Метьюрин Чарлз
Мельмот-Скиталец. Том II

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Melmoth the Wanderer.
    Текст изданія М. К. Ремезовой. -- С.-Петербургъ, 1894.

  

МЕЛЬМОТЪ-СКИТАЛЕЦЪ

РОМАНЪ
Чарльза Роберта Матюрена,
автора "Бертрама", "Монторіо", "Милетскаго вождя", "Альбигойцевъ" и проч.

Переводъ съ новаго англійскаго изданія (1892 г.), свѣреннаго съ первоначальнымъ текстомъ.

Съ портретомъ автора и краткой характеристикой его личности и произведеній.

Томъ II.

ЕЖЕМѢСЯЧНОЕ ПРИЛОЖЕHIЕ
КЪ ЖУРНАЛУ "Сѣверъ"
за ІЮНЬ
1894 г.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.
Изданіе М. К. Ремезовой.
1894.

  

ГЛАВА VII.

Pandore res alta terra et caligino mersas.
I'll shew your Grace the strangest sight,--
Body o'me, what is it, Butts?
Henry the Eighth.

   "Я ничего не могу разсказать о безотрадномъ душевномъ состояніи, въ какое повергло меня неудачное ходатайство, потому что отъ этого времени у меня не сохранилось ни одного опредѣленнаго оораза. Всѣ цвѣта исчезаютъ ночью, и отчаяніе не различаетъ дней: однообразіе есть его сущность и его проклятіе. По цѣлымъ часамъ, я бродилъ по саду, не сохраняя ни одного отдѣльнаго впечатлѣнія, кромѣ звука моихъ шаговъ; мысль, чувство, страсть и все, что заставляетъ ихъ дѣйствовать, жизнь и будущее -- все исчезло для меня. Я былъ подобенъ обитателю страны, гдѣ "все забыто". Я носился въ области полусвѣта души, гдѣ "свѣтъ подобенъ тьмѣ". Собирались тучи, предвѣщавшія приближеніе темной ночи, и онѣ разсѣялись внезапнымъ и необычайнымъ свѣтомъ.
   "Садъ былъ моимъ постояннымъ убѣжищемъ; нѣчто въ родѣ инстинкта, заступавшее мѣсто свободнаго выбора, для котораго у меня уже не доставало энергіи, направляло меня туда, чтобы избѣгать встрѣчъ съ монахами. Однажды вечеромъ я увидѣлъ въ саду какую-то перемѣну. Происходило исправленіе фонтана. Источникъ, снабжавшій его водою, находился за стѣнами монастыря, и рабочіе, занимавшіеся исправленіемъ, признали необходимымъ прорыть подъ стѣною сада канаву, сообщавшуюся съ открытымъ пространствомъ города. За этимъ проходомъ, однако, было установлено тщательное наблюденіе въ дневное время, пока производились работы, а ночью онъ крѣпко охранялся дверью, устроенной для этой цѣли и запиравшеюся, съ помощью цѣпей и болтовъ, съ той минуты, какъ рабочіе уходили изъ прохода. Онъ оставался, однако, открытымъ въ теченіе дня; этотъ дразнящій символъ бѣгства и свободы, среди изсушающей увѣренности въ вѣчномъ заточеніи, служилъ чѣмъ-то въ родѣ бодрящаго стимула для моихъ страданій, уже начинавшихъ притупляться. Я вошелъ въ проходъ и прижался какъ можно плотнѣе къ двери, отдѣлявшей меня отъ жизни. Я сидѣлъ на одномъ изъ камней, разбросанныхъ вокругъ; голова моя опиралась на руку, и глаза были грустно устремлены на дерево и колодезь, гдѣ совершилось мнимое чудо. Не знаю, сколько времени я просидѣлъ такъ. Меня заставилъ опомниться легкій шумъ вблизи меня, и я замѣтилъ бумажку, которую кто-то старался подсунуть подъ дверь, гдѣ маленькая неровность почвы допускала эту попытку. Я наклонился и старался схватить бумажку. Ее отдернули назадъ, но чрезъ минуту голосъ, звукъ котораго мое волненіе не позволяло различить, прошепталъ: "Алонзо?" -- "Да, да", съ живостью отвѣтилъ я. Бумажка тотчасъ же была брошена въ мои руки, и я услышалъ звукъ быстро удаляющихся шаговъ. Я въ ту же минуту прочелъ нѣсколько словъ, составлявшихъ содержаніе записки: "Будь здѣсь завтра вечеромъ, въ это же время. Я много перенесъ изъ-за тебя. Уничтожь это". Это была рука моего брата Хуана, столь памятная мнѣ по нашей послѣдней, знаменательной для меня перепискѣ,-- рука, почеркъ которой я никогда не могъ видѣть безъ соотвѣтственнаго возбужденія надежды и довѣрія въ моей душѣ, подобно строкамъ, которыя, бывши невидимыми, проявляются передъ огнемъ, какъ будто сообщающимъ имъ жизнь.
