и челюстей свиней мой взгляд перешел к коллекции разного оружия, прикрепленного ниже {У большинства туземных построек на этом берегу крыша опускается почти что до земли, так что образует также и стены хижины.} над барлой: там были луки, стрелы и несколько копий разной формы. Мой взгляд остановился на одном из них, толстом и хорошо заостренном. Я нашел мой ответ.
   Сняв со стены именно это тяжелое и острое копье, которое, метко брошенное, могло причинить неминуемую смерть, я подошел к Саулу, стоявшему посреди буамрамры и следившему за моими движениями. Я подал ему копье, отошел на несколько шагов и остановился против него. Я снял шляпу, широкие поля которой закрывали мое лицо: я хотел, чтобы туземцы могли по выражению моего лица видеть, что Маклай не шутит и не моргнет, что бы ни случилось.
   Я сказал тогда: "Посмотри, может ли Маклай умереть". Недоумевавший Саул хотя и понял смысл моего предложения, но даже не поднял копья и первый заговорил: "Арен! Арен" (Нет! Нет!). Между тем некоторые из присутствующих бросились ко мне, как бы желая заслонить меня своим телом от копья Саула. Простояв еще несколько времени перед Саулом в ожидании и назвав его даже шутливым тоном бабою, я сел между туземцами, которые говорили все зараз.
   Ответ оказался удовлетворительным, так как после этого случая никто не спрашивал меня, могу ли я умереть.
  
   1* Игра не стоит свеч (франц.)
   2* Оставлено место для названия. В копни РПТ рукой Анучина вписано: отрезки.
   3* Оставлено место для названия. Возможно, что название это -- хадга-нангор (ср.: ЗК-1876--1877. Л. 55).
   4* Оставлено место для названия.
   5* Оставлено место для названия.
   6* В рукописи оставлено место для названия. В СС, т. 2, с. 350: листовые влагалища.
   7* Оставлено место для названия.
   8* Оставлено место для одного слова.
   9* Главное -- не переусердствовать (франц.).
   10* Далее до конца этого рассказа текст дается по копии РПТ, так как в РПТ лист 00345 утрачен.
   11* Оставлено место для названия
  

<Заметки о втором пребывании на Берегу Маклая>

  

Экскурсия в Марагум-Мана 2 и 3 августа 1876 г.

(часов 5 от берега)

  
   В шлюбке до устья речки Морель, затем через лес на холмах, покрытых унаном, общее направление -- SSO.
   От холма обширный вид: Самбул-Мана на W, Энглам-Мана -- SW, Марагум-Мана -- SSO. Следы землетрясения попадаются на дороге этой часто в виде длинных трещин и обвалов. Пройдя часа 3, дорога тянется берегом, высоким и обрывистым, р. Камран, которой берега представляют хорошие геологические разрезы.
   В широком ложе текут несколько рукавов реки, и в некоторых местах представляются обработанные поляны. Горные породы, которые везде здесь встречаются,-- глинистый сланец и белый известняк.
   Деревня сама разделена на несколько деревушек, отделенных глубокими оврагами. Деревня не представляет ничего особенного, хижины вообще низки, покрыты унаном и однообразной постройки.
   Кокосов мало.
   Вышина около 750 фут.
  

Экскурсия в Рай

  
   По случаю противного ветра остался весь день в бухточке при устье речки Боу, затем, остановившись в другой бухточке, Леле, ночью прибыл, обогнув скалистый берег мыса Риньи, к улеу Рай, которая после Гумбу первая береговая деревня на SO. За деревней ряд холмов невысоких, состоящих из поднятых кораллов (на несколько сот футов), за ними более высокий конический холм, которого вышину не удалось определить. Около Рай находятся следующие деревни: 1) Сераиб; 2) Симна; 3) Варик; 4) Вальгаб; 5) Мурисан.

 []

  

Второе пребывание на Берегу Маклая в Новой Гвинее

(от июня 1876 г. по ноябрь 1877 г.) {*}

   {* Это сообщение написано мною в октябре месяце 1877 г. в Бугарломе, на Берегу Маклая; но, будучи написано неразборчиво, на многих разнородных лоскутах бумаги (по случаю недостатка ее), не могло быть послано в этом виде имп. Русскому геогр. обществу; продолжительное нездоровие мое в Сингапуре в 1878 г., а затем работы в Австралии помешали переписать его. Только теперь в море я нахожу иногда возможность, когда качка и людской шум не препятствуют, заниматься машинальною работою переписки. Я предпочел оставить сообщение без изменений, дополнив его только несколькими примечаниями.}
  
   О моем 3-м посещении о. Новой Гвинеи могу сказать, во-первых, что оно проходит без таких помех, как приключились при 2-й экспедиции (на Берег Ковиай в 1874 г.), и, во-вторых, что, сообразно с моим наперед обдуманным планом, оно составляет во всех отношениях продолжение начатых исследований во время первого пребывания на этом берегу (в 1871--1872 гг.).
   Мой отъезд в декабре 1872 г. был слишком неожидан, чтобы не оставить многих значительных пробелов в предпринятых работах; и если я согласился на отъезд, то это было только вследствие моего уже тогда принятого решения вернуться со временем на этот берег и дополнить, сколько возможно, что приходилось оставить тогда начатым и отчасти едва затронутым.
   Направленный местными условиями при первом посещении Новой Гвинеи главным образом на исследования по антропологии и предоставив ее задачам указывать мне направление пути при последующих путешествиях (при 2-й экспедиции в Новую Гвинею, путешествии в Малайском полуострове), я и этот раз остался ей верным.
   Предпринимая путешествие, намереваясь посетить несколько местностей и имея выбор остаться долее в одной из них, мне казалось, помимо других причин {Причины эти изложены в моем письме князю Ал. Ал. Мещерскому, которого перевод находится в одном из NoNo итальянского журнала "Cosmos" за 1877 г.1}, вернее и целесообразнее не поддаться на приманку новизны и вернуться сюда, на Берег Маклая, продолжать и дополнять начатое. Пересмотр перед отъездом из Явы (в декабре 1875 г.) сведений, добытых в 1871--1872 гг. о туземцах Берега Маклая, по случаю публикации продолжения моих замечаний о них {N. von Miklucho-Maclay. Ethnologische Bemerkungen über die Papuas der Maclay-Küste in Neu-Guinea, II // Natuurkundig Tijdschrift... 1876. Я отдал тогда в печать этот 2-й выпуск примечаний, потому что не знал, сколько времени я останусь в Новой Гвинее и даже придется ли мне вернуться <См. "Этнолог. заметки" в т. 3 наст. изд.>}, весьма сильно повлиял на это решение: откинув то, в верности чего у меня оставалось сомнение, мне ясно представилось большое число пробелов и вопросов, остававшихся без удовлетворительных ответов. Зная язык и пользуясь доверием туземцев, я более чем кто другой был в состоянии дополнить уже добытые сведения об их нравах и обычаях.
   Возвращаясь на Берег Маклая, я не имел в виду предпринять дальней экскурсии во внутрь страны. Этот проект, несмотря на всю заманчивость его, я устранил еще при отъезде из программы моей деятельности 1876--1877 гг., полагая, что и без такой экскурсии мне остается много неоконченного и неясного в ближайшей близи; также потому, что запасы и снаряды разного рода, наем необходимого контингента людей потребовали бы значительных расходов, средствами для покрытия которых я не располагал в то время. К тому же эти люди, совершенно необходимые для дальней экспедиции во внутрь страны {Прислуга при такой экспедиции должна быть набрана главным образом из не-туземцев этого Берега по многим причинам; из них главные: во-первых, постоянные войны между деревнями, большая раздробленность населения, отсутствие безопасности в чужих деревнях делают туземцев <далее зачеркнуто: которых вообще нельзя назвать трусливыми> весьма боязливыми вне собственной территории или участка ближайшей дружественной деревни; во-вторых, их припасы (таро, ямс и т. п.) слишком неудобопереносимы (громоздки) и тяжелы при пешеходных экспедициях, а они не хотят заменить свою традиционную пищу другою (например, рисом и т. п.); в-третьих, туземцы моего Берега, не быв в сношении с белыми и не имея в своем общественном устройстве подобного отношения, как отношение слуги к господину, весьма неясно понимают условия такого договора, почему всякая дисциплина, необходимая при дальней экспедиции в страну с незнакомым населением, весьма затруднительна и почти что невозможна; наконец, в-четвертых, здесь семейные связи очень прпятствуют набору людей, некоторые даже в последний момент могут поддаться просьбам, уговору, слезам матери, жены, детей и т. п.}, были бы мне совершенно не нужны при продолжительном пребывании в Новой Гвинее и составляли бы даже положительную тягость в последнем случае. Не только их пропитание представляло бы затруднение, но даже сомнительно, что они ужились бы мирно с туземцами; во всяком случае, потребовались бы постоянный надзор за ними и разбирательство, вероятно, частых ссор между ними самими и между ними и туземцами. На все это пришлось бы жертвовать время, с которым европеец в этой интересной, но малопригодной для его здоровья стране должен обходиться весьма и весьма экономно.
   С другой стороны, ватага слуг, окружающая путешественника, составляющая как бы живой забор, часто мешает непосредственному наблюдению туземцев, влияет нередко значительно на сношении с последними, не говоря уже о том, что, внося при случае посторонний элемент в процесс мышления и во взгляды туземцев, запутывает и искажает сведения об их обычаях и воззрениях, которые при знании языка возможно получать от них {В доказательство каждого пункта я мог бы привести примеры из собственного опыта, но удерживаюсь, считая эти комментарии по своему объему здесь неуместными.}.
   Взятые мною 3 человека прислуги были достаточны, чтобы освободить меня от докучных забот ежедневной жизни2, и мое помещение в Бугарломе {Бугарлом -- туземное название места, где стоит мой домик.} было достаточно удобно, чтобы, отдыхая от небольших, несколькодневных, часто предпринимаемых экскурсий в окрестности, заниматься моими сравнительно-анатомическими работами.
   Начну перечнем главных работ, которые занимает мое время.
   Во-первых, работы по антропологии {Мое мнение об антропологических наблюдениях, которыми большинство путешественников принуждены ограничиваться, я сообщил в моем письме г. проф. Р. Вирхову, напечатанном в "Sitzimgsberichte der Berliner Gesellschaft für Anthropologic, Ethnologie und Urgeschichte" за март 1878 г. <См. "Заметки по антропологии, собранные на пути в Западную Микронезию и Северную Меланезию в 1876 г." в т. 3 и письмо Вирхову от 9 декабря 1876 г. в т. 5 наст. изд.>}. Я занимаюсь при случае антропологическими измерениями {По программе г. проф. Вирхова (Anleitung zu Wissenschaftlichen Beobachtungen auf Reisen. Berlin, 1875. S. 585).}, которые вследствие недоверия и подозрительности папуасов я не мог предпринять в 1871--1872 гг., но что теперь, при старом знакомстве, они не могут отказывать мне и должны побеждать свое отвращение к подобным непонятным для них манипуляциям над их личностью. Я увеличил также мою коллекцию черепов для будущих исследований дюжиною черепов, которые родственники умерших захотели предоставить мне; но был принужден оставить нетронутыми (иными словами, не украл) несколько, вероятно, полных скелетов, хотя знал, где они находятся, не желая злоупотребить доверием туземцев, а они не захотели понять моих весьма ясных намеков, что я желаю иметь их. Зная, что возможно добыть совершенно полные скелеты в разных госпиталях {He только скелеты, но и все тело умерших меланезийцев, с немногими трудностями, можно получать иногда в госпиталях Нидерландских колоний, в Австралии, Новой Каледонии и др.}, я не желаю поколебать легкомысленным шагом нелегко добытое доверие папуасов. Отсутствие фотографической камеры весьма чувствуется; эту работу приходится отложить до 3-го посещения моего Берега!
   Во-вторых. Мое внимание было главным образом направлено на вопросы по этнологии, сознавая, что я нахожусь вследствие многих обстоятельств в удобном положении наблюдать несмешанное и изолированное племя.
   Кроме нашего знакомства и обоюдного доверия, мое намерение, которое они знают, что если я и оставлю опять на время этот Берег, я снова вернусь сюда, заставляет туземцев мало-помалу менее стесняться моим присутствием и не изменять или не стараться скрывать постоянно свои обычаи и насиловать свою обыкновенную1* manière d'être {Эта скрытность, основанная на трудно преодолимой недоверчивости характера, может привести легко к ряду ошибочных наблюдений.}. Немало помогает моему успеху сохранять и укреплять доверие туземцев то, что я здесь единственный белый, который живет между ними, так как поведение других (в чем я много раз убеждался на других островах) повлияло бы значительно на отношение туземцев к каждому белому в отдельности.
   Но при всей обширности поля исследования, несмотря на все мое старание не упустить случая, чтобы знакомиться со всеми подробностями папуасской жизни, я должен сознаться, что мои успехи в этом отношении подвигаются крайне медленно.
   Кто имел случай поставить себе задачею наблюдение первобытного племени при ограниченном знании языка {Хотя я говорю по-папуасски порядочно, но во многих случаях мое знание оказывается все еще весьма ограниченным.}, знает, как туго идешь2* вперед, если, критически относясь к каждому так наз. "открытию", отбрасываешь весь хлам неполных, неточных и искаженных посторонним влиянием наблюдений!.. Выражение "шаг за шагом" далеко не достаточно, чтобы выразить всю медленность этого движения.
   Расспросы туземцев об обычаях мало помогают (вследствие многих причин) {Туземцы трудно или совершенно не понимали, "на что" мне хочется знать все эти подробности об их обычаях и обыденной жизни; убедясь, что я не могу уличать их во лжи, отвечали большею частью только из вежливости, чтобы отделаться каким-нибудь ответом. Я много раз натыкался также на людей, которые сами не знали подробно процедуру обычая; и не всегда легко бывает найти действительно компетентный источник3. Другая причина (помимо затруднения ставить вопросы), что3* при расспрашивании туземцев о каком-либо обычае следует быть весьма осторожным,-- та, что они очень склонны отвечать на все вопросы "да" или так неясно, что приходится почти что угадывать, что они хотят сказать; а станешь угадывать -- 9 шансов из 10 впадаешь в ошибку.}, приводят к ошибкам или к воображаемому разрешению вопросов. Единственный путь -- видеть все собственными глазами, а затем, отдавая себе отчет (при записывании) виденного, надо быть настороже, чтобы не воображение, а действительное наблюдение дало бы полную картину обычая или церемонии. Мне даже кажется полезным идти далее: следует удержаться (чтобы не ввести читателя в лишнее затруднение, а может быть, в ошибку) при этом описании виденного от всякого рода субъективных гипотез, объяснений и т. п. Далее, для каждого обряда, церемонии, обычая требуется соответствующий предлог; но эти предлоги, как на зло наблюдателю, представляются в некоторых случаях очень и очень не часто {Так, например, "мулум" (обряд обрезания) производится сообразно с числом подрастающих мальчиков нескольких соседних деревень 1 раз в 6 или 7 лет, так что вряд ли мне придется видеть собственными глазами эту операцию, сопряженную с очень многими церемониями.}.
   Несмотря на наилучшие отношения наши, я единственно мог рассчитывать на случай; чтобы видеть что-нибудь, я должен был случайно заставать туземцев на месте действия. Предупреждение, что приду, или приказ призвать меня, когда случится то и то, когда будут делать это или другое, были часто достаточны, чтобы повлиять на всю процедуру. Опытом я пришел к результату, что лучший образ действия с моей стороны, чтобы узнать и видеть что-нибудь неискаженное из обычаев туземцев, состоит в том, что я принимаю относительно всего сюда касающегося вид полнейшего равнодушия, и, только притворяясь таким образом, мне удается видеть кое-что из их интимной жизни, не измененное скрытничанием и суеверным страхом...4
   Несмотря на это утомительное движение, 1/4 и 1/2 шага вперед, иногда целый шаг назад {Например, в том случае, когда, сделав из нескольких наблюдений слишком поспешный вывод, натыкаешься неожиданно на факт, который разрушает созданную теорию.}, я продолжаю этот путь, подстерегая ежедневные и экстраординарные эпизоды жизни туземцев под видом полнейшего индифферентизма, иногда даже хитростью добываю частички матерьяла к их этнологии, поставив себе за правило верить единственно своим глазам и не слушать воображение5. Я старался тем более накоплять постоянно мои наблюдения в этом направлении, потому что именно эта сторона жизни скорее всего изменяется и исчезает, как только белый человек появляется между первобытными племенами.
   (Я вошел не без намерения в некоторые подробности относительно собирания матерьялов по этнологии, во-первых, потому, чтобы показать, через какой фильтр критики с моей стороны должны проходить собираемые сведения, а во-вторых, чтобы дать понятие о количестве времени и внимания, которым я должен пожертвовать для их добытия.)
   Я стараюсь как можно менее вмешиваться в дела туземцев, не стараюсь изменять их обыкновений и обычаев; только в одном случае я изменяю роль беспристрастного наблюдателя, и уж не раз употребил мое влияние на предупреждение войн между деревнями -- и с успехом. Об этом несколько слов ниже.
   В-третьих. Я могу далее удобнее заниматься здесь сравнительно-анатомическими работами, чем в Гарагасси {Туземное название мыска, где стояла моя хижина в 1871--1872 гг.}, которые были очень затруднены по случаю малости помещения и образом моей тогдашней жизни: старанием сближения с туземцами, заботою о продовольствии охотою, недостатком прислуги и т. п.
   Эти работы составляют главным образом продолжение моих исследований по сравнительной анатомии мозга позвоночных и некоторые дополнения по анатомии сумчатых (Marsupialia). He время и не обстановка мешали этим занятиям, а сравнительная редкость матерьяла.
   В-четвертых. На метеорологические наблюдения было обращено должное внимание, и их результаты составят дополнение и проверку 15-месячных наблюдений 1871--1872 гг. Разумеется, пробелами остаются дни, посвященные на экскурсии. Термометры и оба анероида были проверены в метеорологической обсерватории в Батавии перед отъездом.
   После этого обзора предметов моих занятий скажу несколько слов о более интересных экскурсиях, которые мне удалось совершить. Если, как сказал вначале, я не имел средств предпринять большое странствие во внутрь страны, то от небольших экскурсий по окрестностям я не отказываюсь. Я начал их посещением многих деревень, которые по случаю войн туземцев или по своей отдаленности мне были недоступны в 1871--1872 гг. Это были деревни в горах южного и юго-западного берега залива Астролаб, причем моею целью были преимущественно деревни, за которыми (или выше которых) горы уже не населены. На ЮЗ, где высокий береговой хребет понижается и распадается на несколько кряжей, находится большое число деревень и очень значительное население; но мне не пришлось далеко проникнуть в этом направлении, так как почти каждая деревня находится на военном положении относительно другой {Безопасность для туземцев разных деревень пока еще "pia desideria"11* на моем Берегу. Не говоря уже о горных жителях (которые считаются особенно воинственными), но между береговыми положение дел таково, что ни один туземец, живущий у мыса Дюпере, не осмеливается дойти, следуя вдоль морского берега, до мыса Риньи, что составляет 2 или 2 1/2 дня ходьбы6.}, и я не смог уговорить моих соседей, ни жителей ближайших гор идти туда со мною, но зато я перепосетил почти все горные деревни вокруг залива. При этих экскурсиях я имел обыкновенно значительное число спутников из ближайшей деревни Бонгу. Дойдя к вечеру или на другой день до одной из горных деревень, вся моя свита сменялась жителями последней. Люди Бонгу оставались ждать мое возвращение или шли домой, если я их отпускал, что я обыкновенно делал, когда не знал наверно, сколько дней продолжится экскурсия. Не имея сношений, не зная диалекта последующих деревень и отчасти не убежденные в своей безопасности между горцами, береговые жители редко решались идти выше ближайшей цепи гор.
   Переменяя раза 2 или 3 носильщиков моих вещей, причем для каждой палки и бутылки требовалось по человеку, я обходил деревни, и если при первой встрече без страха со стороны туземцев не обходилось, то тем дружелюбнее были проводы (удовольствие отделаться от незваного гостя имело, в чем не сомневаюсь, немало влияния на это добродушие); часто приходилось отказываться от тяжеловесных изъявлений дружбы -- обычных подарков съестных припасов на дорогу.
   На возвратном пути провожатых было обыкновенно очень много, так как в каждой деревне находились охотники взглянуть на "таль-Маклай" (дом Маклая).
   Если при этом способе путешествий я нередко должен был, соображаясь с туземными обычаями и характером, подчиняться многим их желаниям, что иной раз было скучновато, то, с другой стороны, он представлял серьезные выгоды. Посещая новые и отдаленные деревни, где едва мое имя было известно понаслышке, имея туземцев моими спутниками, я не только знакомился со взаимными отношениями туземцев между собою, мог получать разъяснение многих вопросов, возникающих при новых встречах, но я не встречал боязливой замкнутости со стороны населения и мог свободно знакомиться со страною и людьми; немалое удобство было также иметь почти что всюду переводчиков.

 []

   Более отдаленные и не менее интересные экскурсии мне удалось сделать по берегу моря, причем я снова воспользовался туземными средствами. Моя шлюбка, в которой я разъезжал по заливу, выходя даже за крайние мысы его, слишком мала (не совсем 4 м у ватерлинии) для многодневного плавания: во-первых, не имея тента, днем представляла серьезное неудобство, что не давала возможности укрыться от солнца; во-вторых, забрав необходимую поклажу и провизию на несколько дней, с большим трудом могла помещать 3 человек (двое гребцов были необходимы в случае штиля). В больших же пирогах о. Били-Били я не только мог разместить удобно мои вещи, быть укрытым от солнца и дождя, но, главное, я был освобожден от всех работ и забот: быть капитаном, лоцманом и матросом моей шлюбки. Я посетил таким образом острова Архипелага Довольных людей {Весьма удобную якорную стоянку для судов средней величины среди островов архипелага этого, без трудности доступную несколькими достаточно глубокими и широкими проходами, я позволил себе назвать Портом вел. кн. Алексия.} и деревни у мыса Дюпере.
   Я нарочно отправился в последнюю местность, узнав положительно, что люди Эремпи (область, заключающая с лишком 20 деревень) -- людоеды. Я провел в одной из этих деревень около небольшого озера дня два. Они не отличались от моих соседей и хороших знакомых ни в антропологическом, ни этнологическом отношении и разнились единственно обыкновением съедать после войн всех убитых, не разбирая при этом ни пол, ни возраст. Так как людской мозг и мягкие части головы считаются очень вкусным блюдом и так как люди (как и вообще все животные) здесь съедаются без остатков (обглоданные и раздробленные кости бросаются здесь, как мне сказали, в море), то при этом посещении моя краниологическая и остеологическая коллекции не обогатились, на что, отправляясь туда, я отчасти рассчитывал. Мне кажется также, что им не часто приходится лакомиться этим родом пищи. Я посетил о. Сегу (один из Архипелага Довольных людей), где строят большие пироги и жители которого острова посещают иногда (однако же не каждый год) о. Кар-Кар (о. Дампира). Цель моего визита на о. Сегу была уговориться с жителями его снарядить в скором времени экспедицию в Кар-Кар, в которой я сам думал участвовать {Эта экспедиция почти что состоялась, когда приход шхуны помешал осуществлению этого плана.}.
   Жители островков Били-Били и Ямбомбы, занимаясь горшечным производством, имея большие пироги и посещая значительное протяжение берега материка (Новой Гвинеи), находятся благодаря своим торговым сношениям {Замечательно, что единственно эти 2 деревни (Били-Били и Ямбомба) занимаются горшечным производством. По всему Берегу Маклая они не имеют конкурентов. Распространение этого производства по берегам Новой Гвинеи представит, когда будет узнано, интересный этнографический результат7.} в миру с большинством береговых деревень и могут безопасно посещать их. Разузнав мало-помалу все подробности этих экспедиций, мне удалось после долгих прений, множества отговорок и задержек разного рода нанять 2 пироги, в которых я в сопровождении 2 слуг (оставив 3-го в Бугарломе) и 4 туземцев для управления пирогами отправился вдоль Берега по направлению к мысу King William'a с целью посетить деревни, имена которых я часто слыхал от жителей Били-Били. По случаю преобладающего ЮВ ветра, который дул большую часть дня {Он задувал различно между 9 и 11 часами утра и спадал между 4 и 6 часами вечера, редко он продолжал дуть после захода солнца.}, мы подвигались единственно ночью, пользуясь береговым ветром, который дул ровно и с достаточною силою. Таким образом, каждую ночь почти мы делали переходы, причем темнота не мешала нам, потому что фарватер на 1 1/2 или 2 мили от берега не представляет никаких опасностей (за исключением банки около деревни Бай, в 1/2 мили от берега). К утру мы останавливались около селений, где проводили день или несколько, смотря по интересу, который представляли для меня селение и его жители.
   Посещенный берег, как и вокруг залива Астролаб, был довольно заселен, и, как там, селения находились преимущественно в тех местах, где берег был песчаный, где же скалы (поднятые коралловые рифы) окаймляли на значительное расстояние берег, деревень не было, хотя в горах селений было немало.
   Я старался отыскать отличительные черты в сравнении с моими соседями, но ни физический habitus5*, ни образ жизни не представляли большой разницы; единственно некоторые производства были специальны для некоторых деревень и служили предметами мены, которая составляла монополию жителей Били-Били и Архипелага Довольных людей. Почти в каждой деревне мне приходилось записывать отдельный диалект. На пути я везде разузнавал, между прочим, умеют ли туземцы добывать огонь, но везде слышал тот же ответ; никакой способ получать его им неизвестен {Я заметил при этом расспрашивании, что мой вопрос многим туземцам казался весьма странным. К чему добывать его, если они уже имеют его? Если он потухнет в одной хижине, то в другой он горит или тлеет; если он каким-либо образом погаснет во всех хижинах деревни, то он найдется в соседней! К чему же добывать его, искать то, что есть! Это был ход их мыслей, смысл их ответов.}. Как и следовало ожидать, "очень, очень дальние" расстояния, по словам моих друзей с о. Били-Били, оказались весьма недальними, так что, проведя 4 ночи в море и сделав миль 50 (или немного более), считая от мыса Тевалиб (мыс Риньи), мы были у предела, за которым морское странствие жителей Били-Били в настоящее время не простирается, и никакие обещания не смогли убедить моих спутников отправиться со мною далее. Море, жители по берегу -- все было им одинаково страшно. Мне пришлось удовлетвориться, видя, что не в состоянии уломать их страха {Имей я подходящую для многодневного плавания достаточно большую шлюбку и наемных людей (не папуасов), я, разумеется, отправился бы далее; но в таком случае сомневаюсь, что меня бы так же мирно встречали, как между Бутарлом и Телят благодаря моим туземным спутникам. Без них я не видал бы 1/4 того, что мне удалось видеть.}.
   Значительное селение, которое оказалось последним из посещенных при этой экскурсии селений, называется Телят, и я надеюсь при помощи моих заметок определить эту местность, как и положение других береговых деревень (Биби, Бай, Кунила, Миндир, Авой, Дайны, Мегу, Об, Дамтуг, Сингор, Аврай) на карте, сделанной офицерами парохода "Базилиск" в 1874 г. {Г. капитан Морезби был так любезен, что прислал мне в мае прошлого года карты своих съемок восточного берега Новой Гвинеи с приложением нескольких NoNo "Hydrographic Notice"8. Но, к сожалению, береговой контур от мыса короля Вильяма до мыса Риньи (на этой карте) имеет так мало деталей, что мне будет весьма трудно согласить мои заметки 1877 г. (которые остались в Сингапуре!) с картою, которую имею перед глазами.} К моей большой досаде, погода в продолжение 2 <дней>, проведенных в деревне Телят, была туманная, <так> что нельзя было разглядеть островов Куруа, Бунанга, Кую {Туземные имена островов Рук, Лотин и Лонг; но так как мне не пришлось увидать их, то не знаю, какое туземное имя соответствует английским названиям на картах.}, которые, по словам туземцев, бывают видны в светлую погоду и по которым я легко бы мог определиться. Местность эта, однако же, весьма характеристична вследствие положения на выдающемся мысе, от которого идет гряда скал, издали видных даже при высокой воде {Я надеюсь встретить капитана Морезби при моем возвращении в Европу, и, может быть, из разговоров с ним мне удастся решить, разъяснить остающиеся недоумения9.}.

 []

   Так как отправиться далее люди Били-Били никак не решались и уговор, заключенный с ними (посетить вышеназванные деревни до деревни Телят), был ими исполнен, приходилось вернуться. На возвратном пути, оставив пироги и людей Били-Били, не дойдя до мыса Тевалиб (Риньи), я отправился в горы познакомиться с горными жителями этой местности, которую называ[ют] "Хогему Рай" (деревни Рай). Берег оказался пустынным, жители ближайшей деревни Биби были все в горах: "унан барата -- буль уяр" (жечь унан, есть свиней) {Перед концом сухого времени года (в июле и августе) папуасы обыкновенно жгут унан (Sacharum Konigii), главным образом для охоты на диких свиней, почему они сопоставляют обыкновенно эти два удовольствия: "унан барата -- буль уяр!"}; люди Били-Били трусили горных жителей и как приморцы полагали, что карабкаться по горам -- не их дело. Я знал положение деревень только весьма приблизительно (с пироги в море я мог с помощью бинокля различить группы кокосовых пальм в горах), но все-таки отправился в сопровождении моего слуги-яванца. Мне удалось посетить три деревни и в этот же день взобраться на гору, которая своим положением давно манила меня. Несмотря на то, что мы не могли понимать друг друга (не было переводчика), горные жители Рай приняли меня как нельзя лучше; они по слухам слышали мое имя и, увидав белого, догадались, кто пришел к ним. Я знаками объяснил, что хочу идти на высокий холм, который открывался за их деревнею и который они называют Сируй-Мана (гора Сируй). Я нашел проводников, и мы отправились немедля. С вершины ее (около 1200 ф.) мне представилась красивая панорама Берега Маклая {Я называю (или, если угодно, осмеливаюсь называть) Берегом Маклая часть северо-восточного берега Новой Гвинеи, между мысами Эремпи и Телята, или, соображаясь с картами, приблизительно от мыса Круазиль до мыса короля Вильяма. Очень сожалею, что, не имея с собою моих записок и дневника 1876--1877 гг., нахожусь пока в невозможности приложить картографический эскиз Берега Маклая10.} на значительном протяжении.
   Ночь я провел в деревне Рай; на другое утро рано был на месте, где оставил пироги, и благодаря порядочному попутному ветру к вечеру вернулся в Бугарлом.
   Мне так понравился этот способ путешествия, что я готовлюсь к экспедиции на о. Кар-Кар {Я уже сказал, что эта экспедиция по случаю отъезда моего в ноябре не состоялась.} с жителями о. Сегу.
   Спокойствие жизни среди обширного поля многосторонних исследований составляет особенно привлекательную сторону моей новогвинейской жизни11. Спокойствие это, благотворительно действующее на характер, совершенно бесценно для деятельности мозга, которая, не развлекаясь различными мелочами, может быть сосредоточена на немногих избранных задачах12.
   Дни здесь кажутся мне слишком короткими, так как мне почти что никогда не удается окончить к вечеру все то, что предполагал сделать в продолжение дня {Сплю я здесь обыкновенно от 9, редко 10 час. вечера до 5 час. утра, на сиесту (от 1 1/1 -- 2 1/2 час. пополудни) требуется еще 1 час; к этим 8 или 9 часам сна на еду (3 раза в день) уходят около 1 1/2 часа, так что около 13 час. остается на работу. Это распределение времени нарушается во время экскурсий.} утром13. Не забывая назойливую истину "Einen jeden Abend sind wir um einen Tag ärmer!"6*, приходится нередко отгонять невеселые думы: о мизерных свойствах человеческого мозга, о необходимости собирания материялов по песчинкам, иногда даже сомнительной доброты, и т. п. и т. п.
   По временам, однако же, моя занятая отшельническая жизнь прерывается на несколько часов, иногда даже на несколько дней неожиданными случайностями.
   Одну из таких, случившихся недавно, расскажу для примера.
   Я заметил выше, что воздерживался от вмешательства в политическую и социальную жизнь моих соседей и старался единственно предупреждать войны между туземцами.
   Одна из многих причин междоусобий основана на поверии, что смерть, даже случайная, происходит через посредство так наз. оним {"Оним" называется заговоренный предмет с какою-нибудь целью; всякое лекарство также называется оним.}, приготовленного врагами умершего,-- врагами семьи его или врагами деревни, в которой он живет {Подробности об оним сообщу в следующем (III) отделе моих "Заметок по этнологии папуасов Берега Маклая в Новой Гвинее"14.}. При смерти туземца (иногда даже заблаговременно, перед кончиною опасно больного) родственники и друзья его собираются и обсуждают, в какой деревне и кем был приготовлен оним, который причинил смерть умершего или болезнь умирающего. Толкуют долго, перебирая всех недругов покойного, не забывая при этом и своих личных неприятелей. Наконец, деревня, где живет недруг, открыта, виновник смерти или болезни (чаще несколько таковых) найдены. Открытие мигом переходит из уст в уста, причем часто прибавляются обвинительные пункты и иногда увеличивается реестр виновников. После этих прелиминарий составляется план похода, ищутся союзники и т. д.

 []

   В Бонгу при смерти жены одного из тамо-боро (общее название главы семейства) я услыхал совещание о походе на одну из соседних деревень; но этот раз, когда дело касалось смерти бездетной старухи (дети ее умерли малолетними), мне без особенного многословия удалось уговорить туземцев воздержаться от войны. Несколько месяцев спустя, при возвращении с моей экскурсии в деревню Телята, которую описал в кратких словах выше, я застал ближайшие деревни Бонгу и Горенду в сильной тревоге: Вангум, туземец лет 25, крепкий и здоровый, после 2- или 3-дневного нездоровия внезапно умер. Отец, дядя и родственники покойного, которых было случайно немало в обеих деревнях, усиленно уговаривали все мужское население деревень отправиться безотлагательно в поход на жителей одной из горных деревень (чаще других обвиняемых в колдовстве).
   С большим трудом и после очень многих серьезных переговоров мне и этот раз удалось устранить набег на горцев. Обстоятельство, что жители Бонгу и Горенду не были одного мнения насчет деревни, где жил предполагаемый недруг Вангума или его отца, значительно помогло моему успеху. Это различие мнения они, однако же, думали парализовать простым способом: напасть сперва на одну, затем на другую деревню. Я отклонил их от этих замыслов.
   Несколько дней спустя я узнал, что брат умершего Вангума, мальчик лет 9 или 10, отправившись с отцом и несколькими жителями Горенду на рыбную ловлю к р. Габенеу, был ужален небольшою змеею; яд подействовал так сильно, что перепуганный отец, схвативший ребенка на руки и почти бегом бросившийся в обратный путь, принес его в деревню мертвым. Эта вторая смерть в той же деревне и в той же семье, последовавшая в промежутке немногих дней, произвела настоящий пароксизм горя, жажды мести и страха между жителями обеих деревень... Даже самые умеренные стали с жаром утверждать, что жители Теньгум-Мана приготовили оним, почему Вангум и Налай15 умерли, и что если этому не положить конец немедленным походом, все жители Горенду перемрут, и т. п. Война казалась неизбежною. Об ней толковали старики, дети и бабы; молодежь готовила и приводила в порядок оружие.
   Войны здесь хотя и не отличаются кровопролитием (убитых бывает немного), но очень продолжительны, исходя часто или переходя в форму частных вендетт, которые поддерживают постоянное брожение между общинами и очень затягивают заключение мира или перемирия. Во время войны все сообщения между многими {Обе стороны имеют или думают иметь многих союзников, почему боятся идти в каждую деревню, об которой не знают положительно, дружественная она или нет, считая нейтральные за союзников своих противников.} деревнями прекращаются, преобладающая мысль каждого: желание убить или страх быть убитым.
   Я не мог смотреть, сложа руки, на такое положение дел в Бонгу, которая деревня была минутах в 5 ходьбы от моего дома в Бугарломе. Притом молчание с моей стороны при моей постоянной оппозиции войнам, когда только несколько дней тому назад я восстал против похода при смерти старшего брата, было бы странным, нелогичным поступком, и, уступив этот раз, я мог бы потерять влияние мое при всех последующих подобных случаях. Я должен был устранить мою антипатию вмешиваться в чужие дела. Я решил запретить войну. На сильный аффект следует действовать более сильным аффектом, а главное -- следовало разделить их единодушную жажду мести, следовало поселить разногласие и дать тем первому жару остыть.
   Будучи достаточно знаком с процессом мышления и склонностями туземцев, я обдумал план, который, по моему мнению, должен был произвести желаемое действие и который, на деле оказалось, подействовал даже сильнее, чем ожидал.
   Придя в обычный час (перед заходом солнца) в Бонгу при случае происходивших при мне рассуждений о случившемся накануне и заметя, что туземцы очень интересуются узнать мой взгляд на положение их дел, я сказал, что хотя очень жаль отца, который потерял двух сыновей, молодых и здоровых, но что войны все-таки не должно быть и что все, что я сказал при смерти Вангума, остается верным и теперь.
   Весть, что Маклай говорит "войны не должно быть", когда все и всё готовы предпринять ее, облетела всю деревню мигом. Набралась значительная толпа, и почти все старики обступили барлу {Барла -- большая, открытая с обеих сторон хижина, преимущественно предназначенная для мужчин16.}, в которой я находился, каждый стараясь разуверить меня, что война -- положительная необходимость.
   Доказывать неосновательность их теории "онима", вступать в теоретические рассуждения об нем было бы не только потерею времени, но и большой промах.
   Я выслушал, однако же, очень многих; когда последний кончил, вставая и собираясь идти, я повторил тем же обыкновенным голосом, который представлял сильный контраст с возбужденною речью папуасов, но которому я постарался придать тон убеждения: "Войны не должно быть; если вы отправитесь в поход в горы, с вами со всеми, людьми Горенду и Бонгу, случится несчастие!"
   Наступило торжественное молчание, затем посыпались вопросы: что случится? что будет? что Маклай сделает? и т. п.
   Оставляя моих собеседников в недоразумении и предоставляя их воображению найти перевод моей угрозы на свой лад, я ответил кратко: "Сами увидите, если пойдете!"
   Направляясь домой, проходя медленно между группами туземцев, я мог расслышать, что их воображение уже работает: каждый старался угадать беду, которую я пророчил.
   Не дошел я до ворот моей близко отстоящей усадьбы, как один из стариков нагнал меня и, запыхавшись от ходьбы, торопливо проговорил: "Если тамо Бонгу (люди Бонгу) отправятся в горы, не случится ли тангрин (землетрясение)?"
   Этот странный вопрос и запыхавшийся старик показали мне, что мои слова в Бонгу произвели значительный эффект.
   -- Маклай этого не говорил,-- возразил я17.
   -- Нет, но Маклай сказал, что тогда случится большая беда; а тангрин большая, большая беда. Все люди Бонгу, Горенду, Тумбу, Богатим, все, все боятся тангрин. А что, случится тангрин?-- спросил он опять упрашивающим тоном.
   -- Может быть,-- был мой ответ.
   Мой приятель быстро пустился в обратный путь, проговорив скороговоркою, обращаясь к двум туземцам, которые подходили к нам: "Я ведь говорил: тангрин будет, если пойдем. Я говорил!"
   Все трое почти бегом направились в деревню.
   Следующие дни я не ходил в Бонгу, оставляя воображению туземцев разгадывать загадку и полагаясь на пословицу: "У страха глаза велики". Я был уверен теперь, что они сильно призадумаются, и военный пыл мало-помалу начнет охладевать, а главное, что теперь в деревнях господствует разноголосица. Я не спрашивал, что мои соседи решили; они также молчали, а к войне далее не приготовлялись.
   Недели через две пришел ко мне Туй, житель Горенду и самый старый мой приятель {Тот самый, который приходил при постройке матросами корвета "Витязь" моей хижины в Гарагасси в сентябре 1871 г. и уверял, что меня убьют, когда корвет уйдет.}, с неожиданною новостью: что он и все жители Горенду решили покинуть деревню эту, решили выселиться.
   -- Что так? -- спросил я, удивленный.
   -- Да мы все боимся жить там. Останемся в Горенду, все перемрем один за другим. Двое уже умерли от оним мана-тамо {Мана -- гора, тамо -- человек или люди. Мана-тамо -- люди гор.}, так и другие умрут. Не только люди Горенду умирают от оним мана-тамо, но и кокосовые пальмы больны, листья у всех стали красные, и они все умрут. Мана-тамо зарыли в Горенду оним -- вот и кокосовые пальмы умирают {Не помню латинского названия грибка, который причиняет эту болезнь кокосовых пальм, при которой листья мало-помалу желтеют, затем делаются красными и дерево умирает. Эта болезнь очень часто встречается в Малайском полуострове, на Яве и многих других местностях.}. Хотели мы побить этих мана-тамо, да нельзя, Маклай не хочет, говорит -- случится беда. Люди Бонгу трусят -- боятся тангрин! Случится тангрин, все деревни вокруг скажут: люди Бонгу виноваты, Маклай говорил, будет беда, если Бонгу пойдут в горы... все деревни пойдут войною на Бонгу, если тангрин будет. Так люди Бонгу боятся! Мы и решили разойтись в разные стороны,--добавил Туй все более и более унылым голосом и стал пересчитывать деревни, куда каждый из жителей Горенду думает переселиться {Достойно внимания, что этот весьма распространенный обычай -- не оставаться в местностях, где случился один или тем более несколько смертных случаев, который был сообщен многими путешественниками в разных странах, который я нашел в силе между меланезийскими номадными племенами о. Люсона. Малайского полуострова, западного берега Новой Гвинеи, встречается также между оседлыми, дорожащими своею собственностью жителями Берега Маклая.}. Так как это переселение начнется через несколько месяцев (после сбора посаженного уже таро), то не знаю, чем это кончится {По случаю моего отъезда в ноябре я и теперь не знаю, приведен ли этот проект выселения в исполнение: или, предполагая, что в моем отсутствии им нечего бояться тангрин вследствие войны, ярые приверженцы войны, сделав набег на одну из горных деревень и убив 2 или 3 горцев, думают, что задержали дальнейшее приготовление онима и остались жить в Горенду18.}.
   Я рассказал немного подробнее этот эпизод из моей новогвинейской жизни потому, что он кажется мне довольно характеризующим мои отношения к туземцам; но для полного понимания предыдущего я полагаю не лишним напомнить о том обстоятельстве, которое так помогло мне уже при первом пребывании на Берегу Маклая {См.: N. de M.-Maclay. Mijn Verblijf aan de Oostkust van Nieuw-Guinea in de Jaren 1871 en 1872 в "Natuurkundig Tijdschrift...", Batavia, 1873 -- голландский перевод моего сообщения, полнее напечатанного в "Известиях ИРГО"19.} и которое представляет повторение уже несколько раз случившегося с европейцами при первых посещениях островов Тихого океана {Примеров слишком много, и они, полагаю, достаточно известны, чтобы приводить их здесь! Вера и репутация сверхъестественности белых продолжалась в большинстве случаев очень недолго: ром и тому подобные слабости обличали скоро их земное происхождение.}.
   Раз возведя меня в положение Каарам-тамо (человека с луны), придав мне это неземное происхождение, каждый поступок мой, каждое мое слово, рассматриваемые в этом свете, казалось, убеждали их в этом мнении20. С моей стороны, мне не приходилось и не приходится лгать (напротив, правдивость до мельчайших малостей -- качество Каарам-тамо), ни играть роли или быть чем-либо особенным, так как вся моя сверхъестественность находится в воображении папуасов {Может быть, со временем, если найдется время и настроение, расскажу несколько сюда относящихся случаев.}.
   Имей я белых слуг или живи я в близости других белых, туземцы скоро разубедились бы в <не>земном происхождении Каарам-тамо, но мой образ жизни и мои привычки не смогли изменить между папуасами установившееся мнение в особенности моего существа.
   Я не считаю нужным разубеждать их {На днях произошел весьма курьезный и характеристический разговор между одним старым туземцем Бонгу и мною. Придя в обычное время в деревню, я вошел в барлу, в которой происходил громкий, оживленный разговор, который оборвался при моем появлении. Очевидно, туземцы говорили обо мне или о чем-нибудь, что желают скрыть от меня. В барле, кроме жителей Бонгу, были гости из деревень Богатим и Били-Били. Я сел. Все молчали. Наконец, мой приятель Саул, которому я всегда доверял более других и с которым нередко разговаривал о разных трансцендентальных сюжетах, подошел ко мне и, положив руку мне на плечо (что было более выражение дружбы и просьбы, чем простая фамильярность, которуя я имею обыкновение исключать в моих отношениях с туземцами), заглядывая мне в глаза, спросил меня масляным голосом: "Маклай, скажи, можешь ты умереть? Быть мертвым, как люди Бонгу, Богатим, Били-Били?.." Вопрос удивил меня своею неожиданностью и серьезным, хотя просительным тоном, которым он был сказан. Выражение физиономий желающих услыхать мой ответ присутствующих показало мне, что не один Саул спрашивает. На ясный вопрос следовало дать ясный ответ, но который следовало обдумать минуту. Тем более обдумать, что туземцы знают, убеждены, что Маклай не говорит неправды. "Балан-Маклай-худи" (слово Маклая одно) вошло между ними в пословицу, в верности которой им никогда не приходилось сомневаться. Скажи я "нет", пожалуй, завтра или через несколько дней случай уличит Маклая во лжи. Скажи я "да", я поколеблю сам -- и значительно -- мою репутацию, которая особенно важна для меня теперь, несколько дней после моего запрещения войны. Эти соображения промелькнули гораздо скорей, чем потребовалось времени написать последние строки о них. Чтобы иметь эту минуту обдумать ответ, я встал и прошелся в длину барлы, как бы ища что-то (собственно, я искал ответа). Наконец, я нашел искомое. Остановившись, я снял с подвесок у стены солидное папуасское копье. Я выбрал нарочно самое тяжелое. Я вернулся тогда к Саулу, который, следя за моими движениями, стоял посреди барлы. Я подал ему копье, а сам, отойдя несколько шагов, остановился против него. Сняв тогда шляпу, которой широкие поля скрывали лицо (чтобы туземцы могли по выражению лица видеть, что Маклай не шутит и не моргнет, что бы ни случилось), сказал: "Попробуй! Посмотри, могу ли я умереть!" Недоумевающий Саул, хотя понял теперь смысл поданного копья и моего предложения, не подняв даже его, первый заговорил: "Арен! Арен!" (нет! нет!), между тем как несколько из присутствующих бросились ко мне, как бы желая загородить меня от копья Саула своим телом. Простояв еще несколько времени, ожидая пробу Саула и назвав его даже шутливым тоном "бабою", я сел между туземцами. Ответ оказался удовлетворительным, так как никто и ни разу после этого случая не спрашивал, могу ли я умереть21.} потому, что, во-первых, я обращаю мало внимания здесь, как и в других частях света, на "qu'en dira-t-on"7*; во-вторых, моя репутация и с нею сопряженные качества представляют ту громадную выгоду, что избавляют меня от необходимости быть всегда вооруженным и иметь в доме наготове заряженные ружья, разрывные пули, динамит и подобные аксессуары цивилизации. Проходит уже третий год, и ни один папуас не перешагнул еще порога моего дома ни в Гарагасси, ни в Бугарломе; незначительный негативный жест Каарам-тамо достаточен, чтобы держать, если хочу, туземцев в почтительном отдалении. Пристальный взгляд Каарам-тамо, будучи, по мнению папуасов, достаточен, чтобы наносить вред здоровым {Это была причина, как я узнал теперь, что в 1871 г. в продолжение с лишком 4 месяцев туземцы скрывали от меня своих жен и детей, что еще и теперь случается в горных деревнях.} и исцелять больных, мне не приходится носить при себе воинственную амуницию и в незнакомых деревнях быть постоянно "au qui vive?!"8* и т. д.
   Эта же репутация дает мне иногда возможность видеть и узнавать многое, которое, вероятно, осталось бы недостижимым, был бы я в идеях туземцев на Каарам-тамо, а простой "белый человек". Она приносит даже туземцам ту несомненную пользу, что благодаря ей я был в состоянии не допустить несколько раз междуусобные войны и избавить туземцев от всех соединенных с ними бедствий.
   Признаюсь, однако, что если <бы> потребовались для сохранения этой репутации не единственно пассивное молчание и иногда уклончивые ответы, я вряд ли воспользовался бы долго ее покровом; но в таком случае вряд ли мне удалось бы прожить так мирно и спокойно, как живу вот уже около 3 лет между ними.
  

-----

  
   Сообщив в общих чертах о предметах моих работ, о направлениях моих экскурсий и об образе этих путешествий, рассказав некоторые эпизоды, прерывающие иногда мою спокойную жизнь, и познакомив, наконец, читателя, вследствие какой коллизии обстоятельств мне удается без особенных хлопот уживаться с папуасами, перейду к обратной, теневой стороне медали.
   Сюда относится, во-первых, нездоровые мое и моих людей, которые чаще были больны, чем я. Кроме моей старой знакомой -- лихорадки (Febr. remitt.) со своими непредвиденными и неправильными пароксизмами, которые иногда являются в форме сильных невралгий (neuralg. Ram I et II Nervi Trigemini), род хронической Dermatitis {Да извинят г-да дерматологи мне это чересчур общее название: пока не могу приискать в памяти более специального, подходящего к физиономии болезни, которая, вызванная ничтожными ушибами, царапинами, трением обуви, одежды и т. п.22, перешла в значительные, хотя поверхностные раны, нарывы, сопряженные опухолью желез и т. п.; вероятно, основная причина всех этих "приятностей" были не ушибы и царапины, а общая анемия вследствие не подходящей белому туземной пищи, на которую я обречен обстоятельствами.}, особенно ног, заставляет меня проводить целые дни, иногда даже недели (!) дома, и как на зло, это нездоровие было причиною, что мне пришлось упустить случай (пока еще не возвратившийся) предпринять экскурсии, которые помогли бы дополнить мои наблюдения обычаев туземцев.
   Другая неприятность была: недостаток европейской провизии и многих весьма важных мелочей (между проч[ими] бумаги, чернил, стальных перьев, носок и т. п.), запас которых или истощился, или которые были забыты или утрачены дорогою из Батавии сюда.
   Главная причина этой неприятности -- почти годовое запоздание прихода ожидаемого судна.
   Об этом несколько слов.
   Я упустил из вида, что с членом коммерческого сословия слова и поручения должны сопровождаться положительными доказательствами, что при исполнении их он не будет в убытке; я не догадался подкрепить мою просьбу прислать {Судно не должно прийти нарочно для меня одного из Сингапура, но, посещая торговые станции этой фирмы на островах Тауи, Агомес, Каниес, собственно зайти за мною на Берег Маклая.} в ноябре или декабре 1876 г. за мною судно суммою наличных денег, векселем или т. п. ручательством. Моя непрактичность была наказана, что остаюсь вот уже 20 месяцев {Я получил мои письма, прибыв в Сингапур в конце января 1878 г., так что пробыл этот раз 23 месяца без писем.} без писем и что приходится изловчиться прожить с запасом провизии на 5 или 6 месяцев вот уже 17! {Это обстоятельство, принудив меня употребить главным образом туземную пищу, имело для моего здоровья очень серьезные последствия и было главным образом причиною почти 7-месячной болезни в Сингапуре23.} Вся вина лежит, разумеется, на мне самом: я не могу винить человека, с которым был знаком несколько недель, что он не оказал мне более доверия и не пожелал рисковать суммою, которая могла бы стать при большой цене найма судна (500 долларов в месяц), при, может быть, продолжительном плавании в местностях, подверженных неправильным ветрам (полоса штилей и переменных ветров близ экватора) {Запоздание шкуны имело, как я узнал впоследствии, весьма трагические последствия для 5 белых тредоров, поселенных на островах. Трое были, вероятно, убиты (1 -- на о. Тауи, 2 -- на группе Каниес), а двое ограблены и прожили несколько месяцев в очень неприятном положении.}.
   При другом характере и других воззрениях на окружающее я мог бы отнестись к такому стечению обстоятельств и вследствие его -- весьма некомфортабельной жизни в продолжение месяцев как к значительному несчастию; но на опыте я убедился, что отношусь к этим аксессуарам жизни, которую сам избрал, с большим индифферентизмом и, замечая новое лишение или недостаток удобства, могу повторять слова философа: "Много есть, однако же, вещей, которых мне не нужно"...24
  

-----

  
   Если, замечая, что я ни слова не говорю о новооткрытых видах райских птиц, не обещаюсь описать сотни и привезти9* тысячи новых редких насекомых, меня, может быть, удивляясь, спросит ревностный зоолог: отчего я ради вопросов по этнологии, которые, собственно, не составляют моей специальности, отстранил от себя собирание коллекций25, я замечу на это, что хотя и считаю вопросы зоогеографии этой местности, особенно после весьма подвинувшегося в последние годы знакомства с фауною Малайского архипелага, весьма интересными, все-таки счел за более важное обратить мое внимание, теряя при этом немало времени, на status praesens10* житья-бытья папуасов, думая, что эти фазы жизни этой части человечества при некоторых условиях (которые могут явиться каждый день) весьма скоропроходящи. Размышляя, что в будущем те же райские птицы и бабочки будут восхищать зоолога, те же насекомые насчитываться тысячами в его коллекциях, между тем как почти наверное при повторенных сношениях с белыми не только нравы и обычаи теперешних папуасов исказятся, изменятся и забудутся, но может случиться, что будущему антропологу придется разыскивать чистокровного папуаса в его примитивном состоянии в горах Новой Гвинеи, как я искал сакай и семанг в лесах Малайского полуострова.
   Время, я уверен, докажет, что при выборе моей главной задачи я был прав: Tempo è galant' uomo11*.

М.-М.

   Написано в Бугарломе, на Берегу Маклая в Новой Гвинее, в октябре 1877 г.
   Переписано и дополнено некоторыми примечаниями во время якорной стоянки в лагуне Рифа Канцелярия в июле 1879 г.26
  
   1* Далее: Манера держаться, вести себя (франц.).
   2* В рукописи: идет. Исправлено нами по: ПО ААН. Ф. 143. Оп. 1. No 15. Л. 3 об.
   3* В рукописи: это. Исправлено нами по: ПО ААН. Там же. Л. 4.
   4* Заветные мечты, благие пожелания (лат.).
   5* Наружный вид, внешность (лат.).
   6* С каждым вечером мы становимся беднее на один день (нем.).
   7* Людские толки (франц.).
   8* Настороже (франц.).
   9* В рукописи: привести.
   10* Нынешнее состояние (лат.).
   11* Время покажет: переносн.: правды не скроешь (итал.).
  

Несколько дополнений о моем втором пребывании на Берегу Маклая в Новой Гвинее в 1876--1877 гг.

(Из письма к князю А. А. М.)1

  

Hindernisse überwinden ist der Vollgenuss seines Daseins, sie mögen materieller Art sein, wie beim Handeln und Treiben, oder geistiger Art wie beim Lernen und Forschen: der Kampf mit ihnen und der Sieg beglückt.*

Schopenhauer

{* "Преодолевать препятствия -- вот истинное наслаждение его существования на земле; какого порядка ни были бы эти препятствия -- матерьального ли, как при занятии торговлею и ремеслом, или умственного, как при изучении или исследовании,-- борьба с ними и победа осчастливливают" (Шопенгауер)2.}

  
   ...Так как остается еще несколько листов бумаги, то я могу доставить себе удовольствие писать Вам и дополнить мое письмо Русскому Географическому обществу3, которое не хотел растянуть лишними подробностями, боясь главным образом что не хватит бумаги, которой, хоть обходился с нею весьма экономно {Так, например, чтоб пополнить истощающийся запас бумаги, я принужден был вырвать из всех моих книг с переплетом первый и последний лист белой бумаги; для рисунков не особенной важности употреблять оберточную бумагу, конверты старых писем, планки из бамбука и тому подобное.}, остается очень немного. Причина, что многие из моих запасов истощились или близки к тому, та, что вот уже десять месяцев или более, как со дня на день ожидаю прихода судна, которое должно было прийти сюда в ноябре прошлого года, чтоб забрать меня или в случае, если пожелаю остаться, возобновить припасы и привезти письма. Хотя совершенно верно, что жду прихода шхуны каждый день и подчас с нетерпением, но в то же время боюсь ее прихода, боюсь, что ее приход (в случае, если решу не остаться здесь) оторвет меня от работ, которые так интересны, но так трудно и медленно достаются, что приходится дорожить каждым днем, тем более что между многими незначительными является иногда такой день, который дает более результатов, чем недели терпеливого наблюдения!
   Вы, надеюсь, извините отрывочность, бессвязность этого письма, которое я предполагаю писать иногда по вечерам, до тех пор, пока бумаги хватит или пока приход шхуны не прервет мою мирную новогвинейскую жизнь новою переменою декораций!..
   Добравшись до моего берега (Берега Маклая) 28 июня 1876 г., я поселился недалеко от Гарагасси, в местности, где стояла моя хижина в 1871--1872 гг.
   Причины этого выбора были: во-первых, диалект соседних деревень (Бонгу, Горенду, Гумбу) был мне достаточно знаком; во-вторых, якорная стоянка около этого места, защищенная небольшим мысом Габина (мысик Обсервации на карте бухты Астролаб, сделанной офицерами корвета "Витязь"), безопасна {В ноябре, декабре и январе я видал иногда здесь ночью такие шквалы, что судно без запаса двух якорей с солидными цепями едва ли осталось бы на якоре.} и довольно удобна, позволяя всегда сношение с берегом, между тем как в очень многих других местностях на берегу бухты Астролаб по случаю сильного прибоя оно бывает затруднительно.
   Бугарлом, туземное название местности, которую я избрал для постройки дома, находится у самого моря близ довольно большой (по здешним понятиям) деревни Бонгу. Я решил жить недалеко от одной из деревень, потому что в очень многих случаях моей прислуги мне не будет достаточно, жить же в самой деревне не хотел вследствие людского шума (разговоров мужчин, перебранок баб и крика детей) и воя туземных собак. Хижина, для которой я привез доски (стены и пол) из Сингапура, построена на сваях метра два вышины, имеет около 10 м длины и 5 м ширины. Верхний этаж состоит из комнаты и веранды, между тем как нижний, который также имеет стены (но сквозные, частью из досок, частью из бамбука), образует мою препаровочную для анатомических работ, мой кабинет для антропологических измерений и складочный магазин для припасов. Люди и кухня помещаются в отдельной хижине шагах в десяти от дома; наконец, для шлюпки построена третья хижина.
   Складная мебель, привезенная еще из России и Германии, дополненная в Батавии и Сингапуре, китайские циновки, несколько палок, пустые ящики, обращенные в шкафы для книг, банок и стклянок, размещенные в порядке оружие и инструменты обратили мой небольшой домик в достаточно удобное помещение, которого умеренный комфорт бывает весьма приятен после утомительных экскурсий в горах и ночлегов под открытым небом или в темных, не всегда опрятных хижинах туземцев.
   В августе этого года мое помещение увеличилось новою пристройкою, почти одинаковых размеров с первоначальным домиком. Она состоит из большой комнаты с двумя верандами и соединена с жилым домом коридором между верандами обоих домов. Новый дом построен на сваях самого прочного дерева {Туземное название этого дерева "эглам".}, которого не трогают белые муравьи; стены снаружи из бамбука, внутри обложены циновками; наконец, крыша крыта листьями саговой пальмы. {Листья саговой пальмы считаются самыми прочными для крытия крыши.} Жители Бонгу под руководством моих слуг построили для меня этот европейско-малайско-папуасский дом, который образует светлое, чистое и прохладное жилище, о котором я позаботился заблаговременно, думая, что наскоро крытая (в июне прошлого года) крыша первого дома не выдержит ливней в ноябре, декабре и январе. Если шхуна придет скоро, до дождливого времени года, пожалуй, этот второй дом окажется лишним; если же останусь жить здесь, этот дом хватит мне надолго!

