Мериме Проспер
Кармен

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Carmen.
    Текст "Отечественных Записок" (1846) в современной орфографии.

Кармен

Рассказ Проспера Мериме.

   Я всегда подозревал. что географы лгут, утверждая, будто поле мундской битвы находилось в стране Бастулов-Пенон, близ нынешней Монды, милях в двух к северу от Марбельи. Основываясь на тексте безымянного автора "Bellum Hispaniense" и сведениях, собранных мною в превосходной библиотеке герцога Осуньи, я полагал, что в окрестностях Монтильи надо искать замечательного места, где Цезарь решил дело с поборниками республики. Осенью 1830 года, находясь в Андалузии, я сделал довольно продолжительную поездку, чтоб окончательно разрешить этот вопрос, и диссертация, которую я издам в непродолжительном времени, надеюсь, не оставит ни малейшего сомнения на этот счет в умах археологов. Но в ожидании, пока диссертация моя разъяснит географическую проблему, на которую еще вся ученая Европа смотрит в недоумении, я расскажу вам историю, которая связана с воспоминанием о моих археологических изысканиях.
   В Кордове я нанял проводника и двух лошадей и пустился в дорогу, взяв с собою только "Комментарии" Цезаря, да несколько рубашек. Однажды, мы были в то время на возвышенностях Каченской равнины -- усталый, умирая от жажды, опаленный полуденным солнцем, я от всей души посылал к черту и Цезаря и сыновей Помпея. Вдруг заметил я, довольно-далеко от дороги, место, покрытое тростником. Это значило, что тут есть вода. Действительно, приехав туда, я увидел болото, в котором исчезал ручей, выходивший из узкого ущелья между горами Сиерры-Кабра. Я раззудил, что если поеду вверх по ручью, то найду воду посвежее, в которой будет меньше пиявок и лягушек и, может статься, отыщу сколько-нибудь тени среди утесов. Входя в ущелье, лошадь моя заржала, и ей тотчас отвечала другая лошадь, которой я не видал. Шагов сто дальше, ущелье вдруг расширилось, и я увидел род естественного цирка, обставленного высокими бросавшими тень утесами. Нельзя было найти места, которое обещало бы путешественнику более приятный отдых. У подошвы крутых скал бил ключ и образовал небольшой бассейн, на дне которого белелся чистый, как снег, песок. Пять-шесть прекрасных зеленых дубов, со всех сторон, закрытых от ветра и освежаемых ключевой водой, возвышались на берегу бассейна и раскидывали над ним свою густую зелень; кругом, трава мягкая, глянцевитая, представляла ложе, лучше которого нельзя было найти ни в одной гостинице на расстоянии десяти миль вокруг.
   Не мне первому принадлежала честь открытия этого прекрасного места. Когда я приехал, там уже отдыхал, и, без сомнения, спал какой-то мужчина. Разбуженный конским ржанием, он встал и подошел к своей лошади, которая, пользуясь сном своего господина, лакомилась свежей травой. Незнакомец был человек молодой, роста среднего, сложения крепкого, с взглядом мрачным и гордым. Лицо его, загорелое от солнца, было темнее волос. Одной рукой держал он лошадь за узду, в другой был медный мушкетон. Признаюсь, мушкетон и суровый вид этого молодца сначала несколько озадачили меня, но я так много наслышался о разбойниках, которых никогда не встречал, что наконец перестал верить их существованию. Притом, так часто случалось мне встречать честных поселян, которые отправлялись на рынок вооруженные с ног до головы, что вид огнестрельного оружия не давал мне права усомниться в нравственности незнакомца -- и сверх того, думал я, что ему в моих рубашках и комментариях? Рассудив таким образом, я фамильярно кивнул ему головой и с улыбкой спросил, не помешал ли его сну? Не отвечая мне, он вымерял меня глазами с головы до ног; потом, как бы довольный этим осмотром, с таким же вниманием оглядел моего проводника, следовавшего в нескольких шагах за мною. Я увидел, что проводник побледнел и остановился, обнаруживая сильный испуг. -- Ну, плохая встреча! сказал я про себя, -- но благоразумие советовало мне не обнаруживать никакого беспокойства. Я слез с коня, велел проводнику разнуздать его, и став на колени на краю ключа, сначала погрузил в него голову и руки, потом утолил мучившую меня жажду.