   "Я удивляюсь, что между этимъ и слѣдующимъ вечеромъ мое волненіе не выдало меня общинѣ. Но, быть можетъ, только волненіе, происходящее отъ незначительныхъ причинъ, обнаруживается внѣшними признаками,-- мое было вполнѣ сосредоточеннымъ. Несомнѣнно только, что весь этотъ день умъ мой колебался, подобно маятнику, отбивающему поперемѣнно каждую минуту: "надежда есть -- надежды нѣтъ". День, безконечный день, наконецъ, прошелъ. Наступилъ вечеръ; какъ я слѣдилъ за надвигающимися тѣнями! За вечерней, съ какой отрадой наблюдалъ я, какъ постепенно исчезали золотые и пурпурные оттѣнки, блестѣвшіе черезъ большое восточное окно, и соображалъ, что они угаснутъ и на западѣ, хотя и не такъ скоро. Они угасли. Никогда не было болѣе благопріятнаго вечера. Было тихо и темно; садъ былъ пустъ; ни одной человѣческой фигуры не виднѣлось въ немъ, ничьихъ шаговъ не слышалось въ аллеяхъ. Я бросился туда. Вдругъ мнѣ показалось, что я слышу шумъ какого-то преслѣдованія. Я остановился: это было только біеніе моего собственнаго сердца, слышное въ глубокой тишинѣ этой знаменательной минуты; я прижалъ руку къ груди, какъ дѣлаетъ мать, прижимая къ себѣ ребенка, чтобы успокоить его. Оно, однако, не переставало трепетать. Я вошелъ въ проходъ и приблизился къ двери, которую надежда и отчаяніе какъ будто сторожили поперемѣнно. Въ моихъ ушахъ еще раздавались слова: "Будь здѣсь завтра вечеромъ въ это же время". Я остановился и увидѣлъ глазами, пожиравшими все, на что они смотрѣли, какъ подъ дверью появился клочекъ бумажки. Я схватилъ и спряталъ его въ своей одеждѣ. Я такъ дрожалъ отъ восторга, что, казалось мнѣ, никогда не буду въ состояніи донести его незамѣтно до моей кельи. Однако мнѣ это удалось, и содержаніе записки, когда я прочиталъ ее, оправдало мое волненіе. Къ моему невыразимому огорченію, значительную часть ея нельзя было разобрать, такъ какъ она была стерта о камни и сырую глину, прилегавшую къ двери. Изъ первой страницы я едва могъ понять, что брата моего держали въ деревнѣ, почти какъ плѣнника, благодаря вліянію духовника; что однажды, когда онъ охотился съ однимъ изъ слугъ, надежда на освобожденіе внезапно дала ему мысль довести этого человѣка страхомъ до покорности. Приставивъ къ его груди заряженное ружье, онъ пригрозилъ ему мгновенной смертью, если тотъ окажетъ малѣйшее сопротивленіе, и слуга допустилъ, чтобы его привязали къ дереву. Слѣдующая страница, хотя и значительно пострадавшая, позволяла мнѣ понять, что онъ благополучно достигъ Мадрида и тамъ впервые узналъ о неудачѣ моего ходатайства. Впечатлѣніе этого извѣстія на пылкаго, порывистаго и привязчиваго Хуана легко можно было видѣть въ неоконченныхъ и неправильныхъ строкахъ, въ которыхъ онъ тщетно старался описать его. Затѣмъ въ письмѣ говорилось: "Я теперь въ Мадридѣ и ручаюсь душою и тѣломъ, что не покину его, пока ты не будешь свободенъ. Если ты обладаешь рѣшимостью, въ этомъ нѣтъ ничего невозможнаго: даже двери монастырей доступны для серебрянаго ключа. Первой задачей моей было добиться сообщенія съ тобой, что казалось мнѣ столь же недостижимымъ, какъ твое бѣгство, и, тѣмъ не менѣе, удалось мнѣ. Я узналъ, что въ саду производятся исправленія; и стоялъ у двери нѣсколько вечеровъ подъ-рядъ, произнося шопотомъ твое имя, и только на шестой -- ты оказался тамъ".