 []

   Слуг у меня трое (или, вернее, 2 1/2) яванец, весьма порядочный человек {Впоследствии я переменил это мнение, и мне пришлось отказать этому человеку в Сингапуре как отъявленному вору. -- Позд. прим.}, кроме должности главного доверенного человека он оказался изрядным портным и сносным поваром по части малайской кухни; другие два -- туземцы архипелага Пелау: одного я взял как гребца для моей шлюпки и как охотника собственно не для собирания орнитологической коллекции, а для доставления мне дичи для стола; другого, лет 12 или 13, чтоб прислуживать мне в доме и сопровождать меня иногда при небольших экскурсиях. Прислуга могла бы, пожалуй, быть и лучше4, но даже при настоящих условиях главная цель достигнута, и я избавлен от ежедневных хозяйственных забот, которые в Гарагасси (в 1871--1872 гг.) падали главным образом на меня и сделались мне в то время так противны, что я часто предпочитал голодать, чем носить воду, собирать дрова и раздувать огонь.
   Когда теперь в Бугарломе мне нужны бывают люди для какой-нибудь работы, для которой силы моих слуг недостаточны, несколько ударов в гонг, который для этого висит у меня на веранде, призывает людей Бонгу, которые охотно являются. Если же для какой-нибудь особенной работы (постройки хижины, сооружения забора, рубки деревьев и т. п.) людей Бонгу (около 80) недостаточно, призываются на подмогу люди Горенду.
   После поселения в Бугарломе при помощи туземцев было расчищено место около дома и посажены разные деревья (кокосовые пальмы, бананы, папайя, хлебное дерево и т. д.) и в некоторых подходящих местах, где земля была вскопана, посеяны разные семена (кукурузы, тыквы, арбуза и т. п.).
   Почти все посаженное и посеянное скоро принялось, взошло и стало расти очень хорошо.
   Скоро дающие плоды папайя, кукуруза, арбузы и т. п., которые туземцы увидели в первый раз, очень понравились им, и они с удовольствием приходили работать в плантации сами или, когда были заняты работою на собственных плантациях, присылали своих жен и дочерей, которые даже усерднее работали, чем мужчины, так как последние имеют привычку часто прерывать работу, чтобы покурить, {Из расспросов туземцев я узнал, что курение табака, как и самое растение, распространилось на Береге Маклая в сравнительно недавнее время; теперешние жители образуют второе поколение, которое курит табак. Люди лет 45 или 50 говорили мне, что их отцы в молодости еще не курили. Табак (по-папуасски "казь") был получен от туземцев, живущих на западе.} пожевать "кау" {Жевание кусков плода арековой пальмы с известью и листьями бетеля (Piper betle), процесс, называемый туземцами "кау уяр" (есть кау), по словам их, очень старое обыкновение, о введении которого никто не помнит и не знает.} и т. п. Несколько широких дорожек были также расчищены вокруг дома, и, наконец, вся усадьба обнесена забором с трех сторон, так как четвертою стороною был берег моря.
   В первые месяцы по моем прибытии (июль и август) было, как я знал (вследствие метеорологических наблюдений 1872 г.), самое сухое время года на этом берегу и ложе больших рек в это время почти что высыхает и образует сравнительно удобный путь в горы до высоты 2000--3000 фут. Я воспользовался этим обстоятельством, чтоб сделать несколько экскурсий. Моя цель при этом была не столько посещение горных деревень, сколько желание испытать годность туземцев как носильщиков багажа при более отдаленных странствованиях. Но уже трех- или четырехдневная экскурсия отняла у меня эту иллюзию и доказала, что все попытки этого рода ни к чему не поведут. Главная помеха употреблять туземцев как носильщиков была невозможность забрать достаточное количество громоздкой и малопитательной туземной провизии (ямс, таро), так как от другой (риса и сушеной оленины) они положительно отказывались. Потом постоянный страх перед горным населением и непривычная система ежедневного напряжения имели также свои доли при неудаче испытания.
   Для опыта я выбрал трех человек, которых считал более надежными и выносливыми. Груз, который каждый, смотря по сложению, должен был нести, не превышал 15 до 20 фунтов; ежедневный переход в гористой местности не был более 8 часов ходьбы. При всех этих умеренных требованиях уже на третий день я с досадою увидел, что один из папуасов, на которого я даже более чем на других надеялся, первый отказался идти далее! Когда после недолгого отдыха я подал знак двинуться вперед, он не встал и, лежа, плаксивым голосом заговорил: "Я голоден, таро сегодня кончится, ноги болят, дороги нет, {Я нарочно выбрал для этой экскурсии дикую местность в горах, без деревень.} горные жители убьют! Все одно придется умереть, так ты, Маклай, лучше убей меня сейчас! Ноги так болят, что далее идти я не могу". При таком настроении уговаривания были бы напрасны, почему я взял молча его ношу поверх моей, которая была незначительна, и мы пошли далее.
   Не прошло и часа, как явился другой инвалид. Другой туземец, рослый парень, но большой лентяй, жалостным голосом сказал мне, что второй день у него лихорадка, что он чувствует себя очень слабым, что он догонит нас сегодня или завтра, как только оправится немного. Лихорадка его была выдумка, я это видел; но крайние меры с туземцами редко приводят к удовлетворительным результатам. Без него было бы легко обойтись, но не без его ноши, потому что было взято единственно самое необходимое. Мои остальные два спутника (мой слуга из Пелау и третий папуас) имели такие раскисшие выражения лиц, которые становились еще кислее, когда я взглядывал на них, что увеличить их ноши не было никакой возможности (я и то несколько раз думал, что при каком-нибудь повороте они оставят мои вещи и скроются или нарочно отстанут под предлогом, что ноги болят). Нести самому третью ношу мне было не по силам.
   Итак, на мой опыт я получил отрицательный ответ. Я свернул с пути в ближайшую горную деревню, из которой, сменив людей, направился в следующую и обошел таким образом несколько деревень.
   В знакомой местности, между известными им деревнями, туземцы были хорошими, даже очень предупредительными проводниками; но едва они выходили из знакомого им (весьма небольшого) околотка, как становились непригодными спутниками: все им казалось трудным, опасным, невозможным; за каждым кустом или камнем им чудился неприятель. Одна только боязнь отказать мне заставила туземцев Бонгу согласиться пойти со мною за границу их обыкновенных странствий.
   Высокая цепь гор (Мана-Боро-Боро туземцев или хребет Финистер на картах), не будучи населена, не представляет препятствий путешественнику со стороны населения, но для переноски самого ограниченного количества вещей требуются люди, а для них -- провизия. Кроме даже небольшой ноши (платья, инструментов, оружия), человек может нести съестных припасов для себя только на очень ограниченное число дней. Брать для переноски провизии особых носильщиков мало помогает, так как и для носильщиков требуется дневная порция. Мне несколько раз являлась мысль, что, имея съестные припасы -- консервы, которых переноска для продовольствия одного человека в продолжение многих дней не представляла бы ни слишком большого груза, ни объема, я мог бы один предпринять дальнюю экскурсию и быть избавленным, имея провожатых, от множества хлопот, уговариваний и т. п. Такое портативное питательное вещество могло бы сделать возможным многие экспедиции и таким образом доставить науке немало ответов на многие еще не разрешенные вопросы.
   Если вследствие вышесказанных причин мне пришлось оставить мысль проникнуть при помощи папуасов внутрь страны, за горы, то, переменив план, я употребил с полным успехом их содействие при посещении горных деревень, которых образ жизни и обстановка во многих подробностях отличны от житья-бытья береговых жителей (отчасти беднее и примитивнее жизни береговых жителей).
   Жители Бонгу и Горенду, воспользовавшись моею наклонностью посещать горные селения, предложили мне идти в деревню Марагум-Мана, с жителями которой они во время моего первого пребывания на этом берегу вели войну. Хотя мир был заключен, но обе стороны, боясь измены бывших неприятелей, не хотели сделать первого шага, хотя и желали упрочить мир возобновлением обоюдных посещений. Отправляясь же со мною, люди Бонгу, Горенду и Гумбу считали себя в полной безопасности. Когда, согласившись, я назначил день экскурсии и отправился в Марагум-Мана, около 100 человек образовали мою свиту. Вид этой толпы вооруженных и разряженных, как на пир (они хотели числом и блеском поразить своих бывших неприятелей), папуасов был оригинален и даже привлекателен. Трехдневная экскурсия в Марагум-Мана имела полный успех, и за нею последовал целый ряд других5.
   Островок Били-Били у западного берега залива Астролаб своим положением и образом жизни его жителей представлял для меня удобный центр для морских экскурсий. Когда я выразил желание иметь на острове собственную хижину (хотя при моих посещениях каждая хижина в деревне была к моим услугам), жители Били-Били с готовностью исполнили мое желание. Моя вторая резиденция -- Аиру была не более как папуасская хижина, но я от время до времени с удовольствием проводил в ней несколько дней, особенно потому, что выбранное местечко представляло весьма обширный, иногда при утреннем и вечернем освещении грандиозный вид гористого берега Новой Гвинеи. Моим хорошим отношениям с жителями Били-Били я обязан многими интересными экскурсиями: на острова Довольных людей, к людоедам Эремпи и вдоль берега до мыса Тевалиб6. Эти поездки я не мог бы предпринять в моей шлюпке, которая не больше невского ялика.
   Малость шлюпки была весьма удобна в другом отношении: она позволяла мне одному разъезжать по бухте. Это удовольствие я стал позволять себе впоследствии только в крайних случаях, убедившись, что даже при малости и легкости шлюпки, когда приходилось грести при штиле или противном ветре (лавировать при одном парусе не стоило), сил моих хватало ненадолго. Раз я отправился, по обыкновению, вечером часов в 11 из Бугарлома в Аиру (около 12 миль), когда часа два перед рассветом заштилело и шлюпку мою, без воды и провизии, занесло течением далеко в открытое море, так что мне казалось, что только счастливым случаем {Последствия такого счастливого случая (в Тихом океане, как известно, весьма нередко случается, что пироги, находясь в значительном расстоянии от какого-нибудь острова, застигнутые штилем, течением, заносятся далеко в море, где погибают или достигают иногда отдаленных островов) могли бы быть для меня весьма курьезны, если б попал на один из островов, как Кар-Кар или Ваг-Ваг. Пребывание там было бы во всяком случае интересно. Эти острова, не будучи еще никогда посещены белыми, вполне неизвестны; но весьма сомнительно, чтоб мне удалось когда-нибудь выбраться оттуда, особенно с о. Ваг-Ваг7.} могу я попасть на один из островов, Кар-Кар или Ваг-Ваг. Случился, однако, еще более счастливый случай: прокачавшись несколько часов, несомый от берега течением (гресть я не думал -- это значило бы напрасно выбиваться из сил), я дождался ветерка с подходящего румба, который позволил поднять парус, и в два или три часа пополудни, немного испеченный солнцем и с хорошим аппетитом, я добрался до Били-Били, где я мог бы быть при других условиях погоды в два или три часа утра. После этого случая, отправляясь в Аиру, я стал брать с собою Мёбли (моего слугу, туземца Пелау), который мог грести в случае надобности.
   Другое приключение, которое также благополучно сошло с рук, случилось при восхождении на пик Константин, вершину хребта Тайо, на западном берегу бухты, у подножия которого находится значительная деревня Богатим. По своей форме это самый характерный пик между вершинами гор, окружающих бухту Астролаб.
   На второй день ходьбы, проведя по случаю проливного дождя весьма скверно ночь, мне и моим спутникам (человекам 20, жителям деревни Богатим) предстояла самая крутая часть подъема. Отправились мы при рассвете, карабкаясь, прыгая и скользя между скалами и камнями, которые представляли возможность следовать вверх по ложу потока (верхнего течения реки Нобулия, приток реки Иор), которое было, однако, сравнительно весьма изрядная и самая прямая дорога на вершину горы. Наконец, компас показал и туземцы согласились, что надо было, оставив ложе потока, направиться в сторону и лезть вверх между деревьями. Не было и признака тропинки, и так как ни один туземец не знал или не хотел знать дороги, пришлось мне идти вперед.
   Предыдущий день мы должны были несколько десятков раз переходить вброд реку Иор, и контраст весьма свежей, текущей с горы воды, которая в иных местах доходила мне до пояса, и палящих лучей солнца производил весьма неприятное ощущение. Почти всю ночь, не переставая, лил дождь, и, несмотря на три фланелевые, надетые одна поверх другой рубахи, толстого войлочного, а затем каучукового одеял, я не мог согреться. Пароксизм лихорадки, для которого причин было достаточно, я ожидал не ранее вечера или следующего дня, поэтому поднялся я в тот день рано, чтоб без помех со стороны лихорадки добраться до вершины. На всякий случай я принял утром еще предохранительную порядочную дозу хины. Кроме незначительной головной боли над правым глазом, я чувствовал по временам легкое головокружение, что заставляло меня иногда останавливаться, чтоб придержаться за ближайшую скалу, ствол или ветку.
   В одном месте подъем был особенно крут, и без корней больших деревьев, которые благодаря громадному развитию корней могут удерживаться на этой крутизне, и лиан, которые служили нам как канаты, пришлось бы, вероятно, вернуться к месту ночлега, сделать большой обход и подняться с другой стороны.
   Эта крутизна представляла метров 20 или 25 ширины, и ее нельзя было избежать, так как по обеим сторонам были обрывы -- следствия последнего сильного землетрясения (1873 г.). Цепляясь за корни и лианы, я почти что добрался до более отлогого места, когда почувствовал сильное головокружение, наступившее так неожиданно, что я не успел рассмотреть ближайшую более солидную опору, чем тонкую лиану, за которую держался в ту минуту...
   Когда очнулся, я лежал в очень неудобном положении (голова находилась гораздо ниже ног и туловища) около большого дерева, между большими корнями. Я долго не мог понять, как попал я туда и вообще, где я нахожусь. Я не чувствовал никакой боли, кроме странного ощущения в голове. Кругом было совершенно тихо, ни души. Мне хотелось спать, и вопросы, где я и т. д., казались мне вовсе неинтересными. Приведши голову и ноги в более удобное положение, причем я почувствовал с удивлением боль во многих местах, я закрыл было глаза и стал засыпать, когда услыхал недалеко возглас: "Я ведь говорил, что Маклай не умер -- он только устал и спит!" Снова открыв глаза, я увидел многих папуасов, которые лежали и сидели вокруг меня в недалеком расстоянии, и двух, которые подкрались ближе, чтоб посмотреть на меня, и из которых один разбудил меня возгласом, что я еще не умер.
   Мне трудно было собрать мысли и привести их в порядок. Люди, которые, подошедши, обступили меня, несколько глотков крепкого кофе с небольшим количеством рома (отличный напиток при экскурсиях) помогли мне отдать себе отчет о случившемся и вспомнить всю связь обстоятельств: головокружение, тонкую лиану, которая не смогла удержать меня, вероятно, последовавшее падение, которое я не помнил, и неудобное положение, когда пришел в себя. Папуасы дополнили остальные моменты этого казуса, рассказав, что когда увидели, что я, упав и скатившись к большому дереву, не встал, подумали: одни, что лежу мертв, и боялись подойти, другие утверждали, что Маклай не может умереть и что, устав, он только отдыхает, и поэтому не подходили, боясь разбудить.
   Солнце было уже высоко, так что я пролежал после падения по крайней мере часа полтора. Часы мои остановились, вероятно, вследствие падения, на половине седьмого. Рассматривать долго место, по которому я скатился к дереву, и рассчитывать шансы и последствия, если б скатился немного в сторону, прямо в обрыв, было некогда; голова и ноги были целы8, и время подняться на вершину пика терять было нельзя, почему мы двинулись и стали снова карабкаться вверх.
   Несмотря на это приключение, я имел силы не только добраться до вершины, но в тот же день, правда, часам к 11 ночи, дойти до деревни Богатим, откуда я предпринял эту двухдневную экскурсию. Дней пять я хромал и дней десять чувствовал контузии, полученные во время падения в различных частях тела9.
   Эти головокружения, которых пример я описал выше, являющиеся изменнически, когда их вовсе не ожидаешь, одно из самых неприятных следствий анемии, происшедшей от лихорадки, которая, хотя посещает меня в последние годы реже, никогда не оставляла меня совершенно уже много лет. На Яве осенью 1874 г., а потом во время путешествия в Малайском полуострове подобные головокружения были причиною весьма неприятных случайностей, которые, однако, не имели пока слишком серьезного исхода...
   Жизнь в таких отдаленных местностях от европейских колоний, как Берег Маклая, имеет то значительное неудобство, что, отправляясь туда, надо или делать громадные запасы, или привыкнуть обходиться без многих, иногда весьма необходимых вещей, или уловчаться заменять их суррогатами собственного изобретения. Мои сборы к этому путешествию в декабре 1875 г. были весьма поспешны, и многое было позабыто10. К тому же последствия расхищения моих вещей в Айве (на Берегу Ковиай в апреле 1874 г.)11 отозвались неприятными сюрпризами и при настоящем путешествии. Многих предметов, которых я тогда лишился, я не мог пополнить в Батавии и Сингапуре, некоторые не подумал, другие не успел выписать из Европы, тем более что 1875 год я провел почти весь en route1* (в Малайском полуострове, Сиаме). Так, например, лишение большого ящика с анатомическими инструментами, который был унесен папуасами в горы вместе со многими другими вещами, было часто для меня очень чувствительно. Пришлось при анатомических работах довольствоваться оставшимся небольшим ящиком, дополнив его из несессера хирургических инструментов и отчасти выбрав несколько инструментов между столярными принадлежностями. У меня, далее, оказалось только полдюжины (!) тонких стекол для покрывания микроскопических объектов (так называемых Deckglaschen; не припомню русского названия). Пришлось поэтому быть очень осторожным с этими шестью и не пренебрегать даже самыми маленькими осколками, когда стекла ломались.
   Двое из моих часов были приведены в бездействие, одни вследствие описанного падения, другие -- вследствие опытов, которые вздумал производить над ними младший из моих слуг с островов Пелау. С оставшимися тремя я обходился с большею осторожностью и брал их с собою, отправляясь в новые экскурсии, и не оставлял их на столе, опасаясь за их целость. Дома, в Бугарломе, высота солнца была для меня достаточным регулятором времени; для вечера я придумал весьма удобное мерило времени. Масштаб, которого деления были определены несколькими опытами, приставленный в известное время к зажженной стеариновой свече, защищенной от сквозного ветра с трех сторон жестяными ширмами, мог показывать мне ход времени с достаточною точностью. Измеренное сгорание свечи не допускало меня засиживаться слишком поздно, когда обдумывание какого-нибудь наблюдения или другое интересное занятие заставляли забывать время. Если не ошибаюсь, древние японцы имели что-то подобное, т. е. применяли огонь или сгорание как мерило времени.
   Не стану более приводить примеров ухищрений разного рода, к которым мне пришлось прибегать вследствие поспешного и неполного приготовления к путешествию, затянувшемуся пребыванию в Новой Гвинее и разных лишений, происшедших от запоздания прихода шхуны. Тех и других я мог бы привести дюжины. Перейду лучше от этих miseres de la vie journaliere2* к серьезному вопросу, который занимал меня часто.
   Размышления о судьбе туземцев, с которыми я так сблизился, нередко являлись сами собою, и прямое следствие их был вопрос: окажу ли я туземцам услугу, облегчив моим знанием страны, обычаев и языка доступ европейцам в эту страну?
   Чем более я обдумывал этот шаг, тем более склонялся к отрицательному ответу.
   Иногда я ставил вопрос этот иным образом. Рассматривая вторжение белых как неизбежную необходимость в недалеком будущем, я снова спрашивал себя: не помочь ли доступу миссионеров3*, чтоб они своим влиянием предупредили и парализовали вредное действие на туземцев со стороны шхиперов и тредоров (vulgo4*: торгашей)? Ответ снова оказывался отрицательный, так как миссионеры, к сожалению, нередко занимаются под маскою наставников и друзей туземцев деятельностью тредоров и вообще подготовляют даже путь к вторжению тредоров с их аксессуарами: введению в употребление спиртных напитков, огнестрельного оружия, распространению3* болезней, проституции, вывоза туземцев силою или обманом в рабство и т. п. {*}
   {* Возражения вроде того, что темные расы как низшие и слабые, должны исчезнуть, дать место бедой разновидности Species Homo6*, высшей и более сильной, мне кажется, требуют еще многих и многих доказательств. Допустив, однако, это положение, извиняя тем истребление темных рас (оружием, болезнями, спиртными напитками, содержанием их в рабстве и т. п.), логично идти далее, предложить и в самой белой расе начать отбор всех неподходящих к принятому идеалу представителей единственно избранной белой расы; для того чтоб серьезными мерами помешать этим "неподходящим экземплярам" оставить дальнейшее потомство, логично ратовать за закон: чтоб всякий новорожденный, не дотягивающий до принятой длины и веса, был устранен, и т. п.
   Дойдя при помощи беспристрастного наблюдения до противного положения, что части света с их различными условиями жизни не могут быть заселены одною разновидностью Species Homo, с одинаковым организмом, с одинаковыми качествами и способностями, додумавшись, что поэтому существование многих рас совершенно согласно с законами природы, придется признать за представителями этих рас права людей, согласиться, что истребление темных рас не что иное, как применение грубой силы, и что каждый честный человек должен осудить или, если может, восстать против злоупотреблений ею.
   Простите, что я остановился так долго на теме, слишком ясной для каждого беспристрастного, не ослепленного высоким мнением о совершенствах расы, к которой он сам имеет счастье принадлежать и для которого так подходят слова Епимарха:
   ...Так кажется собаке -- пес
   Прекраснейшим созданием, так бык -- быку,
   Осел -- ослу и свинья -- свинье12.}
   Я решил поэтому положительно ничем, ни прямо, ни косвенно, не способствовать водворению сношений между белыми и папуасами.
   История европейского влияния и европейской колонизации на островах Тихого океана так характеристична и переполнена такими примерами, что невозможно взять на себя ответственность, привлекши сюда белых, стать причиною увеличения реестра подвигов бессовестной эксплуатации, насилия и жестокости!..
   Чтобы отогнать эти невеселые думы, мне стоило только обратиться к моим научным занятиям, которые всегда были и всегда останутся главнейшею целью моих странствований. И при этом верность замечания Шопенгауера: "Im Reiche der Intelligenz waltet kein Schmerz, sondern Alles ist Erkenntniss" {A. Schopenhauer. Parerga und Paralipomena, 2-te Aufl. Bd. 1. S. 355 (В царстве интеллигенции нет места боли -- там все познавание.-- Нем.)13.} -- здесь снова подтверждалась.
   Так как это письмо не имеет назначения трактовать о научных результатах (а бумага еще есть), то, чтоб переменить тему, расскажу случай, который может послужить примером, насколько надо быть осторожным при делании "открытий" в стране, подобной Новой Гвинее.
   Обходя горные деревни, я провел первую ночь в Теньгум-Мана, следующую -- в Сегуана-Мана, где мои спутники из Бонгу пожелали остаться ждать меня, пока я вернусь из деревни Самбуль-Мана, куда я направился на другое утро с новыми проводниками и носильщиками, жителями Сегуана-Мана. Спустившись в лощину между обоими хребтами и перейдя вброд весьма быстрый горный поток (верховье реки Колли), мы снова поднялись на противоположный хребет, где стояла деревня Самбуль-Мана. В деревне я расположился в барле, или хижине, назначенной для хранения принадлежностей "ай" {См. N. von Miklucho-Maclay. Ethnologische Bemerkungen über die Papuas der Maclay-Kuste, IIl4.}, для гостей и вообще для мужского населения деревни. Барлы в горных деревнях отличаются от соответствующих построек в береговых деревнях. В горах, как, например, это было в Самбуль-Мана, они малы, низки, темны, так как они не открыты спереди и сзади, как в береговых деревнях; небольшое отверстие (1 м вышины и 1/2 или 1/4 м ширины) в 1/2 м расстояния от земли в переднем фасаде служит единственною дверью.
   Крыша с боков доходит почти до земли, так что боковых стен снаружи почти не видно. Передняя и задняя стены образованы большею частью из расколотого бамбука, корзинообразно переплетенного. Над дверью под крышею висят или воткнуты в известном порядке нижние челюсти свиней или остатки черепа собак, кускуса, Perameles, рыб и т. п., сохраненные "в память" пиршеств и угощений гостей, происходивших в разное время в этой барле. Там же сохраняются, прикрепленные разным образом, разные предметы, напоминающие что-нибудь или кого-нибудь {Придя недавно в деревню, в которой я провел одну ночь как-то в 1871 г., я заметил висящий в барле обломок сучковатой палки, которой форма мне показалась знакома. Видя, что я обратил внимание, один из присутствовавших туземцев предупредительно напомнил мне, что это была моя палка, которую я сломал дорогою из Гарагасси в Мале. Я действительно припомнил это обстоятельство, случившееся шесть лет назад; эти шесть лет жители Мале сохраняли обломок палки, чтоб при разговоре обо мне указывать на нее как на вещественное доказательство существования Маклая и посещения его Мале. Когда я бросал при моих посещениях деревень пустую жестянку от консервов или пустую коробку от спичек, они подбирались туземцами и сохранялись в барле, где я провел ночь; дорогою, когда случалось бросать изодранные перчатки, они поднимались обыкновенно спутниками и привешивались на сучке ближайшего дерева, и т. п.} или чем-нибудь обратившие на себя внимание туземцев. Не только над входом, но и внутри барлы сохраняются разные достопримечательности. Осмотрев по порядку все предметы, навешанные у входа, я вошел в барлу, где было так темно, что днем пришлось зажечь свечу.
   Кроме двух вырезанных из дерева масок, употребляемых при Ай-Мун, двух или трех выдутых яиц Megapodius, почерневшего от дыма обломанного черепа казуара, мое внимание обратило на себя главным образом несколько костей, привешенных в самом видном месте среди хижины. Это были два позвонка быка (!) средней величины. Из тщательного образа, каким они были привязаны хорошо скрученным снурком к одной из перекладин под крышею, и по выражению физиономий окружавших меня жителей деревни я мог заключить, что они весьма дорожат этим украшением барлы.
   -- Анде рие? (это что?),-- спросил я, удивленный, забыв, что, кроме людей Бонгу, оставшихся в Сегуана-Мана, никто здесь не понимает диалекта Бонгу. Хотя ответили многие, и некоторые вдались в длинные рассказы, понять я ничего не мог. Находка эта меня, однако, сильно заинтересовала. Каким образом эти бычьи позвонки попали сюда, в эту деревню между горами, в трех днях ходьбы от моря? Хотя я читал, что в Новой Гвинее были найдены следы не только быка {Гг. Макфарланом и Стоном на юге Новой Гвинеи15.}, но и носорога {Офицеры английского парохода "Базилиск" сообщили, что видели в Новой Гвинее следы и кал, которые, по их мнению, могли принадлежать большому животному, например носорогу16.}, видеть, однако, в этих позвонках доказательство одного из этих открытий мне не пришло в голову, и чтоб найти разгадку, я послал за одним из людей Бонгу.
   Вечером жителям Самбуль-Мана удалось объяснить мне, что эти позвонки -- кости "большой свиньи" и что они получили их из Энглам-Мана. На другое утро от пришедшего туземца Бонгу я услыхал следующую повесть. По уходе корвета7* "Изумруд" (в декабре 1872 г.) сильным волнением были выброшены на берег многие предметы, между которыми находилось несколько костей, которые были признаны жителями деревень Горенду и Бонгу за "сурле бульборо русс" (кости большой русской свиньи) {Мне помнится, что во время трехдневной стоянки "Изумруда" в бухте Габинау на корвете находился небольшой бык, который привел в величайшее удивление видевших его папуасов, называвших его "большой русскою свиньей с зубами (рогами) на голове".}. Туземцы собрали и сохранили как редкость эти кости и два позвонка, подаренные в Горенду одному из жителей Энглам-Мана, <от него они> перешли к отцу невесты его, туземцу Самбуль-Мана, в барле которого я их увидал. Другие кости были подарены в разные деревни в горах и, может быть, пространствуют подобным описанному образом еще дальше, не только удивят, но и послужат к разным гипотезам, если будут найдены европейскими путешественниками по ту сторону Мана-Боро-Боро (хребет Финистер).
   При посещении горных деревень я имею обыкновение осматривать со вниманием не только хижины, но и матерьялы всех украшений {К сожалению, некоторые и даже самые интересные украшения вынимаются и носятся туземцами только в экстраординарных случаях, например при Ай-Муне и т. п., так что в обыкновенное время их не приходится видеть.}, и разных мелких орудий {Например, зубы видов кускуса употребляются папуасами как маленькие долота для орнаментировки (резьбы) наконечников стрел; острые кости рыб и обточенные кости птиц употребляются как ланцеты; куски кожи акул употребляются для полирования дерева и т. п.}, которые отличны значительно, смотря по деревням, надеясь найти следы существования животного, которое, вероятно, живет в Новой Гвинее не только на севере, где его нахождение было доказано мне в 1874 г. {На Берегу Ковиай в Новой Гвинее в марте 1874 г. я видел у одного жителя той местности несколько игл, образующих концы ожерелья, которые я принял за иглы ехидны, так как нахождение ее в Новой Гвинее мне казалось довольно вероятным. Спрошенный об их происхождении туземец не только сказал мне название животного (обрывок бумаги, на котором я записал это название, к сожалению, затерялся), но прибавил, что животное это отыскивается часто собаками в лесу гор. Мои люди из Серам-Лаут17, нередко посещавшие берег Оним, также знали его, называя малайским именем "ландак" (это название дается на Яве роду Hystrix), <они> рассказали мне, что это животное привозится макассарскими падуаканами живым в Серам, что один такой ландак был привезен недавно в Кильвару (небольшой островок у юго-восточной оконечности о. Серама). Расспрашивая далее, я узнал, что ландак не кусает, так как у него зубов нет, и это обстоятельство укрепило меня во мнении, что этот ландак не что иное, как вид рода Echidna. He добыв, однако, в 1874 г. никаких других доказательств существования этого животного на Берегу Ковиай, я совершенно забыл о виденном и слышанном до тех пор, пока прочел (кажется, в итальянском географическом журнале "Cosmos") письмо г. О. Беккари с островка Соронг (около берега Оним в Новой Гвинее), что г. Л. М. Д'Албертис получил там от туземцев животное, покрытое иглами, но которое г. Беккари в том письме, однако, не называет ехидною. Существование ехидны в Новой Гвинее оказалось подтвержденным на севере (в горах Папуа-Нотан), она описана под именем Acanthoglossus Branyi, на южном берегу найденная около Порт-Морезби под именем Acanthoglossus Lavessii. Что касается последнего вида, которого два экземпляра я видел в Австралийском музее в Сиднее9*, по моему мнению, он не более отличается от австралийского вида (Echidna Hystrix), как последний от тасманского (Echidna Setoca).} Я говорю, о Gen. Echidna.
   Я думал найти, может быть, иглы его, употребленные как украшение какого-нибудь рода, или, может быть, его череп, сохраненный как memento8* туземного угощения. Но иглы ехидны не нашлись между украшениями, и ревизия всех костей и черепов, которые до сих пор попадались мне на глаза, не повела к ожидаемому открытию. К тому же это животное так характерно, и отлично (своими иглами) от прочих, что туземцы, которым я не раз описывал его и расспрашивал о нем, должны были бы его знать, а они постоянно уверяют меня, что никогда такого животного не видели. Сегодня меня очень забавило открытие, что папуасы считают меня не только "человеком с луны", но и столетним, по крайней мере, дедушкою!
   Я сидел после обеда в Бугарломе, любуясь пространным видом и вечерним освещением моря и далеких гор у горизонта, когда мой приятель, старый Саул, пришел поболтать.
   После обычных вопросов и ответов Саул замолк, а я продолжал смотреть на далекий горизонт с голубыми и лиловыми горами и островами. Саул снова прервал молчание. Положив руку мне на плечо, он таинственным тоном спросил: "Маклай! Скажи мне, сколько у тебя "там" (под "там" он подразумевал мою родину -- луну или большой, большой остров, Россию или вообще что-то большое и далекое) внуков?". Этот вопрос не мог не вызвать моей улыбки. Видя, что я не отвечаю, и думая, что я его не понял, он продолжал: "Я не спрашиваю, сколько у тебя детей; скажи, сколько у тебя внуков? Ты, Маклай, ведь очень стар. Седых волос у тебя очень много, зубы у тебя плохи; ты не хочешь более есть сахарный тростник, ты никогда не бегаешь, я не видал тебя никогда бегущим; ты ходишь и говоришь, как старый, старый человек. Ты, Маклай, так же стар, должно быть, как это дерево,-- добавил он, указывая на громадный старый Calophillum inophillum, который стоял вблизи,-- а это дерево было точно такое же, когда я был маленьким ребенком". Мой ответ, что ни жены, ни жен, ни детей, ни внуков у меня нет. Он не поверил и ушел, досадуя, что Маклай не хочет говорить с ним...18.
   Я и теперь смеюсь, когда вспоминаю странный вопрос Саула, сколько у меня внуков. Определяя лета туземцев, белые часто ошибаются лет на 10, даже на 15; но составить себе такую идею о моих летах (мне в этот год было или будет 30 лет)19, какую составил себе Саул, положительно курьезно, но характеристично...

Бугарлом, на Берегу Маклая в Новой Гвинее.

В октябре и ноябре 1877 г.

  
   P. S. Мое письмо было прервано приходом шхуны. Шхуна не привезла ни писем, ни провизии. Г. Ш.20 в Сингапуре предположил, что, соскучившись ждать шхуну (ждал я, правда, 12 месяцев), я покинул, вероятно, Берег Маклая на одном из мимо проходящих судов, почему он заблагорассудил оставить мои письма у себя в Сингапуре; но не будучи уверен, однако, положительно в верности своей гипотезы, он дал инструкцию шхиперу заглянуть сюда. Хотя я прождал письма терпеливо 21 месяц, мне теперь кажется весьма долго ждать еще два месяца! От шхипера узнал весть о войне России с Турцией и о взятии Константинополя21.
   Идем в Сингапур, но при западных ветрах, при частых штилях, сменяющихся шквалами, плавание, вероятно, очень затянется...

В море, у группы Луб, на шхуне "Flower of Yarrow",

19 ноября 1877 г.

  
   1* В пути (франц.)
   2* Неприятностей каждодневной жизни (франц.).
   3* В газете: миссионерам.
   4* Обычно, сплошь и рядом (лат.).
   5* В газете: введение <...> распространение.
   6* Человеческого вида (лат.).
   7* Ошибка, надо: клипера.
   8* Здесь: на память, в воспоминание (лат.).
   9* Упоминание об экземплярах ехидны, увиденных в музее в Сиднее, куда Миклухо-Маклай впервые приехал в июле 1878 г., относится к "позд. прим." (см. об этом во введении к примечаниям к данному тексту на с. 492 наст. тома).
  

ПУТЕШЕСТВИЕ НА ОСТРОВА МЕЛАНЕЗИИ И ПЕРВОЕ ПОСЕЩЕНИЕ ЮЖНОГО БЕРЕГА НОВОЙ ГВИНЕИ

В 1879-1880 гг.

  

Путешествие на острова Меланезии 1879 г.

Письмо г. проф. Р. Вирхову.-- Препятствие.-- Н. М. S.1* "Renard".-- Трехмачтовая шкуна "Sadie F. Caller".-- Программа путешествия.

  
  
   Мог бы я, без постоянных и частых помех разного рода, спокойно заниматься моими анатомическими работами, одним словом, существуй уже Зоологическая станция в Сиднее, я и подумал бы <стоит ли> прервать начатые работы, предпринять новое путешествие, не окончив начатую работу... Но при данной обстановке, видя, что я теряю даром много времени по случаю неудобного, даже совершенно негодного для серьезных занятий, но, к сожалению, единственного места для анатомических работ {Смотри об этом мои письма г. проф. Вирхову в "Sitzungsberichte der Berliner Gesellschaft für Anthropologic, Ethnologie unci Urgeschichte", 18791.}, я стал помышлять об отъезде в Японию. Но, обдумывая мои предыдущие путешествия и подводя итоги результатов, я пришел к заключению, что об возвращении в Европу пока думать еще не время, что мне следует дополнить мое знакомство Меланезии посещением островов Новой Каледонии, Новых Гебрид, Соломоновых и др.
   Чтобы избегнуть повторений, приведу здесь письмо, посланное мной г. проф. Р. Вирхову перед отъездом из Австралии.
  

Сидней, 13.III.1879.

   "...Начать какую-нибудь работу бывает обыкновенно легче, чем закончить ее удовлетворительно. Наполнить пробелы хламом слов -- дело возможное и нередко пускаемое в ход -- противно настоящему исследованию (ist der wahren Forschung ganz und gar zuwider). Так как после 9-летнего странствия по островам Тихого океана мне более бросаются в глаза (в областях: антропологии и этнологии) вопросы без ответов, чем удовлетворительные ответы, и так как здоровье мое снова достаточно поправилось, то я решил, продолжая избранный мною путь, предпринять 4- или 5-месячную экскурсию на острова Меланезии, на те преимущественно, которые остаются мне еще не известными. Мне кажется весьма важным видеть самому как можно большее число разновидностей меланезийского племени. Несколько дней, даже несколько часов личного наблюдения туземцев на месте родины и в их ежедневной обстановке имеют в этом случае большее значение, чем повторное чтение всего об них написанного.
   Я предпринимаю это путешествие при особенных условиях, и только сознание значения его для моих антропологических исследований побудило меня остановиться на этом решении, сообразно моему убеждению, что в предприятиях, касающихся успеха науки, всякий личный интерес должен уступить.
   Будучи убежден, высокоуважаемый господин профессор, что Вы разделяете мое мнение о немалом значении для антропологии беспристрастного разъяснения отношений между разновидностями меланезийского племени, то смею думать, что мой план окажется достойным Вашего полного одобрения.
   Другое обстоятельство побуждает меня не отлагать мое путешествие: то, что если я отложу его теперь, пожалуй, никогда не буду в состоянии его предпринять..."
   Мое решение не только шло наперекор моему намерению вернуться в этом году в Европу, что было для меня желательно и даже важно во многих и многих отношениях, но при этом представлялось еще и другое затруднение, заключающееся в моем финансовом положении. Ожидать присылки денег было неоткуда; даже наоборот: в то время как я обдумывал план путешествия, я получил из Батавии письмо от одного торгового дома Д.2 -- настоятельную просьбу об уплате старого долга, составляющего относительно значительную сумму.
   Но подчинить дело науки грошам, бросить план научного путешествия вследствие недостатка нужных грошей, мне показалось делом совсем неподходящим. Я решил прибегнуть к крайнему средству, будучи убежден, что имп. Русское географическое общество, помогшее мне 9 лет тому назад предпринять путешествие на острова Тихого океана, не задумается помочь мне, когда дело касается серьезной попытки удовлетворительно закончить ряд нелегких и многосторонних исследований!?...
   Вексель на кассу имп. Русского географического общества, который г. В. Маклей3 имел любезность индоссировать на сумму 150 фунтов стерлингов (расчетливо рассчитанный минимум на издержки), помог мне выйти из затруднительной дилеммы.
   Мое намерение было отправиться с одной из военных шкун, которые посылаются английским правительством на станции в разные архипелаги юго-восточной Меланезии с целью контроля над вывозом так называемых "free labourers"2* (иначе или, вернее, рабов) из этих островов. Эти шкуны уходят из Сиднея и остаются месяцев 6 (иногда более) в этих архипелагах. Сообщив г. коммодору Вильсону, начальнику Австралийской морской станции, мое желание и спросив его позволение отправиться с одною из шкун на острова, я получил ответ, что он не имеет ничего против, если командир одной из шкун согласится взять меня; но что при тесноте помещения (шкуна всего около 80 тонн) он не желал бы стеснить двух офицеров (лейтенанта и мичмана), помещающихся в небольшой каюте, приказанием.
   Случилось, что командир одной из шкун, Н. М. S. "Renard", был лейтенант Ричардс, сын адмирала Ричардса, с которым я познакомился в Лондоне в 1870 г. при выдаче мне из английского Адмиралтейства линя для термометрических наблюдений. Я отправился повидаться с г. Ричардсом, который с первых же слов согласился взять меня с собою.

 []

   Однако же, осмотрев шкуну, убедившись в тесноте каюты и услыхав еще, что г. Ричардс обещал г. Л. Лайарду4, английскому вице-консулу в Новой Каледонии, взять его с собою из Нумеи на Соломоновы острова, стало ясно, что, чтобы других не стеснять и самому не быть стесненным, мне следует приискать другую оказию, чтобы попасть на острова Меланезии.
   Такая не заставила долго себя3* ждать; американская трехмачтовая шкуна "Sadie F. Caller" -- хороший ходок с довольно большим помещением -- должна была отправиться на острова Меланезии и в Новую Гвинею с коммерческой целью. Программа экспедиции довольно сложная. Освободившись от своего груза из Сиднея в Нумее, она должна будет по пути из Новой Каледонии, via острова Лояльти и Новые Гебриды, набрать человек 40 или 50 рабочих для ловли и препарирования трепанга на островах Санта-Круц. Затем для меновой торговли предполагается посетить Соломоновы острова и острова Адмиралтейства и острова юго-восточной оконечности Новой Гвинеи.
   Программа эта подходит к моим планам: шкуна должна была посетить многие острова, и довольно продолжительная стоянка на островах Санта-Круц для ловли и приготовления трепанга, могущая продолжаться даже 1 1/2 или 2 месяца, не пугает меня, т. к. группа Санта-Круц, или Нитенти, хотя открытая в конце XVI столетия (Мендана, в 1595 г.), все еще остается известною в этнологическом отношении главным образом из описания первых испанских мореплавателей.
   Обстоятельство, что шкуна посетит острова Тауи (Адмиралтейства) и зайдет на острова юго-восточной оконечности Новой Гвинеи, представляло удобный случай навестить Берег Маклая. Этот пункт, соединенный с другим моментом немалой важности -- <наличием> довольно большой каюты, определили мое решение отправиться с этой шкуною4*.
   Наученный опытом путешествия 1876 г., я счел нужным заручиться письменным документом, излагающим на бумаге обоюдное соглашение между шкипером шкуны и мною, которого содержание в кратких словах следующее:
   "Нижеподписавшиеся согласны в следующих пунктах:
   Во-первых, что трехмачтовая шкуна "Сади Ф. Каллер" после посещения островов Новой Каледонии, Новых Гебрид, Соломоновых и других зайдет на Берег Маклая в Новой Гвинее, где останется по крайней мере 14 дней, что посетит также острова Кар-Кар и Ваг-Ваг.
   Во-вторых, что капитан Веббер обязывается дать всякое содействие (to give every assistance) г. Миклухо-Маклаю, связанное с его научными работами, в котором случае г. Миклухо-Маклай обещает содействовать экспедиции своим знакомством с островами, нравами туземцев и т. д.
   В-третьих, что г. Миклухо-Маклай обязуется платить 30 шиллингов в неделю, которая плата включает содержание его слуги.
   В-четвертых, что в случае, если г. Миклухо-Маклай будет убит туземцами одного из островов, капитан Веббер обещается не позволить себе никаких насилий относительно туземцев под предлогом "наказания" (will not permit himself to employ any kind of violence against the Aborigines by way of punishment)" {*}.
   {* Вина белых в отношении островитян Тихого океана, по моему мнению, так громадна, что всякое так называемое "наказание" только увеличивает число преступлений против них! К тому же, по моему мнению, шкипера торговых судов не имеют ни достаточной компетенции, ни достаточно средств быть беспристрастными и справедливыми судьями -- это не их дело.
   Первое предложение в этом примечании объясняет, почему я считаю и командиров военных судов не в праве, в большинстве случаев, брать на себя ответственности так называемых "наказаний".}
   Шкуна "Сади Ф. Каллер" отправилась в путь из Сиднея 29 марта, в 5 1/2 часов утра.

Миклухо-Маклай

  
   22 апреля 1879 г.5*
   Bonne Anse, Baie de Prony на юге Новой Каледонии.
  
   1* Her Majesty Ship - корабль ее величества (англ.).
   2* Свободные рабочие (англ.).
   3* В рукописи: на себя.
   4* В рукописи этот абзац вписан на полях.
   5* В рукописи здесь изображен якорь.
  

<Новая Каледония и остров Лифу>

  
   8 апреля1, на одиннадцатый день плавания из Сиднея, шкуна бросила якорь в порте Нумея.
   Отправившись на берег, я познакомился с английским генеральным консулом г. Лайардом, человеком, занимающимся, между прочим, также и зоологией2. От него я пошел к reverend père1* Montrouzier, весьма интересному человеку, пробывшему несколько десятков лет миссионером на островах Тихого океана, а последнее время окончательно поселившемуся в Новой Каледонии. Имея большое пристрастие к естественным наукам, père Montrouzier в продолжение своей деятельности миссионера занимался также собиранием коллекций по всем отраслям естествознания. Будучи человеком очень наблюдательным и обладающий хорошей памятью, père Montrouzier мог сообщить мне также немало сведений по антропологии и этнологии жителей островов, где он жил в качестве миссионера3. Он обещал полное содействие и пригласил меня в монастырь Conception, где я буду иметь возможность видеть туземцев, живущих под специальным покровительством миссионеров.
   9 апреля был обрадован утром визитом г. Ш., сына д-ра Ш., долго жившего и практиковавшего в Петербурге, которого я знал в Иене. Г. Ш. уже много лет живет в Новой Каледонии, имеет обширную плантацию в нескольких километрах от Нумеи, но. кроме того, занимается торговыми делами. Восстание туземцев4, при котором плантация г. Ш. с ее жителями подверглась опасности быть разграбленной, а люди, при их сравнительной малочисленности, убитыми поголовно, так напугало г-жу Ш., что ее муж решил, во избежание повторения такой случайности, совершенно покинуть Новую Каледонию и переселиться в Аргентинскую республику. Пока он оставался в Нумее для продажи своей плантации и окончания дел. Г. Ш. любезно пригласил меня к себе на плантацию, причем я буду иметь возможность видеть немного внутренность острова, так как Тамоа (плантация Ш.) лежит за береговым хребтом.
   Сделал визит губернатору capitain de vaisseau2* Jean Olry5, который обещал, когда захочу, дать мне возможность осмотреть все достопримечательности Нумеи как места ссылки.
   12 апреля. Экскурсия в Тамоа6. Около 2 часов пополудни мы выехали в небольшом кабриолете по хорошей дороге в Тамоа. Часть дороги туда мы могли сделать по шоссе, идущему от Нумеи на север острова, а затем свернуть с большой дороги по проселочной на плантацию г. Ш. По обеим сторонам шоссе растительность роскошная, а силуэты гор, эффектно освещенные заходящим солнцем, придавали дороге особенно живописный вид. Под вечер, по случаю усталости лошади и тяжелого экипажа, нам пришлось оставить последний и верхом добраться до Тамоа, куда приехали в совершенной темноте.
   13 апреля. Хотя было далеко за полночь, когда мы приехали вчера вечером, комары разбудили часа в 3 ночи и не давали заснуть. В 7 часов утра, уже после завтрака, в сопровождении одного из надсмотрщиков, данного мне г. Ш. в провожатые, я отправился в деревню туземцев. Она была расположена на холме, на склонах которого была разведена плантация таро и ямса. Мы были встречены несколькими жителями обоего пола, тип которых почти что не отличался от типа папуасов Новой Гвинеи. Несколько украшений, татуировка женщин делали их будто отличными от последних, но тип был одинаков7. Я сделал несколько рисунков татуировки, записал несколько слов туземного диалекта, выпил кокосовой воды и отправился дальше. Мой спутник, оказавшийся ссыльным, но вследствие хорошего поведения могущий пользоваться относительной свободой, спрошенный о месте, где я мог бы найти черепа туземцев, обещал показать мне таковое, предупредив, однако, что дорога будет очень скверная.
   Мы добрались туда, и под навесом скалы я увидал два скелета, обложенные с четырех сторон небольшими камнями. У скелетов недоставало, кроме маленьких костей рук и ног, обоих черепов. Это место называлось "куни", и на некоторых деревьях вблизи я заметил привязанные тряпки. Вид с этого места обширный и красивый. Мой проводник, заметив, что я остался недоволен отсутствием черепов, повел меня в другое место. Здесь мы нашли хижину, около которой были врыты в землю деревянные, особенным образом заостренные столбы, так называемые "нукума". Эти нукума ставятся в виде memento3* по усопшим и суть не что иное, как верхи хижин, которые они занимали при жизни.

 []

   Хотя место было очень уединенным, мой проводник, очевидно, не желал, чтобы туземцы видели его здесь, почему, сказав, что я, вероятно, найду череп или два в хижине, остался сторожить у входа. Я нашел, что искал, в одной из корзин, висевшей под крышей. В хижине были, кроме того, другие предметы: большие глиняные горшки, железная кастрюля, железный же топор, несколько копий и множество висящих из-под крыши узких полосок тапы. Посредине находился большой очаг. Мой проводник объяснил мне, что в этой хижине жил человек, пользовавшийся между туземцами большим значением, и что он похоронен в самой хижине. От времени до времени туземцы сходятся сюда на разные церемонии, причем не обходится без пиршеств. Рядом с хижиной находится род шалаша, служащий кухней при этих торжествах. Приперев деревянную дверь так же, как и нашли ее, мы поторопились убраться и, к удовольствию моего проводника, не были замечены туземцами.
   После обеда г. Ш. сделал мне сюрприз, собрав значительное число туземцев обоего пола, желая показать туземную пляску. Один из главных начальников окрестных деревень, по имени Jagnes, явился, очень подпивши, в сюртуке с галунами, в офицерской кэпи, но без панталон. Он начал с того, что обратился к г. Ш. и просил его brandy4*, обещая пляску на славу. Когда стемнело, пляска началась. Она вышла, разумеется, карикатурой настоящей, барабаны туземцев были заменены жестянками из-под керосина, удовольствие и возбуждение обыкновенной пляской заменилось полуопьянением от европейских спиртных напитков (рому и джину).

 []

 []

   14 апреля. Пляска туземцев продолжалась до 2 часов ночи, так что едва я заснул, как пришлось встать. В четверть пятого в темноте мы верхами были уже на обратном пути.
   В 11 часов прибыли в Conception8, где нас ожидали с обедом père Montrouzier и père Tomassin9. Узнал от них немало интересного о туземцах и смерил две интересные головы, доказывающие несомненно деформацию черепа, которой подвергаются здесь дети первых месяцев жизни.
   Мы вышли осмотреть деревню, лежащую у самого морского берега. Влияние миссионеров отозвалось на постройке хижин, утративших туземный характер, на самих туземцах, заменивших свой первобытный костюм разнокалиберным европейским отрепьем, и всей домашней обстановке. Во многих хижинах я нашел, кроме больших лубочных изображений Пресвятой Девы и разных святых, также столы и стулья. Все жители этой деревни номинально христиане, и дети при нашем приближении сбегались целовать руку патера. Между детьми я заметил несколько прямоволосых, головки которых резко отличались от черных, курчавоволосых. Близость европейского населения и благосклонность женщин к европейцам вообще легко объясняют это явление. Père Montrpuzier отвез меня: вечером в Нумею.
   15 апреля. По приказанию губернатора в мое распоряжение был прислан небольшой пароходик для осмотра так называемого Tie Nout, где находится главная тюрьма. Повидавшись с commendant de la place5*, который мне дал проводника, отправился в тюрьму. Несколько отдельных зданий, окруженных высокой стеной. Первое, в которое мы вошли, служило спальней заключенных. По обеим сторонам длинного прохода находились маленькие камеры для одного или двух человек. Постели везде заменены койками, которые на день скатывались и висели на одной из стен. Каждая камера была снабжена тяжелой, окованной дверью с небольшим окошечком. Вечером посредине коридора зажигают фонари.
   Затем я осмотрел мастерские: столярную, кузнечную, портняжную. В этих помещениях было светло, прохладно и просторно. Некоторые из заключенных работали усердно и, казалось, интересовались работой.
   Больница хорошо содержится и отлично вентилирована.
   Заключенные едят три раза в день: получают кофе, вино три раза в неделю, и вообще в этом отношении им хорошо.
   С Tie Nout я переехал на п-ов Ducos. где познакомился с commendant Bascans. На этом полуострове поселены коммунары.
   В довольно обширной долине построены небольшие домики с садиками, назначенные одному или двум (по желанию). Здесь они пользовались значительной свободой, могли делать, что хотят. Им отпускается каждый день паек. Многие из них разводят небольшие огородики для личного обихода. Два раза в неделю по очереди их отпускают в Нумею. где они могут сбывать свои произведения, так как между ними есть очень хорошие мастеровые и даже художники6*.
   Место заключения женщин находится на том же полуострове, но ехать туда было поздно, а завтрашним днем я уже располагать не могу10.
   Вечером обедал в "Cercle". здешнем клубе, ресторан которого содержится каким-то графом.11 Обед был очень хорош. На площади перед "Cercle" играла музыка с "Victorieuse", и всеевропейское население разгуливало по пыльной и некрасивой площади.
   19 апреля. При маловетрии на четвертый день шкуна находилась в канале Вудин, между о. Uen и Новой Каледонией. Лоцман сообщил мне, что прежде на этом острове было близко 1000 человек туземного населения, теперь же остается менее сотни. Причина этого уменьшения -- различные эпидемии, занесенные европейцами. Лоцман винил также миссионеров, которые, по его словам, сильно вмешиваются в домашнюю жизнь туземцев, запугав их адом12.
   Между растительностью новокаледонийская ель характеристична13. Кругом почти нет признаков жизни. На берегу находится военный пост и телеграфная станция. От одного из служащих я приобрел несколько земноводных раковин.
   20 апреля. По случаю штиля не могли сняться. Отправился на берег. Дети французского унтер-офицера и жены его, туземки Новой Каледонии (очень темной и курчавоволосой), были замечательно светлокожи, с темно-каштановыми волосами, вьющимися и мягкими. В Южной Европе внешность их не отличалась бы резко от других детей. Они казались здоровыми и рослыми для своих лет. Поднялся сильный ветер, и чтобы добраться до шкуны, потребовалось 4 1/2 часа.
   24 апреля. Три дня погода была шквалистая, дождливая, холодная, и очень непостоянный ветер заставил нас простоять на якоре, ежечасно надеясь уйти. Утром пришла небольшая казенная шкуна с чиновником, посланным капитаном над портом Нумеи, с приказанием от губернатора отправиться сейчас же далее или вернуться в Нумею. Такое приказание показалось сперва смешным шкиперу-американцу, но он не замедлил послушаться, когда узнал, что причина этого приказания была возможность бегства каторжников из penitencier7*, которые могли бы нахлынуть неожиданно и, перерезав всех, захватить судно. Несмотря на противный ветер, дождь, мы снялись.
   25 апреля. Остров Лифу, гавань Кепенге14. Только к часу пополудни, после неспокойной ночи по случаю сильной качки мы бросили якорь около селения против дома французского резидента.
   Французский военный пароход и две небольшие шкуны были на якоре. На берегу виднелись несколько белых домов европейцев, а за ними там и сям проглядывали крыши туземных хижин. Я имел от père Montrouzier рекомендательное письмо ко всем католическим миссионерам (père Maristes). Съехав на берег и выбрав между сбежавшимися мальчиками-туземцами одного по имени Оно, я направился в селение Яшо, где жил père Fabere15. Тропинка в лесу была мокрая от дождя и темная, так как лес был густ. После 40 минут ходьбы мы пришли к выбеленному, но внутри очень грязному и неуютному домику, где также грязный старый padre8* встретил меня. Перед входом не было и признаков садика. Прямо с дороги можно было войти в комнату без окон. Весь свет проникал в дверь, которая, вероятно, всегда оставалась <открытой> настежь. На столе валялись объедки, в комнате пахло чем-то кислым. Я пришел с намерением остаться здесь дня на два, но вся обстановка заставила меня сейчас же переменить намерение. От миссионера, живущего здесь уже несколько лет, я почти ничего не узнал о нравах и обычаях туземцев. На все мои вопросы он отзывался незнанием и глядел на меня, удивляясь, как я могу интересоваться такими вопросами.
   Я пробыл у него менее получаса и вернулся в Кепенге, куда пришел засветло. Пройдя дом резидента, я очутился в проходе между школою туземцев и красивым садиком, раскинутым перед верандою просторното дома миссионера-протестанта. Недолго думая, я направился по средней дорожке садика к дому и был встречен г. Крэй у веранды. Мы познакомились, и г. Крэй предложил на время пребывания моего здесь поселиться у него, извиняясь, что, может быть, я найду хозяйство его не совсем в порядке, так как жена находится в Сиднее, куда отправилась определить в школу сына. Предложение было сделано так просто и любезно, что я сейчас же согласился. Вечер был проведен в интересных разговорах о туземцах, между которыми г. Крэй прожил много лет16.
   26 апреля. Отправившись на шкуну за кое-какими нужными вещами, я встретил там полупьяного мистера Р. из Сиднея с супругою Медиу, туземкою с о. Увеа. Цвет кожи ее варьировал между 45 и 47 таблицы проф. Брока. В ней была заметна примесь полинезийской крови, волосы, хотя сильно вились, не были так курчавы, как у туземок Лифу17.
   Между остальными туземцами, сидящими и расхаживающими по палубе, выделялся полукровный, с сравнительно очень светлой кожей и не очень темными глазами (No 3 табл. Брока). Это был сын одного из главных начальников острова и белой (дочери столяра-европейца). Они были формально повенчаны протестантским миссионером, но французское правительство сочло нужным объявить этот брак недействительным, что не мешает им жить как муж и жена.
   Вернувшись на берег, я отправился осматривать деревню и нарисовал так называемую "ума" (большая круглая хижина, где спит молодежь мужского пола)18.
  
   1* Преподобный отец (франц.).
   2* Капитан первого ранга (франц.).
   3* Здесь: памятник (лат.).
   4* Коньяк (англ.).
   5* Здешний комендант (франц.).
   6* Далее зачеркнуто: Я был рад, когда окончил осмотр этих учреждений для ссыльных.
   7* Здесь: каторга (франц.).
   8* Отец (исп.).

 []

 []

  

Островок Андра

(Из дневника 1879 г.)

<1>

  

Es ist eine der ernstesten Aufgaben unserer Zeit, die Eigenthümlich-keiten der noch vorhandenen Naturvölker so genau wie möglich festzustellen, alle noch vorhandenen Ueberreste ihrer Cultur sorg-fältig zu sammeln und der Nachwelt, welche bald dieses Mittels der Untersuchung beraubt sein wird, eine Literatur zu hinterlassen, welche reicher und vollstandiger, als es für uns die klassische Literatur gelöst hat, die Quellen für eine vergleichende Wissenschaft vom Menchen zu erhalten, im Stande ist (Rudolf Virchow)1*.

  
   Предварительные замечания об островах Адмиралтейства.-- Островок Андра.-- Торг произведениями рифов, оружием и предметами домашнего обихода.-- Хижины деревни Андра.-- Торг с Европой уже начинает отзываться на образе жизни туземцев.-- Употребление табака и водки пока неизвестно.-- Татуировка женщин.-- Пример людоедства.-- Экзекуция воровки.-- Массаж при головной боли.-- Тип туземцев островов Адмиралтейства.-- Предложение женщин.-- "Э-пате", съедомая земля.-- Экскурсия в деревню Пургасси на большом острове.-- Странный временный костюм женщин.-- Неприятная, но поздно открывшаяся ошибка тредоров.-- Европейская гимнастика не дается туземцам.-- Устройство "коптилки" на берегу.-- Мое переселение из "ум-камаля" в "ум".-- Ночные посетительницы.-- Приключение ирландца О'Хары на островке Андра.
  
   Острова Адмиралтейства, к которым принадлежит также и островок Андра, хотя и были открыты в 1616 г., остаются до сих пор малоизвестными, несмотря на то, что в течение 270 лет, т. е. со времени их открытия, они были посещены многими мореплавателями и несколькими естествоиспытателями. Они представляют группу, состоящую из одного большого гористого и, многих, вокруг него лежащих, по большей части низких островков. Группа находится между 1°58' и 3°10' ю. ш. и 146° и, 148°6' в. д., милях в 100 на юг от экватора, в 130 милях от о. Нового Ганновера и в 150 <милях> от ближайшего берега Новой Гвинеи. Большой остров Адмиралтейства1, приблизительно 50 миль длины и 15 миль ширины, тянется от запада на восток и имеет поверхность приблизительно в 550 кв. миль; во многих местах он невысок, между тем как в других (в юго-восточной части) горы поднимаются до 3000 футов высоты.
   Ле-Мер и Шутен, проходя в июле 1616 г. мимо островов Адмиралтейства, вдоль южной стороны их, дали им название "Двадцать три острова", которое, однако же, не удержалось, а заменено названием островов Адмиралтейства, данным им капитаном Ф. Картере, подошедшим на английском военном щлюпе "Swallow"1* в сентябре 1767 г. к одному из островков на юге группы Адмиралтейства {An Account of the Voyage Round the World in the Years 1766, 67, 68, 69. By Philip Carteret, Esq., Commander of the H. M. Sloop "Swallow" // Hawkesworths J. An Account of the Voyages undertaken... for Making Discoveries in the Southern Hemisphere. Vol. 1. L., 1773.}2. Двенадцать или четырнадцать туземных пирог приблизились к шлюпу и атаковали его, бросив неожиданно большое число копий на матросов, бывших на палубе. Капитан Картере, несмотря на свои миролюбивые намерения относительно туземцев, был принужден стрелять, чтобы отделаться от них. Несколько туземцев было убито, остальные спаслись вплавь, покинув пирогу, которая была забрана на шлюп, осмотрена, а затем расколота на топливо. Это было первое знакомство туземцев этой группы с европейцами.
   Причиною посещения двух французских судов "Recherche"3* и "Esperance"4* под командою генерала5* д'Антркасто (d'Entrecasteaux) островов Адмиралтейства в 1792 г. были известия, полученные д'Антркасто на мысе Доброй Надежды, что будто бы разные вещи, принадлежащие экспедиции Лаперуза, замечены у туземцев островов Адмиралтейства3. Это известие было сообщено коммодором Хунтером, который в 1790 г., потеряв свое судно, фрегат "Syrius", у о. Норфольк, отправлялся на голландском судне в Батавию. Когда судно это проходило мимо островов Адмиралтейства, несколько туземных пирог были замечены в отдалении. Белые украшения из раковин, резко выделяющиеся на темной коже, и куски выделанной древесной коры, намазанной охрой, были приняты коммодором Хунтером за клочки мундиров французских матросов и офицеров экспедиции Лаперуза; он был так уверен в этом обстоятельстве, что поспешил сообщить командующему экспедицией, посланной французским правительством отыскать место и все подробности, касающиеся гибели экспедиции Лаперуза. Д'Антркасто, получив сообщения коммодора Хунтера, прибыл на острова Адмиралтейства в июле 1792 г. и, побывав сперва на островах Иезу-Мария и Ла-Вандола, прошел вдоль северного берега большого острова. При посредстве торга он вошел в сношения с туземцами многих островов группы, но нигде не нашел следов европейских произведений, почему, заключив, что коммодор Хунтер ошибся, экспедиция покинула группу, нигде не высадившись. Об этом посещении островов Адмиралтейства существует два описания. Одно -- самого д'Антркасто { Voyage de d'Entrecasteaux a la recherche de La Perouse. Redige par M. de Rossel. Paris, 1808.}, другое -- естествоиспытателя Лабиллардиера {Labillardiere J.-J. Relation du voyage a la recherche de La Perouse. T. 1. Paris, 1800.}.
   В 1843 г. острова эти были посещены американским клипером "Margaret Oakley" под командой капитана Морреля; описание посещения этого было сделано неким Т. Якобсом {Jacobs T. J. Scenes, Incidents and Adventures in the Pacific Ocean during the Cruise of the Clipper "Margaret Oukley" under Capt. H. Morrell. New York, 1844.}, экипаж клипера съезжал на берег в разных местах большого острова, а также малых островов.
   Экспедиция "Челленджера" посетила острова Адмиралтейства в марте 1875 г.4 Семь дней пребывания фрегата у восточной оконечности большого острова дали возможность офицерам сделать съемку довольно удобного порта у северо-восточной оконечности большого острова Адмиралтейства, названного в честь командира Nares Harbour, а естествоиспытателям экспедиции позволили съезжать часто на небольшие острова порта и ознакомиться с флорой, фауной и отчасти этнологиею этой местности. Профессор Мозлей в отдельной брошюрке {Moseley H. N. On the Inhabitants of the Admiralty Island, with Plates // Journal of the Anthropological Institute of Great Britain and Ireland. Vol. 6. May 1877 (отдельный оттиск).} с иллюстрациями сообщил немало интересных сведений о туземцах и их домашней обстановке.
   Я несколько раз бывал на островах Адмиралтейства, на большом острове и на маленьких островках, прилегающих к нему; не раз жил по неделям на берегу и имел случай более, чем другие естествоиспытатели, посетившие эту группу, познакомиться с туземцами островов Адмиралтейства и образом их жизни. Первое посещение было в мае 1877 г., т. е. <спустя> два года после экспедиции "Челленджера"6*. Я тогда побывал на юго-восточном берегу большого острова, а затем прожил несколько дней на островке Андра, одном из островков, лежащих вдоль северного берега большого острова. Мое второе посещение группы Адмиралтейства состоялось в августе и октябре 1879 г.. Я жил7* на островке Андра и на островке Сорри (Wild Island, на английской карте -- Nares Harbour). В 1879 г. я опять прожил на этих островах около 25 дней. В июне 1883 г. я провел только несколько часов на островке Сорри, зайдя туда на русском корвете "Скобелев". Посещение островов Адмиралтейства в 1877 г.8* было описано мною отчасти в письмах имп. Русскому географическому обществу {Известия имп. Русского географического общества за 1880 г.5}. Описание других пребываний в этом архипелаге войдет в общий отчет о моих путешествиях, настоящий же отрывок заключает в себе описание в форме дневника моего десятидневного пребывания на островке Андра в августе 1879 г.
   Путешествие на острова Меланезии и четвертое посещение о. Новой Гвинеи (от марта 1879 г. по апрель 1880 г.) я предпринял с целью видеть как можно более мне еще не известных разновидностей меланезийского племени и решил тогда, faute de mieux9*, отправиться на острова Тихого океана на американской трехмачтовой шкуне "Сади Ф. Каллер", снаряженной для ловли трепанга {Трепанг -- различные разновидности голотурий (Holothuria), вареные, копченые -- большое лакомство китайцев.} и меновой торговли на этих островах.
   21 августа 1879 г. шкуна "Сади Ф. Каллер" лавировала на севере островов Адмиралтейства, которые были в виду, но на значительном расстоянии. К полудню более свежий ветерок позволил нам приблизиться настолько, что я мог рассмотреть и узнать контуры гор большого острова, а по ним определить положение небольших островков, лежащих под самым берегом его. Мне хотелось повидать моих старых знакомых, жителей островка Андры {Туземцы называют этот островок также "Анра", но чаще "Андра".}, с языком которых я отчасти познакомился в 1877 г.10*, и узнать о судьбе оставшегося там матроса-малайца Ахмата, сбежавшего вследствие дурного обращения с ним шкипера шкуны "Sea Bird". Мне нетрудно было убедить шкипера В. зайти в порт Андра, сказав ему, что он может рассчитывать там на хорошую добычу трепанга и на порядочную якорную стоянку.
   Местность мне была хорошо знакома, почему я мог послужить на этот раз лоцманом, что было очень кстати, так как зыбь мешала разглядеть рифы. Я указал шкиперу на западный проход за островок Андру, потому что на восток от него находится много риф. Шкуна благополучно прошла через бар между рифами, тянущимися один с западной оконечности островка Андра, другой -- с восточной островка Бонем (или Понем), и легкий ветерок позволил войти в лагуну и бросить якорь на десятисаженной глубине. Со стороны моря островок этот представляется низким, но покрытым густою растительностью. Нигде между деревьями, смотря с моря, нельзя разглядеть ни деревни, ни даже хижины. Единственно голубоватый дымок, который вился и расстилался в одном месте над островком, доказывал присутствие человека.
   Как только мы зашли за риф, то увидали над отлогим песчаным берегом ряды кокосовых пальм, над которыми высился лес, а внизу, между пальмами, стали показываться крыши хижин; вдоль же берега можно было разглядеть группы туземцев. Некоторые приготовляли пироги к спуску, другие спокойно ожидали, пока шкуна не бросит якорь. Дети особенно волновались, перебегали от одной группы к другой, и можно было расслышать их крики и хохот. Женщины стояли и сидели поодаль, около хижины. Вся обстановка доказывала, что приход европейского судна сделался и здесь явлением не необыкновенным. Мой хороший бинокль позволял мне разглядывать все подробности, узнавать хижины, осматривать разнообразные группы туземцев, следить за движениями людей. Наконец, две небольшие пироги стали медленно приближаться к шкуне, рекогносцируя ее. По разговору и по жестам можно было заметить, что никто на пирогах не узнает шкуны (которая никогда не бывала еще здесь), что туземцы не видят на ней ни одного знакомого лица (я был единственным человеком, которого они могли бы узнать). Между приближающимися я и сам не мог признать ни одной знакомой физиономии.
   Неожиданно раздавшийся возглас "Макрай!" {На островах Адмиралтейства туземцы никак не могли выговорить "Маклай", а называли меня "Макрай" или иногда "Макай".} убедил меня, что нашелся один из туземцев, узнавший меня. Между людьми на пирогах завязался оживленный разговор, в котором мое имя часто слышалось. Результатом разговора было то, что туземцы один за другим влезли на трап, а затем на палубу. Все они окружили меня, протягивая руки, гладя по плечу и спине и т. д., повторяя мое имя с прибавлением "уян", "уян" (хороший, хороший!) и "кавас", "кавас!" (друг, друг!). Особенно суетился туземец, который первый узнал меня. Это был небольшой человек лет 40, с очень подвижною и хитрою физиономиею, его звали Кохем, что он мне сам объявил, ударяя себя по груди. Он убеждал меня сейчас же съехать на берег и, нагнув голову набок и приложив руку к щеке, показывал, чтобы я отправился ночевать в деревню. При помощи небольшого лексикона диалекта этого островка, составленного мною еще в 1877 г.11*, мне удалось объяснить Кохему и его товарищам, что капитан пришел сюда за "бечтема", как они называют трепанг {Бечтема -- не что иное, как искаженное название "beche de mer", или трепанг.}, за "поэсю" (жемчужными раковинами), за "писпонем" (черепахой) и что если всего этого найдется много, то "роль" (судно вообще) останется здесь долго и что им будут даны большие и маленькие "самель" (железо, нож), "палюсь" (красная бумажная материя), "буаяб" (стеклянный бисер). Моя речь произвела большой эффект и прерывалась только словами "уян" (хорошо), "ксанга" (много), "кавас, кавас" (друг, друг).
   Уверения туземцев, что всего много, и трепанга и перламутра, очень понравились шкиперу, который просил меня сказать туземцам, чтобы на другой же день с раннего утра они стали привозить трепанг и жемчужные раковины на шкуну. Покончив эти переговоры, я съехал с Кохемом и другими туземцами на берег и был встречен толпою мальчиков и девочек, которые все кричали: кто кричал "Макрай", кто -- "уян", кто протягивал уже руку и орал "буаяб, буаяб" (бисер, бисер!). На берегу я узнал действительно несколько туземцев, с которыми часто был в сношениях в 1877 г.12*
   Я отправился по знакомой тропинке вдоль берега и осмотрел всю деревню, которая показалась мне на этот раз меньше, чем при первом моем посещении в 1877 г.12* И людей как-то показалось мне меньше. Сев у одного из "ум-камаль" {"Ум" -- хижина, "камаль" -- мужчина.} (общественная хижина для мужчин) и указав жестом моей немалочисленной свите также присесть, я достал опять мою записную книгу 1877 г.12* и стал читать громко записанные в ней имена жителей деревни. Эффект был изумительный, все вскочили и стали орать: "Макрай, уян! уян! уян!" Когда они поуспокоились, я снова стал называть имена; некоторые отзывались, но некоторые отвечали "римат" (умер), иногда прибавляли "салаяу" (неприятель), что означало, вероятно, что человек был убит неприятелями. При некоторых именах окружавшие меня туземцы прибавляли имя какой-нибудь деревни, что означало, вероятно, что названный субъект ушел туда-то.
   Одним словом, туземцы скоро почувствовали, что нашли во мне старого знакомого, который немного понимает их, интересуется ими и не думает причинить им какой-либо вред или обмануть их при торге, которым, как они скоро убедились, я не занимался. Я роздал взятый с собой бисер женщинам и детям; каждая или каждый подходили ко мне с листиком с ближайшего куста, на который я отсыпал понемногу "буаяб", находившийся у меня в небольшой склянке. Физиономию, украшения, одежду подходящего я внимательно осматривал, а затем записывал его имя, прибавляя для памяти какую-нибудь особенность физиономии или телосложения, чтобы потом узнать его. Тем из детей, которых физиономия, расторопность или услужливость мне более нравились, я повязывал поверх обыкновенно носимого туземцами выше локтя плетеного браслета13* по ленточке красной материи, которою дети остались очень довольны, ставшей предметом зависти остальных.
   Солнце уже зашло и начало темнеть, когда я вернулся на шкуну.
   22 августа. С самого рассвета торг с туземцами на шкуне начался. Когда часам к шести я вышел на палубу, то увидал кучи трепанга разного рода, а также груды жемчужных раковин, которые туземцы в это утро уже успели собрать на рифах. Была низкая вода, и рифы чернели на далеком расстоянии в море, на них копошились женщины и дети, собирая всякую всячину: трепанг и жемчужные раковины для продажи, разных моллюсков и маленьких рыбок для собственного стола. Мужчины в пирогах переезжали от рифа к шкуне, сдавая свой груз и получая взамен "самель" (обручное железо). Картина была оживленная и интересная.
   Я остался на палубе и следил за окружающим. Несколько более ленивых туземцев или таких, за которых работали их жены или сыновья, выехали в пирогах, наполненных разными вещами, которые предлагали купить. На пирогах этих можно было видеть разного рода копья, большие "пуенкай" (деревянные блюда), сети для ловли рыб, глиняные горшки, так называемые "Кур" (непромокаемые корзины), разного рода украшения, носимые, туземцами, и т. п.
   Я обратил особенное внимание на горшки, которые были тщательно сделаны и орнаментированы, всех их, хотя и разной величины, можно было подвести под две формы. Одни -- с одним отверстием и с немногими украшениями -- для варки, другие же двумя отверстиями и с орнаментом вокруг них -- для пресной воды. Обе формы имели круглое дно. Я приобрел один с двумя отверстиями. Орнамент состоял из рядов продолговатых выемок (сделанных, вероятно, небольшою заостренной палочкой), расположенных совершенно подобным образом, как татуировка женщин. Туземец, у которого я купил горшок, объяснил мне, что горшки делаются женщинами на большом острове, что в одно отверстие вливают воду, а через другое наливают {Здесь, как на многих островах Меланезии, воду вливают в рот, так что губы не касаются сосуда с водой (горшка, бамбука, скорлупы кокосового ореха и т. п.).} воду в рот. Другая вещица, замеченная мною, был кинжал с двумя лезвиями, сделанными из игл большого ската {Скат этот описан г. Вильямом Маклей и мною под именем Miliabatis punctatus Mel. в 3-й части <статьи:> N. de Micloucho-Maclay and William Macleay. Plagiostomata of the Pacific // Proceedings of the Linnean Society of New South Wales. Vol. X, Pt. 4. Sydney, 1886.}. Иглы эти, очень острые, снабженные по краям в виде пилы загнутыми вниз острыми прибавками, представляют при своей ломкости очень опасное оружие. Всаженные в незащищенное одеждой тело туземца и почти наверное ломаясь в ране, они могут причинить почти неминуемую смерть раненому. Деревянная ручка этого кинжала представляла примитивно вырезанную человеческую фигуру.
   Кучи трепанга между тем росли на палубе, и шкипер В. потирал себе руки, так как большая часть привезенного трепанга оказалась очень хорошего достоинства {Это был так называемый "black till-fish" английских тредоров.}, тонна которого китайцами, даже и в Куктауне (в северном Квинсланде), оплачивается более чем 100 фунтами стерлингов. Шкипер платил за трепанг здесь кусками обручного железа (так называемого ironhoop у англичан). Он сказал мне, что сегодня еще приступит к сооружению "smoke house" {Шкуна "Сади Ф. Каллер", как выше уже было сказано, была специально снаряжена для ловли трепанга. Для того чтобы избегнуть потери времени, сопряженной с постройкою так называемого "smoke house" на берегу, и не подвергаться опасности нападения со стороны туземцев, что нередко случается при таком предприятии, на палубе шкуны мог быть поставлен "smoke house", или "коптилка", как я его называл, состоящий из железного домика, или, вернее, большого железного ящика метров 7 в длину, такую же ширину и метра 3 вышины. В этом ящике были растянуты многочисленные полки из проволочных сетей, на которые клался разрезанный и вареный трепанг. Две большие печи с трубами, идущими внутрь "коптилки", топились днём и ночью, наполняли ее дымом и коптили трепанг, на что, однако ж, требовалось не менее трех дней. "Коптилка" могла вмещать около тонны трепанга.} на палубе и что не уйдет отсюда, не выловив весь трепанг на рифах кругом.