   Между тем, я наблюдал за проводником и незнакомцем. Первый, очевидно, приближался неохотно; второй, казалось, не имел против нас дурных замыслов, потому что пустил лошадь на волю, и мушкетон его, который он держал сначала в горизонтальном положении, направлен был теперь дулом к земле.
   Не считая себя в праве оскорбляться невниманием, оказанным моей особе, я разлегся на траве и спросил незнакомца, нет ли у него огнива. Вместе с тем я вынул из кармана сигары. Незнакомец, не говоря ни слова, пошарил в своих карманах, достал огниво и вырубил мне огня. Очевидно, он становился обходительнее, потому что сел насупротив меня, впрочем, все еще не покидая мушкетона. Закурив сигару, я выбрал лучшую из остальных сигар и спросил, курит ли он.
   -- Курю, -- отвечал незнакомец. То были первые слова его, и я заметил, что у него выговор не андалузский, почему и заключил, что он -- должно быть такой же путешественник, как и я, только верно не археолог.
   -- Вот эта сигара верно вам понравится, -- сказал я, подавая ему настоящую гаванскую регалию.
   Он поблагодарил меня легким наклонением головы, закурил свою сигару от моей, опять кивнул мне в знак благодарности, и за тем принялся курить, по-видимому, с величайшим удовольствием. "Как давно" -- воскликнул он, медленно пуская изо рта и ноздрей первую струю дыма: "Как давно не курил я!"
   В Испании, дать или взять сигару, значит то же, что за Востоке разделить с кем-нибудь хлеб-соль; этим установляется гостеприимство. Мой незнакомец оказался говорливее, нежели как я ожидал. Впрочем, хотя он и называл себя жителем Монтильского Округа, видно было, что он плохо знает этот край. Он не знал, как называется прелестная долина, в которой мы находились, не мог назвать мне ни одной из соседних деревень; наконец, на вопрос нет ли в окрестностях разрушенных стен, широких черепиц с загнутыми краями, обтесанных камней, он признался, что никогда не обращал внимания на подобные вещи. Зато видно было, что он знаток в лошадях. Он раскритиковал мою лошадь и рассказал генеалогию своего бегуна, кордуанского уроженца; благородное животное, действительно, было так привычно к труду, что, по словам хозяина, раз он проскакал тридцать миль то галопом, то крупною рысью. Среди длинной тирады он вдруг остановился, как будто спохватившись и досадуя, что высказал слишком-много. -- Я очень торопился в Кордову -- прибавил он с некоторым замешательством. -- Мне нужно было, видите ли, похлопотать у судей по одному тяжебному делу -- и, говоря это, он смотрел на проводника моего Антонио; а тот уставил глаза в землю.
   Тень и ключ привели меня в такое приятное расположение духа, что я вспомнил о превосходном окороке, который положили в сумку проводника мои монтильские приятели. Я велел принести его и пригласил незнакомца разделить с нами этот импровизированный обед. Если он не курил долго, то по всему видно было, что он не ел по крайней мере двое суток. Он убирал кусок за куском, как голодный волк, и я полагал, что встреча его с нами была для него истинным благодеянием неба. Между тем, проводник мой ел мало, пил еще меньше, а говорить -- вовсе не говорил, хотя до-сих-пор был страшным болтуном. Присутствие незнакомца, очевидно, стесняло его, и какая-то недоверчивость, причины которой я не мог угадать положительно, отдаляла их друг от друга.