   "Въ другомъ мѣстѣ онъ подробнѣе развивалъ свои планы. "Прежде всего -- деньги и глубокая тайна; за послѣднюю я могу поручиться, благодаря переодѣванію, по какъ добыть первыя -- я почти еще не знаю. Мое бѣгство было столь внезапнымъ, что я оказался совершенно неподготовленнымъ къ нему и долженъ былъ воспользоваться моими часами и перстнями еще ранѣе достиженія Мадрида, чтобы добыть себѣ другую одежду и необходимое продовольствіе. Я могъ бы достать любую сумму, если бы открылъ свое имя, но это могло бы быть роковымъ для насъ. Пребываніе мое въ Мадридѣ тотчасъ же стало бы извѣстно моему отцу. Источникомъ для пріобрѣтенія денегъ долженъ послужить еврей; когда я ихъ достану, я почти не сомнѣваюсь, что добьюсь твоего освобожденія. Я уже слышалъ, что въ твоемъ монастырѣ живетъ, въ довольно исключительныхъ обстоятельствахъ, нѣкто, кто, вѣроятно, былъ бы не прочь. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   "Здѣсь слѣдовалъ перерывъ въ письмѣ, которое, повидимому, было писано въ различное время. Слѣдующія строки, какія я могъ разобрать выражали всю безпечность этого наиболѣе пылкаго, вѣтряннаго и великодушнаго изо всѣхъ сотворенныхъ существъ.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   "Ты не долженъ нисколько безпокоиться за меня: мое мѣстопребываніе не можетъ быть открыто. Въ школѣ я отличался драматическимъ талантомъ, почти невѣроятною способностью воплощать въ себѣ другихъ лицъ, и теперь она мнѣ оказываетъ безконечныя услуги. Иногда я выступаю въ роли "Махо" {Нѣчто среднее между бреттеромъ и гулякой.}, съ огромными бакенбардами. Иногда я принимаю акцентъ бискайца и, подобно мужу донны Родригесъ, "столько же гожусь въ джентельмены, сколько и въ короли, потому что я родился въ горахъ". Но болѣе всего я люблю преображаться въ нищаго или въ гадальщика: первая профессія открываетъ мнѣ доступъ въ монастырь, а вторая -- даетъ деньги и свѣдѣнія. Такимъ образомъ, я пользуюсь платой, хотя имѣю видъ покупателя. Когда скитальчество и всѣ выдумки этого времени пройдутъ, ты засмѣешься, увидѣвъ чердакъ и солому, которыми довольствуется наслѣдникъ Монсады. Этотъ маскарадъ забавляетъ болѣе меня, чѣмъ зрителей. Сознаніе нашего превосходства часто бываетъ намъ пріятнѣе, когда мы тщательно скрываемъ его, чѣмъ тогда, когда выказываемъ его другимъ. Кромѣ того, я чувствую, что грязная постель, колеблящееся сидѣнье, стропила, покрытыя паутиной, прогорьклое масло и всѣ другія украшенія моего новаго жилища, составляютъ нѣчто въ родѣ искупленія за то зло, какое я сдѣлалъ тебѣ, Алонзо. Я испытываю иногда упадокъ духа отъ лишеній, столь необычныхъ для меня, но въ эти минуты меня поддерживаетъ какая то веселая и дикая энергія, свойственная моему характеру. Когда я прихожу на ночной отдыхъ, я содрогаюсь отъ своего положенія и ставлю, впервые собственными руками, лампу на жалкій очагъ; но я смѣюсь, когда, утромъ, облекаясь въ фантастическія лохмотья, раскрашиваю себѣ лицо и измѣняю голосъ такъ, что жильцы дома (гдѣ я нанимаю мансарду), встрѣчая меня на лѣстницѣ, не узнаютъ того, кого видѣли наканунѣ вечеромъ. Я ежедневно мѣняю жилище и костюмъ. Не бойся за меня и приходи каждый вечеръ къ двери въ проходѣ, потому что каждый вечеръ у меня будутъ свѣжія новости для тебя. Моя изобрѣтательность неутомима, мое рвеніе неисчерпаемо, мое сердце и душа готовы отдать весь свой жаръ твоему дѣлу. Еще разъ ручаюсь духомъ и тѣломъ не оставлять этого мѣста, пока ты не будешь свободенъ,-- положись на меня, Алонзо.