 []

   Позавтракав и взяв с собою койку и записную книгу, я отправился на берег. От крика и шума на шкуне у меня разболелась голова, так что, съехав на берег и выбрав подходящее большое дерево недалеко от хижин туземцев, я был очень рад подвесить мою койку и, растянувшись на ней, отдохнуть. Как только я вышел на берег, ко мне навстречу прибежали трое из отмеченных мною вчера вечером красными ленточками детей; другие работали, вероятно, на рифе. Эти трое были: мальчик Качу и две девочки -- Пинрас и Аса. Качу, лет тринадцати, имел энергическую и интеллигентную физиономию; Пинрас, лет 12 или 13, могла назваться недурненькою девочкою даже в европейском смысле; Аса -- веселая, подвижная и очень услужливая девчонка, лет 9, не более. Они оставались весь день при мне, если же и уходили, то скоро возвращались и старались предупреждать малейшее мое желание. Качу очень ловко привязал койку к указанным сучьям большого Ficus'a и принес мне несколько молодых кокосовых орехов для питья. После шума и суеты на шкуне в тени громадных деревьев с красивой панорамой островов, моря и гор я положительно наслаждался отдыхом; но предаваться долго этой dolce far niente14* оказалось нелегко, так как все окружающее было так интересно.
   Сперва я обратил внимание на жилища туземцев. На о. Андра хижины расположены иным образом, чем на южном берегу большого острова и в деревнях на холмах северного берега. Они не стоят вокруг площадок, как там, а тянутся по сторонам тропинки, идущей параллельно песчаного берега моря, стоя иногда одиноко у тропинки, иногда группами в 3 или 4. Около дерева, под которым была подвешена моя койка, находились пять хижин, из которых одна представляла так называемый здесь "ум-камаль" или просто "камаль", т. е. большую хижину15*, где мужчины проводят свободное время, едят, принимают гостей и т. п. Камаль служит также спальнею для неженатых мужчин и для ночевок посетителей из других деревень {Подобные общественные хижины, преимущественно для одних мужчин, находятся, как известно, почти на всех островах Меланезии; их часто путешественники, малознакомые с жизнью туземцев, принимали и описывали как "храмы", что не выдерживает критики6.}. Размеры смеренного камаля: 9 м длины, 5 м ширины и почти 6 м вышины.
   Остальные хижины, называемые просто "ум", были семейные хижины. Последние обыкновенно немного меньше, но гораздо ниже (не более 3 м вышины) первых, т. е. "камаль". Семейные хижины имели четырехугольную форму с небольшим двориком, так называемым "сарри", обнесенным высокою изгородью перед входом. Кроме высоких нар, на которые садятся мужчины во время еды, на двориках находится очаг, состоящий из трех специально для этой цели выбранных камней, между которыми разводится огонь и ставятся горшки. Дворики главным образом устроены, чтобы избегнуть при домашней работе, еде, отдыхе и т. п. назойливости свиней, которых немало бегает в деревне. Крыши обоего рода хижин (т. е. ум-камаль и простых ум) спускаются чуть не до земли, так что боковых стен почти не видно с внешней стороны хижины. Двери ум-камаль сравнительно с дверью семейных хижин широки и часто украшены рядами белых раковин (Ovula ovum16*), деревянными фигурами по сторонам входа или резными столбиками. У хижин сидело несколько старух и детей; меновая торговля отвлекла к шкуне и на риф всех мужчин и многих женщин.
   Ежедневная жизнь туземцев здесь, вследствие нередких посещений европейских судов, потеряла уже ту первобытность и отчасти монотонность, которые мне так нравились на Берегу Маклая, куда, как я сам испытал, по 28 месяцев, а иногда еще реже не заходит судов {Проф. Мозлей в приведенной брошюре ("On the Inhabitants of the Admiralty Islands...") на с. 40 замечает, что нравы туземцев со времени посещения островов капитаном Картере (109 лет <тому назад>) и Д'Антркасто (84 года <тому назад>) почти что не изменились7. Это, может быть, было справедливо, но сношения с белыми последних лет не замедлили уже проявиться.}. Спокойная жизнь туземцев при приходе торговых судов сменяется лихорадочною работою, каждый старается наловить больше трепанга, жемчужных раковин и т. п. Стимулами деятельности являются пока лишний наперсток (употребляемый как мера) бисера, лишний кусок обручного железа, лишний кусок красной бумажной материи и т. п. Туземцы удовлетворяются еще этим, но скоро они станут требовать ножей, стальных топоров, а затем пожелают и ружей, пороха и т. д. Новые требования и стремление к наживе упрочат, разумеется, торговые сношения с европейцами, которые не замедлят познакомить туземцев с табаком, спиртными напитками и т. д. До сих пор еще ни то, ни другое не вошло в употребление на островах Адмиралтейства, несмотря на то, что разным шкиперам очень хотелось научить туземцев курить, так как выменивать на табак произведения островов им очень выгодно, но попытки эти им еще не удались. К сожалению, это, однако же, только дело времени. Табак и водка -- дешевые товары, которые европейцам слишком выгодно сбывать {Несомненный факт, что шкиперы некоторых судов, ежегодно торгующих на островах Западной Меланезии, где употребление спиртных напитков еще не очень распространено, даром угощают туземцев водкою, надеясь, что со временем, когда спиртные напитки войдут в употребление, их либеральность будет богато вознаграждена. Они назначают для раздачи водки туземцев, которые, прожив несколько лет с белыми, уже сделались пьяницами; такие люди очень красноречиво расхваливают действие водки, сами показывают пример, ловко соблазняют новичков попробовать и т. д.}. Что последние губят туземцев -- для шкиперов и торгашей мало дела.
   Возгласы нескольких женщин, которым их мужья или сыновья привезли со шкуны значительное количество бисера, прервали мои размышления о взаимодействии рас в Тихом океане. Большинство женщин занялось нанизыванием бисера, только одной из них не досталось ничего. Так как она была татуирована и не казалась особенно пугливой, я послал мальчика Качу за ней: хотелось рассмотреть внимательно здешнюю татуировку и нарисовать портрет женщины. Несколько показанных стеклянных бус приманили ее к моей койке. Лицо, руки, грудь, живот, спина, верхняя часть ног ее были испещрены перекрещивающимися рядами (по два и по три) линий, состоящих из шрамов от небольших надрезов. Так как цвет кожи женщины (как и всех жителей островов Адмиралтейства вообще) {Черновато-коричневый различных оттенков цвет кожи жителей островов Адмиралтейства соответствует основному тону No 50 таблицы Брока8, с оттенками, переходящими к No 43 и 28. Женщины и дети вообще светлее.} не был особенно светел, то татуировка была хорошо видна только в близком расстоянии и при особенном освещении. Общий эффект ее был далеко не такой замечательный, как татуировка наколами на островах Полинезии. Шрамы были от 4 до 6 мм длины и от 1 до 1/2 мм ширины. Кроме этих шрамов, расположенных линиями, на плечах этой женщины виднелось несколько плоских пятен, так называемых здесь "тунудун", произведенных прижиганием помощью небольших угольков, которые кладутся на кожу горящими и оставляются на ней, пока они не превратятся в пепел. <Так как> описывать расположение татуировки было бы и длинно и сложно, то я принялся рисовать портрет женщины, намереваясь особенно тщательно нарисовать именно татуировку. Исполнение этого желания, однако ж, не удалось. Послышался зов с приближавшейся пироги, и оригинал моего будущего рисунка вскочил и бросился к берегу.

 []

   В пироге находился, как оказалось, муж этой женщины, вернувшийся из деревни с большого острова Адмиралтейства. Он привез с собою разные вещи, вероятно подарки приятелей, к которым он ездил, а также большое "поэку" (деревянное блюдо для кушанья) с вареным таро. Вид последнего и во мне возбудил аппетит, и я направился к группе, расположившейся около входа одной из хижин. Любезный муж, возвращаясь с хорошего завтрака, не забыл свою молодую жену. Он привез остатки съеденного им завтрака (или, может быть, ужина). Когда я подошел ближе, то увидал, что женщина держала большую кость в руках и зубами отрывала куски еще кое-где висевшего мяса. По форме кости мне легко было признать ее за верхнюю половину человеческого femur. Это был первый раз, что я увидал собственными глазами на островах Адмиралтейства положительный пример людоедства {Проф. Мозлей, член экспедиции "Челленджера", говорит (Op. cit., р. 36), чго не видал никаких признаков людоедства на островах Адмиралтейства9.}. Женщина, казалось, ела с большим аппетитом и передала, наконец, почти голую кость другой женщине, ее сестре, уже ожидавшей очереди поесть мяса и не трогавшей большой кусок таро, который: находился у нее в руке. Стоявший рядом ребенок, девочка лет трех, следила за старшими завистливыми глазенками. Через час времени приблизительно я заметил в руках этой маленькой девочки ту же, но уже совершенно очищенную кость. В поэку, между таро, находилось несколько кусков темного мяса, вероятно человеческого: они были слишком велики для кусков мяса кускуса и без всякого жира, чтобы оказаться мясом свиньи.
   Не купив таро, я вернулся к своей койке, надеясь докончить начатый портрет. Хотя, как и утром, ко мне подошли несколько женщин и детей, но между ними татуированной женщины не было. У каждой из присутствующих было на теле и на лице по несколько татуированных фигур и линий, но сравнительно в очень незначительном количестве и малозаметных, так как женщины эти уже были пожилые и старые, почему имели кожу более темную и морщинистую. Видя, что я интересуюсь татуировкой, одна из них достала откуда-то кусок обсидиана и плоским камнем отбила несколько маленьких осколков. Выбрав один и заметя, что я внимательно слежу за нею, она вздумала показать мне свое искусство на одной из сидевших около нее девочек, которая, однако ж, убежала. Тогда я протянул ей. мою руку и указал ей на место выше локтя. Она резнула меня несколько раз, что причинило весьма незначительную боль.
   Операция эта была прервана очень шумною сценою, привлекшей на себя общее внимание. Одна из девочек, лет шести или семи, воспользовавшись тем, что женщины обступили мою койку и очень заняты осмотром ее, разговорами, татуировкою и т. п., стянула из кокосовой скорлупы щепотку бисера, принадлежащего одной из старух и оставленного ею у порога хижины. Хотя похищение было сделано проворно и воровка быстро скрылась, но она все-таки была замечена одною из женщин, которая поспешила сообщить об этом собственнице оставленных "буаяб" (бисер). Девочка, между тем, спрятав украденное, как ни в чем не бывало приблизилась к нашей группе и стала с любопытством разглядывать меня и мои вещи.
   Внезапно налетела на нее сзади разъяренная, рослая, худощавая старуха. Она держала в руке довольно длинную плоскую деревянную дощечку. Мигом свалила она девочку-воровку на землю, повернула ее спиною вверх и очень ловко подсунула тело ее под себя таким образом, что голова и руки девочки очутились сзади, а зад и ноги спереди старухи. Разогнувшись и переводя дух, последняя стиснула свою жертву между ногами. Старуха и девочка сперва молчали, как и все присутствующие. Выражение лица старухи было замечательно злое: рот с одной стороны, как раз над dens caninis, полуоткрыт, брови подняты, лоб весь в морщинах. Она заговорила что-то очень скоро, нагнувшись и откинув назад недлинную кисточку, которые болтаются у девочек сзади и составляют половину костюма их {Костюм девочек здесь состоит из небольшой и недлинной кисточки, растительных фибр, окрашенных обыкновенно в красный и желтый цвет горизонтальными полосами, которая подсовывается под пояс спереди и единственно закрывает mons Veneris, и другой, более длинной, но не более широкой, которая, подсунутая под пояс, болтается сзади между ногами. У взрослых женщин кисточки заменяются более или менее широкими фартуками из таких же фибр, один спереди, другой сзади. От носки, цвет фартуков из красного делается грязно-коричневым.}, стала немилосердно бить свою жертву плоскою дощечкою. Девочка сперва взвизгнула раза два, а затем замолкла. Старуха, устав, снова выпрямилась, перевела дух, а затем, опять нагнувшись, продолжала экзекуцию, но на этот раз стала бить другую сторону тела. Девочка ежилась, болтала ногами, но не кричала. Причина этого стоицизма не характер девочки, а, вероятно, обстоятельство, что дощечка была плоская, гладкая и удары ее по мягким частям не могли быть очень чувствительны. Старуха, умаявшись, выпустила, наконец, свою жертву, которая не замедлила убежать; старуха же, оправившись немного, села и занялась серьезным рассматриванием моего столика, причем лицо ее приняло обычное, даже доброе выражение.
   Я описал довольно подробно эту сцену, которая меня немало удивила, так как подобные экзекуции принадлежат к редким исключениям на островах Меланезии. Родители и вообще взрослые обращаются с замечательною мягкостью и добротою с детми вообще и почти никогда их не наказывают. Я видел несколько раз, как вследствие шалости ребенка взрослый туземец иногда и попробует ударить (дети почти всегда оказываются замечательно проворными в этих случаях), но тем дело обыкновенно и ограничивалось и никогда не доходило до такой систематической экзекуции. Я даже в этом случае, по недостаточности знакомства с языком, не мог спросить, кто была старуха: мать или родственница воровки, или женщина, у которой был украден бисер.
   Однако ж, несмотря на разнообразные наблюдения, голова у меня по-прежнему болела, и я по временам прикладывал руку ко лбу и закрывал глаза на несколько секунд. Это было замечено туземцами. Я мог понять, что они говорили обо мне и головной боли. В заключение разговора одна из женщин почти насильно подвела находившуюся вблизи Пинрас -- девочку, о которой я уже упоминал. Убедившись, что приходится исполнить общее желание старших, последняя усердно принялась за дело, которое состояло в том, что, схватив обеими руками мою голову, Пинрас стала сжимать ее периодически изо всех сил. Я предоставил свою голову в полное ее распоряжение. Сдавливание перешло в растирание кожи головы двумя пальцами, причем массажистка надавливала растираемое место, насколько могла. Когда правая рука ее устала, она стала делать это и левой, причем я заметил, что сила пальцев левой руки ее не уступила силе правой. Ощущение было приятное: я при этом как бы перестал чувствовать боли, почему и не подумал о кокосовом масле и охре, которыми были смазаны ее руки. Когда Пинрас кончила, я насыпал, к ее большому удовольствию и великой зависти остальных женщин и девочек, полную пригоршню мелких бус из склянки. Несколько девочек стали предлагать мне массировать голову, причем я мог заметить, что ни одна из женщин, вероятно из страха перед мужем, не рискнула предложить мне свои услуги в этом отношении. Солнце уже садилось, и пироги одна за другой подходили и были быстро вытаскиваемы на отлогий песчаный берег.
   Группа около моего бивуака изменилась в составе: все женщины исчезли и вместо них расположились мужчины. Они громко болтали, жевали бетель и показывали друг другу разные вещи, которые получили в обмен за произведения рифов. То были куски обручного железа различной длины, большие и малые ножи (так называемые butcher knife) английских фабрик, бусы, бисер и красные бумажные материи (так называемые turkey-red). {Эта жиденькая материя, если не ошибаюсь, специально делаемая для торговли с темными расами Африки, Азии и островов Тихого океана, кроме своей непрочности, очень быстро линяет от солнца и воды. Туземцы ее все менее и менее ценят.} У одного туземца нашелся кусок витого американского табаку, о котором показавший его прочел остальным целую лекцию. Табак обошел17* все руки, но никто не вздумал попробовать покурить.
   Так как туземцы целый день были на работе, то имели на себе очень немного из обычных украшений, которые они носят на голове, в ушах, в носу, на шее, груди, руках, поясе и ногах. Оригинальный примитивный костюм здешних мужчин, состоящий единственно из одной раковины {Носимой ими ut tegimen glandis mentulael0.}, носимый ими в пирогах, был заменен обыкновенным поясом (из приготовленной древесной коры), обхватывающим несколько раз талию и проходящим между ногами.
   Отсутствие характеристичных для этой местности специальных украшений облегчало сравнение их с другими разновидностями папуасского племени. Я и сегодня, смотря на них, пришел к результату, записанному при первой моей встрече (в 1876 г.) с жителями этих островов и который я сообщил в свое время в письме имп. Географическому обществу {Известия ИРГО за 1878 г. в статье моей: "Очерки из путешествия в Западную Микронезию и Северную Меланезию. Острова Адмиралтейства" (см. наст. том, с. 105).} в следующих словах: "...Я старался только уловить общий тип. Чем более я всматривался, тем менее мне казалось естественным не считать туземцев Новой Гвинеи, Новой Ирландии и острова Адмиралтейства (южного берега) чем-либо иным, как географическими разновидностями одного племени".
   Следя за разговором туземцев, которых я понимал только отчасти, я старался пополнить и проверить небольшой словарь здешнего диалекта, записанный в 1877 г.18* Мне удалось записать несколько новых слов и, между прочим, уловить очень важное для меня выражение "ланган-се?" (как зовут), представляющее ключ ко многим другим, как я не раз имел случай убедиться, изучая какой-нибудь новый для меня туземный язык.
   Пинрас, благодарная за полученный от меня бисер, не отходила от койки и следила за выражением моего лица, стараясь предупредить мое желание. Этот пристальный взгляд девочки не понравился ее отцу, который сказал ей что-то, заставившее ее удалиться. Уходя, она несколько раз оглядывалась, вероятно досадуя, что приходится послушаться. Мне жаль было вернуться снова на шкуну, но у меня не было ничего теплого с собою, а я боялся сырости и холода ночи на берегу; к тому же на другой день я собирался посетить большой остров, что было удобнее предпринять со шкуны.
   Шкипер В., завидя мое приближение к шкуне, поспешил встретить меня у трапа, чтобы крепко пожать мне руку за то, что я привел его сюда,-- так доволен был он результатом дня. Торг, как он мне объявил, шел без перерыва весь день, и, несмотря на многочисленный экипаж шкуны (более сорока человек), не хватало рук, чтобы забирать привозимые трепанг и раковины. Столяр с двумя помощниками почти что окончили сооружение "smoke house", который шкипер хочет затопить завтра же.
   23 августа. Намереваясь взять на берег фотографический аппарат, мне необходимо было иметь с собой кого-нибудь, который понимал бы, что некоторые вещи европейцев очень ломки и нести их надо с большою осторожностью. Все мое знание туземного языка было бы недостаточно, чтобы объяснить это обстоятельство моим знакомцам <с> о. Андры; к тому же все туземцы были заняты торгом, ловлею и т. п. Я попросил шкипера В. позволить одному из людей его шкуны отправиться со мною, на что, по нашему уговору, я имел право. Он предложил мне выбрать, кого захочу. Я сказал матросу Стиву, туземцу Австралии, что он должен отправиться со мною на берег. Я его выбрал, так как он хорошо понимал английский язык и очень порядочно говорил на нем. Стив сперва согласился, но, когда я вынес вещи мои из каюты, он попросил меня под предлогом нездоровья (просто струсил) взять кого-нибудь другого. Я заменил его туземцем о. Лифу (из группы Лояльти) по имени Джо, веселым и нетрусливым малым, который хотя и говорил по-английски, но очень плохо и, побывав на Новой Каледонии, так же коверкал и французский, но все-таки понимал оба языка достаточно, чтобы исполнить мои приказания. Не без разговоров и уговоров разного рода удалось мне найти туземную пирогу, чтобы перевезти меня на большой остров, так как почти все пироги около судна были заняты оживленным торгом или перевозкой трепанга с рифа на шкуну.
   Сегодня между предметами торга фигурировала также молодая женщина, сидевшая в одной из пирог. Ее усердно предлагал мужчина средних лет, весьма, может быть, ее же муж или брат, европейским тредорам, стоявшим у борта и платившим за привозимый трепанг. Между тем как муж или брат на палубе при помощи очень характерной пантомимы {Пантонима эта была: Dum ex digitis dextrae unum in pugnum sinistrae interponebat et in eo vario modo agitabut <Вставляя один из пальцев правой руки в кулак левой и двигая им там различным образом (лат.)>.} предлагал свой товар, женщина, сидя в пироге как ни в чем не бывало, изредка улыбаясь, жевала "э-пате", красную землю, которую туземцы здесь едят {Об этом странном обыкновении наполнять желудок глиною, которое было замечено мною во время первого посещения островов Адмиралтейства в 1876 г., я сообщал Географическому обществу (Op. cit., с. 12), и химический анализ "э-пате", сделанный по моей просьбе доктором Кретье (D-r Cretier) в Батавии, был напечатан им в "Natuurkundig Tijdschrift voor Nederlandsch Indie". Deel XXXVII. 1877. P. 70, 71.}.
   Перенесши осторожно камеру и другие принадлежности фотографического аппарата в пирогу, мы отправились в Пургасси, одну из ближайших деревень на берегу большого острова. Джо выпросил у шкипера револьвер, который он гордо прицепил к поясу. Я сперва не хотел позволить ему брать револьвер с собою, так как знал, что он стрелять не умеет, но, когда он заявил, что револьвер не заряжен и патронов у него нет, не захотел лишать его удовольствия носить безвредное оружие только для вида.
   Мы причалили к роду пристани в глубине небольшой бухточки. В этом месте выдвигались из земли несколько поднятых коралловых глыб, почти что закрытых песком. По обеим сторонам мыска или пристани этой росли мангровы. Один из туземцев Андры, бывший на пироге, пожелал отправиться со мною, от чего я не отказался, так как при большом числе тропинок я мог бы попасть далеко в лес и, пожалуй, не найти деревни, которая, как я убедился при помощи бинокля со шкуны, находилась на холмике. О присутствии ее со шкуны можно было догадаться единственно по верхушкам кокосовых и арековых пальм. Собрав все вещи, я отпустил пирогу и в сопровождении Джо и туземца из Андры направился по тропинке, около которой, кроме других деревьев, росло немало саговых {Саго, кокосовые орехи и таро представляют три главных растительных продукта, употребляемых в пищу здешними туземцами. Приготовление саго совершенно такое, как в Новой Гвинее.} пальм; далее, взбираясь на холм, растительность была разнообразнее {На малоизвестную флору островов Адмиралтейства было обращено особенное внимание проф. Мозлея во время стоянки "Челленджера" в Nares Harbour, и результат его наблюдений напечатан им в отдельной статье: Moseley H. N. Notes on Plants Collected and Observed at the Admiralty Islands, March 3 to 10, 1875 // The Journal of the Linnean Society. Botany. Vol. 15. London, 1877. P. 73--82.}, тем более что повсюду можно было заметить влияние человека. Кроме хлебного дерева, кокосовых и арековых пальм, виднелись кусты китайской розы (Hibiscus Rosae Sinensis) с цветами разных оттенков, разных видов Codium с пестрыми листьями, возвышались красивые верхушки с красноватыми узкими листами Colodracon; это были все растения, листьями которых туземцы любят украшать себя.
   Когда завиделись первые крыши, я был удивлен тишиною в деревне, кроме крика нескольких птиц, не слышно было ничего: ни говора мужчин, ни перебранок женщин, ни крика и визга детей. Войдя на площадку деревни с несколькими хижинами вокруг, над которыми качались ветки кокосовых пальм, мы действительно не увидали никого, кроме очень тощей, высоконогой свиньи, которая, хрюкая, убежала, и черной собачонки с белыми пятнами, с сердитым визгом последовавшей за первой. Я направился по узкому проходу между густою растительностью ко второй площадке. Из-за одной хижины выскочило двуногое существо (не знал тогда -- мужчина или женщина), весьма странно упакованное в циновку таким образом, что, кроме ног ниже колен, тела не было видно. В профиль этот курьезный субъект имел вид прямоугольника из циновки на двух ногах. Оно быстро пробежало через площадку и скрылось за одной из хижин в лес {Я узнал впоследствии, что таким образом должны здесь одеваться девушки при появлении первых признаков половой зрелости и женщины, недавно родившие.}. Несколько кур, очень маленьких, взлетели на крыши хижин и ближайшие деревья, когда мой спутник из Андры начал во все горло сзывать жителей деревни. Ни собак, ни кур я не видал на островке Андры, в присутствии которых на островах Адмиралтейства я не сомневался, так как видел не раз собачьи клыки в ожерельях, а петушиные перья -- на гребнях туземцев. Отсутствием жителей я воспользовался, чтобы снять вид площадки с просторным ум-камаль на первом плане {К сожалению, этот негатив, как и многие другие, сделанные во время этого путешествия, был привезен испорченным в Австралию. Продолжительность ли сохранения (более года), проникнувший ли свет, но все негативы одного ящика прибыли в Сидней, покрытые белою пеленою, т. е. никуда не годными.}. На зов послышались в ответ отклики, и скоро появилось несколько мужчин, очень смущенных, как мне показалось, моим присутствием в их деревне. Розданные бусы, куски железа привели их в нормальное и даже веселое настроение.
   Я пожелал осмотреть камаль, в который из деликатности гостя не хотел войти без приглашения или по крайней мере во время отсутствия хозяев. Я скоро убедился, что не могу понимать здешних людей, так как диалект их не похож на диалект жителей островка Андры. Камаль здесь вообще ничем не отличался от подобных построек в деревне Андры; крыша его спускалась по сторонам до земли, вход был спереди, хотя низкий (нельзя было войти, не нагибаясь), но довольно просторный. Войдя в камаль, надо было обождать несколько секунд, чтобы примениться к свету, так как свет проникал единственно через двери. Когда я мог разобрать окружающее, то, кроме длинных нар, увидал несколько "мраль" (большие деревянные барабаны), два или три "кеду" {Кеду -- род небольшой широкой низкой скамейки, на которой может поместиться только один человек. Такой образец примитивной, но довольно удобной мебели был виден мною только на островах Адмиралтейства.} и довольно разнообразную коллекцию вещей, подвешенных под крышу или лежащих на полках вдоль стен; она состояла из деревянных блюд различной величины, горшков, копий различной формы и длины и т. п. На веревочке были нанизаны несколько небольших черепов, и <они> висели гирляндами между почерневшими от дыма стропилами. Эти черепа, тоже коричневые от дыма, некоторые совсем черные, оказались при осмотре черепами кускуса (Cuscus), вида, не отличающегося от новогвинейского. В углу были также и человеческие черепа, но поломанные и очень черные, при виде которых мне вспомнился виденный вчера пример людоедства. Я выбрал один из черепов кускуса для более тщательного осмотра, человеческие же оставил: они были поломаны, а главное, потому, что о происхождении их при моем незнакомстве с языком я не мог бы убедиться.
   Так как никто из жителей деревни не приходил, то я ограничился еще осмотром одной из семейных хижин. В ней не оказалось ничего замечательного, кроме очень большого блюда, почти 1 м в диаметре, но с поломанною ручкою. Выходя из хижины, я заметил под навесом, перед дверью ее, продолговатые пространства, покрытые старою циновкой, на которой лежало по углам несколько камней. Почему-то я подумал, что это, должно быть, могила, но расспросить туземцев не умел {Через несколько дней пришлось убедиться, что мое предположение было верно.}. Другой тропинкою, чем которою пришли, мы спустились к морю, где, однако ж, пироги из Андры не оказалось. Пришлось ждать, пока мои новые знакомые снарядили другую, и на ней я добрался до шкуны, где меня встретил чад "коптилки", хохот, прерываемый бранью подгулявших тредоров, крики туземцев и т. п. Собрав несколько вещей: койку, складной стол и скамейку, ружье, одеяло, консервы, медный чайник и небольшую корзину с необходимою посудою и т. п.,-- я поспешил убраться от этого гама на островок Андру. Там я расположился довольно удобно, заняв половину ум-камаля. Пользуясь лучами заходившего солнца, я вскипятил еще воду и приготовил себе чай; эта операция заинтересовала в высшей степени туземцев, с удивлением смотревших, как "Макрай ест горячую воду". Я не раз замечал, что даже теплая вода кажется туземцам горячею, и они делают вид, что обожглись, дотронувшись до нее.
   Белые тредоры со шкуны приехали поздно вечером и сообщили мне, что шкипер В., которого я не видал, отправляясь на берег, крайне беспокоится о моей безопасности на берегу и просит непременно вернуться на шкуну. Уходя в сопровождении одного туземца, с очень таинственным видом они прибавили, что вернутся через час и что надеются найти меня готовым отправиться ночевать на шкуну. Я отвечал, чтобы они не беспокоились, что я сейчас лягу спать и прошу меня не будить, когда вернутся к шлюпке.
   24 августа. Первую половину ночи я проспал хорошо в койке, подвешенной мною в хижине. К утру же говор и шум туземцев, которые собирались на риф, пробудили меня рано, но я не захотел подняться и заснул снова, как только пироги ушли. Когда я проснулся во второй раз, солнце уже стояло высоко. Я вздумал выкупаться в море. Надев купленные в Макассаре (на о. Целебес) малайские штаны (очень похожие на общеевропейский костюм мужчин-купальщиков), я вышел на берег и, объяснив туземцам, что мне нужно будет много "ва" (пресной воды), обещав им за нее "буаяб" (бисер), вошел в воду. Так как я не умею плавать, то мне пришлось быть весьма осторожным, чтобы не попасть в какую-нибудь яму; но берег был отлог и вода очень прозрачна. С большим удовольствием пробыл я минут 10 или 15 в воде и нехотя вышел на берег, заметив, что целая вереница женщин и детей с раковинами {Большие раковины из рода Cassis с ручкою из плетеного ротанга употребляются здесь как ведра для переноски воды.}, наполненными пресною водой, ожидают меня. Я показал, чтобы принесшие воду, одна за другой, выливали ее мне на голову, плечи, грудь, спину и т. д. Эта процедура очень рассмешила женщин. Они, смеясь, исполнили мое желание и, вероятно, остались довольны, так как я наделил всех щедро бисером.
   Выпив кофе, я поспешил отправиться на охоту; убил только двух голубей. Будь не так поздно, моя добыча была бы значительнее, потому что голуби, переночевав на островках, улетают скоро по восходе солнца на большой остров и возвращаются оттуда к заходу солнца. Один из убитых голубей -- Caloenas nicobarica. Вернувшись в деревню, я встретил там тредоров. Оба имели раздосадованный вид; один из них признался мне, что их вчерашние ночные похождения окончились очень плачевно, в чем, однако ж, они убедились только утром, увидя разные украшения не на молодых девушках или женщинах, а на 50-летних старухах, которые сегодня при встрече им сладко улыбались. "Как же такая ошибка могла случиться?" -- спросил я.-- "Да в хижинах было совершенно темно, и потом мы очень спешили",-- ответил он с досадою. Я посоветовал ему в другой раз запастись спичками.
   Один из белых, хороший гимнаст, предложил туземцам скаканье через веревочку со сжатыми ногами; он сам начал и действительно очень отличился; за ним последовали некоторые из матросов, туземцев о. Лифу, приехавшие с тредорами со шкуны. Двое из них скакали также очень хорошо, как не удалось ни одному из жителей Андры; трое или четверо даже свалились, задев ногами за веревку. Тредоры меня снова стали уговаривать не ночевать на берегу, говорили об опасениях шкипера, так что я счел нужным написать последнему записку, чтобы успокоить и вместе с тем напомнить ему один из параграфов нашего обоюдного уговора {Параграф 4-й письменного документа, подписанного шкипером В. перед нашим отплытием из Сиднея, был следующий: "В случае, если г. Миклухо-Маклай будет убит туземцами одного из островов, капитан Веббер обещает не делать никаких насилий относительно туземцев под предлогом "наказания" (will not permit himself to employ any kind of violence against the aborigines by way of punishment). Причины, почему я сделал этот пункт одним из параграфов условия, изложены мною в письме имп. Географическому обществу (см. "Известия ИРГО", т. XVI, с. 429) <См. наст. том, с. 237>.}. Передавая записку одному из тредоров, я попросил его сказать шкиперу, чтобы он спал спокойно, что со мною на берегу ничего не случится, разумеется, если и он на шкуне ничего не сделает ни одному из жителей Андры. Посланный мною в деревню Суоу на большом острове Кохем вернулся с известием, что Ахмат, матрос-малаец, о котором я выше упоминал, находится в другой деревне, дальше внутри страны, но что жители Суоу передадут Ахмату мое желание видеть его.
   25 августа. Моя записка не только, кажется, ободрила и успокоила шкипера, но навела его на мысль устроить второй "smoke house" на берегу, так как железная коптилка на шкуне была совершенно переполнена, а количество трепанга, которое каждый день доставлялось на шкуну, не убавлялось. Он прислал одного из тредоров нанять хижину на берегу, которую он полагал возможным, закупорив все отверстия и скважины, приспособить к копчению трепанга. Хижина, которую туземцы согласились предоставить для этой цели, была именно ум-камаль, в которой я помещался. Заметив, что предложение шкипера нравится туземцам, я со своей стороны не хотел делать затруднений, почему сейчас же стал приискивать себе другое помещение. Кохем был очень рад предложить мне свою хижину, и найдя ее только немногим меньше, чем ум-камаль, я распорядился, чтобы перенести мои вещи в новое помещение. В одном отношении хижина Кохема была удобнее ум-камаль, так как, будучи частной собственностью, меня не могли так часто беспокоить разные посетители, которых из ум-камаль -- хижины, назначенной для всех мужчин деревни вообще, я не считал себя вправе выпроваживать без дальнейших церемоний. Устройство моего нового помещения заняло несколько часов, так как хижину пришлось фундаментально вычистить: обмести паутину и толстый слой копоти под крышею и по стенам, вымыть нары и т. п. Перенесенные из ум-камаль мои вещи я расположил довольно удобно. Повесив фонарь-лампу над столом, <я> имел по вечерам достаточно света, чтобы писать дневник.
   Очень устав, намеревался лечь спать рано, и в 8 часов я забаррикадировал входную дверь досками, назначенными для этой цели, и циновкою из панданусовых листьев, чтобы предупредить подсматривание. Полураздетый, лежа уже в койке, но еще не потушив19* лампы, я был удивлен внезапным появлением около задней стены весьма пожилой женщины, которая что-то бормотала и странно поглядывала на меня. Простой знак рукой был достаточен, чтобы выпроводить ее. Она исчезла так же тихо, как и пришла. Я вспомнил тогда, что, кроме передней главной двери, хижина имела небольшую заднюю дверь, через которую старуха проникла в хижину. Мне так хотелось спать, что я не счел нужным вылезти из койки и как-нибудь запереть ее. Скоро задремав, сквозь сон я услыхал снова шорох, но не сразу открыл глаза. Движение, сопровождаемое скрипом и какими-то вздохами, заставило меня, однако же, очнуться. На нарах на чистой циновке лежала женщина лет двадцати и притворялась спящею. Нужно было подняться, так как она не откликнулась, и разбудить ее, чтобы выпроводить; но на этот раз мне не так легко было избавиться от второй посетительницы, как от первой. Она хихикала, не хотела идти, указывая на койку, чтобы я лег, делая знаки, что сама ляжет на нары. Пришлось почти силой ее вытолкать. Когда она, наконец, убралась, и, пока я сидел еще у стола, записывая эти строки, появилась еще третья. Это была девочка лет десяти, которая пришла сюда, вероятно, по приказанию папаши или мамаши, а не по своей воле, так как, войдя, она остановилась у стены, потупилась, молчала и боялась, кажется, двинуться, но сейчас же улизнула, как только я указал рукой на дверь. В деревне было очень тихо, и я остаюсь под сомнением, были ли эти непрошенные визиты делом моего хозяина Кохема или нет. В ум-камале, куда не допускаются женщины, таких оказий со мною не случалось {Я убедился потом, что эти ночные визиты женщин находятся в связи с туземными обычаями11.}.
   26 августа. Встал рано, чтобы отправиться на охоту; убив несколько голубей (Carpophaga oceanica) и желая сократить путь в деревню, я пробирался по заросшей тропе, которая, по моему расчету, должна была прямо привести меня к морскому берегу. Я вышел действительно к берегу, но довольно далеко от деревни. Озираясь кругом, местность, в которую я попал, показалась мне знакомою. Я мало-помалу убедился, что в 1876 г. я не раз бывал здесь, узнал не только дерево, но и сучья, к которым я привязывал тогда мою койку. Недалеко от этого дерева строился тогда домик для тредора, который был оставлен здесь шкуною "Sea Bird" в 1876 г. {См. мое письмо об островах Адмиралтейства в "Известиях ИРГО", т. XIV <См. наст. том, с. 132>.} Я поспешил в этом убедиться и, пройдя несколько шагов, увидел действительно развалины хижины, несколько свай и остатки крыши, лежавшей на провалившемся полу. Обрубки стволов доказывали, что место было когда-то расчищено, но зеленеющие молодые побеги от них свидетельствовали в то же время, что прошло достаточно времени с тех пор, как место это было покинуто. Расположившись удобно на срубленном пне, весь эпизод знакомства моего с ирландцем О'Харою, его высадка и поселение в этой построенной для него туземцами хижине, а затем печальный конец его предприятия ясно представились моей памяти.
   Так как история поселения этого первого европейского пионера-колониста на островах Адмиралтейства довольно характеристична для местности и туземцев, то я нахожу подходящим рассказать здесь приключения бедного О'Хара. Этот человек родом ирландец, получивший в Европе, сперва в Англии, потом где-то на Рейне, а затем во Флоренции, очень порядочное образование, был сперва, если не ошибаюсь, учителем где-то в Индии, занимал потом какую-то должность в колонии ссыльных на Андаманских островах, был одно время главным сотрудником, чуть ли не редактором английской газеты в Пуло-Пинанге. Попав, наконец, в Сингапур, он вошел там в сношения с торговою фирмою Ш.,12 которая вела меновую торговлю на островах Тихого океана. Ему вздумалось попытать счастье на островах, куда он согласился отправиться в качестве "агента" или "тредора" для меновой торговли с туземцами. Чтобы пополнить число агентов своих на островах Тихого океана, фирма эта отправила в 1876 г. на острова Меланезии четырех тредоров на английской шкуне "Sea Bird", нанятой для этой цели. Двое из них должны были быть высажены на островах Адмиралтейства, один тредор -- в группе Луб, а четвертый должен был быть оставлен на островах Каниес, или Каниет.
   Итальянец С. Пальди и ирландец О'Хара были назначены поселиться на островах Адмиралтейства. Они были, как и я, пассажирами на шкуне "Sea Bird", и я был знаком с ними в продолжение трех или четырех месяцев, т. е. во все время перехода от Явы до островов Адмиралтейства. Пальди был оставлен в июне 1876 г. в деревне Пуби, на южном берегу большого острова; О'Хара остался на островке Андра. Оба они как люди образованные обещали мне собрать значительный материал по этнологии местностей, в которых остались. Я передал обоим по короткой инструкции и по списку дезидерат20* по антропологии и этнологии, на которые я желал иметь ответы. Ни одного, однако ж, мне не пришлось более видеть: Пальди был убит туземцами, а о судьбе О'Хара я узнал случайно при моем возвращении с Берега Маклая в 1877 г. от лица, которое встретилось с ним около года спустя после того, как он поселился на островке Андра.
   Этот человек был тогда пассажиром на небольшом кутере "Рабеа" под американским флагом. Приблизившись к о. Андра, но не желая бросить якорь, шкипер X., много лет проведший на островах Тихого океана, занялся меновой торговлей, которая шла очень успешно: множество пирог окружало кутер. Шкипер случайно обратил внимание на человека с очень светлой кожей, в изорванной шляпе, без рубашки, сидевшего в небольшой пироге и как будто не дерзавшего приблизиться к кутеру. Это последнее обстоятельство заинтриговало шкипера; он окликнул на английском языке проблематического незнакомца и, пригласив его на кутер, получил ответ, также по-английски, что он сделать этого не может, так как боится, что туземцы на пирогах не пропустят его к кутеру. Тогда шкипер поворотом руля (кутер лежал в дрейфе) и движением вперед очистил дорогу для пироги с незнакомцем. Когда последний приблизился, то этот человек был узнан многими на кутере: это был не кто иной, как О'Хара, но очень изменившийся. С величайшим трудом (его ноги оказались очень опухшими, и он сильно дрожал, вероятно, от возбуждения при встрече с европейцами) взобрался он на палубу. Костюм его состоял единственно из грубого холщевого мешка, который обхватывал самым неуклюжим образом его талию, и из дырявой грязной соломенной шляпы. В нескольких словах рассказал он шкиперу X., что жители Андры, скоро после ухода шкуны "Sea Bird" угрожая ему смертью, забрали все товары для меновой торговли и все его личное имущество, как платье и белье, не оставив ему ничего, кроме старого мешка от риса и шляпы; что он уже много месяцев живет у одного старика-туземца, который, сжалившись над ним, дал ему угол в своей хижине, кормил его и при приближении кутера дал О'Хара свою пирогу, чтобы добраться до судна. О'Хара умолял шкипера отвезти его на южный берег большого острова Адмиралтейства, где он надеялся встретить Пальди. Так как шкиперу было почти что все равно, где торговать, то он согласился исполнить просьбу О'Хара и направился на восток, чтобы обогнуть восточную оконечность большого острова {Дневник 1879 г. просмотрен и дополнен примечаниями в С.-Петербурге в октябре 1887 г.}.
  

II

  

"...Расспросы у туземцев об их обычаях, главным образом вследствие недостаточного знакомства с их языком и многих других причин, мало помогают, приводят к ошибкам или к воображаемому разрешению вопросов. Единственный надежный путь -- видеть все собственными глазами, а затем, отдавая себе отчет о виденном, надо быть настороже, чтобы полную картину обычая или обряда дало бы не воображение, а действительное наблюдение. Мне кажется даже полезным быть еще осторожнее: следует удержаться при описании виденного от всякого рода гипотез, объяснений и т. п. ...

Миклухо-Маклай

(Письмо имп. Русскому географическому обществу. "Известия ИРГО". Том XVI. 1880 г.)21*

  
   Морская стычка у южного берега Большого острова.-- Обнюхивание.-- Ожидание несостоявшегося ночного нападения.-- Знакомство туземцев с луком ("осокай").-- Смерть Панги.-- Самоистязание жен его.-- Пляски перед умершим.-- Туалет покойника.-- Выражение горя.-- Ночные пляски вокруг трупа.-- Погребение его.-- Воинственная демонстрация по случаю смерти Панги.-- Баталия женщин.-- Первобытные орудия.-- Быстрое вытеснение их европейскими.-- Приглашение жителей островка Сорри.-- Третье пребывание на островке Андра в ноябре 1879 г.-- Забавы детей.-- Положение пленников.-- Экскурсия в деревню Суоу.-- Малаец Ахмат.-- Интересные сведения относительно нравов и образа жизни туземцев, полученные от Ахмата.-- Черепа съеденных.-- Выделка "кур".-- Женщина-покойник в деревне Суоу.-- Этнологические загадки.-- Необходимость большой осторожности и критики при наблюдениях.
  
   Кутер "Рабеа" был очень небольшое судно, всего 35 тонн вместимости. Экипаж состоял из шести человек матросов, четырех малайцев из Манилы, одного негра и одного туземца с островов Ниниго.
   Подойдя утром на другой день к селению Пуби (на южном берегу большого острова), где в 1876 г. был оставлен тредор Пальди, шкипер послал на берег шлюпку с тремя людьми за водою. Двое туземцев островов Адмиралтейства отправились с ними, чтобы указать ближайшую речку или ручей. В это время кутер окружило от 40 до 50 пирог, из которых некоторые были очень значительны, с более чем 40 человек экипажа. Пальди все еще не появлялся, почему О'Хара вздумал написать ему и передать записку одному из туземцев для передачи Пальди. Туземец, к которому он обратился, казалось, хорошо понял, что от него желают, взял бумагу, свернул ее, вложил в отверстие мочки уха и, не говоря ни слова, направился в свою пирогу, которая сейчас же отошла от кутера, но недалеко. Туземец с запиской в ухе обратился к землякам с короткой речью, после которой они поспешно очистили палубу кутера и слезли в свои пироги.
   Людям на кутере нетрудно было понять, что, вероятно, скоро произойдет: пользуясь временем, пока туземцы, которых на палубе было множество, перелезли в свои пироги, они сами стали готовиться к защите. Кроме шкипера, на кутере оставались только трое человек матросов (трое других были отправлены за водой) и два белых тредора. Итак, этим шестерым пришлось вступить в борьбу с несколькими сотнями {Рассчитывая самым критическим образом по 10 человек экипажа на пирогу (в некоторых было насчитано более 40) и принимая число пирог 45, выходит, что нападавших было от 450--500 человек.} туземцев. Никто, разумеется не оставался на палубе; шкипер X., будучи замечательно хорошим стрелком, взял всю стрельбу на себя, предоставив остальным заряжать ружья, из которых некоторые были магазинные. Шкипер расположился у входа в каюту, так что половина его туловища находилась в самой каюте, а верхняя -- несколько защищена небольшими дверцами каюты. Первое копье брошено было человеком с запиской Пальди в отверстии мочки уха, который, казалось, распоряжался атакою, а за ним последовал град копий, направленных в полуоткрытые двери и маленькие окна кутера. Шкипер, вооруженный отборным скорострельным ружьем, принялся за свое смертоносное дело. Он стрелял, только хорошо целясь, и стрелял почти без промаха.
   Первым убитым со стороны туземцев был человек с запискою. Несмотря на меткость выстрелов, туземцы с замечательнейшей храбростью и яростью поддерживали нападение. Число копий было так велико, что после боя никому не пришла мысль пересчитать их: копий было так много и все они были так поломаны (оконечность их сделана из осколков обсидиана, материала очень ломкого), что их, чтобы очистить палубу, смели в море. Многие из копий пробили насквозь толстые двери каюты, и, несмотря на массивную медную проволоку и толстое стекло, два окна оказались пробитыми. При одном неловком движении шкипер, выставивший неосторожно руку, был ранен копьем, что, однако ж, не помешало ему, перевязав наскоро рану платком, продолжать свою стрельбу в цель. Очевидец происшествия этого рассказывал мне, что при каждом выстреле один из туземцев на пирогах валился мертвым или раненым. Туземцы не отдавали себе, кажется, полного отчета в действии ружей; это можно было заключить из обстоятельства, что они чересчур нахально подставлялись под выстрелы. Один туземец, например, бросив копье, поднял лежавшую у ног его циновку, как бы желая укрыться от пули, которая недолго заставила себя ждать, свалив несчастного мертвым за борт. Шкипер полагал, что убитых или раненных им в тот день было около 60 и никак не менее 50. Через полчаса боя туземцы решились уступить, прекратили метание копий и двинулись по направлению к берегу. Как раз в это время шлюпка с водой находилась на пути к кутеру; шкиперу можно было поэтому прикрыть ее возвращение. Две пироги отделились было от флотилии по направлению к шлюпке, но несколько метких выстрелов заставили их оставить шлюпку в покое. Кроме шкипера, двое из бывших в каюте оказались также раненными копьями, проникшими через разбитые окна, но все три раны были незначительны.
   Главный парус, которого не успели убрать, был изорван копьями и превращен в лохмотья. Кутер, однако же, направился к берегу и приблизился к деревне Пуби настолько, что все хижины были ясно видны. О'Хара узнал ту, в которой поселился Пальди, но забора вокруг нее, построенного по желанию последнего людьми шкуны "Sea Bird", не существовало.
   После такой стычки с туземцами о торговле с ними, разумеется, нельзя было и думать, почему шкипер X. отправился далее. О судьбе Пальди я узнал впоследствии, о чем упомяну в свое время...13
   Возвращаюсь к моему дневнику.
   Я вернулся по ближайшей тропинке в деревню и услыхал там неожиданную новость, что "менова" (искаженное английское название "men of war" -- военное судно) приближается. Я так мало верил этому известию, что не захотел сопутствовать Кохему, который тащил меня на северный берег островка, чтобы показать мне "менова", а остался в деревне, где занялся осмотром большой акулы, пойманной на рифе при собирании трепанга. Ее привезли в деревню, и мне хотелось определить, к какому виду она принадлежит, перед тем как туземцы распластают ее. Известие о приближающемся судне, однако ж, оправдалось, но, как часто случается, слон превратился в муху.
   "Военное судно" было не что иное, как очень небольшой, довольно безобразный пароходик по имени "Alice" под германским флагом. Он принадлежал фирме братьев Гернсгейм и был на пути <от> о. Герцога Йоркского (между Новой Британиею и Новой Ирландиею) в группу Луб, где жил тредор этой фирмы. Я отправился на пароходик передать несколько готовых писем в Европу и Австралию, так как знал, что между о. Герцога Йоркского и Куктауном в Австралии существует довольно правильное почтовое сношение22*. На пароходике мне сообщили, между прочим, что недавно был убит некий шкипер Л. своими же людьми. Этот человек несколько десятков лет был известен на островах Тихого океана своим бесстыдным и часто жестоким обращением с туземцами; жалеть было нечего и оставалось только принять к сведению, что на островах Тихого океана одним дрянным белым человеком стало меньше. Отдав свои письма, я поспешил вернуться на берег {Посещение порта Андра пароходиком "Alice" послужило поводом сообщения, которое я, не без удивления, прочел в "Sitzungsberichte der Berliner Gesellschaft für Anthropologic, Ethnologie und Urgeschichte" за декабрь 1879 г. Оно находилось в письме доктора Финша (Finsch), написанном им с о. Ялуит (главного острова Маршалловых островов) от 30 сентября. Ради "курьеза" я приведу это место письма: "...Micloucho-Maclay ist mit einem Sydney Trader nach den Admiralitäts gegangen und wohnt in einer Eingeborenenhütte mit Eingeborenen zusammen und studiert -- Haie! von denen er täglich neue entdeckt. Hr. Robertson der ihn auf den Admiralitats traf, fürchtet sehr, dass ihn die Eingeborenen aufessen werden. Maclay hat aber Capitain und Steuermann einen Schein unterzeichnen lassen, dass man in diesem Falle an den Eingeborenen keine Rache resp. Vergeltung tiber soil, sondern sich nur bernuhe seinen Kopf zu erhalten und in Spiritus nach Petersburg zu senden..." <"...Миклухо-Маклай прибыл на острова Адмиралтейства с сиднейским тредором и, живя в туземной хижине вместе с туземцами, изучает акул! новый вид которых он открывает ежедневно. Г. Робертсон, встретивший его на островах Адмиралтейства, очень опасается, как бы его не съели туземцы. Маклай, однако, написал капитану и штурману расписку, чтобы в этом случае туземцам не чинили мести или наказания, но постарались только сохранить его голову и отослать ее в заспиртованном виде в Петербург..." (нем.)> Этот г. Робертсон (которого я не знаю.) был на пароходе "Alice", вероятно, видел меня и слыхал, должно быть, мое замечание, которым я мотивировал свое желание вернуться на берег, что на берегу находится интересная для меня акула, которую я достаточно еще не рассмотрел. Это замечание превратилось в заявление: "Maclay ... studiert Haie!" <Маклай ... изучает акул! (нем.)>. Откуда г. Робертсон взял, что я, пожалуй, попаду на обед туземцам, я не знаю: вероятно, это просто заключение из разных рассказов шкиперов о жестокости и людоедстве туземцев. Это пример, как появляются и распространяются "сообщения"14.}, где мне хотелось дополнить мои заметки об акуле; вернулся, однако ж, слишком поздно: акула, по всей вероятности Caleocerdo Rayneri, MacDonald & Barron, оказалась изрезанною на куски и уже варилась в горшках на обед жителей островка Андра.
   Вздумав купаться в море, я опять предупредил женщин приготовить для меня пресной воды, чтобы смыть соль с кожи. Раздевшись в хижине, надев мои короткие малайские штаны и род туфель или сандалий с деревянными подошвами, я вышел на площадку, где туземцы с криками встретили меня и сбежались, чтобы осмотреть меня поближе. Что выражали эти крики -- изумление ли, удовольствие или неудовольствие -- я не мог решить. Полагаю, что первое чувство было преобладающее. Белизна кожи и длинные волосы на груди и ногах особенно удивляли их. Несколько женщин пробились вперед и вздумали (странно сказать) обнюхивать мою грудь и спину, около Regio subaxillaris.
   Это мне показалось очень курьезным, и я, закинув обе руки на голову, минуты две предоставил себя обнюхиванию. Мне кажется, все женщины деревни сбежались, и я решил войти в воду, чтобы избавиться от них. Качу и несколько мальчиков и девочек последовали за мною, и, следя за их ловкими движениями в воде, мне стало досадно, что не умею плавать. Я убежден, что туземцы не верили, что я не умею, и не могли представить себе, как это может бьгть. Качу особенно тащил меня в глубокую воду. Я насилу отвязался от него и, выйдя на песок, поднял кусок дерева и камень. Бросив дерево в воду, которое поплыло, я назвал его "Качу". Бросив затем камень, пошедший ко дну, я назвал его "Макрай". Это наглядное объяснение очень понравилось окружавшим меня, которые стали повторять: "Качу -- дерево, Макрай -- камень!" Обмывшись пресною водой, я вернулся в хижину, чтобы избавиться от двух-трех старух, которые не были здесь перед моим купанием и ждали, чтобы я вышел из воды, желая, должно быть, проверить рассказы других женщин.
   27 августа. Коптилка на берегу вышла удовлетворительною. Тредорам и пяти людям о. Лифу, которые поселились в деревне, удалось очень плотно заткнуть все отверстия хижины, так что, когда в ней сегодня утром были разложены два значительных костра и двери плотно закрыты, дым почти что не проходил через крышу, а оставался в хижине и коптил трепанг. Недалеко от коптилки в двух больших полукруглых железных котлах варился трепанг, который привозили уже готовым для варки со шкуны. Люди Лифу устроили себе шалаш; в передней части последнего поместился капитан Б. {Итальянской службы15.}, один из белых тредоров, которому были поручены варка и копчение трепанга на берегу, как и присмотр за людьми Лифу.
   Я отправился на охоту, которая здесь, при незнакомстве птиц с огнестрельным оружием, очень незатруднительна; птицы, еще не наученные опытом, подпускают охотника на близкое расстояние, часто не улетают после выстрела, не обращая даже внимания на падение одной из них на землю. Я уронил нечаянно мой старый нож, с ручкой в серебряной оправе, и хотя заметил потерю его скоро и вернулся к тому месту, где обронил его, не нашел его. Он был, вероятно, найден и присвоен одним из туземцев, сопровождавшим меня. Я предложил два, даже три ножа тому, кто найдет потерянный, но никто не пришел, и мне пришлось заменить потерянный другим. Это был первый случай воровства, замеченный мною на этих островах. При возвращении в деревню капитан Б. сказал мне, что в то утро перебывало около коптилки очень много людей, вероятно, из других деревень, так как в большинстве своем физиономии были для него новыми. Все они осматривали европейские вещи с большим интересом и видели их, кажется, в первый раз.
   Я пожалел, что меня не было в деревне, потому что я пользуюсь всяким случаем для антропологических наблюдений, и отправился к своей хижине докончить начатый портрет одного из туземцев. Не успел я приняться за работу, как капитан Б. явился снова прочесть полученное им письмо от шкипера В. Последний писал, что с самого утра он замечал пироги, которые одна за другой направлялись к небольшой бухточке большого острова, недалеко от островка Андры, что в настоящее время там находится целая флотилия пирог с сотнями туземцев, что движения туземцев кажутся ему очень таинственными и подозрительными и что, по его мнению, нападение на нас, живущих на берегу, а может быть, и на шкуну очень вероятно. Ввиду этого он желает, чтобы мы непременно вернулись на шкуну и т. д. Капитан Б. был очень встревожен и не знал, что предпринять, обратился поэтому ко мне с вопросом, что я стану делать. "Я останусь здесь,-- отвечал я -- потому что страх шкипера В. мне кажется неосновательным". Капитан Б., с одной стороны, боялся не послушаться шкипера, с другой -- ему не хотелось показаться трусом, почему он объявил мне, что если шкипер настоит на перевозке людей на шкуну, он, разумеется, их отправит со всеми вещами, но сам останется со мною.
   Выслушав мое заключение, что мне никого не нужно и что ничего серьезного не произойдет, он отправился на шкуну переговорить со шкипером; я же -- в хижину, чтобы отдохнуть и обдумать наше положение. Я положительно не верил, что жители Андры осмелятся напасть на нас, но отчасти допускал возможность такого глупого поступка со стороны жителей других деревень, союзников людей Андры. Не додумавшись ни до чего, я задремал; было уже темно в хижине, когда послышался в третий раз голос капитана Б., у дверей говорящий мне, что шкипер согласился оставить людей на берегу с условием, чтобы никто не спал ночью и все было готово к отражению нападения. Кроме бывших на берегу четырех ружей системы Шнейдер, он прислал еще два той же системы, несколько фальшфейеров для сигналов и т. д. Капитан Б. отправился совещаться со своими людьми; я же сел у моря подышать свежим вечерним воздухом и полюбоваться последними лучами солнца. Б. опять подошел ко мне, но уже с менее радостной физиономией, как за минут пять перед тем, и знаком предложил мне следовать за ним. Не было еще так темно, чтобы не видеть довольно ясно предметов.
   Хижины, как я уже сказал, стояли в деревне Андра группою и были обращены передними фасадами на довольно неправильную площадку. Несколько тропинок, четыре или пять, вели к ней, и все они были обыкновенно довольно открыты и заметны. Капитан Б. привел меня к одной из них; она была завалена высокою кучей колючего хвороста; подошли ко второй -- то же; к третьей -- то же. Только четвертая и пятая, ближайшие к берегу, оставались открытыми. Оба мы знали положительно, что никогда этого прежде не бывало. Для чего это было сделано? Когда и кем? Мы не знали. Эти баррикады показались мне странными, а в пылком воображении капитана Б. рисовалась целая картина атаки, засад и т. д. Я предложил ему не показывать и виду наблюдавшим за нами туземцам, что мы придаем большое значение этому обстоятельству. Капитан Б. сообщил мне, что распределил своих пятерых людей по вахтам: два человека по два часа, сам же не будет спать всю ночь. "Напрасно,-- сказал я,-- если что случится, то случится это не вечером и не ночью, а под утро; к тому времени я буду к вашим услугам, а теперь я отправлюсь спать, чтобы приготовиться на всякий случай".
   Несмотря на виденные баррикады, мне все еще не верилось, что люди Андры рискнут на серьезное нападение. Я не стал пить чаю, который всегда действует на меня возбудительно и не дает мне спать. На всякий случай я вытащил мое ружье Шнейдера из чехла, зарядил его, вложил дюжину патронов в пояс и осмотрел патроны револьвера, которые оставляю иногда по неделям невынутыми в револьвере, потому что смотрю на этот инструмент как на крайность, в крайнем случае, а не как на игрушку для стреляния в цель, ради забавы. Револьвер, нечаянно смоченный, оказался очень ржавым; пришлось разобрать его на части, вычистить их и смазать, а также вложить новые патроны. Кончив эту операцию, я был рад лечь, наконец, и не захотел встать, когда Кохем, которого я не видал весь день, явился и разложил небольшой костер в очаге. Это было сделано для света, так как лампа не горела. Кохем покрыл нары новою циновкой и долго с кем-то шептался у задней двери хижины. Он вернулся, а за ним следовали две женщины или девушки, которых он уложил на циновке на нарах, прикрыв каждую свежею циновкой.
   Между женщинами находилось место как раз для одного, и я думал, что он оставил его для себя, но ошибся. Кохем подошел к койке и знаками предложил мне лечь на нары; все это показалось мне очень странным, потому что я не высказал желания иметь общество кого-либо ночью, а тем более двух женщин. Это показалось мне даже какой-то западней {В этом я ошибался. Это предложение женщины гостю оказывается, как я узнал потом, обычаем на островах Адмиралтейства.}. Я встал поэтому, зажег лампу и сдернул циновку с лежащей женщины -- это была та же, которая приходила беспокоить меня прошедшую ночь; но сегодня она не хихикала, а серьезно поглядывала то на Кохема, то на меня. Подойдя к другой, я и с нее стащил покров -- это была Пинрас, девочка, о которой я уже говорил. Кохем стоял, умильно поглядывая на меня и повторяя: "уян, уян!" (хорошо, хорошо!). Чтобы отвязаться от них и не обидеть никого, я указал на мои сонные глаза, сказав: "Матин (спать)", потушил лампу и лег в койку, предоставив Кохему и моим посетительницам делать что угодно.
   28 августа. Я проспал отлично до трех часов утра и, слыша голос Б. и людей Лифу на площадке, я вышел к ним и нашел всех на ногах. Б. было как будто досадно, что я проспал напролет всю ночь, а он без толку бодрствовал. Позвав его в хижину, я предложил ему для подкрепления сил выпить чашку кофе, который при помощи экстракта кофе мог быть приготовлен очень скоро. Требовался единственно кипяток.
   "Теперь,-- сказал я Б., когда мы напились кофе,-- если туземцы затеяли что против нас, то мы узнаем это весьма скоро. Скажите людям Лифу быть наготове и исполнять наши приказания безотлагательно". Капитан Б. вышел распорядиться, а я стоял в раздумье, что предпринять: лечь ли снова, писать ли дневник или выйти на площадку. Вдруг послышались невдалеке отчетливые звуки "мраля" (деревянного барабана), как будто с пироги у берега, а затем на самой площадке возгласы жителей Андры: "уссия! уссия!" (неприятель! неприятель!)16. Схватив ружья и фальшфейер, я выскочил на площадку, где, к моему неудовольствию, заметил немало людей Андры. Мне почему-то подумалось, что эти люди останутся нейтральными до тех пор, пока исход схватки, которая теперь казалась неминуемой, не определится, что они с удовольствием бросятся доколоть и ограбить нас, когда главное дело будет сделано людьми, которых они называют "уссия!" В группе туземцев я заметил и Кохема. "Мраль" и говор вдали послышались снова. Я подошел к Б. и людям Лифу, которые стояли, вооруженные ружьями, около потухающего костра.
   -- Что теперь будем делать? -- спросил Б.-- Не зажечь ли фальшфейер? (Это должен был быть сигнал, что находимся в опасности).
   -- Оставьте шкипера В. спать, мы и без него управимся, и я вам сейчас скажу, что делать.
   В критические минуты мне иногда приходит какая-нибудь счастливая идея, исполнение которой приводит натянутое, иногда опасное положение к благоприятному исходу. Потухающий костер в этом случае дал мне эту идею. "Дайте мне факел,-- обратился я к людям Лифу,-- и бросайте на костер все, что найдете, что может гореть". Загорелся великолепный костер. Звуки мраля усиливались, и крики были слышны очень близко.
   Терять времени нельзя было.
   Я зажег факел и сказал громко, чтобы все меня слышали, вероятно, значительно коверкая туземный язык: "Уссия идет, Маклаю и людям шкуны надо много огня, чтобы видеть, в кого стрелять. Кохем, скажи женщинам и детям выйти из хижин, потому что Маклай будет сейчас жечь их!" Б. и люди Лифу поняли мою мысль и стали вооружаться факелами; я же был готов поджечь ближайшую хижину. Мои решительные слова и возможность в несколько минут лишиться жилья и имущества озадачили Кохема и его земляков. Я заметил, что некоторые убежали, вероятно, предупредить "уссия"; Кохем же и несколько других поспешили ко мне с уверениями, что "уссия" еще далеко, что "уссия", вероятно, не придет, и просили не жечь хижин. "Если уссия не придет, то хижин не будем жечь",-- успокоил я некоторых, между тем как другие уже суетились, желая вынести разные драгоценности из своих хижин.
   Рассвело, и шлюпка с десятком людей отвалила от шкуны. Махинация Кохема и компании на этот раз не удалась.
   -- Что сталось с баррикадами?--поинтересовался я узнать у Б.
   -- Исчезли,-- ответил он,-- как только туземцы заговорили, что уссия не придет.
   Именно проблематическое сооружение их поддерживало мою мысль, что если бы нападение на нас состоялось бы, то в нем участвовали бы наши приятели деревни Андра.
   После эпизода, который я описал, мне показалось не особенно удобным оставаться в хижине Кохема, где я находился совершенно как бы в руках туземцев, которые доказали, что не заслуживают большого доверия. Недолго думая, я поставил мою палатку, которую на всякий случай привез с собой, на краю деревни, под большим деревом, где прежде подвешивал койку. Мое помещение при этом выиграло тем, что стало светлым; в хижине и днем при открытых дверях господствовал полумрак. Палатка представляла спальню; в ней находились сложенные все мои вещи; около нее я поставил складной стол и скамейку. Немного расчищенное место вокруг служило для принятия посетителей-туземцев. В палатке я только спал или отдыхал, но писать, есть и т. п. мне приходилось у стола, с трех сторон открытого для взоров любопытных; но я так привык не стесняться десятками глаз, следящих за каждым моим движением, что давно уже стал к этому совершенно равнодушен и нередко совершенно забывал о присутствии посторонних. Я приставил Качу, который по-прежнему был готов всегда услужить мне,-- за что, разумеется, я со своей стороны отплачивал от времени до времени небольшими подарками,-- охранять мои вещи, когда я уходил куда-нибудь: в деревню, на охоту или когда купался. Моя остальная свита, человек шесть или семь мальчиков и девочек, понемногу отстала, появляясь редко, на короткое время и то только для того, чтобы выпросить что-нибудь. Пинрас после вчерашней сцены в хижине Кохема более не появлялась.
   Расхаживая по деревне, я наткнулся в одном из камаль на торчащий между "атапами" {"Атапами" называются особенным образом сплетенные циновки из листьев кокосовой и других пальм, употребляемые для крыш, стен, заборов и т. д. "Атап" -- название малайское.} крыши небольшой лук, который, судя по размерам, собственно был не что иное, как детская игрушка. Это находка была интересна, потому что нигде на островах Адмиралтейства употребление лука как оружия неизвестно. Ни один из путешественников, посетивших эту группу до меня, о луке не упоминает, а многие удивляются его отсутствием. До сегодняшнего дня я и сам его нигде не видел на этих островах. Я сейчас же позвал одного из более толковых туземцев, указал на него и прибавил: "ланган-се?" (как зовут?). Вытаскивая между атапами лук, он назвал его "осокай" {Было бы интересно убедиться, не встречается ли подобное имя, как "осокай", в одном из меланезийских диалектов. На одном из диалектов Фиджи лук называется "такай". Не без интереса обстоятельство, что в этнологическом отделе Австралийского музея в Сиднее находится лук средней величины с ярлыком: "Острова Адмиралтейства", без более подробного обозначения местности, где он был приобретен. Коллекция, в которой находился этот лук, была куплена музеем у какого-то шкипера. Не упуская из виду большую недостоверность <сообщений> коллекторов этого рода, факт этот, мне кажется, заслуживает внимания вследствие обстоятельства, что даже берега о. Адмиралтейства, не говоря уже о внутренности его, далеко не исследованы и, может быть, именно в одной из таких непосещенных местностей туземцы и знакомы с луком. Это, однако же, не более как предположение.} и, приискав где-то под крышей несколько легких стрел, названных им "поренгун", он пустил одну в море, прибавив часто туземцами употребляемое слово "уян" (хорошо).
   Итак, лук, правда, как детская игрушка, известен на островах Адмиралтейства. Отчего он не вошел в общее употребление, не стал действительно важным для туземца оружием на войне и при охоте, я не берусь решить. Может быть, имея копья различной формы и величины (некоторые не больше больших стрел папуасов Новой Гвинеи), привыкнув метать их с большою ловкостью, лук показался туземцам здесь лишним17.
   Другое предположение: может быть, кто-нибудь из посетителей островов Адмиралтейства, европеец или житель других островов, где употребление лука известно, показал здешним людям именно этот "осокай" как новую штуку. Пример подобной возможности я видел на днях: как-то утром пришла шлюпка со шкуны; через несколько времени я заметил толпу детей, между которыми находились и взрослые, окружавшие матроса Джо, туземца Лифу. Я подошел к группе и нашел, что последний обучает туземцев Андры употреблению так называемого "сепа", небольшого приспособления, при посредстве которого жители группы Лойяльти бросают свои копья на гораздо большее расстояние и с большею силой, чем если бы бросали простою рукою18. При помощи сепа Джо в метании легких детский копий перещеголял всех своих конкурентов. Жители Андры скоро переняли у Джо умение делать сеп, и я каждый день замечал у мальчиков этот новый инструмент и имя "сеп" вошло в общее употребление на островке Андра.
   Может быть, подобно, как сеп, и осокай был показан здешним туземцам каким-нибудь приезжим. Услужливый Джо, научив туземцев употреблению сепа, хотел выучить их делать и "эте" (пращи), употребляемые как в Новой Каледонии, так и на островах Лойяльти. Полагая, что у туземцев здесь и без эте довольно смертоносного оружия, я сказал Джо, считающего себя усердным христианином (он католик), что показывать людям, как убивать друг друга, большой грех и что я непременно напишу миссионеру, что Джо занимался на островах поучением туземцев делать сеп и эте. Это сильно смутило Джо, он чуть не заплакал и обещал, разрывая на части начатую пращу, более этого не делать, прося только не писать миссионеру, которого он всегда очень хвалит. Чтобы развеселить Джо и потупившихся жителей Андры, которым мое вмешательство не понравилось, я предложил первому показать туземцам пляску Лифу, так называемую "пилу-пилу", до которой Джо был большой охотник и плясать которую был мастер.

 []

   Несколько сильных ударов в "мраль" (деревянный барабан) в камале одной из ближайших групп хижин, несколько пронзительных криков и завываний женщин заставили нас всех оглянуться. Туземцы все разбежались. Я направился с Джо к моей палатке, не понимая, в чем дело. Мимо нас пробежала, крича и воя, пожилая женщина, вся измазанная небрежно черною краской {Растертым пиролюзитом или, может быть, просто растертым углем.} (а может быть, просто углем). Обыкновенный, очень приличный костюм пожилых женщин -- два длинных спереди и сзади висящих фартука из растительных фибр -- был заменен у этой женщины несколькими обрывками короткого старого фартука, который почти что не прикрывал ее тела. Пробежав около нас, она стала еще сильнее кричать и голосить и вдруг со всего размаха бросилась на землю и начала кататься по ней. Там, где она бросилась на песок, торчало несколько острых кораллов, так что она поранила себе тело до крови во многих местах. Было неприятно смотреть на это самоистязание. Она схватила лежащий обломок коралла и принялась бить им выбритую голову, лицо, грудь. К ней подошли несколько других женщин, вероятно утешить ее; но она только вскочила и, завопив еще громче, во второй раз, плашмя, как стояла, бросилась на землю.
   Я все еще не знал, в чем дело. Подошедший Качу тихо сказал мне: "Панги римат" (Панги умер). Я понял тогда, что женщина эта должна быть одною из жен старика Панги, которого я уже несколько дней не видал. Женщина, между тем, теперь вся покрытая песком, окровавленная, почти что голая, вскочила и побежала дальше и скрылась между хижинами. Я направился к хижине покойника. Меня никто не остановил, почему я влез в узкую дверь семейной хижины, где увидал следующую картину. Недалеко от двери на земле, покрытой "кадьяном" {"Кадьян" -- циновка из листьев пандануса. "Кадьян" -- название малайское.}, лежал покойник, окруженный несколькими женщинами, тянувшими заунывную песню, между тем как две или три громко, что имели сил, рыдали. Свет из дверей прямо падал на совершенно голое тело умершего; голова его лежала на коленях одной из женщин, которая грея пальцы над огнем, старалась закрыть полуоткрытые глаза. Вдруг одна из женщин, страшно воя, бросилась обнимать умершего, прильнула к груди его и рукою стала гладить лицо его; другая бросилась обнимать его колена. За заднею дверью послышались крики женщины, которую я видел на берегу. На ней еще виднелся песок, и кровь текла из ран на лице, груди и руках. Перелезши высокий порог хижины, плаксиво что-то напевая, пошатываясь и как бы приплясывая, не глядя ни на кого, она медленно приблизилась к покойнику, от которого другие женщины тогда отступили. Вновь пришедшая при виде трупа снова пришла в сильное волнение; с пронзительным криком, срывая с себя последний клочок одежды, она бросилась на мертвого, которого, лежа на нем, стала теребить то в одну, то в другую сторону; приподнимала его голову, трясла за плечи, усиленно звала его, как бы желая разбудить спящего. Вскочив опять на ноги, вся в поту, в крови и грязи, она принялась выплясывать какую-то странную пляску, напевая самым жалостным голосом непонятные для меня слова. Я приютился, сев на старый мраль в углу хижины, и следил за происходящим. Сцена была такая необыкновенная, что мне казалось, что я вижу какой-то странный сон: не верилось действительности.
   Женщина не сводила глаз с лица покойника, словами и телодвижениями она как бы старалась вернуть мертвеца к жизни. По временам, как бы в забвении всего окружающего, кроме умершего, движения ее тела доходили до самых неистовых...
   Когда она устала, ее заменила другая из присутствовавших.
   Во всех завываниях, жестах, телодвижениях можно было, однако же, заметить много искусственного, заученного. Обычай этого требовал, чувство отступало на второй план. Что я не ошибался в этой оценке, доказала происшедшая передо мною сцена, немного в стороне от покойника и главных действующих лиц. Как только главная жена отошла от трупа и была заменена другою, она непосредственно перешла от самых бешеных криков и жестикуляций к простому разговору; она достала горшок с водой и жадно напилась; уместившись поудобнее, все время болтая с близ сидящими женщинами, она стала очищать от грязи и угля ею же самою нанесенные себе раны. Она производила впечатление актрисы, сошедшей со сцены.
   Вторая женщина была сменена третьей и четвертой, после чего сидевшие ближе к покойнику (вероятно, более близкие родственницы) перешли к убиранию тела. Лицо, голова были тщательно выбриты осколками обсидиана, даже пучок волос в ушах не был забыт. Все тело затем было тщательно вытерто мягкою "тапою" {"Тапа" -- приготовленная древесная кора. "Тапа" -- название полинезийское.}, все волосы со всех частей тела удалены.
   Все время я был единственным мужчиной в хижине. Заметя общее утомление, я подумал, что некоторое время ничего не произойдет замечательного, и вышел поэтому из хижины на свежий воздух. Войдя полчаса спустя, я застал небольшую группу около умершего. То были, вероятно, самые близкие родственники и друзья его. Выражение горя на лицах было глубоко и трогательно. Не было театральных жестов и поз, не было даже крика или воя; по лицам всех текли обильно слезы, и кроме тихих всхлипываний, я ничего не слыхал.
   Эта сцена неподдельного горя представляла сильный контраст с видом группы женщин и детей, жадно обгладывающих человеческую кость! Выходя из хижины, я прошел мимо женщины, сидящей у берега. То была, вероятно, сестра или одна из молодых жен усопшего. Выражение горя было очень характерно: из закрытых глаз текли ручьем слезы, губы что-то бормотали; бессознательно водила она по песку руками; иногда, как ребенок, нагребала она песок в кучки, потом снова сравнивала все рукой. Я прошел мимо, затем остановился, простоял довольно долго, глядя на нее, но она меня не видала и не слыхала.
   Из моего бивуака я мог видеть, как несколько процессий черною краской обмазанных женщин с разных концов острова прошли к хижине покойника. Я последовал за ними и увидел, что в мое отсутствие покойник был вымазан красною краской {Красная охра заменяется здесь часто для окрашивания тела толченою сургучною яшмою.} и имел вокруг головы, шеи и рук несколько украшений из раковин. Я приютился в моем уголку. Входившие группы женщин еще до входа в хижину начинали заунывный вой; когда же подходили к покойнику, одни начинали выплясывать пляску, подобную виденной мною утром, другие с плачем и воем бросались к трупу.
   Около трех часов пополудни мужчины принесли несколько больших и малых "мраль" и, поставив {Для резонанса мраль ставится на два толстых поперечных бруска из сухого дерева.} их у заднего входа в хижину покойника, уселись около них. Скоро оглушительный стук начался. Во все "мраль" били зараз палками из очень сухого дерева и били изо всех сил. Стук, как я сказал, был оглушительный.
   Хижина переполнилась понемногу женщинами; большинство стояло, и только ближайшие к покойнику предавались разным телодвиженям, стоя на месте.
   Движения сосредотачивались на средней части туловища и должны были быть весьма утомительными: женщины часто сменялись. Те, которые хотели показаться более растроганными (как мне показалось), подходя к покойнику и начиная свою пляску на одном месте, срывали с себя оба фартука, т. е. не оставляли ничего на себе. Пробыв более часа в хижине и видя, что ничего нового не происходит, я ушел.
   Виденные сцены, а главным образом томительное завывание женщин и несмолкаемый громовой стук "мралей", привели меня в крайнее утомление: голова кружилась, глаза слипались.
   Несмотря на продолжающийся гам в хижине умершего, я не входил туда до вечера. Внутри хижины пляска шла своим чередом. Костер, разложенный около головы покойника, освещал пляшущих. Вою и крику женщин вторили звуки "мраля".
   Не будучи в состоянии при этих условиях заснуть, я принял небольшую дозу морфия, которая доставила мне несколько часов сна, но около трех часов утра особенно сильный раскат "мралей" пробудил меня. Я спал нераздетым, намереваясь посмотреть, что будет твориться ночью в хижине умершего; я сейчас же встал и направился туда. Была великолепная лунная ночь, и много женщин стояли и плясали вне хижины, в ней же самой женщин всех возрастов было, кажется, еще более, чем днем. Костер около покойника иногда ярко вспыхивал, и при этом свете я мог видеть, что все пляшущие (в хижине не было тогда ни одного мужчины) были совершенно голы. Пляски и телодвижения были обращены к покойнику, который был положен боком и как бы смотрел на пляшущих; и старые женщины особенно в них отличались.
   При самых усиленных ударах в "мраль" появился в хижине человек лет 45. Он был весь вымазан черным, и костюм его состоял единственно из раковины Ovula ovum. Когда он шел к покойнику, все дали ему дорогу и приутихли; подошед к самому костру, он остановился шагах в двух от покойника. Все присутствующие женщины тогда уселись, как могли, на земле, только две из них стали по сторонам вновь пришедшего. Эти трое (мужчина и обе женщины), подняв руки над головами и расставив ноги, начали вопить самым немилосердным образом. Когда их вопли немного смолкали, "мрали" вне хижины старались как бы заглушить голоса человеческие. Движения мужчины были очень энергичны, но вряд ли уступали в этом отношении движениям обеих женщин. Минут через десять при самом неистовом крике всех и сильнейших ударах "мраля" мужчина {Имей я скверную привычку говорить "более, чем знаю" и обыкновение называть проблематические (для меня) личности и вещи определенными названиями, мне показалось бы здесь весьма уместным назвать этого черным вымазанного человека с болтающеюся белой раковиной чем-нибудь вроде "жреца", "кудесника" или по крайней мере "знахаря". Мне кажется, однако же, при моем настоящем знании обычаев туземцев островов Адмиралтейства более соответствующим правде оставить титул этого человека вопросом открытым. Во все время моих четырех пребываний на этих островах я не видал никого и ничего, что бы дало мне право утверждать, что между этими островитянами есть личности, занимающие положение "жрецов", "колдунов" и т. п.19.} вышел из хижины, и весь гам как бы оборвался.
   Все стали расходиться; я тоже ушел, надеясь еще заснуть перед восходом солнца. Это удалось -- прием морфия еще действовал.
   Все утро в деревне было тихо: ни воя, ни звуков мраля не было слышно, так что я подумал, что покойника куда-нибудь унесли. Я пошел удостовериться. Он лежал на старом месте, сильно вспух и вонял; стаи мух наполняли хижину; множество их жужжало вне ее. Несколько женщин постоянно обмахивали, обтирали и обкуривали труп. Это занятие продолжалось все утро.
   Около 2 1/2, часов пополудни покойник был вынесен из хижины на особенно устроенных носилках из досок и положен среди площадки между хижинами. Мужчины стояли и сидели кругом, женщины образовывали группы за ними. Один из мужчин {Не тот, который плясал у трупа утром}, взяв кокосовый орех в одну руку, а туземный топор в другую, произнес короткую речь, которую я, к сожалению, не понял. При каждом имени, произнесенном оратором в конце речи, он делал топором на кокосе легкую зарубку. Все время, пока тело лежало на площадке, над ним держали циновку. После речи все поднялись, и покойника на тех же носилках отнесли в "сари" (дворик перед хижиной) и там, около самого входа в хижину, стали рыть яму. Яма эта, по случаю кораллового грунта, не имела более 2 1/2 или 3 футов глубины. Тело, на котором были оставлены немногие украшения, завернутое в кадьян и обвязанное, положили в яму в лежачем положении и стали наполнять ее землей. Пока покойника зарывали, некоторые плакали и кричали, но все вообще спешили окончить церемонию погребения.
   Часа через два спустя на площадке между хижинами произошел дележ наследства, которое состояло из нескольких больших деревянных блюд, множества копий, разных украшений, домашней утвари, циновок и т. д. Все это было положено в небольшие кучки и унесено немногими мужчинами и женщинами.
   В каком родстве к покойнику состояли эти люди, по недостаточному знанию языка я не мог спросить.
   Вечером и ночью в хижине умершего было собрание воющих женщин, а на могиле ярко горел костер, сложенный из больших стволов20.
   31 августа. Утром большинство мужского населения острова стало собираться в поход на деревню Рембат. Эта экспедиция находилась в прямой связи со смертью Панги {Туземцы большинства островов Меланезии не верят в естественную смерть, а полагают ее следствием колдовства врагов умершего, почему смерть туземца сопровождается часто походом на одну из враждебных деревень, в которой, полагают, живет причинивший заговором смерть туземцу. Пример тому на Берегу Маклая сообщен в моем письме имп. Географическому обществу: "Второе пребывание на Берегу Маклая в Новой Гвинее. 1876--77".-- "Известия ИРГО". 1880. Т. XVI. С. 161 и след. <См. наст, том, с. 209--210>.}. Ко мне и капитану Б. туземцы обратились с просьбою принять участие в предпринимаемой экспедиции. Мы, разумеется, отказались.
   Женщины снаряжали мужчин, таскали копья в пироги, провизию, воду и т. д. Отправилось одиннадцать пирог; на каждой было от семи до девяти человек.
   Отправляясь на охоту, мне пришлось проходить около колодца, находящегося почти посредине островка и состоящего из ямы фута в 3 или 4 глубиною; вкус воды был солоноватый, хотя ее можно было пить без отвращения. Колодец содержался очень опрятно, был обыкновенно покрыт "кадьяном", и недалеко от него на сучьях дерева висели несколько скорлуп кокосового ореха, служащих обыкновенно туземцам ковшами. У колодца можно было всегда почти встретить женщин и детей, приходящих за водой с самыми разнообразными сосудами {Здесь можно было видеть сосуды из дерева, скорлупы кокосовых орехов, бамбуки разной длины и разные раковины (Cassis, Voluta и др), глиняные горшки, непромокаемые корзины ("кур"), сосуды из пальмовых листьев и т. п. Полное описание всех этих сосудов потребовало бы несколько страниц.}.
   Сегодня, проходя невдалеке, я был удивлен гамом нескольких десятков крикливых женских голосов. Я сперва хотел пройти, но остановился, заметив, что среди толпы женщин находились две, лежащие на земле, которых били, топтали ногами и т. д. Против этих несчастных двух было, как я уже заметил, несколько десятков женщин, из которых некоторые были вооружены почтенными палками. Сопровождавший меня Качу объяснил мне, что это женщины из Рембат, именно той деревни, с которою жители Андры отправились воевать. Хотя мужья этих двух женщин были туземцы Андры, но это обстоятельство, кажется, не было достаточно в этом случае, чтобы избавить их от насилия остальных женщин.
   Это истязание показалось мне несправедливым, и я направился в середину свалки. Гам и побои продолжались, голос же мой был заглушён всеобщими криками; мне необходимо было поэтому прибегнуть к энергической мере, которая, я надеялся, произведет свое действие. Оба дула моего ружья были заряжены дробью. Я выстрелил их поэтому вверх, над головами беснующихся баб. Все разом притихли, большинство разбежалось, но несколько особенно озлобленных старух не хотели выпустить своих жертв. Увидя полную раковину с водой, я схватил ее, подошел к самой разъяренной из мегер и плеснул все содержимое раковины ей прямо в лицо. Она, разумеется, не ожидала от меня такого успокоительного средства. Выпустив из рук порядочную дубинку, она с руганью убралась.
   Крики в деревне заставили меня направиться туда. Экспедиция в Рембат вернулась, но без раненых или убитых, не ранив и не убив никого из противников. Все ограничилось воинственною комедиею.
   Я посвятил сегодня несколько часов на приобретение коллекции первобытных туземных орудий {Все эти вещи можно видеть в Музее имп. Академии наук, т. к. они составляют часть этнологической коллекции с островов Тихого океана, подаренной мною в прошлом году С.-Петербургской Академии наук21.}, которые очень быстро вытесняются европейскими. Первое место между этими орудиями каменного века занимает "реляй", или большой топор, орудие действительно очень примитивное; оно состоит из деревянной палки (около 80 см длины), один конец которой гораздо толще другого. В этом толстом конце сбоку выдолблено углубление, в которое плотно вставляется отточенный кусок базальта или другой какой вулканической породы (чаще треугольной, редко продолговатой формы) или подходящим образом отломанный кусок раковин Hippopus или Tridacna. Только один край куска раковины бывает отточен, остальная поверхность его остается без обделки. Эта первобытная форма топора встречается также на некоторых островах Микронезии и Австралии. "Реляй-риин" (топор малый) походит на более распространенную форму каменных топоров островов Тихого океана. Ручка его имеет форму цифры 7; к верхнему колену ее прикреплена помощью ротанга наполовину сточенная раковина Terebra maculata. Эти топорики очень легки и могут служить только для легкой работы.
   Ножами служат куски обсидиана, вправленные в деревянные ручки, а чаще отточенные молодые раковины или продолговатые обрезки больших жемчужных раковин. Отточенные на камне края этих раковин могут быть сделаны очень острыми; ими режут веревки, клубни корнеплодных растений и т. д. Для резания мяса, однако, туземцы употребляют ножи из бамбука.
   Резьба украшений и орнаментов разного рода на дереве (красивых ручек больших деревянных блюд, деревянной оправы обсидианового острия копий и т. п.), на бамбуке и на раковинах (Tridacna, Meleagrina, Trochus и др.) производится главным образом с помощью осколков кремня. Для полировки дерева (больших деревянных блюд, например) употребляются обломки разных раковин, а затем куски пемзы, которая по временам в значительном количестве приносится приливом к берегу {Между островами, на юг от большого острова Адмиралтейства, находятся несколько с действующими вулканами.}. Осколки обсидиана служат для бритья, татуировки, разных хирургических операций.
   Туземцы охотно расставались со своими топорами, меняя их на железные топоры, ножи и даже обручное железо. Последнее они очень ценят потому, что куски его им нетрудно укреплять к ручкам их небольших топоров ("реляй-риин") вместо отточенных Terebra maculata.
   Обручное железо служит также жителям островков и береговых деревень большого острова удобным средством обмена при сношениях их с жителями материка.
   Между тем как большие "реляй" (топоры) почти что вышли уже теперь из употребления, "реляй-риин", с куском железа вместо раковины, и все остальные инструменты туземцев из раковин, кремня и обсидиана еще долго, а может быть, навсегда, останутся необходимыми предметами ежедневного обихода жителей островов Адмиралтейства, вследствие того, что последние не получат от европейцев ничего подходящего, что могло бы заменить их {Осколки обсидиана и кремня представляют в руках туземцев такие превосходные бритвы, хирургические инструменты и аппараты для резьбы орнаментов по дереву и раковинам, что сомнительно, чтобы европейские бритвы, ланцеты и т. п. когда-либо заменили их.}, и потому что материалы туземных орудий (жемчужная раковина, обсидиан и т. д.) находятся в таком количестве, что пока нет причины и думать, что в них может оказаться недостаток.
   Ножи, большие гвозди, топоры ценились туземцами гораздо более, чем бусы, красная бумажная материя и т. п. До сих пор еще, к большому удовольствию и большой выгоде шкиперов и тредоров, туземцы не открыли различия между железом и сталью. Я попытался объяснить разницу некоторым, но они, кажется, меня не поняли.
   Одиннадцать четырехугольных парусов туземных пирог показались в проливе между большим островом и островком Понем, то были пироги с островка Сорри. Все они окружили скоро шкуну, куда и я отправился. Там я узнал, что новоприбывшие приглашали шкипера отправиться к ним, обещая ему трепанга, жемчужных раковин, черепаховой скорлупы вдоволь. За последние дни туземцы Андры были слишком заняты собственными делами, так что добыча произведений рифов была незначительна. Шкипер решил поэтому уйти и предложил мне вернуться завтра же на шкуну.
   Я поспешил поэтому на островок, к себе в палатку. Множество вновь прибывших жителей Сорри находились в деревне и приготовляли себе ужин. Лунная ночь была великолепна, и я долго просидел с туземцами на берегу моря, стараясь дополнить словарь диалекта Андры. При этом мне удалось записать также много слов диалекта островка Сорри, который неодинаков со здешним.
   Туземцам очень нравилось мое желание знать их язык, и они с удовольствием отвечали на мои вопросы.

 []

   1 сентября. Люди Сорри утром собрались в обратный путь. Некоторые из пирог были значительной величины, и знал бы я наверное, что шкипер В. отправится прямо туда, я с удовольствием рискнул бы перебраться в Сорри на одной из пирог; но слову шкипера я уже привык не доверять, и не зная языка Сорри, такое предприятие могло оказаться действительно небезопасным. Когда пироги Сорри ушли, я стал собираться на шкуну. На прощание Кохем и несколько других туземцев сочли своим долгом наделить меня и капитана Б. подарками. Мне была дана свинья и тридцать один кокосовый орех, Б. получил несколько больших рыб и дюжину кокосовых орехов. Дети, как Качу, Аса и другие, все принесли мне по какому-нибудь небольшому подарку. Я также не поскупился и убежден, что они сохранят по мне добрую память. При последних лучах солнца, пользуясь задувшим береговым ветерком, трехмачтовая шкуна "Сади Ф. Кэллер" вышла за риф в открытое море22
  

* * *

  
   4 ноября. Наш курс лежал очень близко от островка Андры, и на этот раз без моей просьбы шкиперу вздумалось заглянуть туда и захватить, если возможно, еще немного трепанга.
   К пяти часам вечера мы бросили якорь на старом месте. Одним из первых явившихся был Кохем. Известие, слышанное нами в Сорри, подтвердилось: островок Андра выдержал набег Салаяу {Значение слова "Салаяу" на диалекте Андры я не мог уяснить; может быть, это название какой-нибудь местности, деревни или острова; быть может, означает, как и "уссия",-- "неприятель" вообще.}, причем из жителей Андры было убито 7 человек, в том числе и Греги, отец Качу. Очень выразительной мимикой Кохем показал, что Греги вместе с другими убитыми был увезен неприятелями и съеден.
   5 ноября. На берегу в деревне, куда я отправился утром, я нашел значительную перемену. Вместо "ум-камаль", который послужил шкиперу для устройства "коптилки", стояли теперь целых три небольших "камаля" рядом. Двери их выходили на песчаный морской берег. Крайний из них, самый отдаленный от деревни, понравился мне по своей чистоте и уединению, почему я и занял переднюю часть его. Я подвесил койку таким образом, что мог видеть все, что происходило на берегу.
   Несколько девочек, от 3 до 12 лет, купались на берегу и, заметив, что я обратил на них внимание, они очень долго занимались23* этим делом: то выходили из воды и ложились на теплый песок, то с криком бегали в воду и барахтались на весьма мелком месте. Температура воды (30° С) и воздуха (31,2° С) делала, разумеется, это препровождение времени весьма приятным, и скоро примеру девочек последовало множество детей обоего пола. Я нарочно не показывался, чтобы не нарушать их забав.
   В деревне я видел одного из пленников, забранных во время недавней схватки жителями Андры. Участь этих людей, как я узнал потом, не особенно завидная. Во всякое время они могут опасаться быть убитыми и съеденными. Им приходится много работать и быть в полной зависимости чуть ли не от каждого жителя деревни, где они находятся в плену23. Мне было указано место, теперь расчищенное, где прежде стояли две хижины, и на несколько пней кокосовых пальм -- все это, как мне объяснили, было делом "Салаяу". Я уговорился с Кохемом и другим туземцем отправиться завтра в деревню Суоу, где, как мне сказали, находится в настоящее время Ахмат, малаец, о котором я уже не раз упоминал. Мне было интересно поговорить с этим человеком, прожившим здесь между туземцами более трех лет, могущим поэтому разъяснить многое, для меня загадочное, а также послужить переводчиком. Имея эту экскурсию в виду, я предпочел вернуться ночевать на шкуну.
   Шкипер потирал себе руки. Результатом сегодняшнего дня была покупка за несколько десятков фунтов обручного железа и несколько фунтов стеклянного бисера не менее тонны трепанга, ценностью, при самом умеренном расчете, не менее 100 фунтов стерлингов.

 []

   6 ноября. Считая поездку в Суоу предприятием довольно рискованным и не желая подвергнуться расспросам и советам, я предпочел не говорить никому из белых на шкуне о моем намерении. На всякий случай, однако, я оставил записку капитану Б., в которой сообщил, куда и зачем я отправлюсь, прося его, в случае моего невозвращения, поддержать шкипера В. в точном исполнении нашего уговора.
   Часов в 9 я отправился на большой остров в пироге Кохема; с нами был также и мой старый знакомый (1876 г.) Подако, житель деревни Суоу. Без приключений пристали мы к пристани деревни Суоу. Я предпочел остаться в пироге, а послать Подако в деревню, находящуюся на холме, и привести Ахмата сейчас же. Не прошло и пяти минут, как Ахмат, который, вероятно, ожидал меня, окруженный толпой жителей Суоу, подошел к пироге. Хотя на нем был костюм туземцев, т. е. простой пояс, но сравнительно с туземцами светлый цвет кожи и отросшие прямые волосы резко отличали его от прочих -- темнокожих и курчавоволосых. Ахмат робко подошел ко мне и сперва не смог ничего сказать (не знаю, от робости ли или возбуждения). Несколько малайских слов, сказанных мною, ободрили его. Он мне ответил, что его содержат здесь вроде пленника и что он желает, если только возможно, отправиться со мною; что это будет, однако же, зависеть от меня, так как туземцы Суоу не отпустят его без выкупа, а что у него ничего нет. Я утешил Ахмата, сказав, что выкуп я заплачу и намерен это сделать сегодня же, не зная наверное, когда шкуна снимется.
   Я пошел затем, сопровождаемый всею толпой, в деревню и расположился в том же "камале", где был три года тому назад. Мне несколько раз пришлось остановить Ахмата, который порывался рассказать мне свои приключения, сказав, что выслушаю его с интересом вечером на шкуне и что он теперь переговорил бы обстоятельно с туземцами и узнал от них, какой выкуп они за него потребуют. Для нас, меня и моих спутников из Андры, жители Суоу приготовили завтрак. Я воспользовался этим временем, чтобы сделать несколько набросков, нарисовал между прочим портрет одной из девочек. Никогда не видев белого, смущение, страх ее при виде меня сделали ее совершенно неподвижною. Она даже боялась моргнуть. Сходство портрета (сделанного при помощи камеры-люциды) вышло поэтому очень удачное. От вернувшегося Ахмата я узнал, что за него требуют, и обещал ему и жителям Суоу вернуться с выкупом за Ахматом к трем часам. Время дня легко объясняется туземцам указанием на приблизительное положение солнца. Я поспешил на шкуну. При прощании Ахмат был очень растроган, чуть не плакал, хотел целовать мне руки и т. п. Он просил меня привезти с собою со шкуны пару старых панталон и какую-нибудь рубашку, потому что, говорил он, ему было бы совестно явиться на шкуну в костюме дикарей.
   Я сдержал слово и, несмотря на усталость, отправился за бывшим пленником, как обещал, к трем часам. Выкуп за него состоял в следующих предметах: большой американский топор, шесть сажен красной бумажной материи, три больших (1/2 м длины) ножа, двенадцать больших кусков железа, пол-кокосовой скорлупы бисеру, 2 ящика спичек. Все это я передал Ахмату, который в свою очередь отдал каждый предмет, один за другим, одному из людей Суоу. "Они поделятся в деревне",-- пояснил мне Ахмат, поспешно переодеваясь в европейские штаны и рубашку. Некоторые из жителей Суоу подошли к нему проститься, потрепали по плечу, сказали несколько слов; Ахмат оказался очень равнодушен, оставляя местность, где провел более трех лет.
   На шкуне я узнал от него несколько интересных подробностей из жизни туземцев (к сожалению, далеко не так много, как ожидал) {Зная, что Ахмат человек неглупый, я был убежден, что смогу получить от него немало сведений о туземцах, с которыми ему пришлось прожить 3 года и 5 месяцев. От него туземцы не скрывались, а в рассказах о них Ахмату не было причины утаивать что-либо или выдумывать. Все сообщаемые ниже заметки о туземцах, узнанные от Ахмата, заслуживают, по моему мнению, полного доверия.} и несколько дополнений к истории жизни тредора О'Хары на островах Андра и кое-что об участи другого тредора, С. Пальди, убитого в деревне Пуби. Начинаю с первых.
   Власть начальников в деревнях островов Адмиралтейства показалась Ахмату очень незначительною и зависела более от личности и характера начальника, чем от его положения. Хотя Ахмат порядочно знал диалект деревни Суоу, но за все время своего пребывания там он не узнал названия (титула) начальника на туземном языке. Что некоторые туземцы пользуются между своими большим авторитетом, чем другие, он часто замечал, но это было более вследствие личных качеств этих некоторых24.
   Людоедство -- явление здесь очень нередкое. Туземцы предпочитают мясо людей свинине. Едят его вареным в пресной воде; тело режется на небольшие куски так, чтобы можно было поместить их в горшки. Внутренности, за исключением мозга, сердца и печени, выбрасывают. Человеческое мясо дается есть женщинам и детям. После стычек привозят на пирогах или приносят убитых издалека с целью есть их. Ахмат уверял меня, что хотя и был очень много раз свидетелем людоедства, но никогда не принимал в нем участия. Туземцы обыкновенно предлагали ему порцию людского мяса, но не сердились на него, когда он отказывался. Черепа, которые нередко бывают выставлены в "ум-камалях", в большинстве случаев принадлежат людям, съеденным в этих "камалях". Пленников, забранных во время набегов, нередко убивают и съедают, иногда после того, как последние прожили несколько месяцев в деревнях. Исключение из этого правила составляют те из пленников, которые сумеют найти себе в деревнях победителей между молодыми девушками жену. Ахмат уверял меня, что туземцы здесь не очень разборчивы, какими средствами или каким образом добывают человеческое мясо. Он рассказал мне случай, которого он сам был свидетелем.
   Несколько недель до первого прихода шкуны "Сади Ф. Каллер" в порт Андра (т. е. в августе этого года), во время отлива, когда все рифы были оголены, из деревни Суоу, находящейся на высоком мысу, была замечена девушка, собиравшая там морских животных. Никто из жителей Суоу, обративших на нее внимание, не признал ее за живущую в соседних береговых деревнях, а некоторые подробности ее костюма и украшений свидетельствовали, что она принадлежит к одной из горных деревень. Все же горные деревни находятся на большом острову во враждебных отношениях к жителям береговых. Это обстоятельство решило участь девочки. С общего согласия один из жителей Суоу отправился за легкой добычей. Ахмат, понимавший, в чем дело, остался смотреть, что будет. С выступа скалы, покрытого зеленью, можно было все видеть, что происходит на рифе, и не быть замеченным оттуда.
   Житель Суоу выехал в пироге один, как бы на рыбную ловлю. Девочка, хотя и заметила его, но не испугалась и продолжала собирать раковины. Охотник, обогнув риф, чтобы сделать бегство его добычи невозможным, вышел на риф и стал мало-помалу приближаться к неосторожной, не подозревавшей ничего девочке. Подойдя к ней, он схватил ее поперек тела и скорыми шагами направился к своей пироге. Добравшись туда, он с силой бросил несчастную на острые кораллы спиной вниз. Пока она была еще ошеломлена от падения, ушибов и боли, людоед хладнокровно перерезал ей горло небольшим европейским ножом и здесь же на рифе принялся за распластание своей добычи. Ахмат видел затем, как ее принесли в деревню. Все внутренности были вынуты, но тело, помимо длинного разреза вдоль linea alba и нескольких ран на спине от ушибов, было цело. Оно принадлежало девочке лет четырнадцати или пятнадцати. "Я бы взял ее себе в жены,-- добавил Ахмат,-- а не съел бы ее". Не так думали люди Суоу: жена достанется одному, между тем как все жители деревни получили, вероятно, по крайней мере по кусочку от сваренной девочки. Этот пример людоедства, по словам Ахмата, в Суоу не считается ничем особенным. Неосторожные женщины и неопытные дети горных деревень нередко достаются легкою добычею жителей береговых деревень или побережных островков.
   Многоженство. По словам Ахмата, у весьма немногих туземцев более пяти жен, у большинства их две, нередко -- одна. Особенной покупки женщин в жены не существует -- это дело соглашения с родственниками. Все жены, хотя бы их было и пять, живут в одной хижине {Приведу здесь несколько строк из моего дневника 1876 г. "В одной из хижин я застал четырех молодых женщин, из которых две нянчились с грудными детьми, а две были беременны. Пригласивший меня в эту хижину туземец, еще очень молодой человек, представил мне этих женщих как своих жен. Я не сейчас понял, что человек по своей воле может жить в хижине, которая состоит из одной комнаты, с четырьмя женщинами и их детьми; хозяин же, полагая, что я сомневаюсь в том, что эти женщины его жены, повторил, поочередно подходя к каждой из них, ту же мимику, весьма недвусмысленную, которая стала причиной общей веселости женщин. Скоро вошла в хижину еще пятая женщина -- мать хозяина или одной из его супруг -- она жила также в этой хижине" (Известия ИРГО. 1878. Т. XIV. Вып. 5. С. 31). <Страница неточна; правильно: 439. См. наст. том, с. 127>.}. Когда мужчина берет себе новую жену, то он уводит ее на несколько дней с собою в лес, оставаясь иногда там недели две и более. Потом парочка возвращается домой, и новой жене приходится знакомиться со старыми. Без побоев и брани не обходится.
   Сначала, когда Ахмат только что появился между туземцами, когда имел еще достаточно вещей разного рода, нравившихся туземцам, он был встречаем по деревням с большим почетом: везде его кормили исключительным образом и, когда он отправлялся спать, клали около него по обе стороны молодых девушек, до которых он, с его стороны, однако же, не должен был прикасаться. При малейшей фамильярности с его стороны они с криком убегали. Я узнал также от Ахмата, что девушки при наступлении зрелости и женщины после родов носят здесь специальный костюм из "кадьяна", вид которого меня так изумил при посещении деревни Пургасси {См. первую часть: Островок Андра <см. выше, с. 260>.}.
   "Руен-римат" -- кость, украшенная перьями крыльев орла (Pandion spec.?), замеченная мною уже в первое мое пребывание на островах Адмиралтейства в 1876 г., оставалась для меня проблематическим украшением {В моем письме имп. Русскому географическому обществу о путешествиях 1876 г. о руен-римат находится следующее замечание: "Я заметил у многих пожилых людей аппарат, которого значение осталось для меня темным; он состоял из пучка тонких ветвей, на которых засохшие листья были сохранены; эта метелка имела рукоятку из верхней части человеческого humerus. Эту метелку туземцы носили на шнурке вокруг шеи, так что она болталась у них то на груди, то на спине. Я не узнал, для чего она служит, заметил только, что туземцы неохотно с нею расстаются" <см. наст. том, с. 105>.}. Профессор Мозелей, также описавший ее {Н. N. Moseley. Op. cit. P. 22.}, называет его просто общим названием "charm"24*. Значение руен-римат было уяснено для меня Ахматом. Руен-римат не что иное, как кость (обыкновенно humerus) отца или дяди, и носится только теми из туземцев, отец или дядя которых был начальником или известным почему-либо человеком. Иногда случается, что туземец носит два таких руен-римат, что значит, что не только отец, но и дед его был значительный человек, всеми признанный за такого; одним словом, руен-римат -- род вещественного знака хорошего происхождения, род патента на дворянство. Руен-римат носится только при особенных случаях, и Ахмату несколько раз случалось видеть, как носителям этого знака предоставлялись особенные преимущества.
   Раз, например, Ахмат был свидетелем следующего случая. В Суоу пришло несколько гостей из соседней береговой деревни. Между ними находился один туземец, державший себя очень важно и на спине у которого болтались два руен-римат. После обычного угощения, когда гости собирались уходить, им были поднесены жителями деревни Суоу, сообразно общему папуасам обычаю, подарки. Эти подарки состояли, во-первых, из свертка недоеденного угощения {Каждому гостю на островах Меланезии подносится при угощении большое деревянное блюдо с едой, которой обыкновенно так много, что за один раз одному человеку невозможно съесть более 1/5 или 1/4 поднесенного. Все недоеденное связывается после угощения в свежие листья (хлебного дерева, банана и т. п.) и отдается гостю со словами: "на дорогу", или "съешь потом", или "дашь детям", или что-нибудь в этом роде.}, а затем из нескольких предметов, которые не составляют редкости в деревне Суоу, но не встречаются в таком изобилии {Каждая деревня производит обыкновенно что-нибудь с избытком: в одной делаются, например, горшки, в другой растет много арековых пальм, третья богата красною охрою, четвертая -- съедомою землею и т. п. В каждой деревне гостям при уходе подносятся по горшку, по нескольку связок орехов арековой пальмы, охра и т. д., одним словом, то, что находится в ней в изобилии.} в деревне посетителей. Все гости молча приняли подарки, но важный человек с двумя руен-римат насупился и, отложив подле себя подарки, начал речь, в которой высказал мнение, что подарки эти достаточны были бы для простого человека, но не для него. Перекинув оба руен-римат себе на грудь, он указал на один из них, требуя прибавки подарков. Их принесли. Он этим, однако же, не удовольствовался и, показывая на другой руен-римат, потребовал: "И для этого". И это было исполнено как что-то должное. Ахмат уверял меня, что туземцы, обладатели руен-римат, очень нередко прибегают к подобным вышеописанным мерам или основывают свои права на что-нибудь простым указанием на руен-римат.
   В последние годы туземцы, заметив желание европейских тредоров, собирающих этнологические коллекции, приобретать экземпляры руен-римат, прибегли к подделке настоящих. В некоторых случаях они просто делают их из куска дерева, вырезывая его в виде кости или вставляя между перьями какую-нибудь человеческую кость (не humerus), иногда даже птичью.
   Правосудие. По словам Ахмата, если кто убит или что украдено, третье лицо не вмешивается. Обиженный или обиженные мстят, как могут. Если кто открыл что-нибудь у него украденное в хижине соседа, то он берет свое и отправляется в "ум-камаль" бить в "мраль". Если вор молчит -- делу конец; если произойдет драка и один убит -- посторонние не вмешиваются.
   О своей жизни между туземцами Ахмат сказал, что хотя ни разу туземцы не покушались убить его, но что он никогда не чувствовал себя вполне безопасным между ними. Одно казалось ему верным, что его не убьют из-за желания съесть его, так как он не раз слышал от туземцев выражение отвращения есть мясо светлого человека. Ему много раз предлагали жен, обещая в таком случае построить для него отдельную хижину. Но все предлагаемые женщины были стары, и это обстоятельство заставляло Ахмата отказываться. Лишних молодых девушек в Суоу не было или туземцы берегли их для себя. Он обыкновенно жил в одном из ум-камаль и не может вообще жаловаться, что с ним туземцы обращались нехорошо.
   О тредоре О'Хара Ахмат рассказал мне многое, что объясняет плачевную участь этого человека. По уходе шкуны "Sea Bird" О'Хара, которому, как и другим тредорам, был оставлен небольшой запас красного вина и брэнди, находился почти ежедневно в полупьяном состоянии и нередко в положении полной невменяемости. Разумеется, такое состояние не могло поставить этого человека высоко в глазах туземцев. От полной фамильярности туземцы мало-помалу перешли к самым нахальным требованиям. Смотря по состоянию, в котором находился О'Хара, он то упрямо отказывался от исполнения желаний туземцев, то, смеясь, раздавал им больше, чем требовали. Хижина его была днем, а иногда и ночью полна народу. В одно прекрасное утро, наконец, полутрезвый О'Хара отправился купаться в море, оставив в хижине и около нее множество туземцев. Когда он вышел из воды, ему представилось зрелище общего разграбления его имущества: без всякой церемонии, как бы не видя его, туземцы вытаскивали ящики с товаром и каждый брал, что хотел. Когда О'Хара вздумал что-то сказать, несколько туземцев, схватив копья, так серьезно пригрозили ему, что он не стал далее препятствовать. У него было взято положительно все, и, если бы не нашелся между туземцами действительно добрый человек, который сжалился над ограбленным, О'Хара остался бы без крова и пищи. Я поспешил узнать имя этого доброго туземца, приютившего О'Хару, намереваясь познакомиться с ним и дать ему несколько подарков. "Его имя Мана-Салаяу,-- ответил Ахмат,-- он совсем старый человек и живет один; жены его умерли, а дети уже все взрослые. Приютить, кормить и поить О'Хара старику не было никакой выгоды; напротив, над ним смеялись, иногда даже ругали за О'Хару",-- прибавил Ахмат.
   Так и между людоедами встречаются сострадательные люди.
   Об участи Пальди от Ахмата узнал я следующее. Немного месяцев (три или четыре) по уходе шкуны "Sea Bird" до деревни Суоу дошла молва, что белый, оставленный судном в деревне Пуби на южном берегу большого острова, был убит и все вещи его забраны туземцами. Защищался ли Пальди перед смертью или был убит во сне, Ахмат не слыхал, знает только, что, когда труп его был раздет и хотели приступить к приготовлению из него разных кушаний, никто не захотел его есть. Тогда голова его была отрезана для сохранения как трофей в "камале", а тело, изрезанное на куски, сложено в пирогу, отвезено и брошено в море на съедение рыбам. Эту историю Ахмат слыхал несколько раз и не сомневался в ее верности {*}.
   {* При этом рассказе мне вспоминался разговор с Пальди накануне ухода шкуны "Sea Bird" с рейда у деревни Пуби, где последний остался, а потом был убит. Разговор был приблизительно следующий:
   -- Что вы думаете о моем новом местожительстве, о решении жить здесь между дикими и вероятном результате этого плана? Прошу очень сказать мне совершенно откровенно! -- обратился ко мне Пальди.
   -- Зачем мне вас разочаровывать? -- ответил я.-- Мои слова будут лишними, так как вы решились остаться здесь.
   Пальди стал настоятельно просить сказать, что я думаю.
   -- Если вам жизнь дорога, если вы когда-нибудь надеетесь жениться на вашей возлюбленной, о которой вы как-то мне говорили, то, по моему мнению, не оставайтесь здесь! -- были мои слова.
   -- Это почему? -- вскричал Пальди.
   -- Потому что вы проживете здесь месяц, может быть два, а возможно также только день или другой по уходе шкуны.
   -- Что же вы думаете, меня убьют туземцы? -- спросил Пальди недоверчиво.
   -- Да,-- ответил я решительно.
   -- Отчего же убьют меня?... Вас же не убили папуасы на Берегу Маклая! Почему же убьют меня? Вы же ужились с туземцами Новой Гвинеи! Разве люди здесь другие?-- стал спрашивать Пальди каким-то обиженным тоном, в котором слышались также досада и недоверие.-- Вам же удалось, отчего это не может удасться другому? -- добавил он.
   -- Причин тому много. Лучше прекратим этот разговор,-- возразил я.
   Пальди, однако же, настаивал, чтобы я договорил, что начал. Он был прав, почему я продолжал.
   -- Ставные причины следующие: вы -- горячекровный житель юга, я -- северянин. Вы считаете вашим другом и помощником, вашею силою ваш револьвер; моя же сила на Берегу Маклая было хорошее и справедливое обращение с туземцами; револьвер же мне никогда не казался там нужным инструментом. Вы хотите, чтобы туземцы вас боялись благодаря револьверу и ружью; я же добивался и добился их доверия и дружбы. Вот главнейшие различия наших воззрений относительно обращения с туземцами. Есть еще второстепенные причины трудности вашего успеха; вот одна: вы остаетесь жить в самой деревне туземцев, не зная ни их языка, ни их обычаев; не думаете ли вы, что вы будете для них скоро "как бельмо в глазу", от которого они постараются избавиться? Оставаясь в Новой Гвинее, я поселился в лесу, в местности, до меня никем не занятой, на которую никто до моего прибытия не предъявлял ни прав, ни притязаний, построил себе хижину в одной миле от одной и двух милях от другой деревни... Есть еще одна серьезная причина трудности вашего успеха: все туземцы, при которых были перевезены вещи ваши со шкуны, знают, какие сокровища, по их мнению, будут находиться в вашей хижине; думаете вы, никому из них не придет мысль, что одним удачным ударом пущеного копья все эти сокровища могут сделаться их? Вы скажете: не очень вероятно, чтобы первое пущеное копье попало бы в цель, что ваш револьвер положит нахала на месте, заставит остальных разбежаться! Согласен, верю даже, что, будучи, как вы говорите, хорошим стрелком, вы положите не одного, а шестерых на месте, что каждая пуля найдет своего человека. Тем хуже для вас. Все разбегутся, но вы прибавите к желанию завладеть вашими сокровищами еще чувство, даже долг (обязательный у туземцев) мести!... Но довольно, хотя это далеко не все, что можно бы сказать. Но я сказал нарочно более, чем хотел сперва, думая, время еще есть, и вы можете переменить ваше решение.
   Хотя мои слова заставили, кажется, Пальди очень призадуматься, но он остался в Пуби.
   Убийство его показало, что я был прав; как долго он прожил, как я уже сказал выше, мне не удалось узнать; смерть его в глазах туземцев была блистательно отомщена белыми, так как шкипер X. положил на месте 50 или 60 человек...}
   На мои вопросы, есть ли между южными и северными берегами Большого острова постоянное прямое сообщение и есть ли внутри острова деревни, было отвечено Ахматом, что он слыхал положительно, что такого сообщения не существует; для того чтобы из Суоу прямо попасть на южный берег, приходится перебраться через значительное пространство соленой воды, род большого озера. Сообщение, однако же, существует вдоль берега или где-то через остров, но весьма непрямым путем.
   7 ноября. Отправился с Ахматом на островок Андру, чтобы отыскать туземцев Пакау и Мана-Салаяу, которым О'Хара главным образом обязан своею жизнью и некоторым комфортом во время пребывания здесь. Обоим я дал по нескольку подарков и при помощи Ахмата, который служил переводчиком, объяснил, что даю эти вещи им как друзьям О'Хары. Старик Мана-Салаяу очень расчувствовался, даже заплакал.
   Мне хотелось узнать, чем натирают корзины, здесь называемые "кур", чтобы обратить их в непромокаемые сосуды. При помощи Ахмата туземцы хорошо поняли, что я желаю знать, но заявили, что "апис" (растение какое-то) растет только на большом острове.
   Проходя через деревню Андра мимо новых хижин и припоминая ночное приключение 27 августа (несостоявшееся нападение "уссия"), мне вздумалось спросить Ахмата, знает ли он что-нибудь о нем. "Как же! Все деревни кругом много говорили о нападении на туан {"Туан" -- по-малайски значит господин.} Маклай и людей со шкуны, живущих на берегу. Некоторые хотели даже попытаться завладеть и шкуной; предлагали и мне присоединиться в этом случае к ним",--сказал Ахмат.-- "Отчего же это все не состоялось?" -- спросил я.-- "Да оттого,-- ответил Ахмат,-- что все боялись европейских ружей, которых, говорят, на шкуне много; а жители Андры боялись, что туан Маклай не сжег бы их деревни".
   8 ноября. Шкипер В. послал шлюпку с тредором к деревне Суоу скупить там кокосовое масло. Я воспользовался этим случаем, чтобы снова побывать там, надеясь с Ахматом как переводчиком разузнать о многих меня интересующих вопросах по антропологии и этнологии. Ахмат, между прочим, сказал мне, что в "ум-камале", где меня принимали, сохраняется 5 черепов жителей большого острова и что туземцы за несколько кусков железа отдадут их мне. Такую краниологическую добычу несомненно верного происхождения не следовало упускать.
   Добравшись в деревню, я сейчас же захотел видеть эти черепа. Сперва туземцы немного церемонились, но показанные большие куски железа очень оживили их, и все пять черепов были положены к моим ногам. Через Ахмата я спросил туземцев, указывая на первый попавшийся череп, кому принадлежал он. Взглянув на него внимательно, один из присутствующих ответил: "Камаль Ругуль" (человек из деревни Ругуль); другой был из Рембат, третий -- из Терлоу, а четвертый и пятый -- из Терлут (все эти деревни находятся на северо-восточном берегу большого острова). Каждый из черепов имел кое-какие особенности, так что туземцы, вероятно, не ошибались, обозначая их. Все черепа были совершенно черны от копоти. Ахмат дополнил историю происхождения их, сказав, что эти пять человек уже мертвыми были привезены в Суоу и все съедены в этом же камале.
   Я вспомнил о растении апис, употребляемом при выделке так называемых "кур". Ахмат отрядил двух мальчиков принести мне из леса листья, цветы и плоды апис. Немного погодя я получил желаемое, за исключением цветов. Один из туземцев принес в камаль плотно сплетенную корзину -- будущий "кур". Взяв один из плодов апис и сдернув ногтями довольно плотную кожу с одной стороны, он принялся натирать корзину мякотью плода. Последняя очень волокниста, но довольно сочна. Сок этот, проникая в скважины плетения, быстро застывал, так что через некоторое время дно корзины, несколько раз смазанное соком апис, сделалось непромокаемым. На одну небольшую корзину требуется несколько плодов апис, потому что внутри плода находится большое зерно. Апис формою и величиною напомнило мне манго (Mangifera indica) {}Сохраненные плоды и листья апис я препроводил, при возвращении в Австралию, известному ботанику, барону Ф. Мюллеру в Мельбурне, прося его определить растение, от чего другие ботаники, к которым я обращался, за отсутствием цветка отказывались. Громадное знакомство с туземной флорой этой части света (Австралии и островов Тихого океана) барона Мюллера делало исполнение моей просьбы возможным. Определение аписа в систематическом отношении на этот раз, однако же, не состоялось. Письмо мое было получено г. Мюллером, но приложенные образчики листьев и плода каким-то образом были затеряны в ботаническом музее в Мельбурне. Я полагаю, что апис может оказаться важным и для европейской мануфактуры. Ахмат натер, по моему желанию, мои парусинные штиблеты соком апис -- они стали непромокаемы, остались мягкими, и я их проносил года два или даже более., почему я захотел узнать, едят ли апис, на что туземцы, делая разные гримасы, как бы съев что-то очень кислое и невкусное, отвечали: "Пый" (Нет!). Мне были показаны кур разной величины и формы, и Ахмат уверял меня, что для холодной воды эти сосуды могут быть употребляемы долго, даже несколько лет, если покрывать их новыми слоями сока апис.
   Выйдя на площадку, я заметил некоторое оживление у входа в одну из хижин. В ней я увидел лежащую на циновке мертвую женщину, около которой несколько баб голосили. Никаких плясок не было. Ахмат сказал мне, что пляшут только вокруг покойников-мужчин; при смерти женщин ближайшие родственники, вымазавшись черным, а иногда и белым красильным веществом {Перекисью марганца (пиролюзитом), глиною или пеплом.}, только причитают и воют, сидя вокруг покойницы, которую затем зарывают близ хижины. От трупа сильно пахло, почему я не остался долго в хижине. Не дошел я <еще> до "камаля", как меня и моих провожатых обогнали несколько мужчин странного вида. Все тело их было вымазано белою глиною, даже головы были смазаны ею. На них не было никаких украшений, и костюм их состоял единственно из раковины Ovula ovum. Быстро пройдя мимо нас, они вошли в камаль, где стали бить в мраль. Они то же повторили и в другом камале и, наконец, направились в хижину покойницы, которая приходилась им родственницею. Эти вымазанные белым люди были жители другой деревни и пришли, чтобы присутствовать при похоронах умершей.
   Проходя мимо хижины моего старого приятеля (1876 г.) Подако, я не узнал его, потому что ему явилась фантазия выбрить себе всю голову, за исключение узкой полоски волос на затылке. Мне пришли сказать, что шлюпка, на которой я приехал, скоро отвалит, так как все кокосовое масло в деревне скуплено тредором. Собрав мои покупки, которыми нагрузил Ахмата, я спустился к пристани и нашел в шлюпке, кроме полного бочонка кокосового масла, несколько бамбуков, наполненных им. По отзывам Ахмата туземцы здесь не умеют приготовлять его. Хотя это делается здесь, но не с помощью гниения, а кипячения.
   9 ноября. Ночью и утром шел сильнейший дождь, почему я остался на шкуне. Торг трепангом продолжался, но последний оказался уже мелким; шкипер неохотно его брал, уговаривая туземцев привозить ему крупного.
   У одного из жителей Андры, приехавших на шкуну, я заметил привешенные к его орежелью из собачьих зубов несколько характерных бус, употребляемых на островах Пелау как деньги {См. мои письма с архипелага Пелау, напечатанные в "Известиях ИРГО", 1878. Т. XIV <см. т. 3 наст. изд.>.}. Каким образом они попали сюда, был бы хитрый вопрос для этнолога, малознакомого с новейшей историей островов Адмиралтейства. Эти бусы довольно редки и на островах Пелау, и туземцы там только при крайней нужде расстаются с ними. Здесь же человек, украсившийся ими, не придавал им особенного значения. Загадка уяснилась для меня простым образом. Ахмат сказал мне, что эти бусы были найдены между вещами О'Хары.
   Это наглядный пример, указывающий, как следует быть осторожным при рассмотрении этнологических коллекций островов Тихого океана {"Сепа", который войдет, вероятно, здесь в употребление, представляет другой пример этого же рода <в "Северном вестнике": Употребление "сепа">.}. Вкус туземцев, на одной ступени развития, относительно украшений будучи довольно сходным, имеет следствием, что туземцам одних островов нравятся туземные украшения жителей других гораздо более, чем европейские произведения {Я много раз убеждался в этом же на Берегу Маклая в Новой Гвинее, где предметы моей этнологической коллекции, собранные на других островах, очень ценились туземцами, гораздо более, чем европейские бусы, бисер и т. п.}. Этим обстоятельством шкипера торговых шкун и тредоры давно уже воспользовались, скупая на одних группах разные туземные украшения для меновой торговли на других островах.
   Не подумав о возможности такого обстоятельства, член какой-нибудь ученой экспедиции, заходящий на военном судне на несколько дней на какую-нибудь группу, мимолетный путешественник, попадающий на несколько часов на какой-нибудь остров, видя одинаковые украшения, может быть очень характерные, в обеих местностях, иногда очень отдаленных, невольно приходит к разным гипотезам о тождестве рас, сношениях между островами и т. д. Только продолжительное пребывание в одной местности, знакомство с языком, а иногда просто случай могут оградить путешественника-этнолога от подобных "невольных" ошибок.
  
   1* Одна из серьезнейших задач нашего времени состоит в том, чтобы как можно точнее установить особенности еще существующих естественных народов, тщательно собрать все сохраняющиеся остатки их культуры и оставить потомкам, которые вскоре будут лишены этого средства исследования, литературу, которая сохранит источники для сравнительной науки о человеке богаче и полнее, чем это сделала для нас классическая литература (Рудольф Вирхов).
   2* Ласточка (англ.).
   3* Исследование (франц.).
   4* Надежда (франц.).
   5* Неточность: д'Антркасто был адмиралом.
   6* Неточность; правильно: в мае 1876 г., т. е. спустя год после экспедиции "Челленджера". См. наст. том, с. 124--125.
   7* В "Северном вестнике": Я прожил.
   8* Неточность; правильно: в 1876 г.
   9* За неимением лучшего (франц.).
   10* Неточность; правильно: в 1876 г.
   11* Неточность; правильно: в 1876 г.
   12* Неточность; правильно: в 1876 г.
   13* В "Северном вестнике": я повязывал, поверх локтя, обыкновенно носимого туземцами плетеного браслета.
   14* Сладостное ничегонеделание (итал.).
   15* В "Северном вестнике": т. е. "большая хижина".
   16* В "Северном вестнике": Ovulum ovum.
   17* В "Северном вестнике": перешел.
   18* Неточность; правильно: в 1876 г.
   19* В "Северном вестнике": не потушил.
   20* Пожеланий (лат.).
   21* См. наст. том, с. 202.
   22* В "Северном вестнике": между о. Герцога Йокгского существует довольно правильное почтовое сношение с Куктауном в Австралии.
   24* В "Северном вестнике": занялись.
   25* Амулет (англ.).
  

Посещение острова Сорри

17--24 октября 1879 г.

  
   17 октября. Несмотря на значительное расстояние (около 11 миль) от о. Сорри, полдюжины пирог прибыли к шкуне, которая лавировала с трепангом. На одной из пирог я заметил небольшую акулу, которую приобрел; это был [...]1*. Между прибывшими я увидал многих, которые приезжали на островок Андру. Громадные зубы одного были очень замечательны. Когда лицо было совершенно спокойно, зубы торчали между губами, когда же он улыбался, размеры зубов казались положительно невероятными. Мне не удалось привлечь этого человека на палубу. Заметив, что я обратил на него особенное внимание, он никак не хотел выйти из своей пироги. Я его оставил в покое при виде трех людей, очень отличных от остальных туземцев островов Адмиралтейства. Поглядев на них, мне нетрудно было заметить их сходство с жителями архипелага Ниниго.
   Подойдя к ним и только назвав имя их родины, как двое из них, ударяя себя рукою в грудь, стали повторять: "Ниниго, камаль Ниниго" (человек с Ниниго), третий сказал, что он туземец островов Луб. Вероятно, все они в пироге были занесены ветром или течением сюда. Как давно это было, мне не удалось узнать. Они казались знающими хорошо здешний язык, и с ними обращались здешние туземцы хорошо.
   При маловетрии шкуна плохо подвигалась. Мы проходили, идя с запада, мимо островков порта Нарес. Я стал спрашивать туземные названия. О. Д'Антркасто (английских карт) туземцы называют Пелланган1 [...]2*. Было уже темно, когда пироги, одна за другой, отвалили от шкуны.

 []

 []

   18 октября. Утром перебывало на шкуне много туземцев, и когда мы бросили якорь у входа [...]3*, я стал собираться на берег. Одному из туземцев, физиономия которого мне понравилась, по имени Каду, я дал позавтракать (бисквит, вареного риса с сахаром и банан), а затем предложил ему ехать с ним в Сорри, который находился по крайней мере в 2 1/2 милях от нашего якорного места. Захватив необходимое, чтобы провести ночь в деревне, я спустился в пирогу Каду, которому, очевидно, понравилось мое доверие к нему. Всем встречающимся пирогам мои спутники сочли нужным объявлять мое имя и известие, что я отправляюсь жить в Сорри.
   Островок Сорри немного больше островка Андры, и на нем живут, кажется, значительно больше людей, чем на последнем. Как и там, хижины разбросаны группами. Мы подъехали к одной, более значительной, которую туземцы называют здесь Совай. В этом месте недалеко от берега находились несколько изгородей; то были род акварий, где сохранялись черепахи живыми. Пирога была вытащена на берег близ площадки, представляющей центр деревни Совай. Хижины были очень скучены. Только перед ум-камаль, который здесь называется "ум-каман", было оставлено больше места кругом. Семейные хижины были большею частью обнесены забором.
   Поручив мои вещи Каду, я отправился в сопровождении нескольких человек по тропинке осматривать другие части острова. Побывал4* в двух деревнях, в которых не нашел ничего особенного, кроме выделки ожерельев, так называемого здесь "соуль"2, а в другой мне повстречалась какая-то больная (вероятно, страдавшая лепрой) с закрытым листьями лицом. При моем приближении сопровождавшие меня люди прогнали ее, говоря при этом, что она "релан" (нехороший), и затыкая себе нос, старались объяснить, что от нее пахнет. Мне хотелось посмотреть ее ближе, но окружающие не допустили этого, повторяя: "релан, релан".
   У одной хижины молодая женщина весьма странным образом укачивала ребенка. Последний находился в мешке, которого снурок обхватывал лоб женщины, а сам лежал на спине. Мешок был просторный, так что несколькомесячному ребенку, лежащему на дне его, места было довольно. Тело ребенка приходилось как раз над задним фартуком женщины. Убаюкивание состояло в том, что мать, придерживаясь одной рукой за изгородь, раскачивала среднюю часть тела, надеясь толчками усыпить свое кричащее чадо. Это ей действительно удалось, но только при самой усиленной гимнастике. Забыв захватить с собою конденсированное молоко (мою главную пищу в настоящее время), я ничего не мог найти в деревне, чтобы поесть. Таро, вареный и печеный в золе, я не мог тронуть, достаточно спелых бананов не нашлось, полусырые не годились. Пришлось удовольствоваться несколькими глотками воды кокосового ореха и лечь голодным на "кэяу" (род широкой скамьи).
   19 октября. Проспал5* очень скверно, так как циновка, покрывавшая кушетку, не делала досок ее более мягкими, а задние перекладины ее представляли довольно неудобную подушку. Первым делом надо было подумать о лучшем помещении, и, осмотрев деревню, я остановился на небольшой хижине рода небольшого камана и решил переселиться туда. Пришлось отправиться на шкуну за вещами, и к вечеру я устроился довольно удобно в моем новом помещении. Все туземцы были очень заняты варкою трепанга и устройством коптилки. Заметил, между прочим, очень рослого туземца, который с сознанием собственного достоинства позволил себя смерить. Он оказался 1765 мм вышины. Мой приятель Каду только немногим ниже его. Видел вчера, проходя по деревням, несколько крупных экземпляров женщин, но они убежали при моем приближении.
   20 октября. Ходил на охоту, чтобы добыть несколько свежей провизии. Голубей, как на о. Андра, здесь много. Мне попались два экземпляра голубя [...]6* Очень толковый мальчишка лет двенадцати по имени Варай сопровождал меня на охоту. Проходя мимо окруженного плетнем места позади деревни, я захотел знать, для чего оно. Варай стал показывать на резанье горла, но я не мог добиться, кого здесь режут -- людей или свиней. Суп, сваренный мной из голубей, оказался очень хорошим, несмотря на то, что пришлось есть его без соли: забыл захватить ее на шкуне. Но прожив в Новой Гвинее целых десять месяцев без нее, это обстоятельство не уменьшило мой аппетит. В продолжение дня я сделал несколько рисунков, смерил несколько голов и выучился нескольким словам здешнего диалекта. Перед заходом солнца пролежал с полчаса в море, наслаждаясь теплотою воды и воздуха. Никого из белых со шкуны целый день не видал и радуюсь, что устроился почти вне деревни.
   21 октября. В одной из хижин недалеко от моей всю ночь плакали и выли две или три женщины, иногда слышен был голос и мужчины. Я думал, что кто-нибудь умер или умирает. Утром, однако же, узнал, что причиной этого вытья была случайная смерть свиньи, принадлежавшей хозяевам. Здесь, как и в Новой Гвинее, женщины нередко вскармливают поросят собственным молоком, которое обстоятельство может отчасти служить поводом большой нежности женщин к свиньям, вскормленным таким образом.
   Отправился рисовать фигуры у входа в каман деревни Совай. Одна изображала мужчину, другая -- женщину; обе были почти что в рост человека и довольно примитивно вырезаны из дерева. Около мужской фигуры на небольшой подставке лежал череп с шапкою обстриженных волос. Обе фигуры, которые назывались: мужчина -- Нянро, женщина -- Нидитан, были изображения двух неприятелей, убитых и съеденных при постройке этого камана. Череп и волосы принадлежали Нинро. На обеих фигурах была изображена татуировка, на женщине очень полная. Эти фигуры описаны профессором Мауслей3.
   Что фигуры, описанные экспедицией "Челленджера" и виденные мною, несомненно те же самые, доказывается описанием подробностей, из которых некоторые довольно характеристичны, например изображение рыбы между ногами женщины.
   Другие два камана не имели фигур у входа, зато один из столбов внутри был покрыт обильною резьбою. Осмотрев основательно все хижины деревни, я пришел к заключению, что туземцы здесь проявляют значительную самостоятельность в постройке и внутреннем устройстве своих жилищ, они <не> слепо следуют обычаю. Постройка семейных хижин (так называемых ум) гораздо разнообразнее, чем устройство каманов.
   Пребывание европейского судна и постоянные торговые сношения с ним значительно изменяют образ жизни туземцев, так что наблюдение обычаев и характера их делается весьма нелегким. Одну общую черту легко, однако ж, заметить: что туземцы здесь очень склонны к торгу и проявляют при этом значительную ловкость и большое корыстолюбие.
   Мне хотелось составить словарь диалекта Сорри, который немало отличается от диалекта островка Андры. Найдя подходящего человека, я стал записывать слова, но ему не сиделось, он, видимо, желал избавиться от меня. Подумав, что, может быть, работа ему более понравится, если она окажется не даровая, я начал отсыпать ему немного бисеру за каждый десяток слов. Он превратился в очень внимательного и терпеливого учителя. Диалект островка Сорри оказался значительно схожим с диалектом архипелага Луб; к последнему он подходит даже ближе, чем к диалекту островка Андры.

 []

 []

   22 октября. При самом рассвете, лежа еще на моей постели, я заметил женщину, вышедшую из-за кустов с большой пачкой листьев. Оглядываясь кругом, она вырыла в песке небольшую ямку и, оставив себе только два или три листика этого перечного растения, положила остальные в ямку и сравняла песок. Оглянувшись еще, не видал ли ее кто-нибудь, она направилась в деревню.
   Этот примитивный способ сохранения собственности встречается нередко (как я слыхал потом) на островах Адмиралтейства. Между женщинами здесь встречаются некоторые, гораздо тщательнее татуированные, чем в других виденных мною местностях этой группы, хотя татуировка совершенно одинакова, как и там (те же небольшие надрезы осколком обсидиана), но расположение рисунка на теле гораздо симметричнее. Мне удалось нарисовать татуировку девушки лет двадцати.
   Вечером пришла пирога с островка Бонен и привезла известие, что неприятели напали на жителей островка Андры и убили из последних человек десять, которых увезли с собою и съели.
   23 октября. Здешние жители не находятся в настоящее время в хороших отношениях с туземцами о. Пелланган (о. Д'Антркасто на английской карте), почему мне невозможно было найти здесь пироги отправиться на островок Пелланган, шкипер же не мог уделить несколько человек экипажа шкуны, так как все были заняты копчением трепанга. Пришлось отложить этот план.
   Сегодня произошла ссора между туземцами и тредорами, которым первые просто предложили забрать весь трепанг из временной коптилки на берегу и отправить на шкуну. Шкипер В. был настолько благоразумен, что не стал настаивать и решил собираться в путь. С четырех часов шел проливной дождь, так что все туземцы, как и я, сидели по хижинам.

 []

   24 октября. Мне удалось, наконец, заманить к себе туземца с громадными зубами. Я не только смерил и осмотрел их, но и нарисовал рот этого человека en face7* и в профиль. Приложенные рисунки и размеры делают длинное описание лишним. Этот образчик [...]8* окончательно убедил меня, что мы имеем дело здесь не с увеличением собственно зубов, а с чрезмерным отложением конкремента, особенного рода винного камня. Жевание бетеля находится в прямой связи с этою аномалиею. Здесь жуют куски ореха арековой пальмы, как обыкновенно, с негашеной известью, но кроме листьев бетеля, нередко жуют также обрезки корня Piper. О пропорции каждой составной части я, к сожалению, не могу дать точных сведений. Она, мне кажется, главным образом зависит от вкуса потребителя. Некоторые из туземцев жуют бетель здесь не в меру; весь день они, кажется, заняты этим жеванием. Заслуживает интереса, что, когда европейцы в первый раз познакомились с жителями островов Адмиралтейства, жевание бетеля не было во всеобщем употреблении, только начальники предавались ему. Не будучи знакомыми с употреблением кавы, не познакомившись еще нц с табаком, ни со спиртными напитками, единственное наркотическое вещество, с которым туземцы знакомы, есть жевание бетеля.
  
   1* В рукописи оставлено место для латинского названия.
   2* Далее в рукописи было: Сорри. Острова у [...] туземцы называют Самеси, прибавляя к этому имени слово "уссия".
   3* В рукописи пропуск.
   4* В рукописи: побывав.
   5* В рукописи: проспав.
   6* В рукописи оставлено место для названия.
   7* В рукописи: в en face.
   8* В рукописи пропуск.
  

<Первое посещение южного берега Новой Гвинеи в 1880 г.>

  
   Цель моего посещения южного берега Новой Гвинеи было желание ознакомиться с туземцами этого берега для сравнения их с теми, которых я уже знал и имел возможность наблюдать на Берегу Маклая, Берегу Папуа-Ковиай, а также с прочими курчавоволосыми и темнокожими жителями разных групп и архипелагов Меланезии. Мне хотелось лично убедиться в верности разных сообщений о какой-то особенной, "желтой малайской" расе, которая обитает на юго-восточной оконечности Новой Гвинеи,-- название, вошедшее в употребление в последние года. Прийти к окончательному решению этого вопроса мне казалось стоющим нескольких месяцев путешествия.
   Имея в виду более продолжительное пребывание на этом берегу, я должен был оставить шхуну "Saddie F. Caller" на о. Базилаки (или о. Морезби)1, но зная, что там мне навряд ли можно будет дождаться судна, я решил перебраться на о. Варе (о. Тест на картах), чтобы дождаться1* там небольшого парохода "Элленгован", принадлежащего London Missionary Society2.
   Оставив почти все мои вещи на шхуне для доставления в Сидней, забрав только несколько необходимых вещей, я отправился на о. Варе, где в ожидании оказии поселился в доме миссионеров, или "тичеров" (teacher) {Teacher'ами называются миссионеры-туземцы, помогающие белым миссионерам распространять христианство среди местного населения. Принадлежа часто к одной и той же расе, они чаще достигают доверия туземцев, переносят климат и неудобства первого поселения. Teacher'ы были, можно сказать, главным орудием успешного распространения христианства среди туземцев островов Тихого океана.}, туземцев островов Лоялти, у которых я нашел 2 письма на мое имя и известие, что военная шхуна "Бигль", заходившая сюда недель 6 тому назад, старалась разузнать место моего пребывания, так как имела несколько писем на мое имя, которые командир не захотел оставить здесь. Я устроился довольно удобно в небольшой хижине, принадлежащей миссионеру. Как только устроился, то отослал шлюпку и людей обратно на шхуну.
   20 января. Узнал от миссионера, которого зовут Вауная, туземца о. Лифу, что здесь, на о. Варе, нет начальников в настоящем смысле этого слова. Что покойников зарывают и на могиле ближайший родственник спит ночей десять. Наш разговор был прерван множеством голосов; мы вышли и направились к группе туземцев, собравшихся под одной из хижин {Большинство хижин на о. Варе построено на сваях, так что под ними можно ходить и стоять.}. При этом я убедился в верности того, что уже предполагал, а именно, что большие топоры, называемые туземцами "куне", собственно не употребляются как орудие или оружие, а главным образом служат средством обмена, родом денег, как, например, на островах Микронезии сверток циновок, на котором никто никогда не будет спать, служит денежною единицею. Под хижиною на циновке, вокруг которой собрались туземцы, было положено 12 новых или кажущихся новыми "куне". Это была уплата за пирогу умершего туземца, хозяина той хижины, под которой мы стояли. Вдова его, находившаяся в самой хижине, должна была ex officio2* выть в память покойника, пирогу которого она продавала. Мне сказали, что 12 куне не составляют всей уплаты за пирогу, так как вдове был уже дан прежде значительный задаток.
   Я пошел осматривать деревню. Видел замечательную ловушку для рыб, называемую туземцами [...]3*
   Внутренность хижин оказалась сходною с рисунком в книге Макгиливрея3, в ней помещались три пары, т. е. трое мужчин и трое женщин и двое детей. В деревне я насчитал более 100 хижин.