   "Я избавлю васъ, сэръ, отъ подробнаго описанія моихъ чувствъ. О, какія это были чувства! Боже, прости мнѣ слабость сердца, заставлявшую меня цѣловать эти строки, какъ будто я считалъ священной руку, начертавшую ихъ, между тѣмъ, какъ подобное почитаніе я долженъ былъ оказывать только изображенію великой Жертвы. Но вѣдь братъ мой былъ такой молодой, великодушный и преданный, съ сердцемъ порывистымъ и теплымъ, отдававшимъ все, что его санъ, юность и удовольствія жизни могли доставить ему, принимавшій самыя унизительныя превращенія, подвергавшійся самымъ печальнымъ лишеніямъ, переносившій все невыносимое для гордаго, избалованнаго мальчика (а я зналъ, что онъ таковъ), скрывавшій свое отвращеніе подъ маской напускной веселости и настоящаго великодушія,-- и все это для меня!.. О, что я чувствовалъ!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   "На слѣдующій вечеръ я былъ у двери; никакой записки не появлялось, хотя я сидѣлъ въ ожиданіи ея до тѣхъ поръ, пока наступленіе мрака не позволило бы замѣтить ее, еслибъ она и была тамъ. На слѣдующій вечеръ я былъ счастливѣе: записка появилась. Тотъ же скрытый голосъ прошепталъ: "Алонзо", такимъ тономъ, который былъ самой сладкой музыкой, когда-либо достигавшей моего уха. Въ запискѣ заключалось лишь нѣсколько строкъ (поэтому мнѣ не трудно было проглотить се тотчасъ же послѣ прочтенія). Въ ней говорилось: "Я нашелъ, наконецъ, еврея, который ссужаетъ мнѣ крупную сумму. Онъ дѣлаетъ видъ, что не знаетъ меня, хотя я увѣренъ, что знаетъ. Однако, его лихвенные проценты и противозаконныя дѣйствія служатъ для меня лучшимъ обезпеченіемъ. Черезъ нѣсколько дней я буду имѣть средства къ освобожденію тебя; мнѣ удалось даже открыть, какъ этими средствами можно воспользоваться. Есть негодяй"...
   "Здѣсь записка оканчивалась; въ четыре слѣдующіе вечера исправленіе фонтана возбуждало такое любопытство въ монастырѣ (гдѣ нетрудно возбудить любопытство), что я не рѣшался оставаться въ проходѣ, боясь вызвать подозрѣніе. Все это время я не только переносилъ муку неосуществляющейся надежды, но и страхъ за прекращеніе этого случайнаго способа сообщаться съ братомъ; мнѣ было извѣстно, что рабочимъ нужно лишь нѣсколько дней, чтобы закончить свое дѣло. Я сообщилъ объ этомъ моему брату тѣмъ же путемъ, какимъ получалъ его записки. Послѣ того я упрекалъ себя за то, что торопилъ его. Я думалъ о трудностяхъ, съ какими сопряжены были его переодѣванья, сношенія съ евреями и подкупъ служителей монастыря. Я думалъ обо всемъ, что онъ предпринялъ и чему онъ подвергался. Затѣмъ я страшился, что все это будетъ тщетно. Я не согласился бы пережить опять эти четыре дня даже цѣною власти надъ всей землею. Представлю вамъ лишь незначительное доказательство того, что я чувствовалъ, когда услышалъ, какъ рабочіе говорили: "Скоро все будетъ кончено". Я вставалъ, обыкновенно за часъ до утрени, передвигалъ камни, опрокидывалъ чанъ съ известью, смѣшивая ее съ глиной, чтобы сдѣлать ее негодной къ употребленію; подъ конецъ, я передѣлывалъ ткань Пенелопы съ такимъ успѣхомъ, что рабочіе вѣрили, будто самъ дьяволъ мѣшаетъ ихъ приготовленіямъ, и приходили на работу не иначе, какъ съ сосудомъ святой воды, и окропляли ею все кругомъ съ величайшимъ благоговѣніемъ и изобиліемъ. На пятый вечеръ я нашелъ подъ дверью слѣдующія строки: "Все устроено; я уговорился съ евреемъ на "жидовскихъ условіяхъ". Онъ притворяется, что не знаетъ моего настоящаго общественнаго положенія и извѣстной (будущей) состоятельности, но онъ все это знаетъ и не посмѣетъ, ради собственной безопасности, выдать меня. Инквизиція, которой я могу предать его въ одинъ мигъ,-- мое лучшее, прибавлю, даже единственное обезпеченіе. Въ вашемъ монастырѣ есть одинъ негодяй, который нашелъ тамъ убѣжище послѣ отцеубійства и согласился сдѣлаться монахомъ, чтобы избѣжать мщенія Неба, по крайней мѣрѣ, въ этой жизни Я слышалъ, что этотъ чудовищный человѣкъ перерѣзалъ горло родному отцу въ то время, когда тотъ сидѣлъ за ужиномъ, чтобы добыть небольшую сумму денегъ для уплаты проигрыша. Его противникъ въ игрѣ, также проигравшій, повидимому, далъ обѣтъ передъ образомъ Божіей Матери, находившимся вблизи отъ того дома, гдѣ они играли, поставить двѣ восковыхъ свѣчи въ случаѣ удачи. Онъ проигралъ и, въ раздраженіи игрока, проходя опять мимо образа, нанесъ ему ударъ и оплевалъ его. Это было крайне возмутительно, но можно ли это сравнить съ преступленіемъ того, который, въ настоящее время, находится въ вашемъ монастырѣ? Одинъ совершилъ кощунство, другой умертвилъ своего отца; однако, первый умеръ подъ самыми страшными пытками, а другой, послѣ тщетныхъ усилій избѣгнуть правосудія, нашелъ убѣжище въ монастырѣ и служитъ теперь у васъ монахомъ-чернорабочимъ. На преступности этого злодѣя я основываю всѣ мои надежды. Душа его должна быть насыщена жадностью, чувственностью и отчаянностью. Онъ ни передъ чѣмъ не остановится, если подкупить его; за деньги онъ возьмется способствовать твоему освобожденію такъ-же, какъ за деньги согласился бы задушить тебя въ твоей кельѣ. Онъ завидуетъ Іудѣ за тридцать серебрянниковъ, полученныхъ тѣмъ цѣною жизни Искупителя человѣчества. Его душу можно купить за половину этой суммы. Таково орудіе, съ помощью котораго я долженъ дѣйствовать. Это ужасно, но неизбѣжно. Я читалъ, что изъ самыхъ ядовитыхъ пресмыкающихся и растеній добываются самыя дѣйствительныя лѣчебныя средства. Я выжму сокъ и выброшу самую траву.
   "Алонзо, не бойся, читая эти слова. Не дай твоимъ привычкамъ восторжествовать надъ твоимъ мужествомъ. Довѣрь свое освобожденіе мнѣ и орудіямъ, которыми я вынужденъ дѣйствовать, и не сомнѣвайся, что рука, пишущая эти строки, вскорѣ пожметъ руку свободнаго брата".
   "Я перечитывалъ множество разъ эти строки въ уединеніи моей кельи; когда возбужденіе отъ страха, что за мной слѣдятъ, необходимости хранить тайну и перваго чтенія записки прошло, сомнѣніе и боязнь начали скопляться вокругъ меня, какъ вечернія облака. Но мѣрѣ того, какъ увѣренность Хуана возростала, моя -- начинала уменьшаться. Не трудно было видѣть ужасающее различіе между безстрашіемъ, независимостью и смѣлостью его положенія и уединеніемъ, страхомъ и опасностью -- моего. Хотя надежда на освобожденіе съ помощью его мужества и ловкости продолжала горѣть, подобно неугасаемому свѣтильнику, въ глубинѣ моего сердца, я все-таки боялся ввѣрить свою судьбу юношѣ столь пылкому, хотя и столь преданному, убѣжавшему изъ родительскаго замка, живущему скрытностью и обманомъ въ Мадридѣ и избравшему своимъ сообщникомъ негодяя, отъ котораго сама природа должна была отвращаться съ ужасомъ. На комъ и на чемъ основывались мои надежды на освобожденіе? На дружелюбной энергіи необузданнаго, предпріимчиваго и безпомощнаго существа, и на соучастіи демона, который способенъ схватить подкупъ и затѣмъ воспользоваться имъ къ нашему общему и вѣчному отчаянію, забросивъ ключъ освобожденія въ пропасть, куда не проникаетъ никакой свѣтъ, и откуда ничья рука не можетъ извлечь его,
   "Подъ такими впечатлѣніями, я думалъ, молился, плакалъ, мучимый сомнѣніемъ. Подъ конецъ, я написалъ нѣсколько строкъ Хуану, въ которыхъ откровенно высказалъ свои опасенія. Преждевсего, я сомнѣвался въ возможности моего бѣгства. Я писалъ: "Можно ли представить себѣ, чтобы человѣкъ, за которымъ слѣдитъ весь Мадридъ; вся Испанія, могъ остаться неоткрытымъ? Поразмысли, дорогой Хуанъ, что противъ меня будетъ вся община, все духовенство, цѣлый народъ. Для монаха бѣжать изъ монастыря почти невозможно, и еще менѣе возможно гдѣ - либо укрыться послѣ того. Каждый колоколъ, въ каждомъ монастырѣ Испаніи будетъ звонить самъ, преслѣдуя бѣглеца. Военныя, гражданскія и духовныя власти будутъ всѣ подстерегать его. Гонимый, мучимый, въ глубочайшемъ отчаяніи, я долженъ буду перебѣгать съ мѣста на мѣсто и нигдѣ не буду находить себѣ убѣжища. Подумай, что мнѣ придется имѣть дѣло съ раздраженной властью церкви, съ жестокой и сильной рукой закона, съ отвращеніемъ и ненавистью общества, съ подозрѣніями низшаго класса, среди котораго я долженъ буду скрываться; подумай, что надъ всѣмъ этимъ будетъ горѣть огненный крестъ Инквизиціи, со всѣми ея средствами преслѣдованія своей добычи. О, Хуанъ, если бы ты зналъ ужасы, среди которыхъ я живу; они таковы, что я лучше желалъ бы умереть, чѣмъ пережить ихъ опять, даже на условіяхъ свободы. Свобода! Боже мой, какія же надежды на освобожденіе могутъ быть у монаха въ Испаніи? Не существуетъ ни одной хижины, гдѣ бы я могъ провести ночь въ безопасности; нѣтъ ни одной пещеры, стѣны которой не кричали бы о моемъ отступничествѣ. Если бы я скрылся въ нѣдрахъ земли, они разверзлись бы и выбросили меня на поверхность. Дорогой мой Хуанъ, когда я думаю о всемогуществѣ духовной власти въ Испаніи, я готовъ говорить о ней тѣми же словами, съ какими мы обращаемся къ самому Всемогущему: "если я взыду на небо, Ты тамо еси; если я сниду во адъ, Ты тамо еси"... Предположи даже, что освобожденіе мое совершилось, предположи, что нашъ монастырь погруженъ въ глубокое оцѣпенѣніе, и недремлющее око Инквизиціи закрывается на мое богоотступничество,-- гдѣ я все-таки могу жить? Какъ я могу добыть себѣ пропитаніе? Роскошь и бездѣятельность моихъ раннихъ лѣтъ сдѣлали меня неспособнымъ для активной работы, ужасное сочетаніе самой глубокой апатіи, съ самой смертельной ненавистью къ монашеской жизни сдѣлали меня непригоднымъ для общественной жизни. Если бы можно было растворить двери всѣхъ монастырей въ Испаніи,-- на что были бы годны обитатели ихъ? Ни на что, могущее украсить или усовершенствовать жизнь. Что я могу дѣлать полезнаго для себя? Что я могу дѣлать такого, что не выдало бы меня? Я останусь преслѣдуемымъ, не знающимъ покоя бѣглецомъ, заклейменнымъ Каиномъ. Увы, быть можетъ, умирая въ пламени, мнѣ придется еще увидѣть Авеля не моей жертвой, а жертвой Инквизиціи".
   "Когда я написалъ эти строки, повинуясь движенію, которое всего менѣе могъ бы объяснить, я разорвалъ ихъ на мелкія части, медленно сжегъ ихъ, съ помощью лампы, въ своей кельѣ, и отправился опять на стражу къ двери въ проходѣ, къ двери надежды. Проходя по корридору, я столкнулся на одну минуту съ личностью самаго непривлекательнаго вида. Я подался въ сторону, потому что рѣшился не входить ни въ какія общенія съ братіей помимо тѣхъ, къ какимъ обязывалъ уставъ монастыря. Однако, проходя мимо меня, этотъ человѣкъ дотронулся до моей одежды и посмотрѣлъ многозначительнымъ взглядомъ. Я тотчасъ же догадался, что это было то лицо, на которое Хуанъ намекалъ въ своемъ письмѣ. Черезъ нѣсколько минутъ послѣ того, спустившись въ садъ, я нашелъ записку, подтверждавшую мои предположенія. Въ ней заключались слѣдующія слова: "Я досталъ денегъ, я обезпечилъ помощь нашего агента. Это -- воплощенный дьяволъ, но его рѣшительность и неустрашимость не подлежатъ сомнѣнію. Прохаживайся по монастырю завтра вечеромъ; нѣкто дотронется до твоей одежды; возьми его за лѣвую руку: это будетъ сигналомъ. Если онъ выкажетъ нѣкоторое колебаніе, шепни ему: "Хуанъ", онъ долженъ отвѣтить "Алоизо". Это тотъ человѣкъ, о которомъ ты знаешь; войди съ нимъ въ сношенія. О каждомъ шагѣ, какой я сдѣлаю, ты будешь узнавать отъ него".
   "Прочитавъ эти строки, я почувствовалъ себя механизмомъ, который долженъ совершать извѣстныя дѣйствія, находящіяся между собою въ непреодолимой связи. Бурная энергія дѣйствій Хуана, повидимому, вліяла на меня безъ всякаго участія съ моей стороны; краткость времени не давала мнѣ возможности колебаться, и для меня не оставалось никакого выбора. Я походилъ на часы, стрѣлки которыхъ кто-то передвигаетъ, и которые бьютъ, когда приходитъ время для того. Когда на насъ оказывается чье-либо могущественное вліяніе, когда другой беретъ на себя думать, чувствовать и дѣйствовать за насъ, мы рады перенести на него не только физическую, но и нашу нравственную отвѣтственность. Мы говоримъ съ коварствомъ эгоизма и самообольщеніемъ пассивности: "Пусть такъ будетъ -- вы это рѣшили за меня," не размышляя о томъ, что мы не освобождаемся отъ суда Божія. Такъ, на слѣдующій вечеръ, я прохаживался по монастырю. Движенія и взглядъ мой были спокойны; всякій подумалъ бы, что я погруженъ въ глубокое размышленіе; такъ оно и было, хотя никто не могъ угадать предметовъ моего раздумья. Пока я прохаживался, нѣкто коснулся моей одежды; я вздрогнулъ и смутился еще болѣе, когда одинъ изъ монаховъ попросилъ у меня извиненія за то, что коснулся меня рукавомъ своей рясы. Минуты черезъ двѣ послѣ того, до моей одежды дотронулся кто-то другой. Я ощутилъ разницу обоихъ прикосновеній: въ послѣднемъ было что-то умышленное и сообщительное. Тотъ, отъ кого оно исходило, видимо, не боялся быть узнаннымъ и не нуждался въ извиненіяхъ. Какъ объяснить, что преступленіе хватаетъ насъ въ жизни безстрашной рукой, а прикосновеніе совѣсти, даже къ краю нашей одежды, заставляетъ насъ дрожать? Поневолѣ хочется привести слова извѣстной итальянской пословицы и сказать, что проступокъ -- мужчина, а невинность -- женщина.
   Я схватилъ его за верхнюю часть кисти дрожащей рукой и, вмѣстѣ съ тѣмъ, прошепталъ "Хуанъ." Онъ отвѣтилъ "Алонзо" и въ ту же минуту прошелъ впередъ. У меня оставалось немного мгновеній для размышленія о судьбѣ моей, столь странно ввѣряемой существу, любвеобильность котораго дѣлала честь человѣчеству, и другому, преступность котораго была для него позоромъ. Подобно гробу Магомета, я висѣлъ теперь, между небомъ и землей. Я испытывалъ необъяснимое отвращеніе къ близости съ чудовищемъ, пытавшимся скрыть клеймо отцеубійства, набросивъ на его кровавые неизгладимые слѣды покровъ монашества. Я чувствовалъ еще, что страстность и стремительность Хуана внушаютъ мнѣ непреодолимый ужасъ, и чувствовалъ, наконецъ, что нахожусь во власти того, кого боялся всего болѣе, и долженъ подчиниться этой власти ради своего освобожденія.
   "Точно также я прохаживался по монастырю въ слѣдующій вечеръ. Я не могу сказать, чтобы шагъ мой былъ столь-же ровенъ, но я увѣренъ, что въ немъ было больше искусственной правильности. Опять таже личность коснулась моей одежды и прошептала имя Хуана. Теперь я уже не могъ болѣе колебаться. Я произнесъ, мимоходомъ: "Я въ вашей власти." Хриплый, отталкивающій голосъ отвѣтилъ: "Нѣтъ, я въ вашей." Я пробормоталъ: "Хорошо, я понимаю васъ: мы зависимъ другъ отъ друга."
   -- "Да, здѣсь мы не должны говорить, но представляется счастливый случай для нашихъ сношеній. Завтра канунъ праздника св. Троицы; всенощное бдѣніе отправляется всѣми братіями, которые ежечасно ходятъ по двое къ алтарю, молятся втеченіе часа и затѣмъ смѣняются другими, что продолжается всю ночь. Община чувствуетъ къ вамъ такое отвращеніе, что всѣ отказались идти вмѣстѣ съ вами въ назначенный часъ, который приходится между двумя и тремя. Поэтому вы будете одни; втеченіе вашего часа я приду и поговорю съ вами, никто намъ не помѣшаетъ, и никто насъ не заподозритъ.
   "Съ этими словами, онъ оставилъ меня. Слѣдующая ночь была кануномъ Троицы; монахи, всю ночь, ходили но двое къ алтарю; въ два часа наступилъ мой чередъ. Кто то постучалъ въ мою дверь, и я одинъ спустился въ церковь".
  