 []

 []

   21 января. Около полудня показались 2 судна: одно из них был небольшой пароход, оказавшийся <"Ellengowan>"4*, другое -- шхуна <"Annie">. На пароходе "Ellengowan" я познакомился с г. Чальмерсом, известным миссионером, прожившим много лет на островах Тихого океана и прибывшим на южный берег Новой Гвинеи, где он неутомимо продолжал свою деятельность миссионера4.
   Г. Чальмерс любезно согласился взять меня до Ануапаты (Порт Морезби), и я с удовольствием узнал, что он имеет намерение посетить многие деревни по берегу, чтобы навестить живущих в них миссионеров, 5*, по большей части туземцев островов Тихого океана.
   Пришлось вернуться в хижину и снова уложить вещи, которые разложил, полагая, что придется прожить несколько недель на этом острове.
   Собрал все и был к 7 часам вечера на пароходе. Спал на палубе. Общество миссионеров (г. Чальмерса и Безвика) представляло большой контраст с тем обществом, с которым мне приходилось мириться на шхуне <"Sadie F. Caller">6*.
   22 января. Снявшись с якоря в 6 часов, пришли к 3 к островку Самарай [...]7*.
   Познакомился здесь с капитаном Редлихом, который, потеряв свое судно, занимается собиранием коллекций птиц. С ним был другой коллекционер, также немец, г. Хундштейн5. Они оба попросили г. Чальмерса взять их с собой, на что и получили согласие. Между вещами, принадлежащими г. Хундштейну, находился небольшой темно-коричневый кенгуру, который был пойман туземцами на материке Новой Гвинеи, против островка Самарай.
   Встретился здесь с замечательным туземцем Джими-Каледония, который был некогда в Австралии счастливым золотоискателем; спустив все, он прибыл вместе с другими в Новую Гвинею искать золота, но, как и другие, ничего не нашел6. Он, между прочим, сказал мне, что при промывке большой тарелки песку обыкновенно находилось несколько блесток, называемых "следами золота" (colour of gold).

 []

 []

   23 января. На якоре у деревни Бара-Бара. Мерим головы. Бритые головы женщин и детей представляют особенно подходящий матерьял для этих измерений. У некоторых женщин я нашел интересную деформацию головы вследствие ношения больших тяжестей в мешках на спине таким образом, что ручка или веревка мешка покоится на средней части головы. Так как женщины уже маленькими девочками начинают помогать матерям по хозяйству и очень рано подражают взрослым во всем, также и в ношении мешков, то от этого у них образуется поперек головы, как раз перед [...]8*, поперечное вдавление, которое легко ощупать у взрослых женщин; оно заметно на многих женских черепах этой местности {Об этой непроизвольно являющейся деформации головы я напечатал короткую, записку <см. т. 3. наст. изд.: "Деформация черепа у новорожденных на острове Мабиак и на других островах...">.}.
   На многих деревьях я заметил несколько фигур. Хижины похожи были на виденные на о. Базилаки, с такими же вогнутыми крышами. Проходя мимо группы туземцев, занятых приготовлением обеда, я увидел, как они резали на куски змею значительной длины; осмотрев голову змеи, я нашел, что она принадлежит к роду [...]9* Я попробовал эту змею, когда она сварилась: мясо было очень бело, но жестковато.
   У туземцев здесь нет барумов.
   Женщины не татуированы, но разрисовывают себя разными фигурами {Из которых каждая имеет специальное название: на лбу над глазами она называется "каб-каб", вокруг губ -- "ререре"} (употребляя для этого черную смолу "думу") {Этой же смолою туземцы смазывают некоторые части своих пирог, полагая, что это будет иметь благоприятное действие при ловле черепах.}.
   24, 25, 26 января. На якоре у островка Самарай. Лихорадка. Чувствовал себя очень неладно, ничего не делал.
   27 января. Снявшись рано утром, бросили якорь к 11 часам в проливе между материком Новой Гвинеи и о. Суоу, недалеко от дома миссионера. Съехав на берег, я получил здесь 3 письма, оставленные командиром канонерской лодки "Бигль", все 3 были из Европы. Одно из них было от сестры из Петербурга, это было последнее, которое я получил от нее (вернувшись в Европу, я не застал ее в живых).
   28 января. Снял несколько фотографий7. Татуировка женщин здесь отлична от виденной на островах Луизиады. Между туземцами видел женщину с прямыми волосами.
   У одной из хижин увидел ловушку для рыб, называемую "мотабо", ту самую, которая заинтересовала меня на о. Варе. Имея время, я нарисовал ее, а затем убедился, взяв ее с собою на пароход, что она действует хорошо. Приложенный рисунок сделает понятным ее конструкцию.
   Был с г. Чальмерсом в школе. Мальчики хорошо знали азбуку и некоторые порядочно писали.
   30 января. Пройдя под парами миль 25, зашли в совершенно замкнутый между холмами порт, названный Дудфильд -- по имени бывшего капитана парохода "Элленгован". В этом месте туземцы напали, несколько месяцев тому назад, на шлюпку последнего, причем один человек был убит и несколько, вероятно, ранено. Миссионерам, однако ж, удалось восстановить мир, и сегодня много мужчин и женщин съехались вокруг парохода и толпились на палубе.

 [] []

   31 января. На якоре.
   После ночи и утра под парами пришли в эту большую удобную гавань. Матросы отправились рубить дрова. Несколько туземцев выехало к пароходу; ни на них, ни на их пирогах, ни на веслах я не заметил никаких украшений. Деревни расположены по холмам довольно высоко, они не видны с парохода, а на посещение их не было времени.
   1 февраля. На якоре.
   Пришлось остановиться, чтобы нарубить дров. Якорная стоянка была совершенно открыта, так что сильно качало. Вдали виднелись невысокие горы. Жителей здесь нет.
   2 февраля. Там же.
   Продолжали рубить дрова, которые привезли сегодня 8 шлюпок на пароход. Выгружать длинные тяжелые поленья при сильной качке была тяжелая работа, но матросы, преимущественно туземцы о. Лифу, работали хорошо.
   4 февраля. На якоре у деревни Маупа.
   Бросили якорь у деревни Парамата около полудня; к нам выехал миссионер с рослым широкоплечим туземцем, который мне был представлен как [...]10* (начальник) по имени Квапена или Куапена8. Съехав на берег, я направился в деревню Маупа, но предпочел идти по лесной тропинке, а не более прямым путем вдоль песчаного берега. Лес состоял почти весь из кокосовых пальм; множество спелых орехов, из которых большинство уже пустило ростки, были собраны и положены по обоим краям тропинки. После почти часовой ходьбы я пришел, наконец, к дому миссионера, стоящего у края большой деревни. Не только площадка около дома, но и самый дом, состоящий из 2 больших комнат, был переполнен туземцами. Около почетного места -- стола и единственного стула -- на чистых циновках на полу сидели разные члены семьи Квапена. Так как г. Чальмерс думает идти далее завтра, то я воспользовался безотлагательно случаем и принялся мерить головы, рисовать портреты и татуировку. Мужчины мало татуированы, так как у них татуировка связана с убийством врага; женщины же все покрыты разнообразными и оригинальными фигурами, которые вытатуировываются на разных частях тела, сообразно их летам. Фигуры или орнаменты татуировки здесь опять отличны от виденных мною на островах Луизиады и деревни Суоу.
   Татуировка представляет значительный интерес для этнолога: во-первых, потому что известные орнаменты переходят как бы по наследству от одного поколения к другому и совершенно характеристичны для известной местности; при переселении туземцы вместе с языком и другими физическими особенностями переносят также и татуировку в свое новое местожительство, почему на орнаменты татуировки и всю операцию, сопряженную с ней, путешественник должен обращать полное внимание; во-вторых, именно против татуировки миссионеры ведут ожесточенную войну, и по мере распространения христианства обычай этот постепенно исчезает, а с ним вместе и важный этнологический материал. Я счел поэтому положительно своей обязанностью делать точные замечания о ней, причем, разумеется, рисование орнаментов было необходимо. К величайшему неудовольствию моему, я еще ранее положительно убедился, что татуировка, произведенная способом накалывания,-- причем узоры выходят синевато-серого цвета (как на островах Полинезии и здесь, на южном берегу Новой Гвинеи),-- положительно не выходит на фотографии, так что для передачи ее остается утомительный и менее точный, но единственный способ -- рисование. Поэтому уже в Маупе я принялся за рисование татуировки и очень аккуратно продолжал ее при каждом удобном случае9.
   Я отправился в деревню с тичером. Она состояла, по, словам последнего, из более чем 300 хижин, расположенных по сторонам улиц, перекрещивающихся под прямыми углами; все хижины были на сваях, довольно похожи на те, которые строятся туземцами на южном берегу островов Адмиралтейства. Деревьев между хижинами не было, хижины стояли близко друг от друга; везде на улицах и под хижинами виднелся один песок. Нас сопровождала целая толпа девушек, от которых мы не могли иначе отделаться, как зайдя в хижину Куапена -- начальника, к которому не осмелились войти за нами.
   Я вернулся в дом миссионера, где переночевал.

 []

 []

   5 <февраля>. Деревня Маупа.
   Всю ночь дул сильный ветер; один шквал сменялся другим, более сильным. В 4 часа г. Чальмерс, который спал в том же доме, сказал мне, что по случаю ветра нам, вероятно, нельзя будет отправиться сегодня далее, чему я был рад, желая докончить несколько начатых рисунков. Когда рассвело, "Элленгован" оказался не на том месте, где был вчера, и неподвижен; вероятно, ночью подрейфовало, и пароход оказался на рифе. Г. Чальмерс поспешил на пароход, и я отправился с ним; необходимо было выждать высокую воду, чтобы сойти с рифа; это значило, что мы не снимемся ранее завтрешнего дня. Я вернулся на берег с гг. Безвиком и Редлихом, и мы отправились назад в деревню, и только благодаря г. Безвику мне удалось нарисовать татуировку одной из молодых девушек, что оказалось не особенно легким предприятием. Присутствие миссионера помешало ей снять свой [...]11*, и, таким образом, мой рисунок остался недоконченным до следующего посещения этой деревни10. При посредстве г. Безвика и тичера мне удалось узнать несколько подробностей о жизни туземцев.
   6 <февраля>. Смерил, по возможности аккуратно, около 20 голов женщин, что, разумеется, не обошлось без крика, давки и суматохи. Я избрал женщин, а не мужчин, так как головы замужних женщин тщательно выбриты и, таким образом, для антропологических измерений они более подходят, чем головы мужчин и девушек с их громадною шапкою волос, при которой трудно избежать погрешностей при измерении. Собрание состояло из приблизительно 300 или 350 женщин; все лезли, все хотели быть измерены или, вернее, хотели получить кусок табаку11. Здесь я видел нескольких положительно прямоволосых (которых, я предполагаю, не наберется более 2%); у большинства волосы вьющиеся, но курчавых, настоящих папуасских будет не менее 25%. Таким образом, о так называемой "малайской расе" не может быть и речи. Можно говорить о "полинезийской примеси", но не как о малайской расе12. Несколько субъектов были очень светлы; у девушек, только что достигших половой зрелости, я заметил замечательную форму груди: вся часть, ограниченная [...]12*, представляла одну полукруглую [...]13*, причем papilla mammae не было заметно; эту форму груди я много раз уже видел на островах Полинезии и в Новой Гвинее.
   7 <февраля>. Деревня Карепуна, в доме миссионера.
   В 3 часа утра пришла с берега шлюпка; г. Чальмерс, тичер и я отправились в шлюпке под парусами в Карепуну, куда "Элленгован" должен был последовать после восхода солнца. Вначале ветер был ровный и благоприятный, но к рассвету он засвежел, а нам оставалось пересечь еще значительную бухту. Пришлось лавировать, и лавировали до 9 часов утра. Видя, что мы подвигаемся медленно и ветер сделался совсем противным, мы подошли близко к берегу, убрали паруса и, взяв весла наукол, стали толкаться вдоль мелкого берега и к 11 часам -- гораздо позднее, чем полагали,-- прибыли к дому тичера в деревню Карепуна. Деревня эта оказалась большая и интересная, со многими хижинами замечательной постройки, а также с очень оригинальными высокими заборами, называемыми "пири", построенными, чтобы заградить хижины и улицу вдоль берега от сильного NW'ого ветра13, который дует у этого берега весьма сильно в продолжение нескольких месяцев. Заборы состоят из крепких свай футов в 15 вышины; между ними укреплены перекладины, придерживающие двойной или тройной слой "атапов" или особенным образом плетеных циновок из листьев разных видов пальм. Туземцы здесь видели уже не раз европейцев, почему они менее застенчивы, и все женщины и мужчины, от мала до велика, при встрече с нами разными интонациями голоса просили у нас "куку", т. е. табаку.
   Одежда мужчин состоит здесь положительно из "одной веревочки", которой они придумали придавать себе такой вид, что при первом взгляде не знаешь, к какому полу принадлежит встреченный, или является мысль, что над ним была произведена какая-то операция. Женщины покрыты богатою татуировкою, которая здесь различна от виденной мною в деревне Маупа.

 []

 []

 []

   8 <февраля>. Ночью был сильный ветер, так что "Элленгован" не пришел.
   После завтрака я отправился к обедне, которая по случаю отсутствия церкви, еще не построенной, должна была происходить на веранде одной из больших хижин. Присутствовали большею частью дети, несколько женщин и весьма немного мужчин. Многие собрались посмотреть на белых и послушать пение их и тичера, который сказал длинную проповедь, видимо надоевшую туземцам; они стали зевать, перемигиваться, хихикать, многие принялись за работу, но вообще не шумели. По окончании службы я зашел в несколько больших хижин; помещения просторные, но темные; постройки вообще солидные, на толстых сваях. Я нарисовал одну из больших хижин, которые называются "оге", между тем как обыкновенные -- просто "нума"14. Я также принялся рисовать татуировку женщин, но было заметно, что присутствие миссионеров, которые были со мною, стесняло девушек, почему я и отложил рисование до другого дня. Имел довольно длинный разговор с г. Чальмерсом, который полагал, что туземцы здесь не папуасы, а принадлежат к какой-то особенной расе. "Вопрос, к какой именно, решится, когда язык и мифология туземцев будут известны",-- прибавил г. Чальмерс.
   Я допускаю, отвечал я, что полинезийская примесь здесь несомненна; почти что прямые волосы некоторых туземцев, более светлый цвет кожи, обычай татуировки и грамматические формы языка свидетельствуют несомненно, что сюда забрались каким-то образом несколько полинезийцев. Но я не допускаю, чтобы мифология могла бы считаться имеющею такой же вес, как наблюдения анатомического habitus'a какой-нибудь расы. Предположите, г. Чальмерс, что спустя несколько сот лет после вашей деятельности здесь какой-нибудь миссионер какого-либо другого вероисповедания, буддист, например, прибыв в Карепуну, найдет следы христианской мифологии. Насколько будет справедливо его предположение, что туземцы здесь принадлежат к кавказской или семитской расе?.. Туземцы любят сказки, скоро их усваивают и хорошо помнят, хотя и примешивают много своего. Мифология поэтому никогда не может иметь одинакового значения с антропологическими наблюдениями, почему я повторяю, что основная раса здесь чисто папуасская, с весьма небольшою примесью полинезийской крови.
   Не знаю, насколько я убедил г. Чальмерса.
   9 <февраля>. Продолжал осматривать деревню и рисовать, что находил более интересным. Женщины, которым г. Чальмерс или, вероятнее, тичер делал какое-нибудь замечание относительно безнравственности татуировки и неподходящего дела гордиться ею и выставлять ее напоказ и т. п., гораздо более церемонятся, когда я начинаю рисовать татуировку их тела, боясь их появления, почему я решил оставить их в покое до отъезда белых миссионеров, который состоится завтра. Результаты измерения голов показали, что у многих проявляется наклонность к брахицефальной форме головы15. Заметил, между прочим, двух альбиносов, но видел их только мельком. Узнал, что отец и мать их были не светлее большинства.

 []

   10 февраля. Гг. Чальмерс и Безвик отправились в шлюпке в деревню Хура или Хула; я же остался обождать прихода "Элленгована", но более для того, чтобы сделать несколько рисунков татуировки женщин. Я не ошибся: как только отъезд миссионеров стал известен в деревне, около дома, в котором я помещался, стали бродить девушки и женщины, прося куку. Впуская по две в комнату, я мог без затруднения рисовать их татуировку, причем, если двери были закрыты, они нисколько не жеманились и даже без моего приказания развязывали свои [...]14*, чтобы показать мне татуировку на всех частях тела. Я отпустил первую с порядочным количеством куку за ее терпение, а затем без моего приглашения ко мне в течение всего утра являлись девушки разного возраста, готовые стоять натурщицами; при этом я заметил, что татуировка известных частей тела совпадает с известным возрастом. Так, например, у девочек около 10 лет татуировка встречалась на лице, на руках, иногда на предплечье, на нижней части живота, закрытой обыкновенно [...]*; иногда подмышками, где волоса, как и на mons Veneris, были выщипаны, находились вытатуированные фигуры. У девочек между 10--15 лет были татуированы нижняя часть спины, ягодицы, ноги спереди и сзади до колен.
   У девушек от 15--20 лет и у замужних женщин татуировка распространилась на груди, спину и ноги ниже колен.
   Фигуры татуировки повторялись на разных частях тела и имели известные названия. Я мог заметить, что девушки немало гордились своею татуировкою, и многие, татуированные более других, приходили не только для того, чтобы получить табаку, но и для того, чтобы показать красивую татуировку. Видя, что я рисую их терпеливо, натурщицы стояли, пока я не кончал, и непременно желали посмотреть мой рисунок, и не находя какой-нибудь характерной фигуры, они указывали на нее и были готовы стоять даже в неудобных положениях, чтобы дать мне возможность нарисовать ее. Одним словом, я мог видеть, что татуировка здесь имеет большое значение и что миссионерам не будет слишком легко вывести этот обычай16.
   Могу еще прибавить, что девушки, предоставляя, даже с удовольствием, рисовать татуировку, делали это без малейшего намека на стыдливость со своей стороны; они положительно не видели в этом ничего худого и, я думаю, не могли понять убеждения миссионеров, что не следует выставлять на вид татуировку.
   Так как некоторые женщины, лет около 25, были татуированы с головы до колен, я стал сомневаться, чтобы операция эта могла быть сопряжена со значительною болью. Не умея спросить у них об этом, решил сам испытать эту операцию.
   11 февраля. Я не только интересовался знать, сопряжен ли процесс татуировки. с болью, но хотел видеть инструменты, употребляемые при операции, а также и все церемонии, которые ее сопровождают. Я отправился в хижину [...]16*, к которой я обещал обратиться по этому делу. Хижина оказалась просторною, с большою верандою, куда я взобрался. [...]17* позвала к себе двух помощниц; кроме них, несколько других любопытных женщин собрались вокруг нас. Все были очень довольны, что белый захотел подвергнуться операции "ало-ало" (как здесь называют татуировку), несмотря на то, что миссионеры так восстают против этой процедуры. Они немного разочаровались, когда я предоставил им левое плечо, а не грудь для татуировки и выбрал небольшой рисунок для этой цели, так как я не хотел провозиться слишком долго с этою операциею. Надо было высвободить руку из рукава рубашки, показать место, а затем предоставить себя в полное распоряжение операторов, которые все были женщины.
   Принесли циновку и предложили мне лечь, причем одна из девушек указала на свои колени, чтобы я положил к ней голову, на что я, однако ж, только тогда согласился, когда было постлано несколько свежих листьев хлебного дерева, на которые я мог положить голову; другие две схватили мою руку, а третья, сидя на противоположной стороне, т. е. за моей спиной (я лежал на правом боку, предоставляя левое плечо и левую руку для этой операции), обмакнув небольшую палочку в род чернил {Водяной раствор толченого угля, для добывания которого употребляется несколько известных растений, так как другие, обращенные в уголь, производят при татуировке большие опухоли.}, принялась выводить на моей руке указанный мною узор. Линии были в 2 мм толщиною; пока операторша делала это, две или три женщины давали ей разные советы относительно рисунка, причем одна из них мягким листом стирала те линии, которые казались неподходящими; после нескольких изменений рисунок был окончен, и когда все женщины, осмотрев его, выразили свое одобрение, [...]18* принялась за второй акт операции.

 []

 []

   Вооружившись так наз. "кини" -- небольшой палочкой (собственно отросток ствола одного из видов Dioscorea), на конце которой был оставлен острый шип, и взяв "беу" -- небольшой молоток -- в правую руку, приложила кини к черным линиям рисунка. После этого она обратилась к своим помощницам с несколькими словами; та из них, на коленях которой лежала моя голова, стала гладить мои волосы, напевая что-то, а две другие, державшие мою руку и плечо, стали сдавливать их, насколько могли. [...]19*, быстро ударяя беу по кини, стала вонзать острый шип в кожу, передвигая кини, следуя линиям рисунка; боль при этом была далеко не так значительна, как можно было предполагать, хотя кончик шипа углублялся мм на 2 и даже на 3 в кожу.
   Скоро весь черный рисунок сделался красноватым от выступавшей при каждом уколе крови. Одна из помощниц острым ребром расколотого бамбука провела по рисунку, чтобы снять кровь и убедиться, действительно ли рисунок довольно ясен. В некоторых местах линии не были достаточно видны, почему были снова выведены черною краской. [...]20* вывела их точкообразными наколами на коже. Моим операторшам один рисунок показался недостаточным; после первой и другая захотела показать свое искусство; еще один рисунок был нарисован, а затем нататуирован на другом месте руки. Этот раз татуировка вышла темнее, вероятно, потому, что вторая ударяла сильнее молоточком по кини и наколы были более часты, чем в первом случае. Заплатив операторшам, их помощницам, а также купив инструменты, употребленные при татуировке, я вернулся домой, убедившись, что операция эта сопряжена со сравнительно незначительною болью17. Я понял, почему женщины стараются быть как можно более татуированы, считая татуировку действительным украшением. Я полагаю, что выщипывание волос под мышками и на mons Veneris, а не самая татуировка этих частей главным образом сопряжена с болью.
   В продолжение дня множество туземцев, мужчин и женщин, приходили просить меня показать им татуировку18.
   12 февраля. К 5 часам был уже на пароходе. Снявшись в 6, часа через 2 "Элленгован" бросил якорь милях в 3 от дома миссионера. Деревня Хура или Хула была расположена не на материке, а состояла из длинного ряда хижин, построенных на сваях в воде, в расстоянии от 1/4 до 1/2 мили от берега; длинный ряд их был разделен на несколько групп. Когда мы проезжали мимо, большое число свай, на которых стояли хижины, а также кривизна и сучковатость их бросились мне в глаза. Перед каждой хижиною был род веранды или платформы, обращенной, как и двери всех, к берегу, с весьма примитивною лестницею, спускающейся в воду. Все эти хижины казались наскоро построенными, причем главное внимание было обращено более на солидность, чем на красоту. Отправляясь в шлюпке на берег, мы встретили нескольких туземцев, которые плыли из хижин к берегу, держа разные предметы в одной руке над головою, чтобы не смочить их. Между ними находилось несколько женщин с грудными детьми за спиною.
   На берегу стояли только 2 или 3 хижины и довольно большой дом миссионера, также построенный на сваях. Здесь жил г. Безвик. К дому примыкал довольно значительный сад и огород, так что вся усадьба миссионера занимала мысок бухты Кало, противоположный мыс которого был занят деревней Карепуна; по прямой линии расстояние между обоими мысами небольшое, но судам, даже таким маленьким, как "Элленгован", приходится выходить далеко в море, чтобы обогнуть рифы около деревни Хура.
   У дома миссионера собралась толпа туземцев, и, осматривая их, я заметил, что внешностью и татуировкой они не отличались от жителей Карепуна. Г. Безвик представил мне одну из женщин как образец татуировки: у этой женщины, лет около 20 или 22, положительно вся поверхность тела, от лба до ногтей ног, была покрыта разными фигурами татуировки; из частей тела, покрытых у взрослых волосами, единственно кожа головы была не татуирована, так что ее перещеголяла только одна женщина из той же деревни, которая сбрила себе волосы головы, чтобы нататуировать несколько орнаментов. Так как волосы на голове не были выщипаны, как на других частях тела, то ей приходилось выбривать себе волосы, когда они вырастают19.

 []

 []

 []

   Г. Безвик показал мне также очень курьезный инструмент -- род орудия, который туземцы употребляют во время войны, когда преследуют неприятелей; туземное название этого инструмента "коро"; он состоит из небольшого копья, к которому прикреплена петля из ротанга; оба конца этой петли, связанные с копьем, образуют ручку. Преследующий старается накинуть на голову преследуемого коро и вонзить ему копье в затылок или шею; неожиданным толчком, а затем притягиванием к себе назад противника он валит его, доканчивает побежденного и отрезает ему голову с помощью бамбукового ножа, который для этой цели туземцы носят за браслетом на руке. Мне захотелось посмотреть если не убийство, то по крайней мере действие коро при преследовании, и за небольшое количество табаку я доставил себе эту забаву20.
   Я отправился затем в одну из хижин и нашел их почти пустыми; кроме очага, состоящего из плоского ящика с землею и нескольких сетей и оружия, ничего не было; пол из кривых палок разной толщины, со множеством щелей был очень неудобен; по крайней мере в башмаках ходить по нем небезопасно: того и гляди, можно провалиться. Туземцы же ходят босыми ногами по этим жердям с большим проворством. На веранде я примостился и нарисовал соседнюю хижину, которая может служить здесь образчиком этих построек. Длинный конек хижины выдвигается метра на 1 1/2 над верандой; к нему были прикреплены на длинной веревке разные предметы: листья, скорлупы сухих кокосовых орехов, перья и т. п.; движимые ветром, они производят разнообразный шум, сообразно силе ветра.
   Смотря на детей, не умеющих еще ходить, и ползающих по дырявой веранде без перил, я удивлялся, что несчастных случаев встречается, как говорят, очень мало.
   Пока я рисовал, постоянное сообщение вплавь от хижин к берегу и обратно не прерывалось.

 []

 []

   13 февраля в 5 часов утра отправились далее. Часа через 2 подошли к деревне, также построенной на сваях, называющейся Тупузелей. Туземный миссионер выехал к нам навстречу; много пирог окружили пароход и усердно продавали перья райской птицы, черепаховую скорлупу и каменные топоры, которые быстро выводятся здесь из употребления и заменяются железными, так что туземцы отдавали топор без ручки за кусок табаку.
   Рисунки татуировки женщин здесь те же, как и в Карепуна. Съезжая на берег, я насчитал 83 хижины.
   Г. Чальмерс предложил мне посмотреть на площадку, где туземцы в известное время года и при каких-нибудь чрезвычайных событиях устраивают свои пиршества и пляшут. По одну сторону площадки были выдвинуты четыре "попака-тубу", или платформы, где во время пиршества туземцы развешивают и раскладывают свои съестные припасы. Собственно попака-тубу соответствует так называемой барле на Берегу Маклая, только бревна, из которых она была построена, очень толсты и покрыты резьбой.
   Когда я кончил рисунок, представляющий попака-тубу, один из туземцев подошел попросить куку (табаку), объясняя, что эта постройка принадлежит ему; хотя это требование показалось мне курьезным, я, разумеется, не отказал ему.
   Возвращаясь в хижину тичера, где мы переночевали, мы любовались великолепным вечерним освещением, но, к сожалению, высокого хребта Owen Stanley, который бывает отсюда виден, мы не видели21.
   14 февраля. Вид при приближении к деревне Ануапата, главного селения Порта Moresby, произвел на меня далеко не благоприятное впечатление: холмы кругом покрыты мизерною растительностью, очень напомнившею мне Австралию, но никак не Новую Гвинею.
   В этой деревне г. Чальмерс имел свою главную резиденцию, и я решил остаться его гостем на несколько недель, тем более что из этой местности я без особенной трудности мог, при помощи парохода миссионеров, переезжать из одной деревни в другую.
   25 февраля. Считая себя не совсем выздоровевшим от лихорадки, которая надоедала мне, возвращаясь регулярно каждый день, но в разные часы, я не мог почти что делать экскурсий по окрестностям.
   Небольшой кенгуру капитана Редлиха, о котором я уже упоминал, околел сегодня и был передан мне. Туземцы здесь уверяют, что подобные животные водятся и здесь, но не на берегу, а в горах. Его туземное имя здесь "гове" или "кове"21*.

 []

 []

   27 февраля. Сделал весьма удачный портрет старого туземца из деревни Майвы, лежащей миль на 50 по берегу на NW. Лицо этого человека было характеристичное отчасти потому, что волосы головы, за исключением двух пучков, были выбриты. Портрет Мирия, так называли туземца из Майвы, вышел так похож, что многие туземцы Ануапаты предложили, чтобы я нарисовал и их, но так как я могу получить от г. Л.22, который занимается фотографией, портреты здешних туземцев, то я предпочел заняться рисованием татуировки женщин, которая не выходит на фотографиях. Татуировка здешних женщин отличается от виденной мною в Суоу, Ароми и Карепуна. Я выбрал для срисовывания татуировки девушку лет 16, которая считалась миссионерами за какую-то "заблудшую овцу" (ее звали Макане, или Кенгуру), полагая именно по этому случаю, что мне не придется иметь особенных затруднений при рисовании татуировки, украшающей ее тело и даже тех частей его, которые обыкновенно бывают покрыты одеждой. Это занятие очень утомительно, почему я должен был ограничиться на первый раз одним лицом и грудью, отложив остальное до другого сеанса23.
   Между желающими быть нарисованными находилась также одна девушка из Самоа, жившая уже давно с миссионерами и предназначавшаяся в жены одному из них. Когда я, усадив ее, расстегнул на ней блузу и предложил спустить ее с плеча, заметив при этом, что у меня нет времени для рисования тряпок, она сделала это сейчас же, но при этом очень заметно покраснела, т. е. на несколько секунд лицо ее потемнело. Когда я кончил, ее сменила другая туземка этой местности; только рисуя ее профиль, я заметил, до какой степени она была некрасива.
   Устав рисовать людей, я принялся за срисовывание большой зеленой, очень интересной лягушки, которую мне принесли сегодня: она, если не ошибаюсь, тождественна с теми, которых я собрал в большом количестве на Берегу Маклая.

 []

 []

   28 февраля. Мне принесли три экземпляра Belideus arid, очень красивого животного, величиною с мышь, но кажущегося больше вследствие перепонок между передними и задними конечностями, дающими этим животным возможность как бы летать; это выражение, однако ж, не вполне сюда подходит, так как при помощи этих перепонок они могут спускаться с высоких деревьев, но не подниматься на них. Они были светло-серого цвета, с черною полосою вдоль спины и большими глазами; крик их был очень неприятен.
   Вечером отправился в деревню, состоящую из хижин, построенных на высоких кривых сваях на самом краю песчаного берега, так что при приливе сваи находятся в воде, но и тогда при помощи подмостков в эти хижины можно пробраться, не замочив ног. Вдоль по берегу тянется улица.
   Некоторые из хижин были в два этажа, нижний этаж не имел стен, а состоял только из пола, над которым возвышалась собственно хижина. За некоторыми хижинами стояла вторая, а иногда и третья, и все три были соединены мостками. Проходя по улице, я заметил около одной платформы небольшое место, покрытое циновкой, и узнал, что это не что иное, как могила недавно умершего туземца.
   Проходя из одной деревни в другую по берегу, я увидал несколько обрубков громадных стволов, отчасти выдолбленных, до 60 ф. длиною и 3 ф. в диаметре. Туземцы связывают их по два и употребляют для плавания вдоль берега. Они направляются до Fresh Water Bay, где, кроме закупки саго, занимаются также рубкою этих стволов, долблением их и т. д., а затем возвращаются, связав выдолбленные стволы вместе. Эти неуклюжие суда, со многими парусами и большою платформою, на которой построена одна или несколько хижин, называются "лакатои"24.
   В деревне мне был указан молодой туземец Меа, которого я уже видел в Сиднее, куда он был завезен Л., коллектором предметов естественных наук. Я еле-еле узнал моего старого знакомого, которого я мерил и с которого снимал фотографии. В продолжение года юноша этот очень возмужал. По возвращении обратно в Ануапату для него была выстроена новая хижина, где он помещался с молодою женой.
   29 февраля. Один из тичеров вернулся с охоты и принес несколько кенгуру, которые оказались отличными от приобретенного мною кове.
   Этот вид был описан проф. Петерсом и маркизом Дория и назван Macropus papuanus. Я сохранил для моей коллекции молодой экземпляр и череп взрослого. Отпрепарировал также мозг большого новогвинейского голубя (Goura).
   1 марта. Снова рисовал татуировку спины Макане; разнообразие рисунков довольно значительное. Когда я дошел до пояса, Макане без всяких ужимок спустила свою юбку из бахромы ниже колен. Она это сделала, вероятно, зная, что г. Чальмерса нет дома (он отправился в Redscar-Bay) и что тичер не войдет в мою комнату. Все тело Макане было татуировано до колен, которые, вероятно, со временем также будут украшены татуировкой.
   Около 10 часов вошла в бухту большая шлюпка, в которой находился один только человек. Мне сказали потом, что он заходил за водою и свежею провизиею. Человек этот, как я узнал впоследствии, должен был искать спасения жизни в бегстве и намеревался добраться в своем кутере до Суоу, где его еще не знают и откуда он при случае может на одном из проходящих судов отправиться в Австралию.
   Этот случай показал мне, как сравнительно безопасно здесь плавание вдоль берега22*, главным образом вследствие значительного числа хороших портов, в которых в случае скверной погоды можно укрыться. Единственную опасность представляют туземцы; последние при виде одного только человека легко могут покуситься убить его, чтобы завладеть шлюпкой ради ее паруса и железа, до которого туземцы здесь очень падки.
   6 марта. Ввиду того, что вследствие лихорадки мне пришлось снова потерять несколько дней, я полагаю, что климат здесь не особенно благоприятный, почему я решил воспользоваться случаем и отправиться на пароходе "Элленгован", который отправляется за лесом в Карепуну. Только известный род дерева не трогается белыми муравьями, причиняющими здесь большой вред деревянным постройкам. Сюда относятся также и мангровы, дерево которых, будучи очень твердо и пропитано солью, не трогается муравьями. Для новой церкви в Ануапата требовались столбы из этого дерева, а ближайшее место, где их можно было достать в достаточном количестве, было Карепуна25.
  
   1* В рукописи исправлено на выждать.
   2* По обязанности (лат.).
   3* Оставлено место для названия.
   4* Здесь и далее оставлено место для названия парохода и шхуны.
   5* Здесь и далее оставлено место для этого слова.
   6* Оставлено место для названия парохода.
   7* Оставлено место в скобках.
   8* Оставлено место для слова. Имелось в виду: ossa parietalia.
   9* Оставлено место для названия.
   10* Оставлено место для термина.
   11* Оставлено место для названия.
   12* Оставлено место для слова. В изд. 1923: ареолой.
   13* Оставлено место для слова. В изд. 1923: выпуклость.
   14* Оставлено место для названия. В изд. 1923: юбки.
   15* Оставлено место для названия.
   16* Оставлено место для имени.
   17* Оставлено место для имени.
   18* Оставлено место для имени.
   19* Оставлено место для имени.
   20* Оставлено место для имени.
   21* В рукописи сноски нет.
   22* В рукописи примечание отсутствует.
  

Путешествие на острова Меланезии и четвертое посещение острова Новой Гвинеи

(март 1879 -- апрель 1880) {*}

   {* Это сообщение было начато во время моего нездоровья в деревне Ануапата (Порт Морезби) в Новой Гвинее, а затем переписано и дополнено несколькими примечаниями 8 месяцев позже в Пейкдел (около Стантопа, в Квинсланд), так как анатомические работы, которые я не мог отложить, не дозволили заняться этою перепискою во время моего шестимесячного пребывания в Бризбейне.}
  
   Для достижения моей цели -- видеть как можно более мне еще не известных разновидностей меланезийского племени -- я решил, faute de mieux1*, отправиться с американскою трехмачтового шкуною "Сади Ф. Каллер", снаряженною для ловли трепанга и меновой торговли на островах Тихого океана.
   Об этом решении я уже имел честь писать Вам в начале путешествия {См. мое письмо от 22 апреля 1879 г. из бухты Прони в Новой Каледонии (Изв. имп. Русского геогр. общества. Т. . С. <425>. <См. наст. т.. с. 233-237>.}. Теперь, находясь уже на возвратном пути в Австралию, т. е. закончив почти предпринятую экспедицию, имею честь послать Вам краткое "предварительное сообщение" о ходе путешествия и о некоторых выяснившихся {Многие результаты, как зоологические, краниологические <1 нрзб.> т. п., определятся только по разработке собранных материалов, что будет возможно только при более удобной, подходящей обстановке, чем та, которую я пока могу найти в Австралии.} результатах его.
   Из Новой Каледонии (Нумеи и бухты Прони) шкуна направилась к о. Лифу (группа Лояльти), а затем на острова Новые Гебриды, где шкипер, заходя на острова Танну, Фате, Тонгоа, Май, Эпи, Амбрим, забрал около 50 туземцев разного возраста (предназначавшихся для ловли трепанга, собирания жемчужных раковин и т. п.) и закупил провизию (ямс, таро, кокосов и т. д.) для их продовольствия на шкуне. Я не упускал, разумеется, случая во время якорных стоянок, которые иногда затягивались от пяти <до> десяти дней, видеть туземцев как можно более, для чего обыкновенно жил в их деревнях.
   Заходя на острова Мало и Вануа Лава, шкуна направилась сперва к группе Квироса (или группе Дуфф), а затем к группе Санта-Круц. Но ни на одной из этих двух групп нам не удалось остаться достаточно долго. В первой из них (группа Квироса) предполагаемого значительного рифа для ловли трепанга не оказалось: а в другой (группа Лом-Лом, одной из групп небольших островков архипелага Санта-Круц) шкипер, уже предупрежденный дурною репутациею туземцев, видя их многочисленность и воинственную осанку, не найдя к тому же достаточно безопасного якорного места, не решился попытать счастья и направился к группе Леунева (острова Онтонг-Жава, или Лорд Гова). Не дойдя, однако же, до этих островов, шкуна бросила якорь в лагуне рифа Канделярии (или Ронгадор), где мы застряли почти целый месяц. Пребывание в этой лагуне, окруженной не островами, а рифом, было для меня не особенно интересно: во время прилива весь риф был залит, за исключением нескольких скал; заняться наблюдениями над фауною рифа и формациею его также не приходилось: этот раз я не имел, как в 1876 г.. собственной шлюбки, а на шкуне все люди были заняты с утра до ночи ловлею трепанга, варкою и копчением его. Пришлось удовольствоваться письменною работою, насколько позволяли людской шум, жара каюты, дым "коптилки" {Шкуна, как выше уже сказал, была специально снаряжена для ловли трепанга. Для того чтобы избегнуть потерю времени, сопряженную с постройкою так наз. "smoke house", или "коптилки", как я ее назвал, на берегу и не подвергаться опасности нападения со стороны туземцев, что нередко сопряжено с таким предприятием, на палубе шкуны была поставлена "коптилка", состоящая из железного домика, или, вернее, большого железного ящика, метров в 7 в длину и ширину и метра 3 вышины, с многочисленными полками из проволочных сетей, на которые клался вареный трепанг (разные виды голотурий). Две большие печи, которых трубы открывались внутрь коптилки, топились днем и ночью и наполняли ее дымом и коптили трепанг. Таким образом тонна (1000 кг) трепанга могла быть добыта в продолжение 3 дней.} и тому подобные неудобства, и исследованием случайно словленных животных.

 []

 []

   Отсюда (<с> рифа Канделярии) шкипер намеревался отправиться на острова Адмиралтейства, но обещал мне идти туда проливом Св. Георгия и таким образом дать мне возможность, высадившись на о. Герцога Йоркского {Мне было известно, что немецкая коммерческая фирма (Хернсхейм и К°) имеет главную станцию меновой торговли в этой части Меланезии на о. Герцога Йоркского и посылает от времени до времени один из своих небольших пароходов в Куктаун как в ближайший порт для получки и отсылки корреспонденции.}, вернуться via Куктаун в Сидней, т. к. я не имел особенного желания посетить вторично острова Адмиралтейства, где я был уже в 1876 г. Однако же противный ветер и значительное противное течение не допустили исполнения этого плана. Потеряв неделю у южного входа в пролив, я не счел себя вправе в дальнейшем настаивании, чтобы шкипер сдержал данное мне обещание и высадил меня на о. Герцога Йоркского. Мы отправились поэтому вдоль восточного берега Новой Ирландии, пройдя между островами Новым Ганновером и св. Матфея к островам Адмиралтейства. Здесь у островка Андра, найдя значительное количество доброкачественного трепанга, шкуна пробыла на якоре дней 10.
   Я жил все время на берегу, где туземцы, припомнив мое пребывание между ними в 1876 г., встретили меня как старого знакомого. Живя между ними, я имел случай познакомиться с некоторыми из обычаев и даже нашел возможность, несмотря на непродолжительное пребывание, выучиться понимать немного их диалект. Заходя на группы Ниниго (Эшикие или Эсъекер) и Луб (Хермит) {Во время моего последнего посещения группы Луб я убедился, что название "Агомес", сообщенное мною в моих "выписках из дневника" 1876 г., не что иное, как искаженное туземным произношением английское название "Hermit", которое туземцы часто слышат от шкиперов. Туземцы группы этой, как и жители групп Ниниго и Каниет, называют эти острова "Луб", именем главного острова группы.} и потеряв много времени, лавируя против юго-восточного пассата, мы снова вернулись к группе Адмиралтейства, к островам северо-западной оконечности большого острова, где я прожил снова десяток дней на островке Сорри {Или Wild Island на карте Nares Harbour, сделанной офицерами "Челленджера".} и снова имел интересное поле для изучения нравов туземцев и для антропологических исследований над ними.
   Как у островка Андра, окружающие рифы около Сорри снабдили шкуну значительным количеством отличного трепанга и перламутра, который сотни туземцев за небольшие куски железа или за незначительное количество мелких бус ловили и доставляли на шкуну {Тонна этого трепанга, который добывается здесь за бесценок, стоит в портах Австралии и Китая 100 и даже 120 фунтов стерлингов (700--800 рублей серебром).}. Эта местность была интересна для меня также потому, что в 1875 г. экспедиция "Челленджера" провела несколько дней в Nares Harbour, и туземцы, их жилища, домашняя утварь, оружие и т. д. были описаны одним из членов экспедиции {Г-н Мозелей, член экспедиции "Челленджера", описавший в статье со многими иллюстрациями предметы, собранные в этой местности, имел любезность прислать мне этот интересный мемуар, который даст мне скоро возможность проверить наши обоюдные наблюдения1.}. Вследствие этого мои наблюдения в этой местности могут служить проверкою и, может быть, дополнением добытых результатов экспедиции "Челленджера".
   Мы вернулись снова к островку Андра, и я мог при этом третьем посещении добавить немало интересных сведений о туземцах и о взаимных отношениях между деревнями. Отсюда при других обстоятельствах шкуна на пути к островам Луизиады могла бы зайти на Берег Маклая, но я сам уволил шкипера от его обязательства {Хотя мне было весьма желательно повидаться с моими друзьями <с> Берега Маклая и посетить острова Кар-Кар и Ваг-Ваг, что я имел право требовать от шкипера вследствие нашего условия, но, к сожалению, мое мнение о личностях, находившихся на шкуне, было таково, что я не захотел подвергнуть моих черных друзей риску этого знакомства.}, почему он, не желая рисковать при ненадежной погоде (шквалы сменялись штилями) между плохо нанесенными на карту рифами и островами (между островами Адмиралтейства, Новою Британией и Новою Гвинеей), предпочел старый путь вокруг Новой Ирландии. К большому моему сожалению, мне не удалось съехать на берег в Новой Ирландии, но ежедневно многие пироги выезжали к судну, которое оставалось в дрейфе на время их визита, имеющего целью торг съестными припасами и черепаховою скорлупою.
   Таким образом, я мог видеть несколько сотен жителей Новой Ирландии, причем мне удалось сделать несколько интересных антропологических наблюдений над этими туземцами, которых общий habitus особенно близко подходит к типу жителей Соломонова архипелага. Это обстоятельство, как и немало интересных наблюдений и замечаний, сделанных мною на островах Адмиралтейства, Ниниго и Луб, примирило меня с фактом, что я, почти против желания, во второй раз посетил эти острова.
   Несмотря на позднее время года, довольно ровный SO привел нас к группе Тробриан, которая была для меня весьма интересна своею близостью к островам Д'Антркасто и Новой Гвинее, а также своею малою известностью; к сожалению, однако же, скверная погода, шквалы с продолжительными дождями, значительное волнение, мешавшее ловле трепанга, сократили наше пребывание, но все-таки мне удалось провести интересный денек в деревне на о. Туме и видеть, мерить и рисовать туземцев в продолжение трех других дней нашей стоянки, во время которой туземцы были нашими постоянными гостями. Шкипер на пути к островам Луизиады хотел обогнуть группу Лонглен, где, он слышал, есть гуано. Он желал зайти туда, чтобы удостовериться в верности этого слуха, но, приблизившись к этим островам, вследствие очень свежего NW ветра, весьма ненадежной погоды, расшатавшихся вант, порванных парусов, принужден был переменить курс, и вместо Луизиады мы попали к небольшой группе, означенной на картах именем островов Симбо, или Эдистон, в группе Соломоновых {Кроме копры (сушеных кокосовых орехов) <и> черепахи, один из главных предметов вывоза здесь представляет так наз. "vegetable ivory", которая оказалась плодом пальмы из рода Sagus. В письме от 14 октября этого года известный австралийский ботаник д-р Ф. фон Мюллер в Мельбурне пишет мне, что это -- Sagus vitiensis Wendland.}.
   По случаю починки снастей мы пробыли здесь дней 20, т. е. до 27 декабря. Разумеется, все это время я жил на берегу и остался весьма доволен моим пребыванием там, хотя дождливая погода была причиною довольно сильных пароксизмов лихорадки. Наконец, в начале этого года шкуна добралась до архипелага Луизиады и бросила якорь для продолжительной якорной стоянки (ловли трепанга) в бухте Махиу о. Бухилари {Туземцы острова называют свой остров "Бухилари", но жители окружающих его островов называют его "Базилаки".} (Pitt Harbour о. Морезби).

 []

   Сделав несколько экскурсий на о. Бухилари, я решил оставить здесь шкуну, что я уже давно имел в виду, и перебраться на о. Варе (о. Тест на картах), надеясь найти там случай или попасть, пользуясь проходящим судном, в Куктаун, или, на что я имел большую охоту, отправиться на небольшом пароходике "Элленгован", принадлежащем London Missionary Society2*, на южный берег Новой Гвинеи, а оттуда на острова Торресова пролива.
   Расстояние о. Варе от бухты Махиу не более 20 миль, и утром 19 января, оставив почти все мои вещи на шкуне для доставления в Сидней {Шкипер Веббер намеревался вернуться в Сидней в апреле месяце, и так как я знал, что пароход "Элленгован" очень невелик и не будет в состоянии забрать все мои вещи, то мне казалось весьма подходящим оставить большую часть их на шкуне. За недостатком времени накануне моего отъезда, отчасти вследствие моей натуральной доверчивости (17-летнее скитание по свету не изменило еще эту черту характера!), я сказал шкиперу: "Считая Вас честным человеком, я надеюсь, что Вы сдадите все мои вещи исправно в русском консульстве в Сиднее, почему мне не надо никакой расписки о вещах". Шкипер поспешил уверить меня, что мое мнение о нем окажется верным и т. д. Когда даже в июле месяце шкуна не прибыла еще в Сидней, где, по словам шкипера, она должна была быть в апреле или мае, я написал русским консулам в Сингапур, Гонконг, Сан-Францизко и Лондон, прося их, в случае, если "Сади Ф. Каллер" прибудет в один из этих портов, взять на себя труд получить мои вещи и сохранить их до востребования в консульстве. В августе, наконец, в Сидней пришло известие с о. Фате (Новые Гебриды), что шкуна "Сади Ф. Каллер" заходила туда на пути своем в Сан-Францизко, что шкипер Веббер умер и что некоторые из моих вещей были переданы на другую шкуну, отправляющуюся в Сидней. Какие из моих вещей вернулись в Сидней и сколько увезено в Америку, я еще не имел возможности узнать, не добравшись еще сам в этот город. Надеюсь, что русский консул в Сан-Францизко найдет возможность выручить остальные -- во всяком случае, каждый и утраченных ящиков представит для меня значительную потерю.}, забрав несколько необходимых вещей, я отправился в шлюбке на о. Варе и поселился в туземной хижине в ожидании оказии3*.
   На третий день моего пребывания на о. Варе два судна бросили якорь около острова: пароход "Элленгован" и шкуна "Анни". Оба отправлялись на другое утро; шкуна прямо отправлялась в Куктаун; "Элленгован", заходя в разные местности вдоль южного берега Новой Гвинеи, возвращался обратно в деревню Ануапата. Мне предстоял выбор, но желание видеть туземцев южного берега, об которых я читал уже не раз4*, что они принадлежат к "малайской расе", превозмогло неудобство продлить еще на несколько месяцев уже и без того затянувшееся путешествие. Я решил, недолго думая, отправиться с "Элленгован" и посетить в четвертый раз этот остров. Заручившись позволением г. Чалмерса, старшего из двух миссионеров London Missionary Society, находящихся теперь на южном берегу Новой Гвинеи2, отправиться на пароходе в Ануапату, мне едва хватило времени вернуться в деревню и уложить снова вещи, которые разложил в хижине, не подозревая, что останусь на о. Варе только 3 дня.
   На другое утро, 22 января, с рассветом мы снялись, но только 14 февраля прибыли в деревню Ануапату, находящуюся у значительной бухты, обозначенной на картах под именем Порт Морезби. Плавание это вдоль берега (всего около 300 миль) продолжалось 23 дня, так как г. Чалмерс находился на инспекторской поездке и должен был останавливаться в местностях, где поселены были наставники {Уже много лет миссионеры на островах Тихого океана имеют обычай посылать на острова, куда они думают перенести со временем свою деятельность, не белых своих собратий, а туземцев-миссионеров. Этот способ имел и имеет большой успех. Охотников между христианами на островах Самоа, Раротонга, Таити и т. п. всегда находится немало, и таким туземцам-миссионерам многие острова (как, например, о. Лояльти и др.) обязаны введением христианства. Уже 7 лет тому назад было привезено на южный берег Новой Гвинеи несколько таких миссионеров, или "наставников", которые значительно облегчают деятельность белых миссионеров.}, а также5* в разных местах дров для парохода {Эти периодические посещения южного берега Новой Гвинеи небольшим пароходом, как "Элленгован", который должен часто останавливаться для возобновления запаса дров и может по малости своей подходить близко к берегу, имели прямым следствием хорошее знакомство шкипера его с этою частью берега, что повело к открытию нескольких весьма удобных и обширных гаваней, как Milport Harbour, Dudfield Harbour и др.}. Оставаясь в некоторых деревнях по 4 и 5 дней, я имел достаточно времени, чтобы видеть туземцев, жилища их и поверхностно знакомиться с их нравами, так что это четвертое, хотя и непродолжительное посещение Новой Гвинеи обогатило меня интересными и немаловажными результатами по антропологии и этнографии. В Ануапате, где я воспользовался любезным гостеприимством г. Чалмерса, здоровье мое, которое во все время этого путешествия только 2 или 3 раза, и то на короткое время, изменяло мне, принудило меня к относительному бездействию {Пароксизмы лихорадки были не особенно сильны и позволяли мне каждый день посвящать несколько часов письменной работе; таким образом, я имел случай выписать из дневника настоящее сообщение.} недели на три и заставило отказаться от экскурсии в окружные горные деревни, куда доступ благодаря лошадям, привезенным на этот берег Новой Гвинеи австралийскими золотоискателями в 1877 г. {Ануапата, или Порт Морезби, и окрестности были полем поисков золота золотоискателей, нахлынувших из Австралии в 1877 и 1878 гг. Из с лишком 80 прибывших сюда многие умерли, остальные вернулись в Австралию или были вывезены с Новой Гвинеи присланным английским судном, когда известие об их неудаче и печальном положении стало известно в Австралии.} и оставленными здесь, был незатруднителен.

 []

 []

 []

   Полагая, что местные условия в Ануапате имеют значительное влияние на возобновление пароксизма лихорадки, я отправился снова вдоль берега и посетил во второй раз деревни Хуру и Карепуну, куда пароход "Элленгован" был отправлен г. Чалмерсом за деревом для постройки церкви и других строений в Ануапате. Я вернулся в Ануапату, чувствуя себя гораздо здоровее, чем выезжая оттуда. В апреле "Элленгован" отправился на о. Вайбин (или Thursday Island) -- станцию пароходов из Австралии в Сингапур и Китай. Это обстоятельство было для меня в высшей степени подходящее, так как я имел при этом возможность видеть жителей Новой Гвинеи в деревнях Боэра, Майва и Сило, а также острова Торресова пролива: о. Эруб, Мэр, Тауван, Сейбай, Мабиак. С о. Вайбин (Thursday Island) я имел честь послать Вам письмо с извещением о моем возвращении в Сидней, которое, однако же, еще не состоялось, причины чего я предполагаю сообщить в скором времени в следующем письме3.
   Для более верной оценки некоторых результатов путешествия мне кажется не лишним дополнить эту перечень посещенных местностей более кратким итинерарием с прибавлением продолжительности пребывания в каждой местности.
  

1879 <год>

  
   Марта 29 выехал из Сиднея.
   Апрель. О. Новая Каледония: порт Нумея (8 дней), бухта Прони (5 дней); о. Лифу (5 дней). В море -- 12 дней.
   Май. Дрейф у о. Танна (2 дня), острова Фате (12 дней), Тонгоа (2 дня), Май (2 дня), Эпи (3 дня), Амбрим (1 день). В море -- 9 дней.
   Июнь. Острова Мало (4 дня), Вануа-Лава (7 дней); дрейф у о. Квироса и о. Лом-Лом. В море -- 19 дней.
   Июль. Риф Канделярия, или Ронгадор (28 дней). В море -- 3 дня.
   Август. Штили и противные ветра у пролива Св. Георгия, Новая Ирландия (дрейф у восточного берега); островок Андра (у северного берега большого острова Адмиралтейства) (10 дней). В море -- 21 день.
   Сентябрь. Архипелаг Ниниго (10 дней), архипелаг Луб (4 дня). В море -- 15 дней.
   Октябрь. Архипелаг Луб (6 дней), островок Сорри у северозападной оконечности большого острова Адмиралтейства (13 дней), островок Андра (3 дня). В море -- 9 дней.
   Ноябрь. Новая Ирландия (дрейф у восточного берега), группа Тробриан (3 дня). В море -- 27 дней.
   Декабрь. О. Симбо (Соломонов архипелаг) (20 дней). В море -- 11 дней.
  

1880 <год>

  
   Январь. Западные острова архипелага Луизиады: Базилаки (11 дней), Варе (3 дня); <о.> Самарай (4 дня), деревня Бара-Бара (Новая Гвинея) (1 день), о. Суоу (3 дня); южный берег Новой Гвинеи: Dudfield Harbour (1/2 дня), Milport Harbour (1 день). В море -- 8 дней.
   Февраль. Южный берег Новой Гвинеи: Тэбль-Пойнт (2 дня), мыс Родней (1 день), деревня Арома (3 дня), деревня Карепуна (5 дней), деревня Хула, или Хура (1/2 дня), деревня Тупузелей (1/2 дня), деревня Ануапата или Порт Морезби (15 дней). В море -- 5 дней.
   Март. Южный берег Новой Гвинеи: деревня Ануапата (7 дней), деревня Хура (4 дня), деревня Кало (1 день), деревня Карепуна (2 дня), деревня Ануапата (2 дня). В море -- 5 дней.
   Апрель. Южный берег Новой Гвинеи и острова Торресова пролива: деревня Буэра (3 дня), деревня Майва (1 день), деревня Моту-Моту (1 1/2 дня), деревня Сило (1/2 дня), острова Эруб (2 дня), Мэр (3 дня), Дауван (1/2 дня), Сейбай (1/2 дня), Мабиак (5 дней), Вайбин (6 дней). В море -- 8 дней.
   Май. Восточный берег Австралии: Сомерсет (3 дня), г. Куктаун (3 дня), г. Таунсвиль (1 день). 12 мая прибыл в г. Бризбейн4.
   Итого во время этого с лишком 13-месячного путешествия из 409 дней приблизительно 237 дней были проведены на берегу или на якоре, а около 162 дней -- в море5.
  
   Только некоторые результаты путешествия могут быть сообщены в кратких положениях. Между ними следующие6* выдвигаются на первый план, именно:
   1) Жители весьма многих островов Меланезии {"Меланезийцами" я называю единственно "курчавоволосых" жителей островов Тихого океана.} (некоторые из островов Новогебридских, Соломоновых, Луизиады и др.) оказались имеющими форму черепа брахицефальную (индекс ширины превышал во многих случаях 81 и в некоторых даже 85), которое обстоятельство доказывает, что брахицефалия имеет в Меланезии гораздо большее распространение, чем до сих пор полагали.

 []

 []

   К этому неожиданному результату меня привели многочисленные измерения голов и черепов {Чтобы устранить всякое сомнение в верности измерений голов меланезийцев, я собрал достаточное число несомненно аутентичных черепов туземцев Новой Каледонии, островов Адмиралтейства, Соломоновых. Новой Гвинеи и др.} туземцев весьма многих островов Меланезии.
   2) Хотя в некоторых7* деревнях южного берега Новой Гвинеи {Главным образом в деревнях Хура, Карепуна, Арома.} заметна полинезийская или малайская примесь (смесь с прямоволосою расой) {Изучение языка и традиций, а также сравнение узоров и стиля в этой части южного берега Новой Гвинеи весьма распространенной татуировки дадут, вероятно, возможность определить, из какой части Полинезии происходят предки полинезийского элемента этой смеси6.}, но она сравнительно весьма незначительна и не дает права назвать жителей юго-восточной оконечности Новой Гвинеи "желтою малайскою расой", название, вошедшее в употребление в последние годы.
   3) Ознакомление с языком и некоторыми традициями туземцев группы Луб и с диалектами северного берега большого острова Адмиралтейства положительно доказало, что население этой группы происходит с северного берега о. Адмиралтейства.
   4) Жизнь между туземцами островов Адмиралтейства дала мне возможность ознакомиться со многими интересными обычаями этих туземцев, но эти наблюдения и исследования теряют слишком свое настоящее значение и ясность, будучи переданы без необходимых подробностей и иллюстраций, почему сообщение их не может войти в рамки настоящего письма {К сообщениям, которые я отлагаю до подробного описания моих путешествий, принадлежит также ряд сведений, бывших для меня второстепенной важности, но которых собиранием я не пренебрегал, считая их не лишенными интереса и недостаточно известными. Сюда относится, кроме сведений о продуктах островов, о предметах вывоза и ввоза, вопрос об эффекте столкновения белой расы с туземцами. Самое поверхностное и беспристрастное наблюдение открывает вереницу злоупотреблений, сопровождающих вывоз туземцев Меланезии на плантации в Австралию, Новую Каледонию, Фиджи, Самоа. Это весьма редко без обмана, иногда помощью насилия обходящееся добывание темнокожих рабочих на плантации прикрывается в английских колониях эпитетом "free labour trade"8*, так как название "slave trade"9* хотя и более приближается к истине, не особенно благозвучно и должно быть избегнуто, что весьма нетрудно, так как весьма немногие желают видеть настоящее положение дела, которое для них самих или друзей их выгодно, почему всякий протест против этой бессовестной эксплоатации темнокожих встречает здесь положительную непопулярность. Большинство не хочет знать правду, что не помешает, однако же, этому большинству, когда будет уже слишком поздно, притворяясь, уверять, что никогда и <не> подозревало истинного положения дел, и негодовать против торга человеческим мясом и варварского насилия, которые прикрываются невинным названием "free labour trade". Собранные факты по этому вопросу (которым я думаю посвятить со временем особую статью) я считаю долгом довести до сведения лиц, имеющих возможность, если захотят, облегчить участь пострадавших и отчасти, хотя в незначительной степени, предупредить повторение постоянно повторяющихся злоупотреблений белых на островах Тихого океана7.}. К этому же разряду результатов принадлежат наблюдения, которые я никогда не упускал из виду, когда представлялся случай, как-то: наблюдения эффекта обычаев деформации головы, татуировки, перфорации septum narium, alae nasi, разных частей уха и т. п. Мне удалось также сделать более наблюдений и добыть более сведений относительно макродонтизма у туземцев архипелагов Адмиралтейства и Луб.
   В заключение замечу, что убеждение, высказанное мною, предпринимая эту экспедицию, что несколько дней, даже несколько часов собственного наблюдения дадут мне более верное мнение о туземцах Меланезии, чем повторенное чтение всей об них накопившейся литературы, вполне подтвердилось, и не раз {Нахожу, что с этим неоднократным опытом совершенно согласуется мнение г. проф. Р. Вирхова: "... gerade bei der Feststellung von Rassendifferenzen ist meiner Erfahrung nach der Generaliendruck den man beim Eintritt in ein fremdes Land bekommt viel sicherer, als derjeniger, mit dem man hinausgeht, er verflachtet sich mit jedem Tage. den man langer bliebt" <Как раз при установлении расовых различий, согласно моему опыту, общее впечатление, которое получаешь при въезде в чужую страну, гораздо надежнее, чем то, с которым из нее выезжаешь: оно становится менее острым с каждым новым прожитым в ней днем (нем.)> (Sitzung der Berliner Gesellschaft für Antropologie, Ethnologie und Urgeschichte am 9. Mars 1878).} во время этого путешествия, которое прошло не без многих неприятных случайностей, я был доволен, что, вопреки многим затруднениям и жертвам, я предпринял его и могу таким образом дополнить некоторые пробелы по антропологии и этнографии этой части света...

Н. Миклухо-Маклай

   Пейкдель, около Стантоп в Квинсланд
   16 ноября 1880 г.
  
   1* За неимением лучшего (франц.).
   2* Лондонское миссионерское общество (англ.).
   3* В рукописи далее зачеркнуто: Я нашел на о. Варе миссионера -- туземца о. Лифу, который сказал мне, что со дня на день ожидает прихода парохода "Элленгован" из деревни Ануапата (Порта Морезби) -- главной станции миссионеров на южном берегу Новой Гвинеи.
   4* В рукописи далее зачеркнуто: хотя с недоверием.
   5* В рукописи далее зачеркнуто: мы должны были останавливаться.
   6* В рукописи: следующие два.
   7* В рукописи далее зачеркнуто: прибрежных.
   8* Торговля свободным трудом (англ.).
   9* Работорговля (англ.).
  

ПОСЕЩЕНИЯ НОВОЙ ГВИНЕИ В 1881-1883 гг.

Второе посещение южного берега Новой Гвинеи

  
   Телеграмма из Куктауна, напечатанная в сиднейских газетах, об убийстве миссионеров (туземцев) в деревне Кало и подтвержденная письмом миссионеров из порта Морсби, побудила коммодора Австралийской морской станции1 предпринять что-либо в виде наказания туземцев, чтобы предупредить повторение подобных убийств. Скоро получились дальнейшие подробности, и я узнал, что коммодор Уильсон сам имеет намерение отправиться в Новую Гвинею разобрать дело и наказать, если нужно, туземцев. Пробыв в деревне Кало несколько дней2, зная многих туземцев этой деревни и вообще знакомый с условиями их жизни и отношениями к миссионерам и другим белым, я отправился к коммодору Уильсону, которого знал за справедливого и хорошего человека. После краткого разговора о предстоящей экспедиции я спросил коммодора, что он намерен делать.
   -- Жители, вероятно, разбегутся при появлении корвета, так что мы найдем деревню пустою, и нам не останется сделать ничего другого, как сжечь ее, потому что убийство 12 человек не может быть оставлено без наказания.
   -- Но, коммодор,-- возразил я,-- Кало -- большая деревня; в ней несколько сотен домов и, вероятно, более тысячи жителей, из которых, может быть, несколько десятков только участвовали в убийстве, подговоренные двумя или тремя, а, может, даже и одним зачинщиком всей катастрофы. Справедливо ли будет наказать всех, разорив их жилища, представляющие собою не какие-нибудь мизерные хижины, а большие дома, на крепких, прочных сваях, на постройку которых требуется немало времени и очень много труда.
   -- Что же бы вы сделали на моем месте? -- спросил коммодор.
   -- Я бы отыскал настоящих виновников, т. е. зачинщиков убийства, и наказал бы их только, а не всех без разбора. Таким образом туземцы поняли бы, что справедливость белых отличается от их справедливости, заставляющей их мстить за смерть кого-либо из своих убийством не того, кто виноват в этой смерти, а кого бы то ни было из жителей его же деревни.
   -- Это легко говорить: "Найти виновника",-- возразил коммодор,-- на деле же весьма трудно, а иногда даже и совсем невозможно.
   -- Не так трудно, как вы полагаете, коммодор,-- был мой ответ.-- На южном берегу Новой Гвинеи живут уже несколько лет миссионеры, которые знают туземные языки. В самой деревне Кало в продолжение одного года или двух жил teacher3. Деревни Карепуна и Ула, расположенные около Кало, разумеется, находятся с нею в дружественных отношениях, несмотря на убийство teacher'ов. При посредстве миссионеров и жителей соседних деревень нетрудно вступить в переговоры с населением провинившейся деревни, потребовать от них имена виновников и выдачу их, объявить, какое наказание может постичь их в случае невыполнения этого требования, и т. д. Я убежден, что таким образом можно добраться до настоящих виновников, наказать их и оставить невинных в покое, доказав им, однако ж, что справедливость белых стоит выше справедливости туземцев. Я не сомневаюсь, что такой поступок будет иметь крайне благотворное влияние на отношение туземцев к белым.
   Мои доводы убедили коммодора в возможности обойтись без совершенного разорения или сжигания деревни.
   Мы перешли к обсуждению деталей экспедиции, и наш разговор закончился предложением коммодора отправиться с ним и убедиться в возможности применить на деле предложенный мною план действий, который он решил испытать. Хотя предложение это являлось для меня и не совсем удобным, я тем не менее согласился, но посоветовал коммодору непременно отправиться в Ануапату и заручиться там помощью человека, которая могла оказаться гораздо более действительной, чем моя помощь: именно, взять оттуда г. Чалмерса, знающего туземные языки и имеющего большое влияние на туземцев южного берега4. Коммодор согласился и заявил, что корвет "Вульверин" снимется с якоря 10 августа.
   В назначенный день в 4 часа пополудни мы вышли из порта Джаксон5 вместе с летучей эскадрою, находящеюся под командою адмирала графа Кламуильяма, в которой находились оба сына е. в. принца Валлийского. Мы плыли с эскадрою только до следующего утра, когда сигнал, поднятый на адмиральском судне, дозволил коммодору отделиться от эскадры и плыть по своему назначению. Мы поставили паруса и направились почти на N, между тем как эскадра продолжала свой путь вдоль берега, намереваясь зайти в Брисбейн.
   Не стану описывать ни весьма удачного перехода, совершенного под парусами в одиннадцать дней, ни любезное гостеприимство коммодора Уильсона, в одной из кают которого я помещался, а перейду прямо к прибытию корвета в порт Морезби, где мы бросили якорь 21 августа.
   Здесь мы встретили два английских военных судна, шкуны "Beagle" и "Sand-Fly". Съехав с коммодором на берег, мы были встречены обоими миссионерами, гг. Лооз (Lawes)6 и Чалмерсом. От них мы узнали точную историю убийств.
   Уже за несколько времени до убийств в ближайших деревнях распространился слух о том, что жители деревни Кало собираются убить живущего среди них teacher'a. Последний, однако ж, не хотел верить этому и даже обратился к главному начальнику деревни Кало, по имени Квайпо, с вопросом, должен ли он верить этому слуху или нет. Последний постарался уверить его, что эти слухи -- чистая выдумка.
   Тариа, teacher деревни Хула, отправился 25 марта в своей шлюпке в Карепуну с намерением забрать оттуда своего товарища -- teacher'a, так как последний был нездоров. С ним поехали пятеро молодых людей из деревни Хула. Тариа заехал также и в Кало и условился с тамошним teacher'ом, обещав ему взять его с собою на обратном пути. Обещание это он исполнил. Кроме Тариа, в шлюпке находились teacher деревни Карепуну, его жена и двое детей. Пока Тария ждал прихода teacher'a деревни Кало и его семейства, Квайпо, начальник деревни, вошел в шлюпку поболтать с миссионерами. Скоро пришли teacher деревни Кало, его жена, двое детей и teacher из Мататути, находившийся в гостях у первого. Когда все уселись в шлюпку, Квайпо вышел на берег. Это было сигналом для нападения. Десятки копий полетели на шлюпку; сопротивление было бы совершенно напрасно, и всякая попытка к бегству вполне бесполезна, так как с одной стороны несчастных была вода, а с другой -- туземцы с их копьями.
   Один Тария вздумал сопротивляться, но четыре брошенных в него копья прикончили его тут же. Всех убитых было двенадцать человек. Среди них находилось и двое туземцев из деревни Хула. Четверо спаслись, бросившись вплавь вниз по речке; их не преследовали, так как еще в начале нападения Квайпо приказал щадить туземцев Хула. Только тело одной из женщин вместе с трупом ее ребенка были погребены туземцами Хула и Карепуна; остальные же сделались добычею крокодилов7.
   Туземцы соседних деревень указывают на Куапена, начальника деревни Арома, который уверял жителей деревни Кало, что иностранцев можно убивать безнаказанно, и даже привел несколько примеров, между которыми один был -- убийство, случившееся в Ароме около года тому назад, и толковал о том, какая большая слава выпала на долю его деревни. Туземцы Кало не пропустили этого совета мимо ушей. Но ближайшей и более действительной причиной этого убийства была ненависть жены начальника Квайпо к жене Анедереа (Андрея), teacher'a Кало. Вражда длилась долго, и жена Квайпо не оставляла его в покое бесконечными жалобами своими на teacher'ов, что и привело, наконец, к вышеописанной печальной развязке.

 []

 []

   Когда коммодор Уильсон в немногих словах рассказал миссионерам наш план наказания настоящих виновников убийства, т. е. Квайпо и его сына, то они выразили большое сомнение относительно выдачи туземцами своего начальника. Единственною возможностью успеха, по их мнению, было овладеть деревней врасплох и захватить начальника.
   Оставив коммодора и миссионеров совещаться, сам же отправился в деревню. Проходя между группами туземцев, которые так часто видели европейцев, что появление последних нисколько не отвлекает их от их занятий, я мог заметить, что употребление каменных орудий (осколков кремня) еще не вполне вытеснено железом и сталью. Я видел двух человек, обтесывающих какие-то палки кусками кремня; острые края свежеобломанных сторон камня отлично стругают самое твердое дерево; третий туземец заострял копье не ножом, который был заткнут у него за браслет на руке, а куском продольно расщепленного свиного клыка. Носовые украшения из Tridacna gigas также режутся и полируются кремнем.
   Встретил Макане, ту молодую девушку, с которой я рисовал татуировку8; завидев меня, она прибежала ко мне и, помня мое рисование, указала на несколько фигур на ляжке и стала настаивать, чтобы я сейчас же срисовал их, т. е. дал бы ей за это куку (табаку). Я ограничился тем, что дал ей табаку.
   Во время прогулки я наткнулся на женщину с очень светлокожим ребенком на руках. Цвет кожи и характер волос не оставляли сомнения в том, что отец ребенка был белый. Мне сказали после, что действительно это был долго живший здесь ирландец.
   22 августа. Ко мне привели мальчика лет 5, о котором я уже успел услыхать, как только ступил на берег: мне говорили, что у этого был хвост. Когда отец мальчика с таинственным видом снял с него тряпку, составлявшую его одежду, я увидел, что в pars sacralis, как раз в средней линии, действительно находился род хвостика, около 5 см длиною и толщиною в детский мизинец, но собственно хвостом его назвать было нельзя, так как это был не что иное, как накожный полип значительной длины, и мог считаться хвостиком только по своему положению на теле. Линия более длинных волос по средине спины продолжалась и на этот придаток. Я осмотрел, смерил и нарисовал этот курьезный объект. Отцу, очевидно, нравилось, что я так внимательно отнесся к этой особенности его сынка. Он заставил его сесть, и в таком положении этот накожный придаток очень походил на настоящий хвостик.

 []

   Надо заметить, что у здешних туземцев очень распространено поверье о существовании хвостатых людей, о которых все говорят и рассказывают, но которых до сих пор еще никто не видел. Один туземец, хорошо говоривший по-английски, серьезно рассказывал мне, что так как хвосты этих людей, живущих где-то в горах, состоят из костей и кожи и не сгибаются, то, когда они садятся на землю, им приходится, чтобы не сломать хвостик, сделать сперва копьем довольно глубокое отверстие в земле и сесть так, чтобы хвост поместился в это отверстие. Этот рассказ я слышал на о. Базилаки, но г. Чалмерс сказал мне, что поверье о существовании хвостатых людей очень распространено среди туземцев южного берега Новой Гвинеи.
   Макане не забыла явиться, и так как рисунка ее татуированного тела у меня с собою не было и я помнил, что вид татуировки на передней части тела был сделан мною тогда второпях, я сделал новый рисунок татуировки ее туловища и ног до колен спереди. Меня отчасти удивило то обстоятельство, что рисунки, недавно (несколько месяцев тому назад), сделанные на ее теле, цветом своим почти что не отличались от цвета остальных, сделанных несколько лет тому назад.
   Так как предполагалось сняться на следующий день, то коммодор Уильсон роздал начальникам и туземцам деревни большое количество подарков (бумажной материи, ножей, несколько топоров, бус и главным образом табак). Все раздавалось от имени королевы Виктории, которая, благодаря стараниям миссионеров, очень популярна на этом берегу.
   23 августа. Шхуна "Sand-Fly" отправилась с почтою в Куктаун. Корвет "Vulverin", взяв шхуну "Beagle" на буксир, снялся около часу пополудни. Г. Чалмерс и вдова teacher'a Хула, убитого в Кало, знающая хорошо язык и обычаи этой деревни, отправились с нами. План, на котором остановился коммодор, должен был заключаться приблизительно в следующем: корвет "Vulverin" должен был пройти почти что до деревни Карепуна и бросить якорь к вечеру, затем на другое утро несколько вооруженных шлюпок будут отправлены к устью реки, где расположена деревня Кало. Часам к 8--9, как только послышится рожок -- быть готовыми к атаке,-- другая партия, состоящая из десанта, высаженного еще накануне, который в продолжение ночи должен был пробраться сухим путем к деревне, должна была войти в деревню с тыла. Полагалось, что все туземцы будут ожидать нападения с реки и вовсе не подумают о возможности атаки с тыла; что таким образом жители Кало, застигнутые врасплох неожиданным нападением с двух сторон, должны будут сдаться или во всяком случае оставить деревню в руках белых. Тогда последние могут назначить свои условия и т. д. В этот вечер нам, однако ж, не пришлось дойти до места назначения: по случаю темноты оказалось неудобным слишком приблизиться к берегу.
   24 августа. Пролежав всю ночь в дрейфе, около полудня "Vulverin" и "Beagle" бросили якорь у рифа ввиду "Round Head". Восемьдесят пять человек матросов, составляющие десант под начальством командира корвета Ватсона, господин Чалмерс, вдова teacher'a и я были переведены с корвета на шхуну "Beagle". Между тем как корвет продолжал путь к Hood-Bay, "Beagle", пролавировав часов до 9, бросил якорь в Палавайя-Бай. Господин Чалмерс с командиром съехали на берег искать тропинки, которая, как уверял господин Чалмерс, ведет от этого пункта берега прямо в деревню Кало. Я же предпочел заснуть, сильно сомневаясь, чтобы тропинка находилась как раз против того места, где мы бросили якорь. Я был разбужен часа через полтора голосами вернувшихся. Они громко рассуждали, толкуя о том, что по случаю темноты невозможно было найти тропу. Было уже 12 часов ночи, и командир приказал перевезти десант в двух партиях на берег. Они должны были как-нибудь, вероятно, следуя берегом, добраться до Кало.
   Зная, что отлогость берега помешает баркасу подойти ближе к сухой земле, я спустился в шлюпку босиком. Мое предположение оказалось верным, так как, подойдя к берегу, можно было добраться до него, только идя по колена в воде. Здесь я с удовольствием надел сухую обувь.
   Было уже четверть второго; нам пришлось прождать другую партию десанта, так как баркас на буксире паровой шлюпки, который привез нас, должен был вернуться за нею к шхуне. Было очень темно, и все время моросил дождь. Я был очень доволен, что надел кожаную куртку, заказанную мною перед отъездом.
   По высадке на берег второй партии господин Чалмерс повел нас через лес, надеясь, что тропинка, на которую он наткнулся, приведет нас к противоположному берегу, т. е. наперерез от Палавайя к Hood-Bay. Пройдя четверть часа частью лесом, частью по высокой траве, мы пришли к болоту, и такому топкому, что пришлось вернуться. Было так темно, что в лесу на расстоянии двух-трех шагов нельзя было разглядеть человека.
   Голоса и шум шагов руководили нами. Вернувшись к морскому берегу, мы отправились к мысу, у которого находилась деревня Хулá. Здесь Кайранги, вдова teacher'a, попробовала привести нас к тропе, ведущей к деревне Кало. Проплутав с полчаса между банановыми и другими плантациями, нам пришлось снова вернуться к берегу, и в деревне взяли молодого туземца, который рискнул быть нашим путеводителем, так как, показывая нам путь в Кало, он делался изменником относительно союзной деревни. На этот раз тропинка оказалась настоящей, но, так как уже было пять часов, то пришлось отправиться в путь ускоренным маршем. Люди с корвета, а также и офицеры были сильно утомлены, и неудивительно, так как воинская сбруя разного рода тяжела и, кажется, далеко не удобно приноровлена к походу в тропической стране. Не успели люди достаточно отдохнуть, как послышался рожок, вероятно, партии, прибывшей под начальством коммодора на шлюпках в устье реки. Тогда и наша партия двинулась к деревне, разделившись на три отряда, которые вошли в деревню разом с трех сторон9.

 []

 []

 []

  

Третье посещение Берега Маклая в 1883 г.

  
   Я имел возможность снова посетить Берег Маклая, встретив на пути в Австралию в Батавии корвет "Скобелев"1.
   Узнав от адмирала Н. В. Копытова2, что он намеревается посетить некоторые острова Меланезии и, может быть, зайдет на Берег Маклая, я предложил адмиралу взять меня с собою, так как благодаря моим знаниям туземного языка и местных условий островов, куда должен был зайти корвет, я мог быть полезным при плавании, а я, со своей стороны, мог вновь посетить знакомые мне места.
   Должен сказать, что Берег Маклая особенно притягивал меня, так как мне хотелось знать, что сталось с моими новогвинейскими друзьями.
   Адмирал согласился, и я, распорядившись, чтобы мой багаж был отправлен в Австралию на английском пароходе "Chyebassa", на котором я ехал из Порт-Саида в Брисбейн (Квинсланд), захватил несколько необходимых вещей и перебрался на корвет, который снялся на другое же утро.
   За неимением свободной каюты мне было устроено при помощи брезента и флагов отличнейшее помещение под полуютом. Кроме подвешенной офицерской койки, служившей мне постелью, стол, стул и кресло были помещены в моей временной каюте, которая, находясь на палубе, была прохладна и светла.
   Зайдя на Макассар, в Амбоину3, я попросил адмирала приобрести здесь одного бычка, 2 телок и коз местной породы, уже акклиматизировавшейся в Малайском архипелаге, в подарок туземцам Берега Маклая. Мое желание было исполнено, и, кроме того, на казенные деньги были куплены для подарков туземцам тех островов, к которым мы должны были пристать, разные вещи, как-то: малайские паранги (большие ножи), красная бумажная материя, бусы, небольшие зеркала и т. п. Кроме того, мною было приобретено множество семян разного рода, между прочими -- семян дуриана, мангустана, манго, нескольких видов хлебного дерева, апельсина, лимона, ланзат4, кофейного дерева, несколько молодых ананасов и, кроме того, много семян разных полезных растений и овощей.
   Пройдя пролив Буру и Сагуйэн (между островами Салавати и Батанта), 12 марта мы подплыли к северному берегу Новой Гвинеи. По случаю дождя и густых облаков, скрывавших берег, и вообще вследствие дождивой погоды адмирал решил не заходить в Дорэ, а идти прямо к Берегу Маклая.
   15 марта мы проходили мимо бухты Гумбольдта в Новой Гвинее. Открывшийся перед нами 16 марта о. Вулкан оказался снова действующим, как и в 1877 г.
   17-го утром, пройдя проливом "Изумруда" (между Новой Гвинеей и о. Кар-Кар), мы медленно прошли архипелаг Довольных людей около 2 часов пополудни, а в половине шестого вечера бросили якорь в порте Константин.
   Я съехал на берег, на мысок Обсерваций, и увидел там несколько старых знакомых из Гумбу (Олума и др.) и сказал им, что я буду завтра утром в Бонгу и что для корвета нужна провизия: свиньи, таро, бананы и т. п.
   Боясь лихорадки, я не рискнул в тот же вечер отправиться в другие деревни и вернулся на корвет.
   18 марта адмирал, несколько офицеров и я съехали на берег около деревни Бонгу. Сопровождаемые туземцами, которые, перебивая один другого, обращались ко мне с расспросами, где я буду жить, когда начать строить мне хижину и т. п., мы обошли деревню. Она показалась мне в этот раз как-то меньше и запущеннее, чем в 1876--1877 гг. Припомнив расположение деревни, я скоро открыл, что целые две площадки с окружающими их хижинами обратились в пустырь. Площадки заросли травою, а на развалинах хижин рос кустарник. На мои вопросы мне объяснили, что из туземцев, живших в этих хижинах, одни перемерли, а другие выселились. Сообразно с моими инструкциями, данными при отъезде в 1877 г.5, все девушки и молодые женщины были удалены, оставалось только несколько старых, безобразных старух. Помня также мои советы, туземцы явились не только без оружия, но даже и без малейшего украшения. Вид их поэтому был сегодня довольно мизерный (дикие, без украшений, лохматые, напоминают одетого в лохмотья европейца), тем более что почти вся молодежь отсутствовала: одни находились в Богати по случаю происходившего там большого "ая" и "муна", другие, вероятно, были в лесу, охраняя женщин. Мой старый приятель Саул рассказал мне длинную историю о "тамо-инглис" (вероятно, экспедиции шхуны "Dove")6, затем о приходе в Гарагасси абадам-Маклай (брата Маклая), как он, вероятно, называл г. Р.7
   Вспомнив, что я еще не видел Туя, я прервал разговор вопросом о нем.
   -- Туй муэн-сен (Туй умер),-- ответил мне Саул.
   Я очень пожалел о моем старом приятеле.
   Я оставил туземцев Бонгу в большом волнении, объявив, что привез им быка, корову, козла и коз. Все повторяли за мной имена этих животных, все хотели их видеть сейчас же и т. д, Я объяснил, что для привезенного скота надо построить изгородь, чтобы он не разбежался. Туземцы много говорили, и никто не принимался за дело. Еще раньше я убедился, что если дать туземцам какую-нибудь вещь для общего пользования, но не исключительно одному, то это всегда окажется ошибкой, так как никто не заботится об общей собственности. Однако же дать привезенный скот кому-нибудь одному или же раздать по одному животному на нескольких лиц не казалось мне справедливым. Сказав, что я привезу быка, корову и коз к заходу солнца, я направился к тому месту, где в 1876--1877 гг. стоял мой дом. Придя туда, я почти не узнал местности. Под большими деревьями, которые некогда окружали мой дом, рос теперь всюду высокий кустарник; только местами изредка проглядывали между зеленью посаженные мною кокосовые пальмы, бананы и множество Carica papaya, которая поднималась высокими стволами значительной толщины {Вообще я заметил, что С. papaya очень быстро акклиматизировалась да Берегу Маклая. Теперь нет деревни, где бы она не росла.}. Вместо широких дорожек, содержавшихся всегда в большой чистоте около моей хижины, оказалось теперь две-три тропинки, по которым можно было добраться только с трудом.
   Я пошел прямо туда, где прежде стояли оба дома. Между кустами я нашел полдюжины еще стоявших свай, и это было все. Припоминая, с какими хлопотами я строил себе дом, с каким терпением я разводил плантацию, мне трудно верилось, что каких-нибудь 5--6 лет было достаточно, чтобы превратить все в глухой уголок густого леса. Это был пример роскошного плодородия почвы. Времени на размышления, однако ж, у меня не было, почему я приказал сопровождавшим меня туземцам расчистить то место, где в 1878 г. у меня росла кукуруза и где, мне показалось, кустарник был не так част. Я велел выдергивать с корнями небольшие деревца, что при большом числе рабочих рук оказалось вовсе нетрудно.
   Расчищенное место было вскопано матросами, имевшими с собою железные лопаты, на пространстве нескольких квадратных сажен. Я послал туземцев за водою, а сам с помощью моего слуги из Амбоины Яна и обоих матросов стал рассаживать молодые растения и семена, привезенные из Амбоины. Принесенная в бамбуках вода послужила для поливки вновь посаженных растений. Не посадил я только одних семян кофе, отдав их Саулу и некоторым другим туземцам для передачи жителям горных деревень, где для кофейного дерева климат подходит более, нежели на Берегу Маклая.
   Туземцы, по-видимому, интересовались всей этой процедурой. Я, тем не менее, не был уверен, что мой эксперимент удастся, и даже боялся, чтобы на вновь взрытую землю не явились в тот же день или на другой свиньи и не разрыли бы новую плантацию; сделать же достаточно прочную изгородь было невозможно. У меня не было времени, чтобы приглядеть за сооружением ее самому, а туземцы были слишком возбуждены приходом корвета и постройкою у деревни забора для скота. Я отправился лесом по хорошо знакомой тропинке в Горенду; но и тропинка была сильно запущена; невысокий тогда кустарник вырос теперь в большие деревья, так что знакомая тропинка показалась мне совершенно новою. Добравшись, наконец, до места, где 6 лет тому назад была расположена деревня Горенду, я был окончательно поражен ее измененным видом. Вместо значительной деревни оставались только две-три хижины: все заросло до неузнаваемости. Мне стало почему-то так грустно, что я поспешил выйти к морю и отправиться обратно на корвет8.
   После полдника и короткой сиесты я вернулся на берег и снова пошел в Бонгу. Я чувствовал себя как дома, и мне положительно кажется, что ни в каком из уголков земного шара, где мне приходилось жить во время моих странствий, я не чувствую такой привязанности, как к этому берегу Новой Гвинеи. Каждое дерево казалось мне старым знакомым. Когда я пришел в деревню, вокруг меня собралась толпа. Многих знакомых лиц я не мог досчитаться; многие показались мне совершенно незнакомыми: в мой последний приезд они были еще юношами, а теперь у них самих были дети. Только немногие старики оказались моими прежними старыми приятелями. Два обстоятельства в особенности бросились мне в глаза. Во-первых, мне и всем окружавшим меня казалось, что как будто только вчера, а не 6 лет тому назад, я был в Бонгу в последний раз; во-вторых, мне показалось странным отсутствие всякой дружественной демонстрации по отношению ко мне со стороны папуасов после моего долгого отсутствия. Подумав немного, я нашел второе обстоятельство совершенно понятным: ведь я и сам ничем особенным не выражал моего удовольствия при возвращении сюда; что же мне удивляться, если и папуасы не скачут от радости при виде меня? Были, однако ж, и такие среди них, которые, прислонясь к моему плечу, всплакнули и, всхлипывая, стали пересчитывать умерших во время моего отсутствия: "И этот умер,-- говорили они,-- и этот, и этот", и т. д. Всем хотелось, чтобы я по-старому поселился между ними, но на этот раз уже в самой деревне; хотели также знать, когда я опять вернусь и что им делать, если "тамо-инглис" снова появятся.
   Несколько мальчиков, перегоняя друг друга и запыхавшись, прибежали с известием, что "тамо-рус" с "буль-боро-русс" (большая русская свинья) приближаются в "кобум-ани-боро" (в шлюпке очень большой). Все бросились бежать; я тоже последовал за толпою.
   Действительно, большой баркас шел недалеко от берега. Так как по причине отлогости берега тяжелому баркасу нельзя было подойти близко к нему, то офицер, в распоряжении которого находился баркас, скомандовал нескольким матросам, чтобы они, засучив панталоны, соскочили в воду. Большая толпа жителей Бонгу, Горенду и Гумбу молча стояла вдоль берега, следя за каждым движением людей. Двое из выскочивших матросов держали концы веревок, привязанных к рогам бычка. Из накренившегося на один бок баркаса выскочило молодое животное и, очутившись в воде, направилось, сперва вплавь, а затем бегом, к берегу, так что матросам нелегко было задерживать его. Он побежал вдоль берега и тянул бегущих за ним матросов. Было крайне комично видеть, как около сотни туземцев, которые при виде нового для них животного, казавшегося для них, не знающих животных больше дикого кабана, громадным, рассыпались во все стороны; некоторые даже полезли на деревья, другие бросились в море. За бычком последовала корова, оказавшаяся гораздо смирнее его. За нею появился козел в сопровождении коз. Всех их матросы вели за веревки, привязанные к рогам. Вся эта процессия направилась в деревню, куда я также поспешил, чтобы распорядиться и приказать туземцам помочь матросам.
   В деревне была сооружена изгородь, метров 15 в квадрате, для бычка и коровы. С некоторым затруднением матросы заставили их перепрыгнуть через высокий порог изгороди. Калитка была сейчас же заточена, так как я полагал, что пройдет некоторое время, пока животные привыкнут к своему новому положению. Несколько из матросов с баркаса, пришедшие поглядеть деревню, наломали в лесу молодых ветвей разных дерев и бросили их за изгородь; по-видимому, угощение пришлось по вкусу корове, которая тотчас же принялась жевать ветки. Бычок же был очень неспокоен, он ходил вдоль изгороди, нюхая воздух и как бы ища выхода. Присутствие матросов, которые ухаживали за ними во время переезда из Амбоины, как бы успокаивало их. Рога были освобождены от веревок, и животные, кажется, чувствовали себя спокойнее. Козла и коз, за неимением другого помещения, я предложил туземцам поместить в одну из хижин и рассказал, чтобы женщины принесли им завтра молодого унана.
   Один из матросов заметил, что недурно было бы показать туземцам, каким образом доят коз. Когда спрошенный мною табир был принесен и матрос стал доить одну из коз, все туземцы сбежались посмотреть на это диво. Возгласам и расспросам не было конца, но никто не отважился попробовать молока, которое и было выпито матросами.
   Солнце уже садилось, почему я сказал матросам, что им пора собираться на корвет. Оба матроса, находившиеся в изгороди, должны были перепрыгнуть через забор, так как калитки не было. Я продолжал давать туземцам кой-какие инструкции относительно их поведения в случае прихода белых. В это время возгласы туземцев заставили меня обратить внимание на поведение бычка. По уходе матросов он стал очень беспокоен, все бегал вдоль изгороди и, как мне сказали туземцы, хотел сломать забор. Я поспешил на место и увидел, что рогами бычку удалось разворотить в одном месте верхнюю часть забора. Сбегавшиеся туземцы приводили беднягу в ярость. Он еще раз бросился к забору с нагнутой головой, и еще несколько палок вылетели из изгороди. Не успел я крикнуть одному из туземцев, чтобы он побежал за тамо-русс, как бычок, отбежав от забора, ринулся опять к нему, но на этот раз уже с намерением перескочить через него. Это ему удалось, и он, вырвавшись на свободу, как бешеный полетел по деревне. Туземцы в ужасе быстро попрятались кто куда. Я остался один и мог видеть, как телке удалось тоже перескочить через ограду и побежать стремглав вслед за бычком. Сомневаясь в удаче, я все-таки скорым шагом пошел по тропинке к морю, где был встречен возвращающимися матросами. Я в двух словах рассказал им, в чем дело. Они отвечали, что, вероятно, им удастся загнать бычка обратно в изгородь, так как он очень ручной.
   Когда мы вернулись в деревню, то оказалось, что бычок и телка нашли тропинку, ведущую в лес, почему я послал туземцев в обход, чтобы не допустить бычка зайти слишком далеко; матросы же должны были, стараясь по возможности не пугать животных, попытаться загнать их обратно в деревню. Не стану распространяться далее. Вся эта история кончилась тем, что попытка вовсе не удалась, так как, завидев людей, бычок стремительно пустился вперед; туземцы, разумеется, разбежались в разные стороны. За бычком последовала и телка, и интересная парочка унеслась на ближайшие холмы9.
   Было уже темно, когда мы вернулись на корвет после постигшей нас неудачи. Я был так утомлен происшествиями дня, что, несмотря на большое желание, не мог исполнить обещанного, т. е. вернуться ночевать в Бонгу.
   19 марта на рассвете корвет "Скобелев" снялся и направился к островку Били-Били. Так как предполагалось сделать съемку порта Великий князь Алексей, то для нас было очень важно иметь переводчиков, потому что диалектов жителей архипелага Довольных людей несколько и они мне незнакомы; в Били-Били же я мог рассчитывать найти кого-нибудь из знакомых, которые согласились бы отправиться с нами. Так как глубина в этом месте была достаточна, то корвет направился в пролив между островом Били-Били и материком Новой Гвинеи. Подходя к деревне, мы уменьшили ход и спустили шлюбку, и я направился к деревне. На берегу нас ожидала большая толпа, узнавшая меня и вопившая: "О Маклай! О Маклай! Эме-ме! Э-аба! Гена!"
   Несколько пирог приблизилось к шлюбке. В одной из них находился Каин, в другой -- Марамай и Гассан и несколько других.
   Чтобы не терять времени на лишние переговоры, я предложил им всем следовать за мною на корвет, обещая дать табаку и гвоздей. Каин перебрался ко мне в шлюбку и стал предлагать всевозможные вопросы, на которые я, разумеется, не мог отвечать за недостатком времени.
   Очутившись на палубе, туземцы были очень смущены и перепуганы шумом машины и множеством матросов. Они сейчас же стали просить меня отпустить их домой. Сказав Каину и Гассану, что мне их нужно для того, чтобы говорить с людьми о. Сегу, куда идет корвет, я роздал остальным очень щедро то, что им было обещано (т. е. табак и гвозди), и отпустил их, задержав Каина, Гассана и Марамая, который сам пожелал отправиться с нами. Когда корвет двинулся, я почти насильно должен был удержать Каина; Гассан же, улучив момент, когда я на него не глядел, взобрался на полуют и оттуда бросился в море.
   Проходя мимо островка Урему, где я в 1877 г. посадил несколько кокосовых пальм10, я имел удовольствие видеть, что они принялись и росли хорошо. Каин и Марамай, указывая на них, повторяли мое имя, приговаривая: "Нуи Маклай", "Мунки Маклай" ("остров Маклая", "кокосы Маклая"), "Навалобе Маклай Урему ина таль атар" ("Со временем Маклай прибудет в Урему и построит себе дом"). Туземцам очень хотелось, чтобы корвет прошел через узкий пролив между о. Григером и мысом Бэйле на материке Новой Гвинеи и таким образом направился бы к о. Сегу. Адмиралу, однако ж, это показалось слишком рискованным, почему мы продолжали путь вдоль островов архипелага Довольных людей. Мы прошли острова [...]2*, попытались проникнуть в порт Алексей около острова [...], но и это оказалось неудобным вследствие множества рифов. Наконец, мы прошли длинный о. Сегу и увидели пролив между материком, совершенно чистый от всякой опасности. Пройдя пролив, корвет бросил якорь у западного берега о. Сегу, на [...]4* саженях глубины.
   Так как было еще не поздно, то в тот же день было сделано несколько промеров.
   Я отправился вместе с несколькими офицерами на паровом баркасе осмотреть несколько бухт обширного порта Алексей. При моем возвращении мне было сообщено, что Каин и Марамай последовали примеру Гассана, т. е. воспользовались приблизившеюся пирогою, которая забрала их из воды, и более не возвращались. Хотя я отчасти извинял страх туземцев, но все-таки был сильно раздосадован их поступком, почему, увидев пирогу с туземцами, я приказал рулевому направиться к ней и почти что силою взял одного из них, другой же бросился в воду. Я отвез моего пленника на корвет, убежденный, что это обстоятельство побудит Каина или Марамая вернуться на корвет. На палубе я начал с того, что убедил знаками (диалект Сегу был для меня незнаком) моего пленника, что его не ожидает никакая опасность и напротив того -- он получит много подарков, из которых многие были вручены ему немедленно.
   Перед заходом солнца вид высоких гор, с их вершинами, пиками Канта и Шопенгауэра, был великолепен. Двум людям из команды было поручено смотреть за пленником, который, благодаря благодушию матросов, чувствовал себя совершенно спокойно, принимая все, что ему только давали.
   20 марта. Был одет в половине пятого и после завтрака отправился с лейтенантом Б.11 в бухту Эремпи, которая оказалась гораздо более обширною, чем мы думали, и состояла собственно из трех бассейнов. Глубина воды в бухте совершенно достаточна для больших судов. Берега кругом были покрыты лесом. Мы видели нескольких туземцев, которые, однако ж, побоялись приблизиться к паровому баркасу, дым которого очень смущал их.
   На обратном пути я попросил лейтенанта Б. войти в речку Аю, которая была мне знакома еще с 1877 г. Речка оказалась достаточно глубокою, хотя и узкою. Растительность кругом была роскошная. Одна лиана, с пучками лиловых цветов, попадалась очень часто. Очень высокие бананники росли у самого берега. Кроме высокого ствола и узких листьев, они отличались маленькими несъедобными плодами, полными зерен {Этот вид дикого банана по рисунку цветов, плодам и по моему описанию был назван бароном Ф. Мюллером в Мельбурне "Musa Maclayi" (См. "Proceedings of the Lynnean Society of New South Wales")12.}.
   Недалеко от устья речки Аю я заметил небольшое озеро <Моут-Монгун>, которое я видел, отправляясь в деревню Эремпи в 1876 г. Я решил, вернувшись на корвет, отпустить нашего вчерашнего пленника, и поэтому сам отправился с ним в деревню Сегу, которая, однако ж, оказалась совершенно безлюдною. В одной из покинутых хижин я увидел два круглых щита, несколько горшков с орнаментами вокруг горла и один очень замечательный "телум", представляющий мужскую и женскую фигуры in copula.
   Наш пленник остался на острове и не отходил от шлюбки до нашего отъезда. Он был бы непрочь вернуться обратно на корвет, где все обращались с ним очень хорошо. Встретив на обратном пути к корвету несколько пирог, я стал уговаривать туземцев (говоря на диалекте Бонгу, который они, по-видимому, отчасти понимали) вернуться в деревню, откуда они выбрались вчера вечером вследствие прихода нашего корвета. Дав им несколько подарков (табаку, красного коленкору и бус), я сказал, чтобы они привезли нам на другое утро кокосовых орехов.
   Когда стемнело, можно было разглядеть во мраке несколько пирог, возвращавшихся на о. Сегу. Огоньки, замелькавшие там и сям, показали нам, что туземцы послушались и вернулись по домам.
   21 марта. До восхода солнца я отправился в деревню Сегу и отпустил шлюпку. Кругом не было ни души, но я был убежден, что туземцы скоро покажутся, и не ошибся. Не только мужчины явились ко мне, но от них не отстали и женщины. Каин был между первыми. Очень радостно пожимая мне руку, он сказал, что вчера он потому только сбежал с корвета, что боялся оставаться там среди тамо-русс без меня, но что со мною он готов вернуться хоть сейчас и отправиться, куда я пожелаю. Я поймал его на слове и предложил ему отправиться со мной в деревню Бомассия, про которую я только слышал в 1876 г., побывать же там самому мне не удалось. Кроме Каина, я взял с собою еще и моего амбоинца Яна.
   В небольшой пироге мы отправились к реке Аю, затем через небольшой приток по имени Маус мы переплыли маленькое озерко Аю-Тенгай, окруженное лесом. Около тропинки мы вытащили пироги на берег и втроем отправились вперед. Часа через полтора мы пришли к деревне, очень похожей на Эремпи. Жители ее сперва бросились было бежать, но несколько слов, сказанных Каином, успокоили их совершенно. А когда я роздал несколько подарков, вся деревня, как мужчины, так и женщины, сбежалась, чтобы получить от меня что-нибудь; мужчинам я давал табак и гвозди, женщинам -- бусы и красную материю, разорванную на длинные полосы.
   Здесь, как и в Эремпи, жители -- людоеды. Мне хотелось приобрести несколько черепов, но Каин уверил меня, что мозг обыкновенно варится в самом черепе, а затем, когда все уже съедено, кости выбрасываются в море. Мне предложили купить здесь очень интересный для меня и довольно длинный щит -- не деревянный, а сплетенный из ротанга. Этот щит был приобретен туземцами от жителей Кар-Кара (о. Дампир). Так как владелец щита хотел получить за него топор, которого у меня даже и не было с собою, и не хотел доверить его мне и подождать уплаты при посредстве Каина, да и самому ему не хотелось идти на корвет, где он мог получить топор, то мне пришлось отказаться от приобретения щита. Тем не менее мне удалось приобрести копье, лук и стрелы, весьма тщательной работы, и этим пополнить небольшую коллекцию папуасского оружия, которую я имел намерение послать е. и. в. великому князю Алексею Александровичу как образцы искусства туземцев, живущих у порта имени е. в.13 Концы стрел в особенности были вырезаны очень искусно: разными зарубками и засечками.
   Когда нам подали угощение из вареного таро и т. п., я пожелал узнать, имеют ли здешние жители специальные табиры для угощений, на которых бы подавалось исключительно человеческое мясо. Ответ получился отрицательный. Мне сказали, что человеческое мясо варится в обыкновенных горшках и подается тоже в обыкновенных табирах. Так как сегодня меня не угощали мясом, то на этот раз я мог быть уверен, что мне не преподнесли человеческого мяса.
   На обратном пути нам пришлось пройти несколько довольно больших и очень хорошо обработанных плантаций. По-видимому, земля здесь особенно плодородна.
   Мы вернулись на корвет как раз перед самым ливнем. От адмирала я узнал, что он намеревается сняться на следующий день. Это меня крайне удивило и опечалило, так как на карту еще не было нанесено и половины обширного порта Великий князь Алексей. Все бухточки и якорные места около островов Рио, Тиара, Григер и др., т. е. вся южная часть этого порта, не значились еще на карте, сделанной офицерами корвета "Скобелев". Я несколько раз начинал доказывать адмиралу, как было бы хорошо распространить промер и на остальную часть порта Алексей. Адмирал, однако же, оставался непреклонен, говоря, что уже сделано все необходимое и что лучшей якорной стоянки, чем мы имели около о. Сегу, искать нечего и что ему необходимо крайне дорожить временем и т. д. Мне было очень досадно, что не русскому военному судну удастся сделать полную карту отличного порта Алексей {Я не ошибся, так как месяцев 5--6 спустя германским корветом [...]8* была сделана съемка южной части порта Алексей, две бухточки которого были названы немцами [...]9*.}.
   22 марта. Встав до рассвета, отправился на мостик и сделал эскиз гор Мана-боро-боро и архипелага Довольных людей.
   Сильный противный ветер помешал нам сняться, почему я отправился на небольшой островок по имени Мегаспена7*, покрытый растительностью и представляющий во многих местах некоторые удобства для причаливания шлюбок. Оттуда я переехал на о. Сегу, отыскал Каина и через него спросил у туземцев, которые считают о. Мегаспена своим, согласны ли они дать мне этот остров для того, чтобы поставить там дом в случае моего возвращения. Все оказались не только согласными, но даже очень довольными, услышав, что я поселюсь недалеко от них.
   23 <марта>. Снялись с якоря в 6 часов и около 8 проходили пролив "Изумруда" между Новой Гвинеей и о. Кар-Каром. У SW оконечности последнего мы заметили несколько парусных пирог, и часа через три я убедился, что эти самые пироги были вытащены на берег у мыса Круазиль; это послужило мне доказательством постоянного сообщения между туземцами Кар-Кара и жителями материка14.
  
   1* У Миклухо-Маклая ошибка, надо: 1877 г.
   2* Оставлено место для названия.
   3* Оставлено место для названия.
   4* Оставлено место для числа.
   5* В РПТ здесь было оставлено место. Название восстановлено нами по дневнику 1877 г.
   6* Ошибка, надо: 1877 г.
   7* Правильнее: Меласпена.
   8* В рукописи оставлено место для названия.
   9* В рукописи оставлено место для названия.
  

ПУТЕШЕСТВИЯ 1886-1887 гг.

Один день в пути

(Из дневника)

  
   14 марта 1886 г. около двух часов утра пароход "Merkara" {Пароход "Merkara" -- один из 78 пароходов английской компании India Navigation Company, 2971 тонна вместимости. 400 номин. сил.} бросил якорь на рейде Батавии. Сперва шум якорной цепи и беготня на палубе, а затем возня и приготовления к разгрузке уже несколько раз будили меня; но, зная, какой тяжелый, утомительный день предстоит мне, я старался снова засыпать и поднялся не ранее обычного времени, т. е. в 5 часов утра. Взяв ванну из морской воды, я поднялся на палубу, где, кроме лоцмана и нескольких пассажиров,-- которые от сильного нетерпения поскорее увидеть Батавию провели почти всю ночь на палубе,-- нашел уже ship-chandler'ов, поставщиков провизии и других предметов.
   Утро было замечательно ясное, и темно-голубые силуэты вулканов Салак и Пангеранго отчетливо вырезывались на ярко-зеленой кайме береговой растительности. На берегу, в миле расстояния от нас, виднелись красные кровли и белые здания новой гавани Батавия -- Таньон-Приок1. Большинство судов стояло на якоре тут же, и только немногие виднелись далеко на западе, на старом Батавском рейде. Малым ходом вошли мы в небольшую, но вполне укрытую брекваторами2 гавань, оконченную только два года тому назад, и каналом подошли к самой стенке пристани, где нагружают уголь. Более сотни туземцев немедленно принялись за работу. Такая поспешность нагрузки углем была не очень приятна для пассажиров, так как многие рассчитывали отправиться в Бюйтенцорг и вообще пробыть в Батавии не менее суток, а иные желали бы даже остаться и дольше. Для моих личных намерений непродолжительность стоянки являлась также крайним неудобством.
   Целью моего шестого приезда в Батавию, стоившего мне более двадцати лишних дней времени, проведенных на пароходе, далеко не первоклассном,-- было забрать мои коллекции, которые заключались в значительном количестве ящиков и свертков разного рода и уже около 13 лет ожидали перевозки в Европу. К моему несчастью, день был воскресный, и я знал, что мне предстояло немало препятствий и затруднений. Весьма сомнительно, что можно будет найти главного управляющего торговым домом MacLaine and Watson, в складах которого хранились мои коллекции, попасть в эти склады (конечно, запертые по случаю воскресенья), нанять лошадей для перевозки ящиков из города на станцию, затем доставить их по железной дороге в Таньон-Приок и, наконец, в шлюпке на пароход; все это необходимо было проделать в один день. Хотя и сомневаясь в успехе, я все-таки решился попытаться, хорошо зная, что не удайся мне покончить все необходимые дела в один день, мне придется прожить в Батавии целый месяц, до прихода следующего парохода той же линии, так как я взял билет до Порт-Саида.
   По просьбе пассажиров, завтрак был подан в 8 часов, т. е. целым часом раньше обыкновенного, а затем небольшой пароход, также принадлежащий British India Company, должен был перевезти желающих отправиться в Батавию на другую сторону канала. Так как дамы составляли почти половину всех пассажиров, желавших отправиться, то нам пришлось ожидать более десяти минут, пока они собирались и усаживались на пароходик. Лоцман уверял, что если сборы барынь не будут окончены еще через пять минут, то мы наверное опоздаем на поезд, который, вместо того чтобы отходить каждый час, как в будни, идет по воскресеньям только четыре раза в день. Наконец, дамы уселись, и мы тронулись. У противоположного берега, очень близко друг от друга, стояло множество пароходов, так что нам пришлось подняться довольно высоко, чтобы иметь возможность высадиться.
   Выскочив на пристань и увидев, как медленно двигались пассажиры, я громко заметил, что если они не поторопятся, то наверное опоздают на поезд, и сам, вместе с несколькими пассажирами, быстро направился к станции. По моим часам, времени до отхода поезда оставалось уже очень мало, почему я постепенно все ускорял и ускорял шаги. Довольно далеко впереди нас шагал лоцман. Я нагнал его, оставив всех остальных пассажиров далеко назади. Вот уже показались настежь раскрытые двери станции, как вдруг лоцман наш побежал. Я последовал за ним и, взбегая на верхние ступеньки, увидел, что поезд трогается. Несмотря на то, что поезд сразу двинулся довольно быстро, я оттолкнул кондуктора, пытавшегося остановить меня, и вспрыгнул на платформу, подхваченный пассажирами, опасавшимися, что я сорвусь и упаду. Выглянув из окна, я увидел группу человек в 25--30: это были пассажиры, опоздавшие на поезд и вынужденные поэтому высидеть на станции часа три, если не больше, в ожидании следующего.
   Спутники мои оказались крайне любезными: к моему неудовольствию, я попал в отделение для курящих, но мой сосед, усиленно куривший, заметив, вероятно, по выражению моего лица, что табачный дым мне неприятен, пересел на другое место и открыл окно, так что дым совершенно перестал стеснять меня. Другой пассажир, видя, что я затрудняюсь уплатить за билет, так как у меня были только английские деньги, любезно предложил мне разменять их на голландские.
   Дорога от Таньон-Приок до Старой Батавии -- по болотистой местности, сплошь поросшей кокосовыми и арековыми пальмами, бананами и другими роскошными тропическими растениями. Богатство и разнообразие здешней флоры резко бросается в глаза после монотонной австралийской растительности и производит крайне приятное впечатление.
   Приехав со станции Старой Батавии в Вельтефреден {"Вельтефреден" -- по-русски значит "весьма довольный".}, я остановился на первой из городских станций и, наняв коляску, поехал к лицу, от которого главным образом зависело решение вопроса, устроится ли все, сообразно моему желанию, в один день или же мне придется прожить в Батавии целый месяц в ожидании следующего парохода.
   Скажу несколько слов о коллекциях, ожидавших меня в Батавии.
   В период времени от 1873 по 1878 г. Батавия была центром, откуда я предпринимал мои экскурсии, и складочным местом для моих коллекций, собранных во время путешествий с 1872 по 1877 г. Представители торгового дома Дюммлер и Комп. в Батавии всегда относились ко мне весьма любезно и очень аккуратно берегли и хранили мои вещи во время моих отлучек3. Переселившись в Сидней и производя оттуда мои исследования островов Меланезии, я не счел нужным перевозить мои коллекции из Батавии, так как со временем они должны были быть отправлены в Европу. В марте 1885 г. я получил из Батавии от фирмы Дюммлер и Комп. письмо, в котором ввиду банкротства фирмы меня просили взять из складов мои коллекции и, между прочим, сообщали, что кроме двадцати семи разного рода мест с коллекциями в несгораемом шкафу торгового дома нашлись два запечатанных пакета с моим именем на обертке и со следующей припиской: "Bruler en cas de ma mort"1*.
   Сообщение о найденных бумагах было для меня весьма приятным сюрпризом, так как я уже несколько лет назад заметил исчезновение некоторых из моих манускриптов и дневников и буквально не мог ума приложить, куда они делись. Боясь, чтобы найденные бумаги (которые легко могли оказаться именно недостающими мне манускриптами) как-нибудь не затерялись по дороге из Батавии в Сидней или же не пропали при крушении парохода, что случается, к сожалению, гораздо чаще, чем это вообще предполагают, я решил лучше обождать и заехать за ними в следующем году самому, по пути в Европу.
   В то время (т. е. в 1885 г.) русского консула в Батавии еще не было, и поэтому я обратился к великобританскому, г. Мк.-Н.4 -- представителю главнейшей английской фирмы, гг. MacLaine and Watson, и просил его принять от Дюммлера и Комп. мои коллекции на хранение до моего приезда в Батавию. Теперь ясно, что мне было крайне интересно узнать, в каком виде находятся мои вещи и что именно заключалось в найденных в несгораемом шкафу запечатанных пакетах. Директор ("manager") старинной фирмы MacLaine and Watson живет в Вельтефредене, в большом доме, принадлежащем этой фирме. Дом этот был мне известен еще с 1873 г., когда в нем жил предшественник теперешнего представителя фирмы.
   Г. Мк.-Н. я видел в это воскресенье в первый раз. Он, по-видимому, или собирался в церковь, или же только что вернулся оттуда. Объяснив ему в коротких словах, кто я и чего желаю, я постарался убедить его исполнить мое намерение забрать вещи сегодня же во всяком случае и во что бы то ни стало, так как ехать без вещей в Европу для меня невозможно, а прожить целый месяц в Батавии--положительно out of question2*. Глядя на симпатичное и энергичное лицо г. Мк.-Н., я почти не сомневался в успешном результате своей просьбы.
   Трудностей, однако ж, по словам г. Мк.-Н., предстояло немало. По случаю воскресенья помещение консульства и склады фирмы были закрыты; мало этого: отдельные помещения складов были заперты разными ключами, находившимися в руках нескольких служащих фирмы, которых в праздничный день было нелегко разыскать, не говоря уже о том, как трудно было найти людей и лошадей для переноски и перевозки вещей, все по причине праздничного дня. Хорошо еще, что г. Мк.-Н. был агентом пароходства "British India", вследствие чего от него в значительной степени зависела отправка "Merkara".
   Г. Мк.-Н. действительно не только обещал устроить выдачу моих вещей и заблаговременную отправку их на пароход, но и гостеприимно предложил мне свой дом в случае, если я останусь ночевать в городе. Мы условились, что я в сопровождении главного клерка консульства, г. Д., отправлюсь в старый город. Там я добуду свои пакеты и разыщу ящики с коллекциями, что, по мнению г. Д., представлялось делом далеко не легким, так как ящики мои, полученные более года тому назад, были завалены массою кофе, прибывшего за последний месяц из разных мест. Хотя я и не совсем понимал, как могли большие ящики быть зарытыми в кофе, но не стал терять времени на расспросы и предложил немедленно ехать в город. Г. Мк.-Н., прощаясь, сказал, что так как "Merkara" уходит только на следующее утро, то мне удобнее остаться ночевать здесь, и снова повторил, что его дом к моим услугам, прибавив, что будет ждать нас к lunch'у.
   Было половина первого, когда мы с г. Д. отправились вдоль канала в старый город, заехав предварительно к кассиру за ключами. Нас сопровождал один из слуг г. Мк.-Н., знавший местожительства большинства служащих, у которых находились ключи от различных помещений и отделений фирмы.
   Проехав китайский квартал, мы очутились в собственно старом городе Батавии, где все здания заняты конторами европейских торговых домов. По случаю воскресенья все дома без исключения были закрыты и даже ставни были заперты. На улицах -- ни души. Со времени моего последнего приезда в Батавию (в январе 1876 г.) я не нашел здесь ни малейшей перемены5. Не видно не только новых зданий, но даже не заметно ни одной новой вывески. Наконец, мы подъехали к великобританскому консульству, где, как и во всех остальных домах, двери и окна стояли запертыми. Сторожа, который должен был находиться у ворот, также не оказалось, и так как улицы были совершенно пусты, то и послать разыскать его было невозможно. Г. Д. сам отпер двери консульства, и мы поднялись во второй этаж по большой широкой лестнице. В большом помещении конторы господствовал полумрак, потому что ставни были закрыты и даже сторы опущены.
   Когда мы подошли к двери несгораемого отделения, где хранились важнейшие и ценные документы фирмы, а также находились и пакеты с моими бумагами, мной овладело сильное нетерпение, хотелось поскорее увидеть их. Замок оказался с разными хитростями. Ключ, по-видимому, отпирал шкаф, но дверь не поддавалась. Г. Д. долго возился со сложным замком; наконец, ему удалось отпереть дверь, и мы вошли в довольно обширную и темную комнату, где на полках лежали кипы бумаг. Когда достали мои два пакета, я прежде всего увидел на обоих сделанные моей рукою надписи: "Bruler sans ouvrir en cas de ma mort"3*. Тут мне живо представились все подробности, связанные с упаковкою этих бумаг и передачею их г. А., тогдашнему главе фирмы Дюммлер и Комп6. Припомнил я и разговор мой по этому поводу с г. А., и торжественное обещание последнего уничтожить эти пакеты в случае моей смерти. И странное дело: теперь все эти детали воскресли в моей памяти с поразительною ясностью, а раньше, несмотря на все мои усилия, я положительно не мог припомнить, ни где я оставил эти бумаги, ни какого они были рода.
   По внешнему виду я, однако, и теперь еще не мог догадаться, что в обретенных пакетах находились именно те дневники, которые я так долго искал. Я поспешил обрезать снурок, с нетерпением разорвал бумагу, в которую были завернуты мои манускрипты, и в бумаге оказалась именно та самая рукопись, относительно которой я так долго находился в неизвестности. Жаль, что у меня в ту минуту не было под рукою зеркала: я чувствовал, что выражение моего лица постепенно меняется, и мне было бы интересно проследить на нем эти характеристичные изменения, выражения удовольствия и переход от нетерпеливого ожидания к удовольствию при нахождении желаемого. Бумаг оказалось даже гораздо больше, чем я ожидал: нашлись рисунки и записки, о которых я уже успел совершенно забыть7.
   Я до такой степени увлекся рассматриванием найденных бумаг, что г. Д. вынужден был напомнить мне, что нам еще предстоит немало дела с коллекциями. Тут возникло новое затруднение: дверь склада оказалась запертою, а ключ от нее находился у одного из служителей-малайцев, адрес которого не был известен ни г. Д., ни слуге г. Мк.-Н. Однако г. Д. был до того обязателен, что позволил сломать замок. Под общим напором дверь поддалась, но за нею оказалась другая, с еще более упорным замком, так что нам пришлось послать слугу к "мандору" {"Мандор" -- по-малайски надсмотрщик или главный рабочий.}, у которого мог находиться ключ от этой двери. В ожидании его прихода мы забрались на шкафы, стоявшие у перегородки, и таким образом ухитрились перелезть в ту комнату, где должны были находиться мои вещи.
   Тут только я понял вполне выражение г. Д., когда он говорил, что мои вещи зарыты, погребены в кофе. Склад представлял собою большую, почти квадратную комнату, футов 40 в длину и немного больше в ширину. На полу были сплошь насыпаны груды кофе, лежавшего слоями в 4 фута толщины; местами только между этими громадными кучами кофе были оставлены узенькие дорожки для прохода. Взобравшись на такую кучу, мы стали разрывать ее и в одном месте наткнулись на один из моих ящиков. Около него виднелся край другого ящика. При этом г. Д. сказал мне, что хотя он и не утверждает положительно, но ему кажется, что фирма брала на хранение не более двух-трех таких ящиков.
   Слова эти были для меня весьма неприятным сюрпризом. Я рассчитывал найти по крайней мере двадцать пять ящиков, а никак не два или три. Я продолжал зондировать кофе палкою в разных местах, но нигде ничего не оказывалось. Я положительно встревожился. Куда могли деться мои ящики? Если их не окажется здесь, то сегодня по случаю праздника, разумеется, не придется разыскивать их по другим местам, а это значило волей-неволей засесть на целый месяц в Батавии. А г. Д. не переставал уверять меня, что других ящиков их фирма не принимала. Вдруг палка моя натыкается на новый ящик; разгребаю, читаю: "With the greatest care"4*. Узнаю мою руку и принимаюсь еще усерднее тыкать палкою в кофе. Еще ящик, а за ним другой... третий... Вероятно, и все они здесь, но буквально погребены в кофе.
   Пока продолжалась эта рекогносцировка, наступил уже третий час. В это время мы услышали шаги нескольких человек, приближающихся к дверям. Неподатливая запертая дверь отворяется ключом. Его принес мандор, прихвативший, кстати, и человек десять рабочих. Этот мандор, как объяснил мне г. Д., служит фирме MacLaine and Watson около сорока лет; человек он очень надежный и толковый и, заведуя так долго складом, знает все, находящееся в нем, до последней щепки. Когда я спросил его о количестве ящиков, принятых от торгового дома Дюммлера и Ко, он тотчас же отыскал под грудами кофе один из них, на котором была наклеена следующая надпись, им же самим сделанная: "Принято от Дюммлера и Ко 19 марта 1885 г. 3 свертка (NoNo 13, 14, 15); 3 свертка (в циновке); 1 связка (5 палок); 1 корзинка; 19 ящиков; всего 27 мест".
   Читая эту драгоценную надпись, я совершенно успокоился и не без удовольствия заметил г. Д., что я был прав, когда утверждал о существовании большего количества ящиков. Благодаря расторопности мандора и приведенных им людей ящики мои были очень скоро откопаны из-под кофе и все вновь переномерованы. После этого г. Д. отдал приказание мандору, чтобы все вещи были перевезены на следующее утро с первым поездом в Таньон-Приок, нагружены на пароходик и окончательно готовы к сдаче на "Merkara" к тому времени, когда я туда приеду. Укладка и переупаковка недостаточно прочных ящиков, расчет с людьми и закрытие консульства были также поручены мандору, а мы с г. Д., захватив мои драгоценные манускрипты и пакеты, без дальнейших проволочек покатили обратно в город, к г. Мк.-Н., который, несмотря на позднее время, ожидал нас к lunch'у.
   Дорогою мне невольно пришла на память довольно печальная для меня история, бывшая со мною в Сингапуре в 1878 г. По возвращении из Новой Гвинеи, после продолжительного пребывания там в 1876 и 1877 гг., я проболел целые семь месяцев и ослабел в течение этой болезни страшно (вес моего тела, равняющийся при нормальных условиях 148 фунтам, уменьшился в то время до 93 фунтов). По мнению докторов, с которыми я и сам был совершенно согласен, мне необходимо было переменить климат, в котором я жил, на более холодный, хотя <бы> на время. Вследствие этого я решил отправиться в Австралию; но так как я намеревался пробыть там недолго и снова вернуться в Сингапур, то и не захотел брать многого, в особенности же не желал возить с собою некоторых манускриптов, вывезенных из последнего путешествия.
   Ослабел я, как уже сказал, чрезвычайно, голова у меня постоянно кружилась, и вообще я недомогал сильно, так что укладка вещей была для меня весьма утомительна и шла крайне медленно. Накануне отъезда я собрал вышеупомянутые бумаги и несколько рисунков, сложил их в пакет, завязал, запечатал и отправился к одному из банкиров, через которого чаще других получал деньги. Я объяснил ему, что, боясь потерять в пути некоторые, довольно важные для меня бумаги и рукописи, я желаю оставить их у него.
   Я чувствовал себя в тот день так плохо, что; выслушав согласие банкира принять на хранение мои бумаги, кое-как распрощался с ним и рад был поскорее вернуться в Hotel de l'Europe, где я в то время жил, и отдохнуть. На другой день я уехал в Сидней, и был так болен и слаб, что меня на руках перенесли из экипажа прямо в каюту. Дорогою я значительно поправился; в Сиднее прожил шесть месяцев, а там снова вернулся на острова Тихого океана. Вскоре затем я опять был в Австралии, и в таких разъездах прошло около четырех лет. О манускриптах, оставленных мною в Сингапуре, я совершенно забыл. Заехав в Сингапур в 1882 г. на пути в Европу и увидев там некоторые оставленные мною вещи, я вспомнил также и о пакете с манускриптами.
   Намереваясь отправиться за ними на другое же утро, я, естественно, задал себе прежде всего вопрос, в какой именно банк я должен идти. Память моя не давала мне никакого ответа. Отыскав свой дневник за 1878 г., я стал добираться по нем до имени банкира, но оно, как нарочно, оказалось незаписанным. Нашел только указание, что в вышеупомянутом году я имел дело с тремя банкирами. Всю ночь я просыпался и старался припомнить имя банкира, однако безуспешно. На утро после завтрака я отправился к одному из моих троих банкиров. Дом, подъезд и самые комнаты показались мне знакомыми. Спрашиваю директора банка. "У себя в кабинете". Стучу, вхожу, надеясь встретить знакомое лицо,-- и ошибаюсь. Ни я его, ни он меня не знаем. Я называю себя и прямо говорю, что оставил в его банке в 1878 г. пакет с бумагами на хранение. Директор ответил на это, что недавно приехал из Англии, о пакете ничего не знает и вследствие этого просит меня показать ему расписку в получении пакета. На мое возражение, что расписки у меня нет, он пожал плечами и заметил мне, что я, вероятно, ошибся банком, но, впрочем, прибавил, что если он найдет этот пакет, то перешлет его или мне самому, или кому я поручу. "Ваша фамилия, вероятно, была выставлена на пакете?" -- спросил он. Я отвечал, что не помню, и, чувствуя, что тут расспрашивать долее нечего, откланиваюсь и ухожу, замечая, что директор провожает меня довольно недоумевающим взглядом.
   В другом и третьем банке -- тот же результат. Всюду одни и те же расспросы о расписке или по крайней мере об имени лица, которому я передал пакет, те же следующие за ними удивленные, недоумевающие взгляды и пожиманья плеч на мою доверчивость. Не мог же я рассказывать каждому из них, как сильно я был болен, когда поручал неизвестному банкиру мои злосчастные манускрипты! Я вернулся в отель и решил не думать больше об утраченном; однако, несмотря на это решение, я весь день был не в духе и даже не мог ничего есть. Я и теперь не могу вспомнить, кому я отдал свой пакет с рукописями и рисунками. Питаю, однако ж, надежду, что он когда-нибудь да найдется8.
   Любезный г. Мк.-Н. встретил меня на веранде, и я, выйдя из коляски, крепко пожал руку ему и г. Д., благодаря их за помощь. Будь это какие-нибудь немцы, французы, голландцы и т. п., я бы не встретил такой простой и действительной помощи, и поэтому я благодарил судьбу за то, что она столкнула меня с джентльменами-англичанами. Мы с г. Д. вернулись в город после нашей экспедиции с отличным аппетитом, и для меня, после однообразного пароходного режима, переход к свежему столу был особенно приятен, тем более что поданное нам carry со всеми аксессуарами малайской кухни, по моему мнению, самая подходящая пища под тропиками.
   По батавскому обычаю после обеда следует сиеста. Мне очень хотелось спать, но, помня, что в моем распоряжении остается всего несколько часов на пребывание в Батавии, я пожалел потратить их на отдых. Мне хотелось сделать несколько визитов, повидаться со старыми знакомыми и собрать некоторые сведения. Хотя, по местным понятиям, по воскресеньям нельзя делать визитов раньше шести часов вечера, т. е. пока жара совсем не спадет, я ввиду недостатка времени решился пренебречь обычаем и отправился с визитами в четыре часа пополудни. Расстояния в Батавии не маленькие, и поэтому я охотно принял любезное предложение г. Мк.-Н. воспользоваться его коляской. Прежде всего я отправился к г. Ф. Д. Ш. Вышедший слуга объявил мне, что барин еще не вставал. Действительно, окна и двери были заперты, стулья и столы на веранде сдвинуты вместе и ковры свернуты. Я колебался, не зная, подождать мне или уехать. В это время ко мне подошел другой слуга и объявил, что барин уже встал и отправился в купальню. Я послал ему карточку с надписью, что остаюсь в Батавии только на сегодняшний день. Через минуту слуга вернулся с докладом, что барин тотчас же оденется и непременно просит меня подождать. С г. Ф. Д. Ш. я не виделся с 1876 г., и несмотря на это, он вовсе не нашел, чтобы я переменился; разве только, что сильно поседел. Визит мой был очень короток, но время мы провели весьма приятно, перебирая и вспоминая наших общих старых знакомых в голландских колониях и оживленно беседуя о новостях литературы по антропологии и этнологии Малайского архипелага, появившихся на голландском языке. Мы не заметили, как наступило время прощаться, и я надеюсь, что г. Ф. Д. Ш. не сетует на меня, что ради меня ему пришлось несколько посократить свою сиесту.
   Распрощавшись с моим старым знакомым, я отправился к доктору С. с целью посмотреть устроенную им зоологическую лабораторию9. Он тоже отдыхал, но, получив мою карточку, не захотел заставлять меня дожидаться и вышел ко мне почти немедленно в легком, удобном костюме, какой европейцы обыкновенно носят в голландских колониях. Узнав, что я остаюсь только на сегодняшний день, он сам предложил мне осмотреть зоологическую лабораторию, устроенную им в музее Natur Kundig-Gootschaftl0. Часть залы музея с двумя окнами по сторонам была отделена доктором С. бамбуковой перегородкой и превращена в лабораторию для занятий по зоологии. За недостатком времени я не мог подробно осмотреть коллекции низших морских животных, собранных доктором С., но обратил внимание на устроенный им акварий с морской водой. Под довольно большим стеклянным аквариумом, вмещающим приблизительно два ведра воды, находится резервуар, куда постоянно выливается вода. Чтобы поддерживать непрестанный ток свежей воды, небольшая стеклянная трубочка соединена каучуковою с сифоном, вставленным в большую стеклянную, оплетенную камышом бутыль, подвешенную на блок к самому потолку. (Доктор С. объяснил мне, что он каждую неделю посылает за несколькими такими бутылями свежей морской воды, если не ошибаюсь, в Таньон-Приок.). Когда вся вода выльется через сифон в аквариум, пустая бутыль опускается и при помощи блока к потолку поднимается новая, наполненная свежей морской водою. Это приспособление сберегает немало труда и времени, и благодаря этому доктор С. держит только одного служителя, смотрящего за лабораторией. Доктор сообщил мне, что за несколько недель до моего приезда в его лаборатории занимался один русский зоолог, некто г. К.11.
   По моему мнению, однако, выбор Батавии для устройства зоологической станции не может считаться удачным. Для изучения морской фауны громадным неудобством является значительная отдаленность лаборатории от моря. Для ловли пелагических морских животных нужно отъехать от пароходной пристани или таможни по крайней мере на полуторачасовое расстояние да от пристани до лаборатории будет не менее часа обыкновенной езды. Следовательно, уходит пять часов на непродолжительные разъезды взад и вперед. Если естествоиспытателю придется употребить на одно это целое утро, то для работы над собранным уже останется немного времени. Я уже не говорю о неудобстве перевозки в экипажах морских животных, положенных в незакрытые сосуды с морской водою.
   Если же естествоиспытатель приедет сюда заниматься анатомией и эмбриологией не морских животных, то тогда является другое неудобство, именно отдаленность Батавии от лесов. Сингапур и Молуккские острова (Амбоина и Тернате) кажутся мне местностями, несравненно более удобными для зоологической станции, и я все еще жалею, что в 1878 г., после второго пребывания на Берегу Маклая, серьезное нездоровье заставило меня перебраться в Австралию и помешало привести в исполнение мой план об устройстве биологической станции на юго-восточной оконечности материка Азии, около Сингапура. Островок Серимбон, который я предназначал для этой цели, будет моею собственностью еще лет 25, и я очень желал бы, чтобы кому-нибудь вздумалось привести в исполнение мой проект. Мой островок и все мое знание местности -- к его услугам12.
   Возвращаюсь к батавской лаборатории. Несмотря на высказанное мною мнение, старания доктора С. во всяком случае заслуживают со стороны каждого естествоиспытателя полной благодарности и пожеланий дальнейшего успеха. Между прочим, внимание мое было привлечено стеклянной банкой, стоявшей на одном из столов; в ней находилась очень красивая акула, светло-желтого цвета, с симметрично расположенными коричневыми полосками и пятнами. Доктор С. с предупредительною любезностью вынул ее из спирта и предложил посмотреть. Я нашел, что она принадлежит к роду Scylium {Эта курьезная акула, с хвостом, более длинным, чем все тело, называется Stegostoma tigrinum, или Stegostoma fasciatum, но была описана еще и под другими именами, как-то: Squalus tigrinus longicaudatus, Squalus fasciatus, Scyllium heptagonum.}. Зная, что я особенно интересуюсь этим отделом рыб, доктор С. любезно предложил мне ее, заметив при этом, что она была прислана ему всего лишь несколько дней тому назад. Я с удовольствием принял этот интересный для меня подарок. Акула была упакована в небольшой склянке, после чего мне необходимо было вернуться в дом г. Мк.-Н., так как было невозможно продолжать визиты с моим подарком.
   Вернувшись в дом моего гостеприимного хозяина и переодевшись (так как батавский обычай требует, чтобы после 6 часов мужчины облекались в черный сюртук), я отправился к резиденту, т. е. главному представителю власти в провинции и городе Батавии. Я знал его уже раньше и поэтому очень пожалел, что не застал дома. Затем я отправился к доктору Б. с целью побеседовать с ним о живо интересующем меня вопросе по акклиматизации белой расы под тропиками. К великому моему удовольствию, почтенный доктор сообщил мне, что он недавно издал книгу, трактующую именно об интересующем меня вопросе, и обещал прислать ее мне в скором времени13.
   Направляясь в батавский клуб "Harmonie", я встретил г. Д., пригласившего меня ехать вместе с ним в один частный дом посмотреть на выставку вещей, которые должны были продаваться на следующий день с аукциона. Этот оригинальный обычай давно существует в Батавии. Если обыватель совершенно покидает колонии или же просто переселяется в другой город, он имеет обыкновение пускать в аукционную продажу все свои вещи, начиная с мебели и ковров и кончая последней вилкой в столовой, кастрюлей в кухне и лошадиной сбруей. За день до продажи все знакомые извещаются специальными пригласительными карточками; кроме того, о времени продажи печатается в газетах. Мы с г. Д. подъехали к дому, ярко освещенному газовыми лампами. Вся площадка перед ним и даже часть улицы была заставлена экипажами посетителей, собравшихся осмотреть вещи. Мы оставили свою коляску далеко от дома и, с трудом пробираясь между тесными рядами экипажей, дошли, наконец, до веранды, где толпилось множество дам и мужчин.
   Войдя в дом, ярко освещенный люстрами и канделябрами, мы увидели вещи (вымытые и вычищенные), составляющие принадлежность каждой комнаты, до последних мелочей, уставленные группами и таким образом, что каждую вещь можно было осмотреть отдельно, без затруднений. При входе раздавались печатные каталоги, причем каждая вещь была обозначена особым номером. Хотя посетителей было очень много, но мы рассмотрели все очень спокойно и толкотни не было. Г. Д. сказал мне, что этот способ продажи вещей по случаю отъезда оказывается самым удобным. Вещи продаются почти по своей цене, с весьма незначительным убытком14.
   Пробыв здесь несколько времени, мы вместе же отправились в клуб, где я встретил г. Мк.-Н. и много батавских и бюйтенцоргских знакомых, с которыми встречался еще в семидесятых годах. Тут же я познакомился с г. Б., недавно утвержденным русским консулом в Батавии15. Мне пришлось услышать немало интересного о положении вещей в голландских колониях, а также о моих знакомых в разных уголках Малайского архипелага. Хотя многое из слышанного мною могло бы иметь общий интерес, я тем не менее воздержусь здесь от сообщений, боясь, как бы они не показались слишком длинными.
   Просматривая, между прочим, газеты и журналы, я наткнулся на старый номер сингапурской газеты "Straits Times" (за 16 января), в котором меня заинтересовала одна статейка. Это был рассказ об открытии на о. Борнео летучих змей. Таких змей встречается там два вида (вероятнее, два различных рода). Змея первого вида, "улар-пиндан", не ядовита и имеет не более 10 дюймов длины; второй вид, "улар-кеналанг", доходит до 3 футов длины. Спина у нее черная, с белыми пятнами, брюхо беловатое. Укушение "улар-кеналанг" производит почти немедленную смерть. Крылья у этих змей начинаются недалеко от головы и доходят до половины тела; они состоят из жесткой кожи без костей. Туземцы говорят, что они способны перелетать через реки Рейян и Капит, т. е. расстояние, равняющееся 150 ярдам с лишком. Их можно нередко встретить около истоков и у дельты реки Рейян. Я нарочно выписал эту заметку, желая убедиться в существовании подобных змей; но пока я еще не могу ни подтвердить этого факта, ни опровергнуть его окончательно {На пути из Батавии в Аден я, между прочим, написал в Сингапур одному моему хорошему знакомому, находящемуся в постоянных сношениях с Сараваком (на Борнео), прося его обратиться к кому следует, обещая при этом хорошее вознаграждение, и добыть мне по экземпляру "улар-пиндан" и "улар-кеналанг". До сих пор я не имею еще никакого ответа, хотя и не теряю надежды получить его.}16.
   К 8 часам мы вернулись к г. Мк.-Н. Между прочим, он сказал мне, что пригласил к обеду русского консула и еще некоторых лиц. Когда все собрались, любезный хозяин повел нас на обширную веранду, которая в колониальных домах Батавии обыкновенно служит удобной и прохладной столовой. Так как дам за столом не было, то разговор шел очень оживленный и интересный, хотя немного шумнее и продолжительнее, чем следовало.
   После обеда большинство присутствующих удалилось в биллиардную, а я остался в столовой беседовать с русским консулом, назначение которого явилось для меня крайне приятной довостью. Имея недвижимую собственность в голландских колониях, я не раз и очень чувствительно испытывал на себе все неудобство отсутствия официального представителя России17.
   В этот вечер мне пришлось лечь спать не в мое обычное время, т. е. не в 9 часов, а только в 11. Отложив до следующего дня писание моего дневника по случаю позднего времени, я улегся спать в отведенной мне комнате. Но мне не спалось. Громкий говор в биллиардной, долетавший до меня через открытую дверь столовой, смежной с той комнатой, где я спал, а также обдумывание всего слышанного и виденного мною в течение дня мешали мне уснуть. Из всех впечатлений, вынесенных мною после этого короткого пребывания в давно знакомых местах, ярче всего выделялись вопросы, характеризующие отношения между европейцами и туземным населением.
   Смотря на большие каменные дома европейцев, окруженные хорошо содержащимися садами, освещенные множеством ламп, украшенные верандами, полными удобной мебелью, кажущиеся совершенными дворцами в сравнении с лачужками туземцев; видя удобные, роскошные экипажи; проезжая мимо освещенных станций со снующими взад и вперед поездами,-- при виде всего этого великолепия, повторяю, приезжий европеец может, пожалуй, быть легко увлечен блестящей внешностью и, чего доброго, возыметь самое преувеличенное понятие о деятельности, могуществе и большом влиянии белых в колониях. Но все это, как я уже сказал, одна только внешность. Интересно, однако же, присмотреться ближе, чем именно поддерживается эта внешность.
   Как известно, голландцы владеют своими колониями уже около трехсот лет, причем весьма немногие тысячи белых эксплуатируют и распоряжаются миллионами туземного населения {По статистическим данным, напечатанным в "Regeerings-almanak voor Nederlandsch-Indie" за 1886 г., туземное население Малайского архипелага под господством голландцев равнялось численностью 6 376 128 чел.18 (из них около 1/2 миллиона китайцев); между тем как европейцев и с ними равноправных (т. е. полукровных и вообще всех христиан) -- 46 837 чел. На о. Яве на приблизительно 27 миллионов туземцев приходится в настоящее время около 300 000 китайцев и только 30 000 европейцев (или же равноправных с ними), из которых в Батавии, имеющей около 90 000 жителей, живет всего 7000 человек.}. Не следует, однако же, думать, чтобы эти миллионы относились совершенно пассивно к чужестранцам, которые отличаются от них не только расою, но и языком, и религией. Припоминая историю голландской колонизации и отношения белых к туземцам на разных островах Малайского архипелага, невольно обращаешь внимание на то уменье или же на случайность, с помощью которых голландцы так ловко воспользовались землями и трудом туземцев. Собственно говоря, все уменье их состояло в применении всем известной, если хотите, даже избитой, но тем не менее всегда верной системы "divide et impera"5*. Европейцы стали между туземными правителями и народом и воспользовались властью первых для господства над последними; они покровительствовали расселению китайцев, которые образовали класс людей, ставших между туземцами и европейцами, и оказались очень полезными для последних. Кроме того, белые поощряли полукровных (европеомалайцев) и сделали их равноправными с собою. Но, введя между ними христианство, европейцы этим самым отделили их от туземного населения, к которому они, европеомалайцы, стоят гораздо ближе, чем к расе своих отцов, как по физиологическому habitus'у, так и по наклонностям.
   Вспыхни восстание туземцев против белых, восстание, которому арабы и арабомалайцы19, воодушевляемые магометанским фанатизмом, несомненно придали бы религиозный характер,-- китайцы и полукровные, как язычники и "неверные", несмотря на весьма слабую симпатию к европейцам, тем не менее примкнули бы к ним, так как туземцы (магометане) не захотели бы их иметь союзниками. Довольно оригинально то обстоятельство, что туземцы и китайцы вовсе не нуждаются в европейцах и могли бы вполне благоденствовать без них. Между тем как европейцам никоим образом невозможно остаться без туземцев, так как они находятся в совершенной зависимости от их труда. И все-таки до сих пор туземцам не удалось, да и вряд ли скоро удастся сбросить с себя иго белых, тяжесть которого они чувствуют все сильнее и сильнее {Что туземное население находится в постоянном брожении и что голландцы не должны засыпать в полной беспечности, доказывается несколькими довольно серьезными волнениями, вспыхнувшими на Яве уже после моего отъезда и о которых я прочел в июле в русских газетах. Волнения эти, впрочем, были быстро подавлены.}20.
   Вспоминая мой сегодняшний разговор с доктором Б., подтвердившим своим многолетним опытом результаты моих наблюдений относительно акклиматизации белых под тропиками, я невольно подумал о шаткости германской колониальной системы, которая так неожиданно выступила на первый план в Тихом океане и, вероятно, окажется мыльным пузырем, участь которого, подобно участи всех мыльных пузырей, не подлежит никакому сомнению. Мне показалось странным, что такой человек, как инициатор германской колониальной политики21, не подумал осведомиться у людей компетентных, к каким результатам привели опыты европейской колонизации под тропиками. Они ответили бы ему, что такая колонизация, за исключением немногих местностей, возможна только при постоянном наплыве свежих эмигрантов из Европы; что без примеси туземного элемента белая раса как раса под тропиками акклиматизироваться не может, подобно тому как колония негров, переселенная на какой-нибудь Шпицберген, не просуществовала бы там во многих поколениях22.
   Пробило половина первого, а я все еще не спал. Наконец, я решил прибегнуть к лекарству против бессонницы, которое мне часто помогает. Полуодевшись, я отправился крытым ходом через двор в боковое здание, где обыкновенно помещаются купальни, людские, кухни, сараи и т. д. Отыскав купальню, я взял душ свежей дождевой воды. Я знал, что рискую схватить лихорадку, но вспомнил об этом тогда только, когда уже возвращался в постель. Средство это благотворно подействовало мне на нервы, и я скоро уснул.
   На другое утро, после душа и завтрака на скорую руку, г. Д. и я отправились на станцию железной дороги, причем я не забыл захватить банку с подаренной мне интересной акулой. Доехав из Вельтефредена до порта Таньон-Приока по железной дороге, мы к 9 часам уже были на пароходе "Merkara". Баржа с моими вещами уже ожидала моего приезда у борта. Все вещи были осторожно перенесены и сложены в трюм.
   Напрасно, однако, я так спешил утром. "Merkara" покинула мол в Таньон-Приоке только в первом часу пополудни.