ГЛАВА VIII.

Ye monks and nuns throughout the land,
Who go to church at night in pairs,
Never take boll-ropes in your hands,
To raise you up again from prayers.
Colman.

   "Я не суевѣренъ, но, входя въ церковь, я ощущалъ невыразимый холодъ въ душѣ и въ тѣлѣ. Я приблизился къ алтарю и пытался опуститься на колѣни: невидимая рука удерживала меня. Мнѣ казалось, какой-то голосъ обратился ко мнѣ изъ глубины алтаря и спросилъ -- что привело меня сюда? Я думалъ, что тѣ, кто только что ушли отсюда, были погружены въ молитву, что также точно погрузятся въ нее и тѣ, кто послѣдуютъ за мною, а я пришелъ въ церковь съ цѣлью обмана и пользуюсь часомъ, назначеннымъ для божественной службы, чтобы измыслить средство освободиться отъ нея. Я чувствовалъ себя обманщикомъ, скрывающимъ свой обманъ подъ покровомъ церкви. Я боялся моего намѣренія и себя самого. Однако, я опустился на колѣни, хотя и не смѣлъ молиться. Ступени алтаря показались мнѣ необычайно холодными; молчаніе, какое я долженъ былъ соблюдать, приводило меня въ содроганіе. Увы, можемъ ли мы ожидать успѣха для такого дѣла, которое не смѣемъ ввѣрить Богу? Молитва, сэръ, когда мы глубоко погружаемся въ нее, не только дѣлаетъ насъ краснорѣчивыми, но какъ будто заставляетъ все окружающее насъ давать намъ краснорѣчивые отвѣты. Прежде, когда я изливалъ свое сердце передъ Богомъ, мнѣ казалось, что лампады горѣли ярче и лики иконъ улыбались; молчаливый полуночный воздухъ наполнялся формами и голосами, и каждое дуновеніе воздуха, пролетавшее въ домѣ, доносило до моихъ ушей звуки арфъ безчисленныхъ ангеловъ. Теперь все безмолствовало: лампады, образа, алтарь, куполъ, казалось, молча, смотрѣли на меня. Они окружали меня, какъ свидѣтели, одного присутствія которыхъ достаточно для нашего осужденія, хотя бы они не произнесли ни одного слова. Я не смѣлъ поднять глазъ, не смѣлъ говорить, не смѣлъ молиться, боясь высказать мысль, для которой не могъ просить благословенія.. Какъ безплодно и какъ нечестиво носить въ себѣ какую-то тайну, какъ будто она можетъ быть не извѣстна Богу!
   "Немного провелъ я времени въ этомъ взволнованномъ состояніи, когда услышалъ приближеніе чьихъ-то шаговъ: это приближался тотъ, кого я ожидалъ.
&n