Н. Миклухо-Маклай

  
   1* Сжечь в случае моей смерти (франц.).
   2* Не может быть и речи (англ.).
   3* Сжечь, не вскрывая, в случае моей смерти (франц.). Выше было: Сжечь в случае моей смерти.
   4* С величайшей осторожностью (англ.).
   5* Разделяй и властвуй (лат.).
  

На несколько дней в Австралию

(Из путевых заметок 1887 г.)

I

   Пароходное сообщение Европы с Австралиею.-- Пароход северогерманского Ллойда "Неккар".-- Несколько замечаний об Адене -- Острова Келинг, или Кокосовые.-- Интересная аномалия кокосовых пальм.-- Ловля жемчужных раковин и жемчуга в Индийском и Тихом океанах.-- Курьезное поверие о размножении жемчужин.
  
   Я выехал из Петербурга во вторник 17(29) марта, рассчитывая быть в Одессе в пятницу вечером; но вследствие недоразумения по поводу поездов я попал туда только в субботу утром. В тот же день в 4 часа пополудни я отправился далее, в Александрию, на пароходе Русского общества пароходства и торговли "Чихачев" и на восьмой день по выходе из Одессы, заходя в Константинополь, Смирну и Хиос, прибыл в Александрию. Я намеревался в Порт-Саиде пересесть на пароход "Messageries Maritimes", который должен был быть в Порт-Саиде около 12 апреля нового стиля на пути в Австралию. По приходе в Александрию, однако ж, я переменил мой план, узнав, что на другой день должен был выйти из Суэза пароход северогерманского Ллойда "Неккар", также отправляющийся в Австралию. "Неккар" ожидал прибытия другого парохода германского Ллойда из Бриндизи, на котором должна была прийти почта и приехать несколько пассажиров. Пароход этот ожидали на следующее утро рано, почта и пассажиры должны были быть перевезены на специальном поезде из Александрии в Суэз1. Еще в Петербурге я слышал и читал об этой новой линии между Европой и Австралией. Отзывы об удобстве и скорости пароходов были очень благоприятны, почему я был непрочь собственным опытом проверить слышанное, тем более что я рассчитал, что, отправляясь на германском пароходе, я мог прибыть в Сидней, цель моей поездки, несколькими днями ранее парохода "Messageries Maritimes".
   В настоящее время главных почтовых пароходных линий между Австралией и Европой не менее шести: 4 английских (Peninsular and Oriental S. N. C.°, или так называемое Р. and О., Union Steam Ship C° of New Zealand, Orient Line of Steamers и Queensland Royal Mail, или British India S. N. C.°), одна французская и одна немецкая. Пути каждой линии различные. Пароходы P. and О., выходя из Европы через Аден, идут в Коломбо, а затем следуют в Австралию, заходя в порты Альбани, Аделаид, Мельбурн и Сидней. Пароходы Orient обходят мыс Доброй Надежды, а на обратном пути из Австралии, зайдя на свою угольную станцию на острова Чагос в Индийском океане, направляются прямо в Суэз и далее. Пароходы Queensland Royal Mail идут из Брисбейна, заходя в главные северо-восточные порты Австралии (Рокгамптон, Макай, Бовен, Тоунсвиль, Куктоун, Тюрсдей-Айланд), идут в Батавию, затем через Galle в Аден, Суэз и т. д.
   Американские пароходы Union Steam Ship C° of New Zealand, выходя из Сиднея, направляются сперва в Аукланд в Новой Зеландии, а затем через Гонолулу на Сандвичевых островах в Сан-Франциско, откуда пассажиры, выбрав одну из трех железнодорожных линий, переезжают по ней материк Северной Америки и из Нью-Йорка следуют далее в Лондон. Вследствие конкуренции этот интересный путь стоит не дороже пути по Индийскому океану и Суэзскому каналу. Несколько лет тому назад французская линия Messageries Meritimes открыла сообщение между Марселем и Сиднеем, откуда почта и пассажиры на пароходах уже меньших размеров отправляются в Новую Каледонию. Со временем предполагается устроить сообщение и с островами Таити. Пароходы французской линии идут из Адена на острова Сешельские и о. Морис (Иль-де-Франс).
   Наконец, в прошлом году открылась еще линия в Австралию, линия северогерманского Ллойда.
   Пароходы идут из Бремена, но почта и пассажиры могут нагнать их в Суэзе {Так же могут поступить и пассажиры пароходов других линий, идущих через Суэзский канал, но германский Ллойд располагает для этой цели специальным пароходом: он идет из Бриндизи. а большой австралийский пароход ожидает его прибытия в Суэзе.}, откуда через Аден, Коломбо, заходя в Аделаид и Мельбурн, приходят в Сидней. Отсюда небольшие пароходы отвозят пассажиров и почту на острова Тонга и Самоа.
   Кроме этих шести линий из Европы в Австралию, существуют еще две линии из Европы в Новую Зеландию, имеющую удобное пароходное сообщение с Австралией (всего 4 или 5 дней пути).
   Эти линии, имеющие отличные, скороходные пароходы, проходят между Новой Зеландией и Лондоном, via Магелланов пролив, Рио-де-Жанейро и Тенериф.
   Все пароходы этих линий вместимость имеют от 3000 до 6000 тонн и более и совершают путь из Австралии в Европу, круглым числом, от 35 до 40 дней.
   Стоимость проездной платы в 1-м классе из Европы в Австралию различна, она меняется от 50 до 70 фунтов стерлингов, смотря по линии, к которой принадлежит пароход, и даже каюте на том же пароходе {Так как на больших пароходах каюты 1-го класса расположены не одинаково, т. е. одни расположены на рубке, на палубе, другие выходят в общий зал, третьи находятся около машины и т. п., то совершенно справедливо, что и цены им назначены различные.}. За билет туда и обратно цена сбавляется. Билет 2-го класса стоит от 30 до 35 фунтов стерлингов.
   Хотя я и желал отправиться на "Неккаре", но мне показалось необходимым удостовериться в одном важном для меня обстоятельстве, именно: могу ли я рассчитывать на отдельную каюту. Мое нездоровье, во-первых, делало это почти необходимым; во-вторых, даже для человека вполне здорового перспектива прожить с кем-нибудь в одной каюте в продолжение сорока пяти дней была не особенно привлекательна. При высокой цене билета и немалом числе пароходов такая требовательность вполне понятна {Новейшие пассажирские пароходы в Англии и Америке строятся так, что значительное число кают помещают только одного пассажира.}. Я обратился к агенту германских пароходов за справками; он уверил меня, что при незначительном числе пассажиров 1-го класса капитан парохода "Неккар" несомненно предоставит мне отдельное помещение. Тогда я уплатил ему за билет из Александрии в Сидней 63 фунта стерлингов (что при тогдашнем курсе составляло более 700 руб.). Цена эта оказалась равною стоимости билета из Порт-Саида в Сидней на французских пароходах Messageries Maritimes.
   Мне не пришлось долго ждать в Александрии, так как на другой день по моем прибытии в этот порт, часам к восьми утра, пришел из Бриндизи пароход германского Ллойда с почтою и несколькими пассажирами, которых ожидал пароход "Неккар". Как только свезли на берег почту, а пассажиры, в числе которых находился и я, расположились по вагонам специального поезда, предназначенного везти нас в Суэз, мы тронулись в путь. Поезд подвигался очень медленно; в плохих, дребезжащих египетских вагонах было грязно, пыльно и жарко. На одной из станций нас ожидал скверный обед; достаточно было взглянуть на него, чтобы потерять всякий аппетит. Развлечениями во время довольно долгого скучного пути служили виды из окон вагона (физиономия растительности, группы людей в разнообразных, живописных костюмах или без оного, постройки в некоторых селениях, через которые мы проезжали, и т. д.) и отличные сочные апельсины. Смотря на красивые виды, я не раз пожалел, что я не художник, и, кушая апельсины, досадовал, что чистить их без ножа и тарелки в пыльном вагоне представляет немало возни.
   Только в 12 часу ночи добрались мы до Суэза и не ранее половины первого подъехали на маленьком пароходике к ожидавшему нас под готовыми парами пароходу "Неккар". Не без труда и лишь при помощи одного из матросов взобрался я на палубу, так как боль в обоих плечах и руках не позволяла придерживаться за перила, да и вообще я едва держался на ногах от ревматизма. Меня любезно встретил капитан, получивший от агента в Александрии телеграмму о моем приезде, и сейчас же обещал мне отдельную каюту, прибавив, что с величайшим удовольствием сделает все от него зависящее, чтобы устроить меня покомфортабельнее.
   Почта была скоро выгружена из маленького пароходика, и я только успел передать агенту германских пароходов телеграмму в Сидней, как "Неккар" двинулся в путь.
   Расположение и устройство кают, электрическое освещение, число очень прилично обмундированной, очень вежливой прислуги, одним словом, вся комфортабельная обстановка, которую нетрудно заметить при первом, даже поверхностном осмотре, была для меня приятным сюрпризом в виду 45 или 46 дней пребывания на этом пароходе. Каюта, которую я занял, была просторна, имела две койки, одну над другою; верхнюю сейчас же подняли {Койки были на петлях, устроены, как "полки на петлях", т. е. их можно было легко поднимать или опускать.}, так как мне была предоставлена вся каюта; против коек находился довольно удобный, широкий диван; между ним и койками два умывальных стола (каюта назначалась для двух) с зеркалом над ними, по обе стороны которого находилось по полке. Каюта освещалась белым шаром электрической лампы. Свет мгновенно потухал и являлся при легком движении небольшой ручки. Около нее находился электрический звонок для прислуги. Обер-стуартом мне был назначен один из waiter'ов (слуга) для специального прислуживания; на нем же и лежала обязанность наблюдать за чистотою и порядком в моей каюте.
   В каюту, смежную с моею, по приказанию капитана были положены мои вещи. Стуарт пришел сказать мне, что и эта каюта находится в моем распоряжении. Иметь весь свой багаж под рукою было для меня, разумеется, большим удобством. В столовой два ряда электрических ламп по обеим сторонам обеденного стола делали эту комнату ночью более светлою, чем днем; глазам, однако же, не было больно, так как лампы были помещены высоко. Над столами, которых было пять или шесть, между двумя рядами ламп висели "понки" (громадные веера, употребляемые в Индии и других тропических странах для доставления искусственной прохлады); они приводились здесь в движение не людьми, как обыкновенно, а паром.
   -- Есть ли у вас библиотека?-- спросил я стуарта.
   -- Как же,-- был ответ,-- прикажете принести каталог?
   -- А есть аптека? -- продолжал я.
   -- Есть, но ключ от нее находится у доктора, который уже спит (был уже второй час ночи).-- Но, если прикажете, его сейчас разбудят, так как он и днем, и, если нужно, ночью к услугам гг. пассажиров.
   Я заметил, что могу подождать до завтра.
   -- А ванная есть?-- продолжал я расспрашивать.
   -- Какую прикажете, теплую или холодную? -- спросил стуарт; -- если теплую, она может быть готова через четверть часа, а холодную можно иметь сейчас же.
   Я сказал, что желаю иметь теплую ванну в шесть часов утра.
   -- Я передам ваше приказание цирюльнику, на котором лежит обязанность смотреть за исправностью ванн. Какой температуры вы желаете иметь ванну? Ее можно сделать совсем горячую или какой-угодно температуры, пуская в холодную воду пар,-- пояснил мне стуарт.
   Назвав температуру, я продолжал:
   -- Так у вас и цирюльник есть?
   -- Как же. Он имеет прекрасное помещение для стрижки волос и бритья гг. пассажиров.
   -- Может быть, у вас и прачка найдется?
   -- Есть и прачка. Прикажете отдать ей белье сегодня же или завтра?
   На этот раз расспросы показались мне достаточными, и я вернулся в свою каюту, где меня ожидал Фриц, мой временный слуга, чтобы помочь раздеться.
   Невольно сравнивая комфорт, найденный мною на "Неккаре", с тем, что я видел на "Чихачеве", мне показалось, как будто я переселился в первоклассный отель с вполне современным комфортом из хорошей гостиницы пятидесятых годов с патриархальными порядками. Я улегся в постель, состоящую из железной рамы и проволочного матраца, покрытого легким волосяным тюфяком.
   Так как в каюте вовсе не было жарко (повешенный мною термометр показывал 28° С), то легкое байковое одеяло нисколько не было лишним. Не было ни малейшей качки, стук и сотрясения от винта почти что не ощутительны. При таких условиях, даже после менее утомительного дня, проведенного в вагоне, было нетрудно хорошо проспать ночь.
   На другой день я осмотрел пароход. На палубе 1-го класса расположена небольшая гостиная и очень комфортабельная каюта для курящих. Пассажиров в 1-м классе было весьма немного, что являлось немалым удобством. Температура воздуха в Красном море оказалась очень умеренною, и я ни разу не видел, чтобы в моей каюте она превышала 32° С; даже при полном штиле фланелевый костюм нисколько не был стеснительным.
   Мы пришли в Аден на четвертый день плавания от Суэза. Здесь значительное число пассажиров 2-го и 3-го классов съехало на берег в ожидании парохода германского Ллойда, который должен был перевезти их в Занзибар и новые германские колонии на восточном берегу Африки; большинство же пассажиров осталось на "Неккаре", так как почти все отправлялись в Австралию и только весьма немногие ехали далее, на острова Самоа.
   Здоровье мое не позволяло мне съехать на берег в Адене, да и провести два-три часа в городе при несколькочасовой стоянке в этом порту было бы для меня не особенно интересно, так как это было уже мое третье посещение этого города и, в продолжение предыдущих несколькодневных пребываний в Адене, мне уже удалось познакомиться с его главнейшими достопримечательностями.
   Аден и Коломбо -- две самые интересные станции австралийских пароходных линий, но описывать такой город, как Аден, только словами, без иллюстраций -- дело неблагодарное; такое описание не может дать читателю почти никакого представления о действительности, т. е. физиономии местности, типе населения и т. п., почему я и ограничусь здесь только немногими замечаниями об Адене; предлагаю тем из читателей, которые пожелают ознакомиться более обстоятельно с подробностями относительно этого интересного и важного для мореплавания пункта, прочесть книгу капитана (ныне майора) Хунтера, правительственного резидента в Адене2.
   В Адене собственно два города -- старый и новый. Старый представляет остатки очень древнего {О древности Адена свидетельствуют искусственные водоемы в скалистом ущелье, которых первоначальное основание полагается 600 лет до христианской эры; в 1873 г. решено реставрировать главнейшие из них, и некоторые находятся уже в употреблении.} арабского города, новый же, европейский, был основан англичанами в 1839 г. и сделался важною угольною станциею для коммерческих пароходов всех наций и не менее важным пунктом для британских военных судов во время войны. Кроме того, новый Аден обратился в удобный склад для продуктов западного берега Африки, Аравии и отчасти Персии. Поводом, поведшим к приобретению Адена, послужило разбитие английского судна, которое было разграблено жителями Адена. Англо-индийское правительство овладело городом в 1837 г., а в 1839 принялось за основание нового Адена около порта. В 1850 г. Аден был объявлен порто-франко.
   Устройство и содержание этого города делают большую честь предприимчивости и энергии англичан. Все правительственные здания построены прочно и хорошо, город удобно расположен и содержится опрятно. Климат, несмотря на довольно высокую температуру (средняя годовая температура 21,4° R), вероятно, благодаря своей сухости, сравнительно здоров, так что сюда посылают из Индии больных для поправления здоровья. Несмотря на то, что дождь в Адене -- редкое явление, вода здесь отличная, так как вся она, по крайней мере та, которую употребляют европейцы, дистиллирована из морской воды {Туземный город снабжается водою, доставляемою из Шейк-Отман водопроводом длиною 7 миль, а также после дождей из реставрированного искусственного водоема, который, когда будет совершенно окончен, может вмещать 8 000 000 галлонов воды.}. Фабрика, где дистиллируют воду, и рядом с ней другая, где выделывают искусственный лед,-- два учреждения, очень важные для благосостояния европейского населения в Адене. Тонна дистиллированной воды стоит 13 шиллингов (около 4 руб.).
   Живописные, но голые скалы Адена представляют хороший пример того, насколько отсутствие растительности делает пейзаж безжизненным и монотонным; только при вечернем и утреннем освещении серые скалы представляют иногда неожиданные световые эффекты. Если ботаник не найдет в Адене богатой добычи, зато для антрополога и этнографа разнообразное и меняющееся население Адена может представить обильный материал для изучения. Помеси разных семитических и негритянских племен могут выяснить при этом немало вопросов относительно скрещивания и образования новых рас.
   Значение Адена ежегодно возрастает, и он смело может считаться самым важным портом и городом для европейцев на Аравийском полуострове. Его значение, разумеется, было поднято тем обстоятельством, что он сделался важною станциею для почтовых пароходов; не проходит дня, чтобы в порт не пришел один или несколько пароходов из Европы, идущих в Японию, Китай, на острова Тихого океана, в Австралию, Индию и берега Западной Африки или возвращающихся обратно.
   Английский гарнизон в Адене обыкновенно значительный, и, несмотря на кажущуюся безопасность со стороны Аравийского материка, англичанам не следует упускать из виду, что все население внутри страны более или менее враждебно европейцам и, воодушевленнее фанатизмом, может при случае оказаться серьезным их врагом, несмотря на все превосходство европейского вооружения. Майор Хунтер, правительственный резидент в Адене, спрошенный мною во время одного из посещений моих Адена о возможности путешествия сухим путем из Адена в Мокку, Лахаию или прямо в Джедду, ответил мне, что считает такое предприятие рискованным, потому что в нескольких милях расстояния от города жизнь европейца не в безопасности3.
   Главные жизненные припасы привозятся не с аравийского, а с ближайшего африканского берега {Который года два тому назад был объявлен находящимся под британским протекторатом.}. Это обстоятельство представляет немалое удобство, так как во время войны, например, эта доставка может быть прервана или очень затруднена неприятельскими судами. Для молодых колоний, как Обок (французской) и Ассаб (итальянской), близость Адена весьма удобна. Здесь новые колонисты могут найти всегда главнейшие предметы, необходимые европейцу, а также при посредстве этого порта они находятся в правильном и частом пароходном и телеграфном сношениях с Европою. О новых колониях в Адене я узнал очень мало и полагаю, что в Париже и в Риме, пожалуй, легче узнать что об них, чем в соседнем им Адене. Во всяком случае там возможно найти кое-какие брошюры и отчеты об этих колониях, что в Адене мне не удалось, несмотря на все мои старания {Интересная статья, касающаяся антропологии и этнологии племени данакиль, живущего около колонии Ассаб, была напечатана гг. Скарамучи и Жильоли (F. Scaramuchi e E. Giglioli. Notizie sui Danakil e più specialemente su'quelli di Assab) в "Archivio per l'Antropologia e la Etnologia", 1884.}.
   Пароход "Неккар" на пути в Коломбо прошел очень близко от о. Сокоторы, острова, на котором недавно был поднят британский флаг, и остров этот включен в число стран, находившихся под протекторатом Великобритании. Султан на о. Сокоторе получает теперь небольшую субсидию под условием заботиться об экипажах европейских судов, которые нередко разбиваются у берегов Сокоторы {На возвратном пути из Австралии (в июне) в Коломбо мы узнали, что, например, "Одер", один из новых пароходов северогерманского Ллойда, разбился у с.-в. берега о. Сокоторы, причем все пассажиры и весь экипаж без исключения были спасены, но пароход со всем грузом и багажом пассажиров погиб.}. Остров Сокотора был посещен года 4 тому назад известным ботаником г. Швейнфуртом, который остался, как мне говорил при нашей встрече в Александрии в 1883 г., очень доволен своею экскурсиею, давшей несколько интересных результатов по географии растений4.
   Г. Швейнфурт отправился на о. Сокотору и вернулся оттуда на английском военном судне, которое несколько раз в год из Адена посещает Сокотору и разные местности аравийского и африканского берега.
   На седьмой день пути из Адена мы пришли в Коломбо, откуда после несколькочасовой стоянки направились к западному берегу Австралии.
   30 апреля (нов. ст.) мы прошли острова Кокосовые, или Келинг {Называемые так по имени капитана Келинга, который открыл их в 1608 г.}, посещенные в 1836 г. Дарвином и описанные им в его кругосветном путешествии (в 9 гл. II тома)5. Эти острова, когда были открыты в 1608 г. капитаном Келингом, не имели жителей; они были заселены сперва в 1823 г. неким Александром Хером (Alexander Hare), привезшим с собою из Батавии несколько десятков малайцев и целый гарем малайских женщин. В 1826 г. прибыл на острова капитан Росс (J. С. Ross), который ранее несколько раз бывал на островах Келинг. На этот раз он окончательно здесь поселился со всею семьею и стал заниматься выделкою из кокосовых орехов "копры" {"Копрою" называются нарезанные и высушенные куски зерна кокосовых орехов.}. К нему присоединились скоро малайцы, привезенные Хером, так как последний дурно с ними обращался. Это обстоятельство заставило Хера покинуть острова Келинг, и Росс остался один с своим помощником Диском и малайцами. При посещении островов "Биглем" малайцев с женщинами и детьми было более сотни; теперь, как я слыхал, их несколько сотен. Несмотря на то, что капитан Росс был совершенно другой человек, чем Хер, и старался не подавать причин к неудовольствию окружавших его малайцев, но и против него составился заговор, имевший целью убить его, чтобы завладеть его имуществом. Исполнение этого заговора не состоялось, так как он был вовремя открыт женою (малайкою) Росса и вследствие энергических мер, принятых семьею Росса.
   Сыновья капитана Росса, полукровные, получили в Батавии европейское образование и теперь, по смерти отца, продолжают начатое им дело, делая громадные запасы копры для вывоза, разводя новые плантации на других островах.
   Когда года два или три тому назад многие из островов Тихого океана были заняты Германией, то и на острова Келинг британское правительство, во избежание недоразумений, сочло подходящим послать из Сингапура военное судно с приказанием поднять там британский флаг. Это было, если не ошибаюсь, в конце 1886 г.6 Посылкою этого судна воспользовался один мой знакомый, г. С. из Мельбурна, и провел недели две на этих интересных для естествоиспытателей островах7. Так как г. С. особенно интересовался ботаникою, то он проверил и, может быть, дополнил наблюдения Дарвина, который, как известно, нашел здесь, кроме одного вида мха, одного вида лишая, одного гриба, одного дерева, которое за отсутствием цвета не мог определить, и другого, о котором только слышал, всего-навсего 20 видов растений, из которых 19 принадлежали к различным родам.
   Между фотографиями, привезенными г. С. с о. Келинг, одна особенно заинтересовала меня. Она представляла кокосовую пальму со множеством побочных ветвей. Пальма эта была показана г. С. одним из молодых Росс, который прибавил, что таких кокосовых пальм находится несколько на островах Келинг. Подобная аномалия между кокосовыми пальмами, насколько я знаю, была неизвестна до сих пор и покажется новинкою для ботаников {Мне пока остается еще неизвестным, напечатал ли г. С. сообщение о своем посещении о. Келинг и описал ли свои наблюдения об этой интересной аномалии кокосовых пальм.}. Виденная мною на одном из островов близ Новой Гвинеи кокосовая пальма с тремя главами совершенно отлична от пальмы на островах Келинг. Там ствол у самой верхушки разделялся как бы на три ветви одинаковой толщины {Показав сделанный мною на о. Сайбаи, около Новой Гвинеи, эскиз этой трехглавой кокосовой пальмы известному австралийскому ботанику барону Ф. Мюллеру в Мельбурне, я узнал от него, что подобная или похожая аномалия находится в одном из садов (если не ошибаюсь, в ботаническом) в Калькутте, но что вообще эти аномалии встречаются очень редко.}, здесь же почти что от самого корня от ствола отделяются миниатюрные ветви.
   Шхуна, принадлежащая братьям Росс, раза два в год ходит с о. Келинг в Батавию, так что естествоиспытатель, который пожелал бы посетить эту интересную местность, не найдет много затруднений, чтобы добраться туда.
   Погода стояла отличная. Индийский океан имел вид не моря, а спокойного громадного озера; а между тем, как я узнал по прибытии в Аделаид, не далее как недели две тому назад в этих широтах разразился такой шторм, что целая флотилия мелких судов, служащих для ловли жемчужных раковин и жемчуга, была почти что уничтожена.
   21 апреля в 8 часов вечера флотилия эта была на якоре вдоль местности, известной под именем "Ninety mile Beach". Уже вечером налетали шквалы, которых сила увеличивалась постепенно ночью. К утру шторм все крепчал, так что многие из судов были сорваны с якоря и унесены в море, где были залиты волнами и затонули. К трем часам пополудни ни одного судна не оставалось на якоре, все были унесены в море и находились в самом печальном положении, многие погибли. На следующее утро шторм стал уменьшаться, но весьма немногие из судов оказались уцелевшими; несколько шхун, около 20 люгеров8 и других 6 судов разной величины погибли, причем утонуло около 250 человек.
   Несколько слов о ловле жемчужных раковин {Жемчужная раковина принадлежит к классу Acephala, разряду Mytilacea, семейству Aviculidae, роду Meleagrina и известна в зоологической систематике под именем Meleagris margaritifera. Хотя особи этого вида очень различны по величине, внешнему виду, цвету и т. п., но они представляют один вид. Научные подробности о жемчужных раковинах (genus Avicula и genus Unio) можно найти в книге: Th. von Hessling. Die Perlenmuscheln und ihre Perlen. Leipzig, 1859.} и жемчуга в Индийском и Тихом океанах могут, может быть, показаться интересными.
   Как известно, богатые рифы жемчужных раковин находятся в Индийском океане у западного берега о. Цейлона, между 8 и 9° с. ш., у берегов Кондатчи, Арино и Манаар, и ловля их составляла монополию британского правительства. Вследствие долгой бесконтрольной ловли раковин рифы там вдруг так оскудели, что доход пал с 120000 на 10000 фунт, стерл., почему ловля жемчужных раковин в этих местностях была прекращена британским правительством {О ловле жемчужных раковин около о. Цейлона см.: An account of the Pearl-fisheries of Ceylon, by Capt. J. Stenart of Colombo, 1843, а также того же автора "Note on Ceylon", 1862.} на 16 лет (от 1838 до 1854 г.). Это обстоятельство было поводом, что предприимчивые люди стали разыскивать новые рифы и эксплоатировать случайно открытые, где ловля жемчужных раковин и жемчуга оказалась в разной степени доходною. Между островами Тихого океана архипелаг Поумоту особенно прославился в этом отношении, особенно когда распространился слух о нескольких ценных жемчужинах, привезенных оттуда миссионерами в Вальпарайзо, о доставке в Европу агентом торгового дома Годефруа и Ком. пакета жемчужин ценностью с лишком в 20000 долларов, которые были собраны им в несколько месяцев при объезде островов этого архипелага.
   Лет двадцать или тридцать тому назад доходы, которые наживались разными шкиперами, выменивавшими у туземцев жемчужные раковины и жемчуг на европейские вещи, были громадны; так, например, за простой железный топор островитяне платили в иной местности по тысяче жемчужных раковин. Иным из этих шкиперов они доставались еще дешевле; так, например, некий "каптен Рагг" (Rugg), хорошо известный лет тридцать тому назад в восточном Тихом океане, имел обыкновение периодически обходить на своей шхуне острова Поумоту и, разузнав о заготовленном для продажи складе жемчужных раковин, просто забирал его вооруженною силою.
   Эти времена, конечно, прошли или проходят и наживаться шкиперам и трэдорам {Trader -- общее название торговцев в Тихом океане.} с каждым годом труднее; однако я сам помню, что на островах Мангарева в 1871 г. мне не раз предлагали довольно крупную жемчужину за рубашку. При отправлении тогда в Новую Гвинею рубашка для меня представляла гораздо большую ценность, чем даже очень крупная жемчужина. Во время посещения моего островов Адмиралтейства в 1877 г. я видел, как тысячи жемчужных раковин и другие произведения островов уплачивались мелким бисером, который трэдоры отмеривали маленькими наперстками. За большую жемчужную раковину, иногда за пару, туземцы получали наперсток мелкого стеклянного бисера, количество, представлявшее такую незначительную ценность, что ее даже трудно определить; барыш, получаемый европейцами при этой торговле, может насчитываться смело сотнями процентов {См. мои письма об островах Адмиралтейства в "Известиях императорского Русского географического общества" за 1878 г. <См. наст. том, с. 108>.}.
   Количество вывезенных с островов Поумоту жемчужных раковин было за последние 25 или 30 лет приблизительно 25 000 тонн, ценностью более чем 1 млн. фунт, стерл. В настоящее время вывоз с этих островов упал с тысячи тонн на двести в год. Как в Индийском океане, так и здесь рифы заметно оскудели, разумеется, только на время, так как приблизительно шесть или семь лет требуется для жемчужной раковины, чтобы дорасти до величины, имеющей значительную торговую ценность {Около 20 см в поперечнике. Величина, которую достигают раковины в 6 или 7 лет, различна, смотря по местности, где они живут.}. В последних годах со многих островов Меланезии (островов Адмиралтейства, Луб, Луизиады и др.) стали вывозить жемчужные раковины, выменивая у туземцев. Систематическою ловлею жемчужных раковин теперь занимаются европейцы у западного и северозападного берегов Австралии и в Торресовом проливе.
   Простых водолазов, ныряющих просто или иногда опускающихся при помощи камня (от 15--25 фунт. веса), который они выпускают из рук, как только достигают дна, заменили по берегам Австралии водолазы, облаченные в полный водолазный аппарат. Экономия труда при последнем способе ныряния громадная. Между тем как первые могут оставаться под водою от 50 до 60 секунд и только весьма немногие от 80 до 84 секунд, водолаз, ныряющий в водолазном костюме, работает по нескольку часов сряду, не подымаясь со дна моря. Туземные пироги и лодки, где, как, например, около Цейлона, род "колдуна" или "заговорщика" {Обязанность этого человека была своими "чарами" или "заговорами" предохранить ныряющих от разных морских чудовищ, как акул и крокодилов.} был необходимым человеком при ловле, без которого водолазы, буддисты, магометане и даже христиане {Бывали случаи, что эти "колдуны" были даже христиане (католики).}, не осмеливались нырять, заменились здесь хорошими европейскими кутерами9, экипаж которых состоит из хорошо оплачиваемых водолазов и матросов.
   У западного берега Австралии в 1880 г. ловля жемчужных раковин была ограничена Акульею бухтою (Shark Bay, 26° Lat. S.), где раковины были малы и не представляли большой ценности. Несколько лет промышленность эта была очень незначительна, когда неожиданная находка очень ценных жемчужин быстро подвинула промысел. Лучший класс судов заменил прежний, и выписанные или привезенные водолазы-малайцы и полный водолазный аппарат для них стал необходимою принадлежностью каждого судна; затем рифы к северу от Акульей бухты были исследованы и доставили лучшие жемчужные раковины и немало первоклассного жемчуга. Промысел так увеличивался, что правительство колонии Западной Австралии назначило специального чиновника, который имеет в своем распоряжении небольшой кутер для периодического посещения флотилии жемчугопромышленников. Его обязанность состоит в инспекции судов, раздаче свидетельств на право ловли, разборе ссор между промышленниками и наблюдении за верной уплатою вывозной пошлины раковин.
   Рифы жемчужных раковин здесь тянутся от Акульей бухты к северу до 25° ю. ш. и могут быть эксплоатированы только во время больших отливов, т. е. от 6 до 8 дней каждый месяц, и то не круглый год, а только от апреля до сентября.
   Суда, употребляемые для этого промысла, от 5 до 50 тонн вместимости, и большинство их представляет тип кутеров. На них находятся 2 или 3 белых, человек 5--6 темнокожих (малайцев, полинезийцев и австралийцев). Как только судно сделало достаточный запас жемчужных раковин, оно возвращается к берегу, чтобы сдать груз и снова отправиться на риф. На берегу животное, отделенное от раковины, бросается в бочки, где их предоставляют гниению. По временам бочки потрясывают, чтобы освободить жемчуг от сгнивающего тела моллюсок, причем жемчужины падают на дно бочки; зловоние при этом бывает крайнее, к которому, однако ж, промышленники скоро привыкают. Когда моллюски совершенно сгнили, зловонную жидкость осторожно сливают, а осадок на дне бочки промывают самым тщательным образом, чтобы не потерять ни одной жемчужины. Жемчужные раковины затем упаковываются плотно в деревянные ящики и отправляются в Лондон и Америку.
   По последним статистическим данным, по берегам Западной Австралии около 1000 человек заняты жемчужным промыслом, из которых одна треть малайцы. Промышленники предпочитают, однако же, услуги австралийцев, так как с ними ладить легче. Малайцы имеют здесь репутацию опасных людей, которые недолго думают при удобном случае зарезать белых и вернуться домой на забранном судне.
   Промысел этот существует, как я сказал, также и в Торресовом проливе, как и у западного берега Австралии, хотя на совершенно других основаниях. Опыт показал, что полинезийцы и малайцы -- гораздо лучшие водолазы, чем белые, почему ловля жемчужных раковин предоставлена преимущественно первым.
   На разных островах Торресова пролива находятся станции промышленников, которые не владетели, а только агенты разных сиднейских фирм. Такие станции состоят из дома агента, или так называемого manager'a, другого для людей, магазина для раковин и разных принадлежностей для ловли и судов, кухни и т. д. Постройки большею частью из цинкованного железа, очень удобного материала для временных построек в тропических странах. Эти станции служат для хранения запасов различного рода, как провизии для людей и вещей для ремонта судов и водолазных аппаратов; здесь же на этих станциях совершаются разные починки, получаются раковины, чистятся и упаковываются для отправки в Сидней. Живущие на таких станциях manager и плотник обыкновенно белые, остальные -- темнокожие.
   Подобных станций было при моем посещении Торресова пролива в 1880 г. около 12, которые имели 88 судов, от 5 до 8 тонн вместимости; средину этих люгеров и кутеров занимал обыкновенно аппарат для водолаза. В Торресовом проливе уже несколько лет, как все нырянье за жемчужными раковинами производится при помощи водолазного аппарата. На 88 упомянутых судах 70 имели водолазный аппарат и только 18 имели водолазов, нырявших без аппарата. Цена такого кутера с аппаратом в Сиднее, где они строятся, 400 фунт. стерл. Доставка кутера из Сиднея в Тюрздей-Айланд (пароходной станции в Торресовом проливе) на почтовом пароходе стоит 40 фунт. стерл. Были не раз сделаны попытки послать кутера под парусами из Сиднея в Торресов пролив вдоль австралийского берега, но такие попытки никогда не окупались. Водолаз -- капитан судна; кроме его помощника, обязанность которого состоит в том, чтобы помогать водолазу во всем при его работе, т. е. одевать и раздевать его и заботиться, чтобы все было бы исправно, когда водолаз работает под водою, на судне находятся еще 4 матроса.
   Плата водолазу не малая, немногие берут менее 200 фунт. стерл. в год, многие получают от 5 до 10 фунт. в месяц и значительный процент с каждой тонны раковин. Бывают года, когда водолаз зарабатывает 350 фунт. стерл. и более. Жалованье матросов -- полинезийцев и малайцев -- два фунта в месяц. Водолаз нанимается обыкновенно на три года. Провизия, которую получает экипаж этих судов, очень хороша, но им не полагается спиртных напитков.
   Водолаз собирает раковины на глубине 8 сажен, редко более 10. Раковины лежат свободно, т. е. не прикрепленные к скалам, хотя иногда почти что совсем бывают покрыты песком. Когда в случае ветра водолаз не может работать, он с помощником принимается за очистку раковин.
   Тело раковин выбрасывается за борт; когда раковин набрано достаточно, т. е. приблизительно каждые две недели, суда возвращаются на станции для сдачи груза; там перед принятием раковин в магазины их считают и вешают, и аккуратная ведомость, сколько было поймано каждым судном, ведется агентом.
   Раковины во второй раз чистятся, обмываются, край обламывается, а затем раковины упаковываются в ящики для отправки в Сидней, а затем в Англию. Обыкновенная цена тонны перламутровых раковин около 120 фунт. стерл., но она доходила до 280 фунт. стерл. Каждый кутер добывает круглым числом около 7 тонн раковин в год.
   В 1878 г. было собрано и вывезено 449 тонн ценностью в 53 тыс. 21 фунт. стерл. Ценность в том же году вывезенных жемчужин была всего 230 фунт. стерл. Незначительное количество жемчуга, вывозимого со станций Торресова пролива, происходит от того, что агенты редко получают их, они остаются в руках водолаза и матросов, которые продают их на стороне. Насколько я слыхал, весьма немногие жемчужины превышают здесь цену 40 фунт. стерл., средняя цена хороших жемчужин от 5 до 8 фунт. {Во время моего пребывания на островах Торресова пролива разные темнокожие водолазы часто предлагали мне купить у них жемчуг; в Сиднее я раз видел очень красивую крупную жемчужину, купленную у водолаза-туземца за 10 фунт. стерл. и оцененную знатоками не менее как в 80 фунт. стерл.}
   Что промышленники обращают главным образом внимание на жемчужные раковины, которые имеют значительную цену и на которые существует постоянный спрос, неудивительно еще по тому обстоятельству, что иногда в нескольких сотнях раковин не найдется ни одной жемчужины, между тем как в иной их находится 30, 40, иногда 100 различной величины.
   Почти что каждый год в окрестностях Торресова пролива открываются новые рифы, так что этот промысел имеет перед собою значительную будущность.
   Курьезное поверье о жемчуге существует в Сингапуре не только между малайцами, но и между европейцами. Это поверье состоит в том, что некоторые лица, основываясь на опыте, убеждены, что можно "разводить" жемчуг. Уверяют, что если положить несколько (4 или 5) жемчужин в ящик с несколькими (15 или 20) зернами сырого, т. е. невареного, риса и оставить его, не трогая, в продолжение значительного времени (приблизительно года), то, открыв ящик, можно найти (но не всегда, вставляют они) на дне ящика некоторое число очень маленьких жемчужин и заметить, что и большие жемчужины увеличились в объеме. Если ящик или коробку снова закупорить и не трогать в продолжение шести месяцев или года и тогда снова посмотреть, что стало с жемчужинами, то окажется, что жемчужины стали больше и что явилось несколько новых жемчужин. Зерна риса при этом тоже оказываются измененными. Концы у некоторых как будто откушены, и уверяют, что число новых жемчужин соответствует числу зерен риса с откушенными концами.
   Дамы особенно часто занимаются этими опытами, держат жемчужины в ящиках по двадцати лет и уверяют, что, положив несколько жемчужин, получают несколько десятков новых, которые с годами увеличиваются. Не только дамы убеждены в верности факта размножения жемчужин, но многие образованные люди положительно верят в него, хотя и допускают, что эти опыты не всегда удаются. По вопросу о размножении жемчужин можно найти в естественнонаучном журнале, который издается в Сингапуре {"Journal of the Straits Branch of the Royal Asiatic Society". Singapore, 1878. P. 31.}, несколько статей, автор которых очень склонен, как кажется, верить в возможность такого размножения.
   Если разводить жемчуг при помощи риса окажется самообольщением, то разведение самих жемчужных раковин в подходящих для разводки местностях будет делом весьма возможным, так как доктор Келаар (Kelaart) доказал своими исследованиями цейлонских рифов, что жемчужные раковины можно без вреда для них переселять из одного места в другое, даже в воду неособенной солености; поэтому искусственное разведение жемчужных раковин окажется совершенно простым и доходным промыслом, за который, однако же, можно будет приняться тогда, когда рифы в океанах Индийском и Тихом не будут доставлять достаточной добычи и прибыли, что еще не скоро будет.

Н. Миклухо-Маклай

  

II

   Насадка леса в Южной Австралии.-- Китайский вопрос.-- Бедствие от кроликов.-- Введение новой религии на островах Тонга.
  
   Утром 5 апреля (н. ст.)1*, на 23-й день пути из Суэза, можно было разглядеть с палубы северогерманского Ллойда "Неккар" ряд низких холмов, а под ними белую линию песчаного берега. Открывшаяся земля была юго-западная оконечность австралийского материка. Мы проходили в таком отдалении, что селения Альбани не было видно и с берега на сигнальной станции наш флаг не мог быть узнан, почему о приходе почтового парохода "Неккар" в Австралию было извещено по телеграфу во все главнейшие города не из Альбани, как обыкновенно, а из Аделаиды, куда мы пришли двумя днями позже.
   Недавно оконченная железная дорога из Аделаиды в Мельбурн дает теперь возможность путешественникам отправляться сухим путем в Мельбурн (около 12 час. пути) и в Сидней (около 30 час). При моем нездоровье, однако же, мне не только нельзя было и думать воспользоваться этим удобством, но даже не пришлось съездить на берег в Аделаиде, хотя "Неккар" простоял там около 20 часов.
   Между немалым числом посетителей, которые поинтересовались осмотреть пароход новой почтовой линии, нашлось несколько лиц, с которыми я познакомился при моем первом посещении Аделаиды в 1882 г. От них я имел случай узнать довольно подробно о результатах опыта, о котором я слышал уже ранее: именно о попытке насадки леса в безлесных дотоле долинах колонии Южной Австралии. Консерватор правительственных лесов г. Джемс Браун, занявшись этим делом, доказал, что, с необходимыми знаниями и искусством, разные деревья могут быть посажены и расти хорошо в безлесных до тех пор, даже очень сухих местностях. Первый опыт был сделан в лесном резерве Бундалери, находящемся недалеко от городка Джемстауна, в 150 милях на север от Аделаиды и в 40 милях на запад от порта Пири, на заливе Спенсер. Резерв этот находится на 1500 фут. над уровнем моря и защищен от NW рядом голых холмов. Количество дождя за последнее лето было в этой местности не более 13 дюймов, так что эта местность должна считаться очень сухою. Почва в резерве недурная и состоит из красноватой глины.
   Величина резерва 22 тыс. акров, но из этого количества только тысяча акров была занята плантацией. Деревья были посажены в 1878 и 1879 гг. В настоящее время средняя высота их 35 фут., многие 40 и 50 фут. вышины, между тем как некоторые, посаженные в особенно благоприятных условиях, достигают вышины 65 фут. Большинство деревьев имеют здоровый вид, и объем стволов в нескольких футах от земли достигает от 2 до 5 1/2 футов, немногие -- 6 футов. Деревья, составляющие плантацию, принадлежат к видам: Eucalyptus Globulus, E. Carynocalyx, Е. Leucoxylon, E. Roswata, E. Cornuta и Е. Diversicolor.
   По мнению г. Брауна, самое ценное дерево между остальными есть южноавстралийский Е. Carynocalyx. Достигши полного роста, Е. Carynocalyx представляет самое большое дерево сравнительно с остальными, растет скоро, и дерево его считается лучшим, чем другие виды Eucalyptus. Г. Браун имеет заказ от управления телеграфов на доставку 5000 телеграфных столбов, который он надеется выполнить в продолжение двух лет. За каждый столб он получит по 7 шиллингов и 6 пенсов (около 2 р. 25 к.), и вырубка деревьев с этой целью, по его мнению, не только не уменьшит ценности леса, а, напротив, окажется полезною для дерев, которые в настоящее время стоят слишком часто.
   Резерв вполне окупается. Наем земли под пастбище и продажа дерева составляют источники дохода, который в прошлом году представлял уже 2578 фунт. стерл. Расходы на плантации не превышали 1387 фунт. стерл., так что баланс в пользу резерва был 1191 фунт. стерл. Деревья резерва уже так велики, что скот не может вредить им, и уже 4 года лесная плантация отдается в наем под пастбище, что приносит 2 шилл. 8 пенс. за акр.
   Г. Браун изучал лесоводство в Европе и в Америке и, познакомившись обстоятельно с климатическими условиями Южной Австралии, одолел препятствия, и устроенные им плантации представляют хорошее доказательство его знания дела. Некоторые из деревьев сеются прямо в землю, а затем пересаживаются; для других, более нежных, применяется следующая система. Бамбук или род камыша (Arunda donex) режется на куски дюймов 5 длиною таким образом, что оба конца остаются открытыми; вырывается яма в земле, в нее вставляются отрезки бамбука, которые наполняются подходящею землею, а затем в каждый бамбук сажается по зерну. Таким образом в этих ямах вырастают много тысяч молодых деревьев, из которых каждое растет в отдельном бамбуке. Во время рассадки бамбуки вынимают из ямы и в ящиках развозят, куда потребуется. Бамбук с деревцом опускается в землю, и таким образом пересадка совершается, не тревожа корня. Бамбук скоро сгнивает, так что удаление его не требуется. Сеяние деревьев производится в январе и в феврале, пересадка же -- от июня по октябрь.
   Для плантации земля приготовляется вспахиванием глубиною от 7 до 8 дюймов. Прежде полагали, что один раз вспахать землю было достаточно, теперь же нашли лучшую систему: земля, назначенная под плантацию, отдается в наем фермерам под пшеницу на 1 или 2 года, за что фермеры платят по 4 шилл. 6 пенс. за акр в год. Таким образом, плантатор леса за вспахивание не только ничего не платит, но получает еще деньги за наем, и земля после двухгодовой обработки делается более пригодною для посадки деревьев, чем была в своем девственном состоянии.
   Прежде деревья сажали в 16 фут. друг от друга, что, однако же, требовало подрезания ветвей, теперь их сажают в расстоянии от 6 до 8 фут., вследствие чего подрезание ветвей делается ненужным. Расходы всякого рода по первоначальному устройству плантации и забота о деревьях в продолжение первых двух лет стоят около 3 фунт. стерл. за акр. Г. Браун убежден, что лес достигнет полного роста через 30 лет и будет иметь тогда ценность 100 фунт. стерл. за акр.
   Правительство Южной Австралии очень интересуется насаживанием леса в колонии, и парламент вотирует ежегодно 300 фунт. стерл. для даровой раздачи молодых деревьев, что дает возможность г. Брауну раздавать ежегодно по 300 тысяч дерев. В продолжение последних пяти лет 1 200 000 деревцев были розданы таким образом; кроме того, правительство колонии платит по 2 фунт. стерл. премии за акр успешно разведенной плантации.
   Просматривая австралийские газеты, которые были присланы редакциями двух главных газет в Аделаиде на пароход для пассажиров, и прислушиваясь к разговорам новых наших спутников из Аделаиды в Мельбурн и Сидней, мне нетрудно было угадать, какие вопросы выступили за последнее время на первый план. Это было для меня тем более возможно, что, прожив около семи лет в Австралии, я всегда следил с интересом за общественною жизнью и главнейшими происшествиями в австралийских колониях, а мое пребывание в Европе было сравнительно короткое.
   Очень много толковали о совещаниях "имперской конференции", которая продолжала заседать в Лондоне, но никто здесь, в колониях, не придавал ей большого значения, и большинство очень критически относилось к ее деятельности10. Разумеется, в таких случаях угодить всем бывает очень трудно. Между тем как воинственно настроенные австралийцы были довольны, что вопрос об обороне Австралии занимал в прениях конференции видное положение, более мирные считали это ошибкою. Один из представителей последней группы как-то в кают-компании, бросив на стол прочтенную им газету, разразился следующим монологом: "Спорят они (члены имперской конференции) там, где следует строить крепости: в Альбани, в Порт-Дарвине или в Торресовом проливе, а никто и не подумает поднять вопрос, чтобы по крайней мере главнейшие законы были бы у нас те же в разных австралийских колониях. А то, что в одной колонии запрещено законом, закон соседней разрешает, санкционирует!.. Не глупо ли,-- продолжал он с азартом,-- подобное положение дел? Хочет человек жениться на сестре умершей жены -- если он живет в Сиднее, закон это не дозволяет, и ему приходится съездить в Мельбурн, где он может вступить в брак сообразно желанию и с полнейшею санкциею закона". Ему стали возражать, что этот закон о браке с сестрой умершей жены (закон, о котором было наговорено очень много в Англии и в колониях) представляется, сравнительно с вопросом об обороне колоний, очень незначительной важности и т. д.
   Но речи, произнесенные на конференции, содержание которых было передаваемо телеграфом, производили здесь немного действия, так как у всех было убеждение, что все ораторство членов конференции не может нисколько связать колониальные правительства {В этом смысле высказался и сэр Генри Паркс, первый министр колонии Нового Южного Валлиса, т. е. что решения имперской конференции не могут быть действительны в колониях без специального подтверждения местным парламентом.}. Совершенно иначе относилось большинство людей, которых мне на этот раз пришлось встретить в Австралии, как только разговор касался китайцев! Здесь индифферентное выражение мнения заменялось сейчас же очень определенным приговором и в большинстве случаев очень ожесточенными нападками на колониальные правительства, что они допускают вообще приезд "желтолицых" в колонии.
   Отношения белых с китайцами, которые в Австралии никогда не были нормальны, обострились в последние годы. Европейское рабочее население, не могущее конкурировать с китайцами относительно заработной платы, имея в Австралии значительное влияние на парламент, всевозможными мерами стало стеснять эмиграцию китайцев, наложив так называемую poll tax в 10 фунт. стерл. на каждого приезжающего; связало пароходные компании относительно числа китайцев, которых каждый пароход мог привозить в Австралию, назначив большие штрафы в случае неисполнения новых правил. Все это не помогло. Ежегодно китайцы прибывали и китайские кварталы пополнялись. Китайцы, несмотря на разные несправедливости со стороны белых, мирно работают, довольствуясь сравнительно с европейцами значительно меньшей платой.
   Озлобление рабочих классов европейского населения против китайцев доходит нередко до того, что насилия разного рода над китайцами стали обыденным явлением. Доходит до того, что среди белого дня жизнь китайца в главных городах Австралии не может считаться совершенно вне опасности. Я помню случай в одном из предместий Сиднея, когда совершенно безобидный китаец, продавец овощей, был смертельно ранен. Несколько уличных мальчишек и молодых людей, принадлежащих к классу людей, для которого в Австралии существует особенное название "larrikin" {Специально австралийское название "уличных негодяев" самого скверного разбора.}, преследовали этого несчастного сперва насмешками, затем бранью, затем комьями грязи, пока, наконец, булыжник, раздробивший китайцу череп, не свалил его. Тогда недалеко стоявший полисмен счел своей обязанностью позвать кэб и свезти раненого в больницу, где последний на другой день умер. Имена некоторых преследовавших китайца молодых людей были записаны полисменом, и затем они притянуты к ответственности. Их судили. Убийца, не отрицавший своей виновности, оправдывался тем, что бросил грязью, а не камнем. Это объяснение показалось, однако ж, совершенно удовлетворительным присяжным, которые почти сейчас же вынесли оправдательный приговор.
   Полная безнаказанность европейцев или самые легкие наказания, как штрафы, несколькодневный арест в случаях самого серьезного насилия против китайцев, имели результатом, что при враждебном отношении рас жизнь последних на улицах, особенно по вечерам и ночью, совершенно не безопасна. Если бы европейцам, живущим или путешествующим в Китае, пришлось бы подвергаться такому налогу при въезде в Китай (который китайцы платят, приезжая в Австралию), а главное, тем неприятностям и опасностям, которым китайцы подвергаются ежедневно в Австралии, все европейские газеты каждый день были бы переполнены сообщениями возмутительных фактов, жалобами и требованиями прекращения такого положения дел. Китайцы пока молчат и продолжают ежегодно прибывать в разные порты Австралии.
   Поэтому приезд китайских комиссаров, генерала Вон-Юнг-Хоу и господина У-Цин в Австралию, последовавший в мае этого года, несколько удивил правительство австралийских колоний и австралийскую публику. Цель прибытия комиссаров состояла в исследовании положения китайцев вообще и китайской торговли в разных местностях, где китайцы поселились, и доставке полного отчета этих исследований китайскому правительству. Генерал Вон-Юнг-Хоу, по словам австралийских газет, мандарин 2-го разряда, человек лет 40, с приятными, весьма учтивыми манерами, выразительным, добродушно-хитрым лицом. Во время восстания тайпингов он был переводчиком при генерале Гордоне и помнит хорошо хартумского героя11. Он отлично говорит по-английски. Его настоящая миссия началась в сентябре прошлого года, когда он выехал из Гонг-Конга в Сингапур, Малакку, Пинанг, Перак, Борнео, Яву, Суматру, Маниллу, Австралию и Рангун.
   Комиссары были очень любезно встречены в главных городах Австралии, где осматривали все достопримечательности и старались убедиться в положении своих соотечественников.
   Вряд ли, однако ж, их миссия послужит улучшению положения китайцев в Австралии, сомнительно, что после такого хорошего приема со стороны австралийских властей отчет о несправедливостях, претерпеваемых их земляками в Австралии, будет достаточно беспристрастен. Не успели комиссары выехать, как митинги рабочих в разных городах Австралии начали требовать от колониальных правительств повышения таксы для китайцев при приезде в Австралию, которую они требуют повысить до 100 фунт. стерл., и, кроме того, назначить ежегодную таксу (на право жительства в Австралии) в 20 фунт. стерл. На одном из таковых собраний обсуждался даже серьезно вопрос просить правительство обязать всех приезжающих в Австралию китайцев обрезать себе косы. Хотя в Австралии не дошли еще относительно китайцев до таких возмутительных несправедливостей, как в Западных Соединенных Штатах, но это, кажется, скорее вопрос времени. Останется ли китайское правительство индифферентным зрителем подобных нарушений международного права, получив отчет посланных комиссаров, пока еще остается неизвестным. Во всяком случае разные представители рабочего сословия, которых я видел в Мельбурне и Сиднее, уверяли меня, что добьются от колониальных правительств таких мер, которые прекратят окончательно эмиграцию китайцев в Австралию. "Но на такие меры колониальных правительств имперское британское правительство навряд ли согласится,-- возразил я на предыдущее заявление.-- Ведь китайское правительство войдет в сношения по этим вопросам не с австралийским, а с имперским правительством".
   -- Если имперское правительство в данном случае не исполнит желания австралийского народа и станет поддерживать китайцев, так тем лучше для нас, австралийцев,-- отвечали мне,-- тем скорее Австралия будет самостоятельною!
   Такое мнение, однако ж, популярно лишь в крайнем демократическом лагере; более разумные, которые пока составляют громадное большинство, считают отделение австралийских колоний от Англии еще несвоевременным, хотя убеждены в то же время в его неизбежности, но не теперь, не скоро, а со временем12.
   Другой "непрошенный" гость в Австралии, который стоит колониальным правительствам больше всяких китайцев и от которого, оказывается, труднее отделаться, чем от последних, не кто иной, как, странно сказать, довольно в других местах безобидное животное -- кролик.
   В Сиднее в мае месяце мне передавали за факт, что правительство колонии Нового Южного Валлиса имеет намерение предложить премию в 25 тыс. фунт. стерл. (или при настоящем курсе около 260 тыс. руб.) за лучшее средство истребления кроликов. Премия будет выдана после того, как предложенное средство, обстоятельно испробованное, окажется удовлетворительным {В полученных мною за октябрь месяц австралийских газетах находилось уже официальное заявление со стороны колониального правительства об условиях выдачи премии.}. Предложение такой высокой премии не особенно удивительно, когда бюджеты колоний показывают, что в колонии Виктория было до сих пор истрачено уже более миллиона фунтов стерлингов на истребление этих животных, а в Новом Южном Валлисе убыток и расходы на истребление кроликов обходятся колонии более чем 360 тыс. фунт. стерл. в год. Все до сих пор употребленные средства {Средства эти были главным образом разные формы отравы кроличьих нор или разбрасывание отравленной пищи. Против распространения кроликов было предложено сооружение особенных заборов и т. п.} уничтожения их оказываются недействительными, и миллионы акров мало-помалу заселяются этими маленькими грызунами, страшно обесценивающими землю.
   Первые кролики были привезены в Австралию в 1860 г. Г. Остин (Austin), который выпустил нескольких этих животных дикой серой породы в своем Барвонском парке (в колонии Виктории) просто для охоты, разумеется, не думал, что эта фантазия будет стоить его новому отечеству миллионов фунтов стерлингов. Кролики очень быстро размножились в Австралии не только потому, что нашли во многих местностях для себя очень подходящие условия, но вследствие того обстоятельства, что в Австралии они могут размножаться круглый год, между тем как в Европе время их размножения ограничивается восемью месяцами. Г. Блак в Виктории рассчитал, что если выпустить беременную самку в подходящей местности, ее потомство в продолжение одного года может дойти до 3400 особей, из чего можно заключить, до какой степени серьезна может быть опасность от дальнейшего размножения этих кажущихся невинными животных. В австралийских газетах эта опасность сравнивается с чумой, называется национальным несчастьем и т. п. Рассчитано, что двадцать кроликов съедают в определенное время то же количество растительной пищи, что съедает овца, почему для овцеводства размножение кроликов положительно громадное бедствие.
   Интересно с зоологической точки зрения, что европейский кролик в Австралии переменил значительно свои привычки и применился легко к новой местности {Не один только кролик выучился применяться к новому отечеству (Австралии) -- и другие привезенные из Европы животные изменили свои привычки, что видно, например, в перемене пищи овец и скота, которые во время засухи выучились есть такую пищу, до которой не дотронулись бы в Европе. Так, например, презираемый ими в Европе репейник спас огромное количество скота от голодной смерти во время засух. Английская лисица в Австралии предпочитает охотиться на молодых овец и оставляет в покое домашнюю птицу и кроликов. Подобных примеров можно насчитать немало.}. Он стал лазить на заборы и взбираться на деревья, как австралийский опоссум, перестал бояться воды, и реки не представляют препятствия его распространению. В некоторых местах колонии Виктории воспользовались размножением кроликов и стали приготовлять из их мяса консервы, а кроличьи меха собирать для выделки касторовых шляп и т. п.
   Между городами Коллак и Кампердаун в колонии Виктории открыты фактории для приготовления консервов из кроликов, и ежегодно около миллиона этих животных варятся и закупориваются в жестянки. Ловля кроликов при помощи ловушек может принести опытному охотнику от 2 фунт. 10 шилл. до 4 фунт, стерл. в неделю. Цена дюжины кроликов там 2 1/2 шилл. За дюжину кроликовых шкурок платится зимой также 2 1/2 шилл., летом же только 1 шилл. В этой местности не менее 300 человек занимаются этим промыслом. Но такие местные выгоды не могут быть принимаемы в расчет, когда дело идет о громадном уменьшении ценности земли на очень больших пространствах. Средства частных лиц совершенно бессильны против этого "национального несчастья", почему правительства всех австралийских колоний обратили должное внимание на этот вопрос13.
   Во время моего пребывания в Сиднее пришел почтовый пароход с островов Фиджи и между прочим привез известия с островов Тонга {Острова Тонга, открытые в 1643 г. Тасманом, лежат, как известно, между 18° и 22 ° ю. ш. и 174° и 176° з. д. Между сотнею островов, образующих эту группу, только 3 (Тонга-Табу, Вавау и Эуа) значительной (около 20 миль длины), 7 других средней (от 5 до 7 миль длины) величины, остальные всё гораздо меньше. Большинство островов низки. Жителей на всей группе около 30 000 человек. В 1826 г. туземцы (принадлежащие к полинезийской расе) были обращены в христианство веслеянскими миссионерами. Все умеют читать и писать. Образ правления -- монархия, ограниченная периодическими собраниями начальников. Королевство Тонга признано европейскими государствами независимым королевством.}, которые на следующий день были напечатаны в главных сиднейских газетах. Эти корреспонденции с островов Тонга могут представить наглядную иллюстрацию зол, связанных с поселением белых на островах Тихого океана, и вместе с тем послужить примером, до каких безобразий доходят иногда люди под предлогом "просвещения" и "христианства". История слишком длинна, чтобы входить в подробности, скажу в нескольких словах, в чем дело.
   Уже лет 50 или 60, как туземцы островов Тонга обращены в христианство миссионерами -- последователями Веслея. Между миссионерами выдвинулся в продолжение последнего десятка лет особенно один, по имени Бакер, и стал играть в делах королевства Тонга значительную роль, став первым министром короля Георга. Этому г. Бакеру и другому миссионеру г. Ваткину вздумалось в один прекрасный день заняться основанием придуманной ими новой религии и организациею новой церкви, которую они назвали "свободною церковью Тонги" (The Free Church of Tonga), во главе которой стал г. Ваткин. Первый министр (Бакер) уговорил короля сделать эту новую свободную церковь официальною для королевства Тонга и заставить всех своих подданных, отказавшись от "веслеянства", примкнуть к новой, им придуманной религии и церкви. (Насколько религия гг. Бакера и Ваткина отличается от веслеянства, мне не удалось узнать). Довольно понятно, что большая часть населения отказалась от перемены религии. Тогда наступило гонение веслеянцев, продолжавшееся около 2 лет, которое в феврале этого года достигло, наконец, крайней формы.
   Один из корреспондентов с о. Вавау приводит следующий случай. В конце февраля получился приказ от правительства островов Тонга (т. е. г. Бакера) прибегнуть к крайним мерам, т. е. сечь и подвергать пытке непослушных до тех пор, пока они не изъявят согласия присоединиться к "новой" церкви. Эти приказания были исполнены с крайним варварством. 2 марта по окончании службы "свободной церкви", около 9 часов утра, власти начали свое дело. Воспитанник веслеянского училища, сын одного из самых старых веслеянских пасторов, был спрошен: хочет ли он переменить религию? Вследствие его отказа он получил 72 удара по плечам и спине, 73-й удар разрезал кожу поперек груди, 74-й удар он получил по лицу, причем один глаз был поврежден, наконец, 75-й удар, последний, по голове и шее. Имя этого мальчика Ион Хавер. Затем женщина по имени Меле-Тахи была опрошена. Так как и она отказалась, то ее стали сечь, но уже после третьего удара она была приведена в беспамятство, почему ее на этот раз оставили.
   Корреспондент с двумя другими европейцами пришли на место вскоре после экзекуции и видели обе жертвы. Вся спина и плечи несчастного мальчика представляли синевато-красную массу; глаз и голова во многих местах были поранены. Зад женщины имел вид, как бы она получила не три удара, а несколько дюжин ударов, чему, однако ж, нельзя было удивляться, потому что этих людей секли кнутами о шести концах, из которых каждый был толще и жестче, чем обыкновенная веревка, употребляемая для развешивания белья. Каждый удар был равен поэтому не одному, а шести ударам и был наносим здоровенным человеком изо всех сил, который при каждом ударе приподнимался даже на цыпочки, чтобы усилить удар. Очень многих мужчин, женщин, некоторых почти что детей подвергли истязанию, которого два примера были сейчас приведены. И на других островах архипелага Тонга веслеянцы были подвержены различным насилиям. В Хабайе 29 человек обоего пола были заключены в тюрьму, состоявшую из единственной небольшой комнаты. Ночью оба окна этой комнаты запирались. Положение заключенных можно легче представить, чем описать: без свежего воздуха, не имея места лечь от тесноты, в полнейшей темноте и в зловонной атмосфере. Между заключенными женщинами находилась и принцесса Шарлотта, дочь короля, не хотевшая переменить религию; она вела себя с большим достоинством в продолжение всех этих испытаний. Тиран островов Тонга (г. Бакер) содержит еще многих заключенными в тюрьме, из которых он приказал расстрелять шестерых, главнейших противников его религии.
   Прошение, подписанное всеми независимыми белыми людьми, проживающими в группе, было препровождено британскому консулу в Тонга-Табу. В этом прошении заключается просьба всех европейцев, чтобы все дело, в котором г. Бакер, английский подданный, играет главную роль, было бы подвергнуто строгому расследованию и чтобы е. пр. губернатор островов Фиджи и вместе с тем британский обер-комиссар западного Тихого океана лично занялся этим расследованием.
   Позднейшее известие с островов Тонга сообщило, что 27 марта сэр Чарлс Митчель, губернатор Фиджи и т. д., прибыл на корвете "Даямонт" вместе с главным судьею г. Кларком.
   На следующий день по приходе корвета депутация была принята сэром Чарлсом, которая вручила ему прошение, подписанное 60 европейскими купцами, тредорами и т. п., живущими на островах Тонга, выражающее убеждение, что настоящее печальное положение островов было делом управления первого министра, г. Бакера, которого они просят удалить с группы. Назначенное следствие показало, что главною причиною жестоких истязаний и насилий, которые в продолжение двух лет были совершаемы от имени правительства Тонга, было единственно старание заставить народ присоединиться к так называемой "свободной церкви" г. Бакера и Ваткина. Следствие далее показало, что г. Бакер каждый день мог бы прекратить все насилия, которые совершались по его приказу.
   Следствие не было еще заключено, когда пароход "Любек" ушел из Тонга, так что мне не удалось узнать из газет, решил ли представитель британского правительства (сэр Чарлс Митчель) вмешаться в дело и удалить г. Бакера, первого министра короля независимого государства Тонга. Сэр Чарлс поставлен в щекотливое положение, и я не думаю, что он рискнет своею властью на решительную меру, как удаление г. Бакера с островов Тонга, особенно в настоящее время, когда германское правительство очень своевольно вмешивается в дела островов Самоа. Подобный шаг со стороны британского обер-комиссара развязал бы еще более руки германских властей на островах Самоа. Другое обстоятельство, хотя меньшей важности, то, что г. Бакер, принимая положение первого министра короля Георга, отказался от британского и принял подданство Тонга -- королевства, признанного Англиею самостоятельным13.

Н. Миклухо-Маклай

   Пароход германского Ллойда "Неккар".
   Май 1887 г.
  
   1* Явная неточность. Правильно: 5 мая (н. ст.).
  

ПРИЛОЖЕНИЯ

Чтения Н. Н. Миклухо-Маклая в Географическом обществе

<в 1882 г.>

  

Чтение первое {*} (1 октября)1

  
   {Просматривая настоящую стенограмму, я заметил, что в мое чтение не вошли многие из тех фактов, которые я желал сообщить. Это произошло, вероятно, вследствие головной боли, которая продолжалась весь день и особенно усилилась к вечеру. Я позволяю себе пополнить настоящий отчет пропущенными на чтении фактами, а также несколько исправить мою подчас нескладную русскую речь.}
  

Г. Председатель!2

Милостивые государыни и милостивые государи!

   Чрез восемь дней, 8 октября, исполнится 12 лет, как в этой же зале я сообщил гг. членам Географического общества программу предполагаемых исследований на островах Тихого океана. Теперь, вернувшись и вполне взвешивая значение каждого слова, могу сказать, что исполнил мое обещание, данное Географическому обществу 8 октября 1870 г., выраженное тогда мною в следующих словах: "Со своей стороны я сделаю все, что будет в моих силах, чтоб мое предприятие не осталось без пользы для науки"3.
   Надеюсь, мм. гг., вы поймете всю трудность моей задачи: познакомить вас в трех чтениях с ходом и результатами моих 11-летних странствований. Я буду доволен, если вы получите общее впечатление и убедитесь, что, посещая интересные и частью совершенно не известные страны, я не терял даром времени, и пожелаете впоследствии познакомиться с подробным отчетом моих наблюдений и исследований в печати. Издание этих наблюдений и исследований и есть одна из главных причин моего настоящего приезда в Россию.
   В предлагаемых трех чтениях я не буду следовать хронологическому порядку моих путешествий, буду сообразоваться с программою исследований, которую я поставил себе в 1872 г., в конце моего первого пребывания на Берегу Маклая в Новой Гвинее, о чем сообщу ниже. В этом первом чтении я буду говорить о моих двух пребываниях на берегу, который ради удобства при описании я назвал Берегом Маклая: о пребывании в 1871 и 1872 гг. и о втором, более продолжительном, в 1876 и 1877 гг.
   Предупреждаю вас, мм. гг., что мне придется иногда в этих чтениях повторять то, что было уже напечатано в разных изданиях как Русского географического общества, так и других -- иностранных -- ученых обществ.
   Вместе с тем прошу, мм. гг., снисхождения за погрешности против русского языка: вследствие весьма небольшой практики в продолжение 11 лет я подчас с трудом справляюсь с русскою речью. Также прошу извинить и не совсем, быть может, удовлетворительное изложение вследствие моей малой привычки говорить в многочисленном собрании белых; мне часто приходилось говорить с черными, но это совсем другое дело! (смех).
   Я должен заметить, что хотя 12 лет и кажутся длинным периодом, но все же при критическом обсуждении моего путешествия не следует забывать всех препятствий, которые мне являлись на пути и очень замедляли ход работ. К числу этих препятствий относится прежде всего продолжительность путешествия. Приведу несколько примеров. При посещении островов Меланезии в 1878 и 1879 гг. я провел в путешествии 409 дней, из которых 237 находился на берегу, на суше, а 172 дня -- в море. При обстановке, в которой я тогда путешествовал,-- это была небольшая шхуна,-- я мог уделить работе весьма незначительную часть времени. Мой последний переезд из Австралии в Европу, хотя и при совсем другой обстановке, длился не менее 200 дней. Приведу еще пример большой потери времени. При путешествии на Малайском полуострове мне приходилось ходить большею частью пешком в течение 176 дней, делая по 10 часов в день. Естественно, что такие переходы требовали более продолжительного отдыха, на который и приходилось терять время. Значительная потеря времени сопряжена также с разными, хотя и простыми, но необходимыми условиями жизни, как, например, устройство себе жилья и поиски ежедневного пропитания. Так, в 1872 г., во время первого моего пребывания на Берегу Маклая, мой ежедневный стол зависел главным образом от охоты, и мне нередко приходилось голодать, если охота была неудачна. Потом еще препятствие -- болезни. Не говоря уже о частых припадках лихорадки, которым я подвергался в Новой Гвинее и которые оставляли по себе большую слабость, очень мешавшую занятиям, мне пришлось пролежать около месяца в госпитале в Амбоине, когда к перемежающейся лихорадке присоединилась еще рожа лица и головы -- болезнь, почти эпидемически господствующая на Берегу Ковиай в Новой Гвинее. Целые семь месяцев проболел я в Сингапуре, вернувшись из Новой Гвинеи в 1878 г.,4 вследствие чего вес моего тела от нормального, 147 фунтов, понизился до 93 английских фунтов, и в продолжение этих семи месяцев работать, в собственном смысле слова, я мог только весьма мало. Наконец, крайнее недоверие туземцев, которое приходится встречать во многих малоизвестных и потому наиболее интересных местностях и которое может быть преодолено только долгим терпением, большою настойчивостью, незнание местного языка и большая трудность изучения его без вспомогательных средств, как, например, переводчики или лексиконы. В подробном отчете о моих путешествиях найдутся еще многочисленные примеры подобных препятствий.
   Выбирая в 1868 г. ту часть земного шара, которой предполагал посвятить мои исследования, я остановился на островах Тихого океана и преимущественно на Новой Гвинее как острове, наименее известном. Остановившись на этом выборе, я постарался предварительно познакомиться со всею литературою об этом острове, имея в виду главным образом цель -- найти местность, которая до тех пор, до 1868 г., еще не была посещена белыми. Такою местностью был северо-восточный берег Новой Гвинеи, около бухты Астролябия. Дампир, который был около этого берега и именем которого назван о. Кар-Кар, прошел вдали от берега, не останавливаясь на нем. Дюмон-Дюрвиль, который дал название заливу Астролябия, потеряв у Раротонги оба якоря, также не мог остановиться и прошел восточнее Кар-Кара, определив только два крайних мыса: Дюпере и Риньи5.
   О моем первом пребывании в Новой Гвинее вам, мм. гг., вероятно, кое-что уже известно из моих печатных сообщений, так что на подробностях я не буду останавливаться. Но мне кажется, что вам было бы небезынтересно знать, каким образом я успел сойтись с туземцами и заслужить их доверие и уважение; одним словом, каким образом моя задача удалась.
   Обдумав совершенно объективно все обстоятельства моего первого пребывания между туземцами и последующего знакомства с ними, я пришел к заключению, что хорошим результатом сношений с дикарями я обязан главным образом моей сдержанности и терпению. Высадившись на Берег Маклая6, я избрал для постройки хижины мысок, довольно отдаленный от обеих соседних деревень Горенду и Гумбу; местность эта не принадлежала никому, не была до моего поселения занята никем; таким образом, поселившись вне деревень, отстоявших от места моей хижины (называемого, как я узнал впоследствии, Гарагаси) не менее 1/3 и 1 1/3 мили, я не навязывал жителям своего постоянного присутствия. Это обстоятельство оказалось в высшей степени удачным шагом для моего дальнейшего сближения с дикими. Заметив далее, что мой приход в деревни нарушал обычное течение жизни туземцев, что при моем появлении все женщины с детьми стремглав бросались в кусты, а мужчины брались за оружие, окружали меня и угрожали убить, я постарался найти средство, чтоб не беспокоить их внезапным появлением. Я нашел для этого очень простое средство, которое, может быть, покажется вам малостью, но все-таки весьма характеристично и покажет вам, каким образом мелкие вещи могли иметь важные последствия. Открыв, что неожиданность моего появления сильно их беспокоит и так им надоедает, я обыкновенно, подходя к деревне, останавливался и резким свистом давал знать о моем приближении для того, чтоб дать женщинам время убраться с детьми в кусты и спрятаться там. Я скоро заметил, что вследствие этого туземцы, зная, что я не приду неожиданным гостем, стали совершенно иначе относиться к моим визитам и гораздо реже брались за оружие. Таких примеров я мог бы привести очень много.
   При первом же моем прибытии главной моей заботой было изучение языка туземцев -- задача, оказавшаяся очень трудною, и не раньше четырех или пяти месяцев мне удалось познакомиться с языком настолько, чтоб понимать туземцев и быть в состоянии объяснять им самые необходимые вещи и предлагать им самые элементарные вопросы. Постепенное ознакомление с языком и, если можно так выразиться, моя "деликатность" в обращении с туземцами, наконец, мало-помалу преодолели их нежелание видеть меня среди себя и поддерживать со мною сношения. Сперва они положительно предлагали мне удалиться, показывая на море; это был их постоянный жест, как бы приглашавший отправиться туда, откуда пришел. Доходило даже до того, что они почти ежедневно ради потехи пускали стрелы, которые пролетали очень близко от меня, главным образом, как я полагаю, для того, чтоб испугать меня или испытать, как я отнесусь к подобной с их стороны забаве.
   При неоднократных таких опытах, которые могли кончиться плохо для меня, я только два раза был слегка оцарапан. Я скоро понял, что моя крайняя беспомощность ввиду сотен, даже тысяч людей была моим главным орудием. Ознакомясь ближе с языком, я стал замечать, что между туземцами существует какое-то особенное мнение касательно моей личности. Мне удалось, наконец, чрез несколько месяцев узнать, что среди туземцев возникла мысль о моем сверхъестественном происхождении. Эта мысль возникла, выросла и окрепла среди туземцев не только без всякого с моей стороны участия или содействия, но даже без моего ведома, так как сам я узнал о существовании ее только впоследствии, ближе ознакомившись с местным языком.
   Я стал замечать, что в разговорах между собою они часто употребляли весьма странную комбинацию слов: "каарам тамо"; "каарам" означает "луна", "тамо" -- человек. Сначала я не мог понять значение этого выражения -- "каарам-тамо", человек с луны, и, только познакомившись, наконец, с языком папуасов настолько, чтоб спросить у них, что это такое, где находится этот "каарам тамо", я, к моему крайнему удивлению, узнал, что так они называют меня. Но все-таки весьма ограниченное знание языка не позволяло мне сделать дальнейших вопросов, чтоб тотчас же разъяснить, каким образом они пришли к такому странному заключению относительно моего происхождения. Наконец, уже на четвертом месяце моего знакомства с ними, когда я успел ознакомиться с языком достаточно хорошо, при новых расспросах о происхождении этого выражения я узнал следующее. Спросив однажды одного из туземцев: "Кто тебе сказал, что я каарам тамо?", т. е. человек с луны, я получил ответ: "Да все говорят это".-- "Кто же эти все?" -- "Да ты спроси их (при этом он указал на подле стоявших): вот тот, тот и тот, все тебя так называют".

 []

   Добившись, наконец, кто первый назвал меня таким образом (мне сказали, что это был Бугай из деревни Горенду), я тотчас же отправился в эту деревню, отыскал Бугая и спросил его: "Почему ты думаешь, что я пришел с луны?" -- "Потому что у тебя огонь с луны". Опять явилось затруднение: что они называют "огнем с луны"? Я стал объяснять им, что огонь, который горит в моей хижине или зажигается в ней, совершенно такой же, как и тот, который горит в Горенду, Гумбу и других деревнях. "Все это так,-- отвечал Бугай,-- но у тебя в твоей хижине есть еще другой огонь, который с луны". Снова пришлось расспрашивать, и, наконец, я узнал, что этот дикарь Бугай, будучи раз с товарищем на рыбной ловле, увидел около моей хижины яркий, белый свет и так испугался, что сейчас же бросился в деревню и стал звать всех посмотреть на "огонь с луны", как он назвал этот необыкновенный огонь. С этого времени сначала в ближайших деревнях, а потом ив более отдаленных стали звать меня "человеком с луны".
   Долго я не мог сообразить, какой особенный огонь они могли видеть у меня. Припомнив хорошенько все обстоятельства моей жизни в Гарагаси, я остановился как на более вероятном на следующем случае. Однажды в бурную ночь, когда мне надо было отыскать что-то под хижиною (хижина в Гарагаси стояла на сваях), я вздумал зажечь один из фальшфейеров, оставленных мне командиром корвета "Витязь". Это-то случайное обстоятельство окончательно утвердило в мозгу туземцев убеждение в моем сверхъестественном происхождении, первоначальное зерно которого брошено было, вероятно, моим неожиданным появлением среди них.
   Туземцы, раз вошедши в эту колею мышления, стали объяснять положительно всякую относящуюся ко мне мелочь каким-нибудь особенным, сверхъестественным образом. Они были убеждены, например, что я могу зажечь воду, могу летать и т. д. Все эти атрибуты, которыми они облекали каарам тамо -- человека с луны, росли и распространялись весьма быстро вследствие того, что мои соседи имели сверх того и выгоду как можно больше рассказывать обо мне как существе необыкновенном. Чем более они возвышали меня в глазах жителей более отдаленных деревень, тем более возвышались и сами, тем более казались страшными своим врагам, если бы те вздумали когда-нибудь напасть на них.
   Вскоре туземцы соседних деревень дали мне доказательство своего ко мне доверия. Однажды, когда жители более отдаленных деревень объявили моим соседям, жителям Горенду и Бонгу, войну и хотели напасть на них, эти соседи мои решились на совершенно неожиданный поступок, который немало удивил меня. В продолжение четырех или пяти месяцев они ни разу не показывали мне своих жен и детей. Извещенные о моем приближении к деревне свистком, все женщины и дети убегали и оставались в лесу до тех пор, пока я не уходил; да я и не старался обнаруживать особенного любопытства видеть их. Как же поэтому велико было мое изумление, когда однажды несколько десятков женщин с грудными детьми были приведены к моей хижине в Гарагаси (в то время я уже хорошо понимал их язык), и один из старых людей, которых они называют "тамо боро" (большой человек), обратился ко мне с просьбою о позволении оставить их около моей хижины на несколько дней, так как они ожидают нападения неприятеля. Хотя меня очень беспокоит и раздражает крик детей, но я согласился на их просьбу. Враги моих соседей были напуганы этим обстоятельством и, видя меня на стороне деревень Горенду и Бонгу, удержались от нападения, и, таким образом, вся история обошлась без кровопролития7.
   Чем больше распространялась моя известность как "каарам тамо" (человека с луны), тем удобнее стало для меня являться в окрестные деревни, и мои исследования и наблюдения пошли гораздо успешнее. Вообще чем менее я менял свое поведение, чем более я оставался самим собой, т. е. европейцем, ученым, исследователем, чем больше отличался от туземцев, тем более укреплялась в них идея о моем неземном происхождении, для поддержания которой мне не приходилось играть никакой роли или принимать какие-нибудь меры. В отношениях моих с туземцами я строго наблюдал за собою, чтоб всегда даже малейшее, но данное мною обещание было исполнено, так что у папуасов явилось убеждение, выражаемое ими в трех словах и ставшее между ними родом поговорки: "Балал Маклай худи", что в переводе значит: "Слово Маклая одно". Но, чтобы дойти до такого мнения, я действительно должен был быть весьма заботлив: никогда ничего не обещать, чего не могу сделать. Это исключительное положение много помогало в моих частых сношениях с туземцами и давало мне возможность оказывать на них хорошее влияние при часто возникавших между ними междоусобиях и войнах.
   По мере знакомства с туземцами, с образом их жизни и нравами, в сентябре и ноябре 1872 г., т. е. в конце моего пребывания в Гарагаси, мне стала рисоваться программа дальнейших исследований на островах Тихого океана. Изучив туземцев Берега Маклая в антропологическом и этнологическом отношениях, я наметил себе задачу исследования всей папуасской или меланезийской1* расы.
   Между интересными и малоизвестными животными Новой Гвинеи наиболее интересным представлялся мне туземец Новой Гвинеи, homo papua.
   Таким образом, мне представлялось необходимым, во-первых, познакомиться с папуасами других частей Новой Гвинеи для сравнения их с изученными мною жителями Берега Маклая; во-вторых, сравнить папуасов Новой Гвинеи с обитателями других островов Меланезии и, в-третьих, выяснить отношение папуасов к "негритосам" Филиппинских островов, доказать присутствие или отсутствие курчавоволосой расы на Малайском полуострове и в случае ее присутствия сравнить ее представителей с остальными меланезийцами. Программу эту мне удалось выполнить, но на выполнение потребовалось десять лет путешествия.
   Вернувшись из Новой Гвинеи и прибыв на клипере "Изумруд" в мае 1873 г. на о. Яву, я воспользовался там гостеприимством генерала-губернатора Нидерландских Индий и занялся приведением в порядок моих наблюдений на Берегу Маклая в 1871--1872 гг., результатом чего был ряд статей в батавийском журнале естественных наук ("Natuurkundig Tijdschrift voor Nederlandsch Indie"). Случилось это таким образом. Страдая в то время лихорадкою денга (кнокель-курс голландцев или денью-фивер англичан)8 с опухолью суставов пальцев, я не в состоянии был писать и должен был диктовать переписчику, и вот причина, почему статьи эти напечатаны в иностранном журнале, на чужом языке; будь я сам здоров или имей под руками переписчика, умеющего писать по-русски, я, без сомнения, прислал бы статьи в Русское географическое общество9.
   Таким образом напечатаны были:
   1) "Anthropologische Bemerkungen über die Papuas der Maclay-Kuste in Neu-Guinea" <1873. D. 33. S. 225--250>.
   2) "Ueber Brachycephalie bei den Papuas von Neu-Guinea" <1874. D. 34. S. 345--347>.
   3) "Ethnologische Bemerkungen über die Papuas der Maclay-Kuste in Neu-Guinea" (I und II) <1875. D. 35. S. 66--93; 1876. D. 36. S. 294--333>.
   4) "Notice météorologique concernant la Cote-Maclay en Nouvelle-Guinee" <1873. D. 33. P. 430--431>10.
   Наконец, я послал профессору Брока в Париж маленькую статейку под заглавием "Vestiges de l'art chez les Papouas de la Cote-Maclay en Nouvelle-Guinee", которая составляла начало целого ряда статей, посвященных вопросу об искусстве папуасов, но от профессора Брока я не получил ответа, вероятно, по случаю его смерти, и только теперь случайно узнал, что означенная статейка моя напечатана в "Bulletin de la Societe d'Anthropologie de Paris" 3-me ser. T. 1. Annee 1878. P. 524--531)11; последующие же статьи о том же предмете остались ненапечатанными и находятся в моих бумагах12.
   Вышеозначенные брошюры заключают в себе предварительные сообщения о результате моих исследований в Новой Гвинее в 1871--1872 гг.13
   Для передачи вам, мм. гг., содержания каждой из этих брошюр мне потребовалось бы целое отдельное чтение, а потому приниматься за подробное изложение результатов, перечисленных в них, я считаю положительно здесь неуместным; тем более что если б я вздумал изложить пред вами результаты моих 11-летних путешествий, более или менее в подробном виде, мне понадобилось бы употребить на это, по одной лекции в неделю, целую зиму.
   Чтобы дать понятие о содержании означенных сообщений и важном значении находящегося в них матерьяла, я сообщу заголовки статей в одной из брошюр по этнологии: 1) пища туземцев; 2) приготовление пищи; 3) кухонные принадлежности и орудия; 4) орудия, употребляемые при разных работах; 5) одежда и украшения; 6) деревни и жилища; 7) внутренность хижин; 8) ежедневная жизнь папуасов; 9) заметки об изучении языка; 10) искусства; 11) суеверия и обычаи, связанные с суевериями, и 12) музыка и пение14. К этому могу лишь прибавить, что в моих коллекциях, оставленных в Сиднее15, особенно богатых предметами Берега Маклая, имеются в большом количестве образчики домашней утвари, орудий, оружия и других употребляемых в разных случаях их жизни предметов. Сверх того в коллекциях моих находится полное, чрезвычайно интересное в антропологическом отношении собрание черепов.
   Отправляясь в декабре 1872 г. на "Изумруде" с Берега Маклая, я обещал туземцам, которые сильно горевали о моем отъезде, вернуться к ним. В январе2* 1876 г. мне удалось исполнить это обещание: я отправился вторично на Новую Гвинею. Это путешествие, совершенное на маленькой английской шхуне "Sea Bird", было сопряжено с большими неудобствами и богато приключениями.
   Пройденный путь обозначен здесь, на этой карте (показывает) .
   Из Явы я отправился на о. Целебес и, пройдя около островов Геби и группы Пеган, отправился на о. Яп, а оттуда на группу Пелау, или Пелью. Побывав там и пройдя группу Улеай и острова Матвея, посетил острова Адмиралтейства, острова Луб, Ниниго и, наконец, прибыл к себе в Новую Гвинею. Краткое сообщение об этой экспедиции находится в "Известиях Географического общества", а также напечатано в "Petermann's Geographische Mittheihmgen", 18793* (Reise in West-Mikronesien, Nord-Melanesien und ein dritter Aufenthalt in Neu-Guinea, von Februar 1876 bis Januar 1878)16. Я вернулся снова на Берег Маклая затем, чтоб, зная хорошо язык туземцев и пользуясь их полным доверием, дополнить мои наблюдения и окончательно выяснить некоторые, не вполне разрешенные мною при первом посещении вопросы. Мои ожидания вполне оправдались. Полное знание языка туземцев, а главным образом их доверие ко мне весьма облегчили мои исследования. Я не в состоянии показать вам здесь всех рисунков, портретов, изображений хижин и других предметов и вообще обстановки жизни туземцев Новой Гвинеи, но в этих двух (показывает толстые томики) записных книгах собран громадный этнологический матерьял о папуасах Берега Маклая17.
   Само собою разумеется, что я обставил свое возвращение в Новую Гвинею совершенно иным образом, чем в 1871 г. Вместо хижины, в которой мое помещение было не более семи квадратных футов, я привез с собою из Сингапура удобный дом и поставил его в другом месте берега, чем в 1871 г. Этот раз моя резиденция находилась в 1/2 мили от порта Константина, на мыске, называемом туземцами Богарлом (или Бугарлом). Таким образом, при более удобной обстановке я мог заняться анатомическими работами. Образцы некоторых анатомических рисунков находятся (показывает) на последней таблице, а в этом портфеле лежат остальные, и желающим я могу их показать.
   Мне удалось еще посетить значительные пространства берега Новой Гвинеи -- миль 180, от мыса Кроазиль до мыса Теляты, и притом очень удобным образом. Я с двумя слугами и несколькими жителями деревни Бонгу18 отправился в двух пирогах вдоль берега, останавливался почти во всех деревнях и везде встречал радушный прием благодаря моим спутникам-папуасам, которые, будучи моими старыми знакомыми, хорошо знали меня и знали туземные языки, так что я мог очень удобно познакомиться с образом жизни и нравами береговых папуасов, которые в этнологическом отношении очень отличаются между собою: каждая деревня имеет свои характерные особенности. Некоторые виды пройденных деревень выставлены также здесь (показывает на развешанные на стене рисунки)19.
   Мое влияние на туземцев оказалось так сильно, что мне удалось совершенно прекратить во все время моего пребывания постоянные междоусобные войны. Этот результат был для меня в высшей степени приятен. Эти войны имеют более характер убийств, чем войны или боя в открытом поле. Каждое убийство ведет к новым репрессалиям, и, таким образом, вся война состоит из ряда вендетт. Войны страшно вредили всему населению, так что туземцы боялись отходить на несколько часов от своих селений. Вследствие моего положения и авторитета как "человека с луны" я имел возможность положительно запретить войны и вскоре увидел хороший результат этого запрещения.

 []

  

* * *

  
   Во второе пребывание в Новой Гвинее мое здоровье вследствие более удобной обстановки было гораздо менее подвержено приступам лихорадки, так что я мог более времени употреблять на занятия, состоявшие, как я сказал, главным образом в этнологических исследованиях, причем, однако, никогда не упускал из вида и сравнительно-анатомических работ. Но я полагал, что мне следует, главным образом заняться изучением туземцев и образа их жизни. Я застал их на самой низкой ступени развития: металлов они совершенно не знали, и все их орудия были сделаны из камня, костей и дерева. Они не умели даже добывать огня. Несомненно, что такая примитивная жизнь туземцев, во всех ее мелочных подробностях, представлялась интересным предметом исследования для всякого естествоиспытателя. Сверх того, эта степень развития туземцев Берега Маклая -- переходная и должна бы измениться уже вследствие одного моего пребывания между ними. Так, они познакомились с употреблением железа и целого ряда других предметов, которых прежде совершенно не знали; целый ряд идей явился в их умственном кругозоре. В непродолжительном, быть может, времени вследствие развития торговли в Тихом океане жители Берега Маклая войдут в сношения с другими народами, и тогда их примитивность вполне исчезнет, а вместе с тем исчезнет большая часть того научного интереса, который представляют дикари в их первобытном состоянии.
   Позвольте мне здесь, мм. гг., привести несколько строк из моего письма Императорскому Русскому географическому обществу о втором пребывании моем на Берегу Маклая в Новой Гвинее в 1876 и 1877 г. О выборе главного предмета моих исследований я писал тогда следующее:
   "Если, замечая, что я ни слова не говорю о новооткрытых видах райских птиц, не обещаюсь описать сотни и привезти тысячи редких насекомых, меня, может быть, удивляясь, спросит ревностный зоолог: отчего я ради вопросов по этнологии, которая собственно не составляет моей специальности, отстранил от себя собирание коллекций? Я отвечу на это, что, хотя и считаю вопросы зоогеографии этой местности весьма интересными, особенно после весьма подвинувшегося в последние годы знакомства моего с фауною Малайского архипелага, все-таки почел за более важное обратить мое внимание, теряя при этом немало времени, на status praesens житья-бытья папуасов, полагая, что эти фазы жизни этой части человечества при некоторых новых условиях (которые могут явиться каждый день) весьма скоро преходящи. Те же райские птицы и бабочки будут летать в Новой Гвинее даже в далеком будущем, и собирание их будет восхищать зоолога; те же насекомые постепенно наполнят его коллекции, между тем как, почти наверное, при повторенных сношениях с белыми не только нравы и обычаи теперешних папуасов исказятся, изменятся и забудутся, но может случиться, что будущему антропологу придется разыскивать чистокровного папуаса в его примитивном состоянии в горах Новой Гвинеи, подобно тому как я искал оран-сакай и оран-семанг в лесах Малайского полуострова.
   Время, я уверен, докажет, что при выборе моей главной задачи я был прав" {Изв. РГО. 1880. Т. 16. Вып. 2. Отд. 2. С. 170 ср. с. 217 наст. тома>.}
   Благодаря большому ко мне доверию туземцев я был поставлен во время второго у них пребывания в возможность познакомиться с весьма интересными обычаями -- брачными, погребальными и другими. Укажу для примера на некоторые обычаи, иллюстрации которых (показывает на рисунки) находятся здесь, на рисунках20. Так, туземцы оставляют покойников гнить в хижинах. На первой таблице вы имеете рисунок гробницы взрослого папуаса. Когда человек умирает, его тело приводят в сидячее положение; потом труп оплетают листьями кокосовой пальмы в виде корзины, около которой жена покойного должна поддерживать огонь в течение двух или трех недель, пока труп совершенно не разложится и не высохнет. Случаи зарывания трупов крайне редки и происходят только тогда, когда какой-нибудь старик переживет всех своих жен и детей, так что некому поддерживать огонь. Это и случилось с моим знакомым Маде-Боро, гробницу которого под барлою (верандою) его опустевшей и запертой хижины вы видите на этом рисунке. Трупы умерших детей подвешивают в небольших корзинках под крышею хижин. Описанный способ погребения обыкновенно сопровождается многими обрядами, которые подробно изложены в одной из вышеупомянутых брошюр21.
   Я уже говорил, что папуасы не умели добывать огонь, и когда я спрашивал их об этом, то они положительно не понимали моего вопроса и даже находили его смешным. Они говорили, что если у одного погаснет огонь, то он найдется у другого; если во всей деревне не будет огня, то найдется в другой. Некоторые туземцы говорили мне, что их отцы и деды рассказывали, что помнят или в свою очередь слыхали о времени, когда у людей вовсе не было огня, что им приходилось есть пищу сырую, вследствие чего у них была болезнь десен, название которой сохранилось до сих пор22.
   Когда в ноябре 1877 г. я решил, наконец, вернуться в Сингапур на случайно зашедшей английской шхуне, то приказал оповестить по всем деревням, чтоб ко мне из каждой деревни явилось по два человека: самый старый и самый молодой. Ко мне пришло более чем по два человека, так что около моей хижины собралась большая толпа. Когда все они сгруппировались около меня, я сказал им, что покидаю их на время и, вероятно, не скоро вернусь. Они почли долгом выразить мне свое неудовольствие и очень сожалели о моем отъезде. Потом я объяснил им, что, вероятно, другие люди, такие же белые, как и я, с такими же волосами и в такой же одежде, прибудут к ним на таких же кораблях, на каких приезжал я, но, очень вероятно, это будут совершенно иные люди, чем Маклай.
   Я считал своим долгом предупредить этих дикарей относительно того класса промышленников, которые еще до сих пор делают острова Тихого океана свидетелями весьма печальных сцен. Еще до сих пор так называемое "kidnapping", т. е. похищение людей в рабство разными средствами, там встречается и производится под английским, германским, американским и французским флагами. Я ожидал, что и в Новой Гвинее может случиться то же, что на островах Меланезии (Соломоновых, Новогебридских и других островах), где население стало уменьшаться значительно вследствие вывоза невольников. Поэтому я, полагая, что и Берег Маклая будет со временем целью посещения этих судов, счел долгом предупредить и объяснить им, что хотя они и увидят такие же суда и таких же людей, как Маклай, но эти люди могут их увезти в неволю.
   Это предупреждение привело их в большое смущение, и они положительно хотели воспротивиться моему отъезду и старались уговорить меня остаться. Тогда я посоветовал им никогда не выходить к белым навстречу вооруженными и никогда не пытаться даже убивать их, объясняя им все значение огнестрельного оружия сравнительно с их стрелами и копьями. Я им советовал для предупреждения бед при появлении судна сейчас же посылать своих женщин и детей в горы. Я им указал, однако, каким образом они могут отличить друзей от недругов.

 []

   Впоследствии я узнал, что все мои советы, выслушанные со вниманием, были исполнены в точности. После моего отъезда пришла английская шхуна из Мельбурна на Берег Маклая с золотоискателями, которые полагали, что я скрыл присутствие там золота, и хотели исследовать берег в этом отношении. Это было год спустя после моего отъезда. Я встретил в Мельбурне в прошлом году одного из участников этой экспедиции, который и рассказал мне, что они нашли мою хижину в том виде, как я ее оставил, и что дверь и замок были целы, а плантация вокруг дома содержалась так хорошо, что имела вид сада. Когда мистер П., участник экспедиции, взялся за замок, чтоб посмотреть, нельзя ли войти в хижину, то полдюжины рук схватили его, и папуасы объяснили ему знаками, что это принадлежит Маклаю, каковое имя они постоянно повторяли в разговоре между собою, и что ему нечего тут искать. Демонстрация эта была настолько внушительна, что белые поспешили убраться, видя, что туземцы, пожалуй, станут защищаться23.
   Я получил еще одну весточку о моих друзьях: военное судно было послано туда вследствие распоряжения the High Commissioner of the Western Pacific Sir Arthur Gordon 4*24.
   Перед отъездом Ромильи5* (Deputy-Commissioner6*) на Берег Маклая я имел случай видеть его в Сиднее и передал ему те знаки и слова, по которым он мог быть узнан туземцами как друг Маклая. Из рассказа вернувшегося Ромильи я убедился, что все, даже мельчайшие подробности моих советов папуасами были исполнены. Так, в течение многих часов, пока он не сделал известных знаков, ни один человек не осмеливался подойти в своей пироге к шухне; но как только он сделал знаки и сказал условные слова, которым я его научил, моментально все изменилось: десятки пирог явились к шхуне, и все начали кричать, произнося постоянно имя Маклай. Тогда Ромильи представился им как "брат Маклая", после чего он был отведен к моему дому и вообще встречен туземцами в высшей степени дружелюбно25.
   Быть может, я утомил ваше внимание, господа, моим рассказом о пребывании моем в Новой Гвинее, но этим рассказом я желал дать вам хотя общее понятие, каким образом я достиг весьма интересных и важных для науки результатов26.
  

Чтение второе (4 октября)

  

Г. председатель,

милостивые государыни и милостивые государи!

   Я начну сегодняшнее чтение тем, чем начал и прошлое {См. No 269 "Голоса".}: просьбой о снисхождении ко мне за мое не совсем удовлетворительное изложение, происходящее вследствие непривычки говорить пред большим европейским обществом.
   Прошлое чтение я посвятил двум моим пребываниям на Берегу Маклая, но вследствие головной боли не успел достаточно подробно изложить результаты этих пребываний.
   Я уже сообщил, что результаты моего первого пребывания в Новой Гвинее в 1871 и 1872 гг. были напечатаны в четырех брошюрах на французском и немецком языках; но во время второго моего там пребывания, при более обширном знакомстве с папуасским языком, мне удалось многое дополнить, а по этнологии добыть результаты, более важные и удовлетворительные. Поэтому мысль вторично посетить Берег Маклая оказалась в высшей степени удачною в интересе моих исследований.
   Как вам, мм. гг., уже известно, отправляясь в Новую Гвинею, я имел в виду исследование меланезийского, или папуасского, племени и с этою целью нарочно избрал ту часть Новой Гвинеи, которая была до меня еще совершенно не затронута белыми. Мое с лишком трехлетнее пребывание на Берегу Маклая убедило меня, что туземцы этого берега не находились до моего приезда в соприкосновении ни с белою, ни с малайскою расами. Я удачно попал именно в такое место, где папуасская раса была совершенно чиста, без всякой посторонней примеси, тогда как на других островах Меланезии, как я сообщу в следующей лекции, она является более или менее смешанною с другими расами.
   Основываясь на поверхностных и отрывочных наблюдениях различных путешественников, позднейшие ученые предполагали существование в Новой Гвинее нескольких различных племен, причем отличали прибрежных жителей от обитателей внутренних гористых местностей. Поэтому представлялось необходимым прежде всего проверить это мнение относительно Берега Маклая и местностей, к нему прилегающих. Сделав значительное число экскурсий во внутрь страны, в горы, и посетив различные, по возможности отдаленные места вдоль берега, я пришел к положительному убеждению, что никакого племенного или расового различия между прибрежными жителями и обитателями горных местностей не существует, везде живет одно и то же племя, имеющее одинаковый антропологический habitus и отличающееся по местностям только языком и подробностями образа жизни и обычаев. Таким образом, вопрос о существовании в Новой Гвинее нескольких различных племен решен мною в отрицательном смысле27.
   Далее, касательно черепа папуасов существовало мнение, что отличительный его признак -- долихоцефалия, или длинноголовость. Это мнение принималось как совершенно доказанная истина, и даже один из известнейших современных антропологов, профессор Р. Вирхов, считал необходимым на основании формы черепа отличить как две вполне самостоятельные и отдельные расы длинноголовых (долихоцефальных) папуасов, с одной стороны, и короткоголовых (брахиоцефальных) негритосов (Филиппинских островов). Для разрешения этого вопроса -- длинноголовости (долихоцефалии) папуасов -- я обратился как к самому надежному средству к измерению голов туземцев, что для меня было значительно облегчено обычаем папуасских женщин брить голову по выходе замуж.
   Я сделал сотни таких измерений, и к моему величайшему удивлению, между сотнями измеренных голов десятки оказались брахиоцефальными или очень склонялись к брахиоцефалии (короткоголовости).
   Ввиду такого результата, для предупреждения каких-нибудь сомнений со стороны ученых относительно правильности и точности своих измерений, я запасся достаточным количеством краниологического матерьяла -- папуасских черепов, который вполне подтверждает результаты, полученные мною путем измерения. Таким образом, признак длинноголовости (долихоцефалии) для расового отличия папуасов оказывается несостоятельным. Для специалистов скажу, что ширина черепа папуасов Новой Гвинеи относительно длины варьирует между 62 и 86, т. е. в весьма широких пределах.
   Далее, во многих учебниках по антропологии как на признак, отличающий папуасов от других темных, курчавоволосых рас, указывается, что у папуасов курчавые волосы растут будто бы не равномерно, а группами, или пучками, так что между этими группами, или пучками, находятся извилистые безволосые пространства. Наблюдая волосы на голове и теле как детей, так и взрослых папуасов и внимательно рассматривая распределение волос на коже, я убедился положительно, что у папуасов ни в каком возрасте особенной пучкообразной группировки волос не существует.
   Следовательно, и этот общепринятый в учебниках признак папуасского племени оказался несостоятельным.
   Наконец, некоторые антропологи, никогда не выезжавшие из Европы, как на хороший признак при классификации различных рас (папуасской, негритосской, негритянской) указывают на размер (диаметр) спирали (завитка) волос и на основании этого признака различали, например, папуасов от негритосов, утверждая, что у негритосов волосы представляют гораздо более узкие спирали, а именно диаметр волосной спирали, или завитка, равняется 1--2 мм. Но по произведенным мною наблюдениям и измерениям отрезанные у папуасов Новой Гвинеи волосы свертывались спиралью (завитками), диаметр которой в очень многих случаях не превышал 1--1,5 мм, причем оказалось, что диаметр спирали, или завитка, волос, взятых с различных частей головы (виска, затылка), а тем более различных частей тела, весьма различен и сильно варьирует. Таким образом, и это основание (диаметр спирали волос) классификации рас, которое было серьезно защищаемо некоторыми учеными, не выдерживает критики.
   Все вышеуказанные вопросы могли быть разрешены только благодаря громадному, так сказать, живому матерьялу, который находился у меня под руками.
   Познакомившись с папуасами Берега Маклая, я, как уже сообщил в первом чтении, для сравнения и проверки добытых на этом берегу антропологических наблюдений решил посетить другие местности Новой Гвинеи. Отдохнув в течение шести месяцев в Бюйтенцорге на о. Яве и приготовив к печати предварительные сообщения о результате первого путешествия, я отправился в этот раз на берег Новой Гвинеи, противоположный Берегу Маклая, где, по разным соображениям, предполагал найти более или менее чистое, несмешанное папуасское население. В декабре 1873 г. на почтовом голландском пароходе вышел я из Батавии и, посетив разные порты Явы, через Макассар, Тимор, Банду прибыл в Амбоину, где хотя и нашел средства к дальнейшему путешествию, но не мог получить никаких новых для меня сведений о Новой Гвинее. Из Амбоины я направился на один из островов группы Серам-Лаут -- островок Кильвару, откуда дальнейшее путешествие представлялось возможным только с помощью малайского прау. Но здесь возник чрезвычайно важный вопрос: какую именно часть берега Новой Гвинеи избрать местом исследований?
   Каждому из вас, мм. гг., легко понять, какое важное значение имеет удачный выбор места для тех или других научных наблюдений и исследований. Поэтому, прежде чем остановиться на той или другой местности, я постарался приблизительно собрать сведения о Новой Гвинее как у малайцев, так и в литературе.
   Необходимо заметить, что малайцы о. Целебеса, главным образом макассарцы, уже в течение 300--400 лет имеют сношения с Новою Гвинеей, равно жители островов Серам-Лаут, Серама и Кей также часто отправляются туда за невольниками, для ловли и покупки у туземцев черепах, трепангов и жемчужных раковин. Я узнал также, что в той части берега Новой Гвинеи, которая называется Папуа-Оним и Папуа-Нотан, малайцы всегда принимаются туземцами в высшей степени дружелюбно и что хорошие отношения установились между ними уже издавна, так что на этих частях берега я, по всей вероятности, встретил бы смешанное население. В интересной статье П. Леупе (P. A. Leupe. De reizen der Nederlanders naar Nieuw-Guinea en de Papoesche eilanden in de 17-e en 18 eeuw) {Bijdragen voor de Taal-, Land- en Volkenkunde van Nederlandsch Indie. 1865. D. 10.}, в которой описаны сношения малайцев и европейцев с туземцами Новой Гвинеи в XVI и XVII столетиях, я нашел, между прочим, заметку о том, к какому средству прибегли малайцы о. Целебеса для того, чтоб, установив совершенно правильные сношения с западным берегом Новой Гвинеи, иметь вполне в своих руках этот рынок. Отправляясь в Новую Гвинею, они брали с собою молодых девушек из хороших малайских семейств и отдавали их в жены более влиятельным туземцам, а в обмен вывозили папуасских девушек, которых выдавали на Целебесе замуж за малайцев. Таким образом установились родственные связи между макассарцами и прибрежными папуасами Новой Гвинеи, вследствие чего между ними упрочились тесные и исключительные торговые сношения. Вот почему названный голландский ученый Леупе, роясь в архивах, нашел, что все попытки голландцев в XVI и XVII веках завладеть рынком Новой Гвинеи были уничтожены вследствие такого вероломства, как он выражается, со стороны макассарцев28. Убедившись из этого, что папуасское племя берегов Папуа-Оним7* и Папуа-Нотан уже в течение нескольких сот лет подвергалось смешению с малайским, и для того, чтобы найти чистокровных папуасов, я должен был отправляться далеко во внутрь страны; я решил избрать другой берег Новой Гвинеи для своей экскурсии, именно Берег Папуа-Ковиай.
   О жителях Берега Папуа-Ковиай ходили между малайцами самые ужасные рассказы: их считали людоедами; уверяли, что они нападают на приходящие к берегу суда, грабят, убивают, поедают экипаж и т. п.
   Все эти страшные рассказы малайцев о разбойничестве и людоедстве жителей Берега Папуа-Ковиай и побудили меня избрать именно эту местность, так как я надеялся встретить там чистокровное папуасское население.
   С большими затруднениями мне удалось нанять небольшую малайскую прау, или, как ее называют на островах Серам-Лаут, небольшой "урумбай",-- судно, имевшее приблизительно 30 футов длины и 8 футов ширины; и на это судно должен был взять экипаж в 16 человек, так как в меньшем числе малайцы не решались отправиться в гости к папуасам Берега Ковиай. Они уверяли, что при меньшем числе экипажа экипаж едва ли вернется живым: все будут перерезаны и т. д. Сверх того, в Амбоине я запасся хорошим поваром и охотником, которые были христиане и, оставив свои дома и семейства в Амбоине, желали, разумеется, со временем вернуться домой; я знал их за честных людей, так как раньше они служили у других натуралистов, от которых имели хорошие рекомендации, и я мог более или менее на них положиться.
   Не желая иметь в своем экипаже людей из одной какой-нибудь местности, знакомых между собою, я намеренно оставил при себе по несколько человек из разных местностей и даже разных племен; так, у меня были малайцы, папуасы и другие. Люди знакомые легче могли сговориться между собою, оказать мне скопом неповиновение, сопротивление и даже нападение на меня.
   Наконец, когда урумбай и люди мои были готовы, мы отправились с острова Серам-Лаут сперва к островам Матабелло, а затем, повернув на северо-восток и пройдя между п-овом Кумава и о. Ади, прибыли к Берегу Папуа-Ковиай Новой Гвинеи. Я посетил сначала великолепную бухту Тритон-бай, около которой почти за 40 лет до моего прихода находилась голландская колония Форт-дю-Бюс (Fort du Bus); от этой колонии в настоящее время, кроме нескольких камней в лесу, ничего не сохранилось. Колония была основана в 1828 г. и существовала до 1836 г., т. е. в течение восьми лет. Голландцы старались поддержать ее существование, высылая ежегодно по 150--200 солдат-яванцев с европейскими офицерами; но вследствие лихорадок и дизентерии не многим из гарнизона приходилось возвращаться: почти весь гарнизон обыкновенно вымирал до прихода смены. Когда я прибыл в Тритон-бай, я не мог найти у туземцев даже и воспоминания об этой колонии (в моем экипаже находились два--три человека, знавшие местный язык и служившие мне переводчиками), и только один из стариков-папуасов, радья Айдума {После того как малайцы начали посещать берега Новой Гвинеи, папуасские начальники усвоили себе малайское название "радьи".}, мой приятель (портрет его находится здесь)29, вспоминал, что есть в лесу недалеко от берега так называемая рума-бату (т. е. каменный дом). Действительно, по указанию радьи Айдума мне удалось найти в лесу следы бывшей здесь колонии Форт-дю-Бюс: фундаменты нескольких домов и заржавленный чугунный щит с гербом нидерландским, найденный мною на земле, был покрыт мохом.
   Находящаяся здесь перед вами, мм. гг., карта до моего прихода представлялась далеко не такою, какою вы ее теперь видите30. Все это (показывает) рисовалось в виде материка Новой Гвинеи, между тем оказалось в действительности, что из Тритон-бай есть пролив, отделяющий группу островов Мавара от материка, весьма живописный, который я назвал проливом великой княгини Елены Павловны (другой пролив, отделяющий о. Наматоте от материка, назван мною проливом королевы Софии в честь покойной королевы нидерландской). Для пребывания своего я выбрал в высшей степени красивое место -- Айва, мысок, находящийся между обоими вышеназванными проливами, где с помощью взятых с собою необходимых для постройки хижины принадлежностей в виде "атап", сплетенных особым образом листьев саговой пальмы, которые составляют удобный матерьял для построек, мои люди скоро выстроили хижину, и я немедля принялся за антропологические исследования. Хотя между населением, особенно между детьми, встречались положительные доказательства помеси, но вообще можно сказать, что обитатели Папуа-Ковиай представляются чистокровными папуасами.
   Отсутствие помеси или присутствие ее только в незначительной степени объясняется тем, что малайцы никогда не поселялись на этом берегу и, заходя сюда лишь изредка, вступали в случайные, временные связи с папуасскими женщинами; рождавшиеся от таких случайных связей полукровные дети бросались родителями на произвол судьбы и редко достигали зрелого возраста. Так как вопрос о том, населяет ли Новую Гвинею одно племя или несколько различных племен и даже рас, представлялся нерешенным в науке, то я не доверился первому общему впечатлению, которое было в пользу полного сходства жителей Берега Папуа-Ковиай с обитателями Берега Маклая. В самом деле, помимо некоторых особенностей костюма, я встретил здесь множество физиономий, которые вследствие поразительного сходства можно было принять за братьев или близких родственников многих знакомых мне папуасов на Берегу Маклая.
   Но я не поддался этому первому впечатлению и старался проверить его на деле, для чего занялся антропологическими измерениями, насколько туземцы позволяли над собою эти манипуляции. Я сообщу здесь только некоторые результаты измерений. Так, например, рост людей на Берегу Маклая варьирует между 1 м 74 см (максимум) и 1 м 42 см (минимум); рост женщин, у которых есть вполне взрослые дети, 1 м 32 см. Рост туземцев Папуа-Ковиай разнится от приведенных цифр весьма незначительно, именно: максимум роста мужчин 1 м 75 см и минимум 1 м 48 см; женщин 1 м 31 см. Между тем как индекс ширины черепа на Берегу Маклая 86,4 и минимум 64,0, на Папуа-Ковиай -- 80 и 62. Опять-таки различие пропорций незначительное.
   Независимо от этого, как показывают приведенные цифры, и на Берегу Папуа-Ковиай подтвердился результат, добытый мною на Берегу Маклая, т. е. что между жителями Новой Гвинеи вообще встречается часто брахиоцефальная форма головы.
   Оставив в моей хижине в Айве около десяти человек экипажа, я решил с остальными отправиться в глубь Новой Гвинеи, между прочим, для того, чтобы проверить рассказы туземцев о каком-то большом озере в горах. Высадившись на материке Новой Гвинеи против о. Койра, я перешел хребет гор в 1200 футов вышины и действительно открыл сравнительно узкое, но длинное озеро, называемое окрестными жителями "Камака-Валлар". Обитающие же в окрестностях озера горные жители называются "вуоусирау"8*, и по произведенным исследованиям, измерениям и снятым рисункам они почти не отличаются от береговых папуасов. Озеро Камака-Валлар тем более обратило на себя мое внимание, что, по рассказам туземцев, за несколько лет до моего прихода уровень его весьма значительно изменился.
   Присматриваясь ближе к озеру, я заметил в прибрежной его части множество деревьев, находившихся, очевидно, на различной глубине, так как некоторые из деревьев показывались из воды только своими вершинами, между тем у других вода едва покрывала нижние части стволов. Это несомненно указывало, что когда-то уровень воды в озере был ниже и находившиеся в воде деревья росли открыто на берегу, но потом вода повысилась, затопила берег, и деревья очутились, таким образом, в озере на различной его глубине. При этом туземцы уверяли, что незадолго до моего прихода вода в озере стояла еще выше, так что деревьев совсем не было видно.
   Сверх того и другие признаки на крутых берегах озера ясно указывали на значительные изменения и колебания уровня воды -- от 15 до 20 футов. По словам туземцев, понижение воды в озере произошло чрезвычайно быстро: утром еще они видели озеро с обыкновенным уровнем, но около полудня вода в нем вдруг стала спадать, начали показываться вершины деревьев, и на другое утро, к удивлению жителей, вокруг озера, на обнаженном берегу, явилась целая полоса омертвелых деревьев, которые до того находились под водою. Рассматривая эти деревья, я нашел, что многие достигали 25 см толщины и древесина их еще очень хорошо сохранилась, почему можно предположить, что они сравнительно не очень долго находились под водою -- может быть, от 30 до 40 лет.
   Повышение воды в озере Камака-Валлар можно объяснить тем, что озеро это, находящееся на высоте 500 футов над уровнем моря, представляет резервуар воды без истока, так что при сильных ливнях во время дождливого времени вода в нем, значительно прибывая, может с годами повыситься на несколько футов. Дожди в этой местности Новой Гвинеи бывают так обильны, что после двухдневного ливня поверхность залива Тритон покрывается слоем пресной дождевой воды, столь значительным, что воду эту можно черпать сосудами и употреблять в питье и пищу. Что касается приведенного выше рассказа туземцев о случившемся незадолго до моего прихода быстром понижении воды в озере, то понижение это может быть объяснено следующим образом. Образующие дно озера слои, принадлежа к какой-нибудь мягкой породе и постепенно растворяясь, не могли противостоять увеличившемуся давлению воды, масса которой возросла от сильных дождей; явился прорыв, в который и устремилась вода, продолжавшая вытекать до тех пор, пока оторванные сильным напором воды камни и глыбы земли не завалили протока и, таким образом, выход воды остановили на некоторое время, значительно понизив уровень озера.
   Вода в озере оказалась очень теплая, 31°Ц, и неприятного вкуса. Мне удалось также найти здесь интересный и новый род губок, принадлежащий к группе Halichondria и названный мною Rumut Vallarii. Собрав затем интересную коллекцию раковин, я отправился далее, посетил острова Айдуму, Драмай, Каю-Мера, причем выступающий между двумя последними островами мыс назвал в честь генерала-губернатора Нидерландских Индий, оказавшего мне гостеприимство в Бюйтенцорге, мысом Лаудон, побывал на островке Лакахиа, где нашел каменный уголь, прошел в Телок-Кируру {Телок -- по-малайски значит "бухта", "залив".} и, высадившись в местности, называемой Илонай, сделал несколько экскурсий в горы.
   Однако появление нашего небольшого судна привлекло внимание жителей южного берега Телок-Кируру, где находятся многочисленные деревни папуасов. Вероятно, мы показались им хорошею и легкою добычею, и они явились к вечеру в таком числе, что мои люди положительно струсили, уверяя, что наш последний час пришел и если мы не уберемся в продолжение ночи из узкого залива, то на утро не миновать беды.
   Действительно, число пирог, а с ними и папуасов все возрастало и нападение их на нас стало казаться и мне не только вероятным, но и неизбежным. О сопротивлении с дюжиной людей сотням дикарей нечего было и думать, и поэтому я решил ретироваться без шума под прикрытием темной ночи. Побуждаемые страхом, люди мои не щадили сил и, несмотря на утомление, усердно работали веслами всю ночь, чтобы поскорее выбраться из негостеприимного Телок-Кируру. Папуасы, собравшиеся было напасть на нас, вероятно, были неприятно удивлены на другой день, увидев, что добыча, на которую они положительно могли рассчитывать, так неожиданно ускользнула из их рук.
   Добравшись до о. Айдума, я получил весьма неприятное известие, что моя хижина в Айве, в которой оставалось человек пять моих людей, была совершенно разграблена и все находившиеся в ней вещи забраны дикарями, живущими в горах вокруг Телок-Камрау, которые в мое отсутствие явились в числе более 200 человек, окрашенные в черную краску, с перьями райской птицы на голове (что они обыкновенно делают, отправляясь на войну и желая показаться страшнее неприятелям). Против этих 200 вполне вооруженных дикарей пятеро моих людей, понятно, ничего не могли сделать. Надо еще сказать, что около моей хижины сгруппировалось большое число прибрежных папуасов, и на них-то сперва напали горные дикари. Из женщин, надеявшихся укрыться в моей хижине, три были настигнуты в ней и убиты вместе с ребенком четырех лет. Точно так же были умерщвлены взятый мною в качестве проводника и переводчика старик, радья Айдумы31, жена его и дочь-ребенок, которого разбойники изрубили на моем столе; последняя жестокость была сделана с очевидною целью показать, что они нисколько не боятся белого и при случае с ним расправятся подобным же образом. Несмотря, однако, на этот неприятный эпизод, я решился остаться в Новой Гвинее, хотя люди мои, напуганные кровавым происшествием в Айве, настоятельно требовали возвращения и угрожали покинуть меня одного.
   В Айве я не мог оставаться, потому что дикари, ограбившие мою хижину, уходя, отравили источники пресной воды, и должен был поселиться на о. Айдуме, в наскоро устроенном небольшом и крайне неудобном помещении; люди же мои, хотя и остались со мною, но до того боялись папуасов, что жили на судне и крайне неохотно сходили на берег.
   На о. Айдуме я пробыл около месяца и за отсутствием живого антропологического матерьяла все время посвятил сравнительно-анатомическим работам, пользуясь тем, что охотник мой из Амбоины Давид доставлял мне интересные экземпляры новогвинейских птиц и других животных.
   Особенно мое внимание обратил на себя в высшей степени интересный вид кенгуру (Dendrologus ursinus), строение которого вследствие приспособления к местным условиям существенно изменилось: он приобрел крепкие когти, но утратил мускулы хвоста и из скачущего животного стал лазящим, почему живет большею частью на деревьях.
   Но, занимаясь сравнительно-анатомическими работами на урумбае, я, признаюсь, не покидал намерения наказать главного зачинщика и виновника нападения на мою хижину в Айве, разграбления моих вещей и убиения нескольких людей, которого, как я узнал, звали Мавара и портрет которого вы здесь видите. Хотя человек этот, как легко заметить по портрету32, был втрое сильнее меня, но нервы мои оказались крепче, и мне удалось взять его в плен живым. Мое появление перед ним и среди окружавших его дикарей было так неожиданно, что, когда я приказал своим людям связать разбойника, то не встретил ни малейшего сопротивления со стороны толпы папуасов, которые так растерялись, что даже помогли моим людям перенести остатки моих вещей и пленника на урумбай33.
   С добычей своей я отправился на о. Кильвару, откуда послал одного из людей известить о происшедшем резидента Амбоины, а в ожидании ответа целый месяц провел на островах Серам-Лаут, занимаясь изучением находящегося здесь смешанного типа людей, помеси папуасов с малайцами. Занятия шли успешно благодаря знакомству моему с малайским языком, а также и тому, что я хорошо был принят начальником, или радьей, и поселился в его доме.
   На островах, расположенных между Целебесом и Новою Гвинеей, особенно на островах Серам-Лаут, Кей и других, издавна существует обыкновение приобретать папуасов как хорошую и дешевую рабочую силу, и зажиточный малаец всегда охотнее берет в услужение или для работ папуаса, нежели своего же малайца. Вследствие этого папуасы обоего пола в значительном числе вывозятся из Новой Гвинеи, приобретаются малайцами названных островов, вступают с ними в близкие сношения и образуют малайско-папуасскую помесь. Результаты моих антропологических исследований этой помеси сообщены в первом прибавлении к статье "Meine zweite Excursion nach Neu-Guinea 1874" под заглавием "Ueber die Papua-Malayischen Mischung in den westlichen Molukken" <"Natuurkundig Tijdschrift..." 1876. D. 36. S. 174--176>.
   Происходившее в течение многих столетий и продолжающееся и в настоящее время смешение малайской и папуасской рас вполне объясняет то разнообразие типа, какое встречается между населением восточной части Малайского архипелага34.
   Считаю уместным сказать здесь несколько слов о социальном положении папуасов Берега Ковиай и о том влиянии, какое имели на это положение малайцы и их культура. Сравнивая их положение с тем, в каком находятся обитатели противоположного, восточного, берега Новой Гвинеи, могу сказать, что папуасы Ковиая могли бы очень и очень позавидовать своим соплеменникам -- папуасам Берега Маклая. Вследствие торговых сношений с малайцами (о чем я говорил в начале чтения), в которых вывоз невольников из Новой Гвинеи и торг ими всегда играли важную роль, папуасы Берега Ковиай из оседлых мало-помалу превратились в кочевых: на всем протяжении берега в настоящее время не встречается ни одной папуасской деревни. Подвергаясь вначале насилию, нападению и обращению в рабство со стороны малайцев, жители прибрежных деревень впоследствии сами сделались их сообщниками и в свою очередь отправлялись в более отдаленные горные папуасские деревни, производили на них нападения, захватывали в плен жителей и продавали малайцам. Понятно, горные жители не оставляли таких вероломных действий соседей без отмщения, и таким образом между прибрежными и горными папуасами возникали постоянные междоусобия и производилось взаимное истребление.
   Находясь постоянно между двух огней -- эксплоатацией малайцев, с одной стороны, и угрозой нападения горных жителей, с другой, береговые папуасы нашли слишком беспокойным и небезопасным жить на суше, бросили свои хижины и плантации на берегу и обратились в водных номадов, скитаясь в пирогах вдоль и между берегов. Лишенные постоянного и обеспеченного источника пропитания, они находятся в крайне бедственном положении, и при встрече с бесшумно скользящею у берега пирогой на вопросы сидящему в ней папуасу: "Куда идешь?" или "Откуда ты?", обыкновенно получаешь ответ: "Иду искать чего-нибудь поесть" или "Искал чего-нибудь поесть". Живут они обыкновенно с женами и детьми в крытых пирогах, в которых помещается и все их имущество, и только на ночь или в свежую погоду пристают в известных местах песчаного берега, которые служат им как бы станциями, где они сходятся для разного рода сношений и дел своих и имеют свои особые названия.
   В некоторых местах я мог найти остатки их прошлой оседлой жизни, состоявшие из разных плантаций, на которых все еще росли некоторые виды полезных растений, главным образом кокосовые пальмы; под тенью их некогда были расположены хижины; только в трех местах я видел довольно большие деревянные хижины, принадлежавшие папуасским начальникам, именно на островах Наматоте, Айдума и Мавара, пощаженные малайцами, вероятно, для того, чтоб при посещениях этого берега иметь хотя какой-нибудь "pied-a-terre"9*, в которых они, однако, боятся оставаться ночью, опасаясь измены на вид смирных и почтительных папуасов, но которые не упускают случая мстить своим врагам -- малайцам. Из сказанного следует, что хотя жители Папуа-Ковиай и получили от малайцев огнестрельное оружие, познакомились с курением табака и опия, стали ценить золото и усвоили малайские названия своих начальников, но оттого не стали ни богаче, ни счастливее35.
   На обратном пути в июне 1874 г. я серьезно заболел в Амбоине и едва было не умер в тамошнем госпитале, но, оправившись, я вернулся на Яву, заходя на пути в Тернате, Менадо, Макассар, Сурабай, где снова воспользовался гостеприимством генерала-губернатора Лаудона. Зная его за человека вполне честного и справедливого, я обратился к нему с полуофициальным письмом, в котором описал бедственное положение папуасов Берега Ковиай вследствие эксплоатации их малайцами, ведущими деятельную торговлю невольниками. Хотя рабство в голландских колониях давно уничтожено официально, на бумаге, но торговля людьми совершается на деле в довольно широких размерах, и находящиеся на многих островах голландские резиденты частью не в состоянии следить за тем, что делается в отдаленных колониях, частью же считают более удобным смотреть сквозь пальцы на подобные явления. Письмо мое не затерялось в архиве, и голос мой за несчастных папуасов не оказался гласом вопиющего в пустыне: в ноябре 1878 г., уже в Сиднее, я имел большое удовольствие получить письмо из Голландии с известием, что голландским правительством приняты самые энергические меры к искоренению возмутительной торговли людьми36.
   Перехожу к моему четвертому посещению Новой Гвинеи, на этот раз -- южного ее берега, с тою же целью сравнения обитателей его с чистым, несмешанным племенем Берега Маклая, а также проверки рассказов о так называемом желтом малайском племени на юге Новой Гвинеи.
   Миссионерами и некоторыми путешественниками неоднократно сообщалось о существовании на южном берегу Новой Гвинеи особого светлокожего племени, отличного от остальных темнокожих папуасов Новой Гвинеи, которое названо ими желтым, или малайским. Пропутешествовав по островам Меланезии месяцев одиннадцать на трехмачтовой шхуне "Sadie F. Caller", я с островов Соломоновых прошел на острова Луизиады, где оставил багаж на шхуне, возвращавшейся обратно в Сидней, а сам решил остаться на маленьком острове Варе (или Teste bland) в ожидании прихода туда миссионерского парохода, на котором и предполагал отправиться далее, на южный берег Новой Гвинеи. Ожидать мне пришлось недолго: через неделю на миссионерском пароходе "Элленгован", на который я был радушно принят миссионером of the London Missionary Society Reverend J. Chalmers'ом10*, мы плыли уже по направлению к Ануапате -- главной резиденции миссионеров на южном берегу Новой Гвинеи. Путешествие наше до Ануапаты, или Порта-Морезби, продолжалось около двух с половиною месяцев, и мне удалось посетить много встречавшихся на попутных островах деревень, при помощи переводчиков говорить с туземцами и сделать ряд любопытных антропологических наблюдений.
   Наконец, добрались мы до Ануапаты -- главной станции английских миссионеров. Она весьма негостеприимно встретила меня лихорадкой, от которой я едва отделался недели через три. Оправившись от болезни, я тотчас же, не теряя времени, принялся за розыски так называемых желтых людей, наблюдение над которыми составляло одну из целей моего посещения южного берега.
   Хотя никакого желтого, отличного от других новогвинейских папуасов племени я не нашел, зато познакомился с некоторыми фактами, послужившими несомненно основанием вышеприведенных рассказов о желтых людях. В двух--трех из посещенных мною папуасских деревень, именно в Карепуна, Кало и Хула, я нашел у жителей несомненную примесь полинезийской крови. Жители этих деревень, правда весьма немногочисленные, отличаются от других папуасов южного берега прямоволосостью и более светлым цветом кожи; но по поводу этого случайного и единичного явления говорить об особом желтом племени, конечно, не представляется ни малейшего основания37.
   Однако и эта незначительная в количественном отношении примесь полинезийской расы, оказавшая влияние на антропологический habitus туземцев-папуасов, отразилась также и на их обычаях. Несомненно полинезийцы, быть может, случайно занесенные в своих утлых пирогах ветром или течением к южному берегу Новой Гвинеи, ввели между туземцами, например, обычай татуирования, на который я обратил особое внимание, так как обычай этот под влиянием миссионеров может скоро совершенно исчезнуть. Лондонское миссионерское общество содержит в различных местах южного берега Новой Гвинеи от 30--35 миссионеров, из которых только двое белых, остальные же принадлежат к туземцам островов Тихого океана, и не только полинезийцам, но и меланезийцам. На о. Лифу (группы Лояльти) миссионеры устроили большую школу, в которой обучают молодых, более способных и энергичных туземцев и приготовляют их к пропаганде Евангелия между островитянами Тихого океана.
   Само собою разумеется, что темнокожие миссионеры из туземцев, зная хорошо язык, нравы и обычаи последних, гораздо успешнее ведут дело распространения христианской религии на островах Тихого океана и, являясь обыкновенно пионерами в новых местностях и среди вполне дикого населения, подготовляют и облегчают дальнейший путь миссионерам-европейцам. С помощью миссионеров-туземцев распространение Евангелия и вообще европейской культуры за последние семь -- восемь лет сделало значительные успехи среди папуасов южного берега Новой Гвинеи, и, вероятно, недалеко то время, когда многие из них будут усердно посещать церковь, распевать гимны и даже читать и писать по-английски. При таких условиях, понятно, многие местные обычаи, как татуирование и т. п., с которыми соединены разного рода обряды и понятия, не совместные с христианскою религией и европейскою культурой, должны мало-помалу исчезнуть и перейти в область преданий.
   На южном берегу Новой Гвинеи татуируются преимущественно женщины, мужчины же -- только в исключительных случаях, в отличие и награду за разного рода подвиги, особенно умерщвление врагов. Взглянув на мужчину-туземца, можно по его татуировке определить, сколько убил он людей, так как число татуированных фигур на различных частях тела (руках, груди, плечах) обыкновенно соответствует числу убитых им людей. Женщины татуируются с детства до старости; девочек уже пяти--шести лет начинают разрисовывать, и эта разрисовка, по-видимому, прекращается только с рождением женщиной последнего ребенка. Встречаются женщины, украшенные татуировкой от лба до пальцев ног; иногда для татуировки бреют даже голову. Все это делается, конечно, из любви и даже страсти к украшению, и, действительно, татуированная туземная женщина, не только на мой взгляд, но и на взгляд многих других европейцев, производит гораздо более приятное впечатление38.
   Что касается главной моей антропологической задачи, то по произведенным наблюдениям и измерениям оказалось, что и на южном берегу Новой Гвинеи обитает то же папуасское племя, как на западном <Берегу> Ковиай и восточном <Берегу> Маклая, за исключением вышеупомянутой, встречающейся в немногих деревнях примеси полинезийской. Как на Берегу Маклая, и здесь встречается нередко брахиоцефальная форма головы, но при производстве измерений головы я наткнулся здесь на любопытные случаи деформирования черепов у женщин, происходящие оттого, что женщины с самого юного возраста, с 6--7 лет, носят на спине различные тяжести в мешках, привязанных веревкой или ремнем к голове, отчего образуется вдавление черепных костей. Это поперечное вдавление, находящееся как раз у Sutura sagitalis и поражающее своею анормальностью, весьма часто встречалось мною при собирании черепов и измерениях головы, почему можно предполагать, что оно передается путем наследственности