   Уже последние куски хлеба и окорока исчезли; мы закурили по другой сигаре; я велел проводнику взнуздать лошадей, и собирался проститься с новым приятелем; тут он спросил меня, где я располагаю ночевать.
   Не замечая знаков, которые подавал мне проводник, я отвечал, что думаю ночевать в гостинице "дель-Куэрво".
   -- Плохой же выбрали вы ночлег... Я еду туда же; если позволите, мы поедем вместе.
   -- Очень рад, -- отвечал я, садясь на лошадь. Проводник, державший мне стремя, опять значительно мигнул мне. В ответь я пожал плечами, давая тем знать, что я совершенно спокоен, и мы пустились в дорогу.
   Таинственные знаки Антонио, его беспокойство, некоторые слова, вырвавшиеся у незнакомца, особенно его тридцатимильная поездка и не совсем правдоподобное объяснение ее, -- уже показали мне, что я должен думать о своем спутнике. Я не сомневался, что это контрабандист, может быть, даже разбойник, но что за беда? Я знал испанский характер и был уверен, что нечего опасаться человека, который ел и курил со мною. Присутствие его даже обеспечивало меня от всякой дурной встречи. Притом, я рад был случаю узнать наконец, что такое разбойник. Не каждый день можно встретить такого человека, и, что ни говорите, а право, как-то приятно быть подле существа опасного, особенно, когда чувствуешь, что нечего его бояться.
   Я надеялся довести незнакомца постепенно до откровенности, и, не смотря на миганье проводника, завел разговор о разбойниках. Разумеется, я говорил о них с должным почтением. В Андалузии славился в то время бандит Хозе-Мария, про подвиги которого говорила вся Испания. Не Хозе ли Мария едет со мной? -- думал я про себя. Я рассказывал разные истории об этом герое, какие помнил, -- истории, впрочем, относившиеся к чести его, и выразил свое удивление к его храбрости и великодушию.
   -- Хозе-Мария негодяй, -- холодно сказал незнакомец.
   Что это значит? Правду ли он говорит, или скромничает? -- спрашивал я сам себя, ибо, всматриваясь в моего спутника, я успел найти в нем все приметы Хозе-Марии, описание которых читал я на воротах главного города Андалузии. -- Да, это он. Русые волосы, голубые глаза, большой рот, прекрасные зубы, маленькие руки, тонкая рубаха, бархатный камзол с серебряными пуговицами, штиблеты из белой кожи, гнедая лошадь... нет более сомнения. Но уважим его инкогнито.
   Мы приехали в гостиницу. Она была такова, какою описал мне ее незнакомец, то есть, самою жалкою, какие я когда-нибудь встречал. Большая комната служила кухней, столовой и спальней. Среди комнаты, на гладком камне разведен был огонь; дым выходил в отверстие, сделанное в крыше, или, лучше сказать, останавливался, образуя облако в нескольких футах над полом. Вдоль стен раскинуто было пять-шесть старых лошаковых попон: это были постели для путешественников. В двадцати шагах от дома, или от единственной комнаты, которую я описал, стоял сарай, служивший конюшнею. В этом бедном жилище, по крайней мере, на ту пору, не было никого, кроме старухи, да девочки лет десяти или двенадцати; они были черны, как сажа, и одеты в гадкие лохмотья.
   -- Вот все, сказал я про себя: -- что осталось от народонаселения Мунды-Бетической! О Цезарь! О Секст Помней! Как изумились бы вы, если б воротились на свет!
   Увидев моего спутника, старуха воскликнула с изумлением:
   -- А! сеньор дон Хозе!..
   Дон Хозе нахмурил брови и повелительным движением руки тотчас остановил старуху. Я обернулся к проводнику и незаметным знаком показал ему, что очень хорошо знаю, с кем пришлось мне провести эту ночь. Ужин был лучше, нежели какого я ожидал. Нам подали на маленьком столике старого жареного петуха с рисом и индийским перцем, потом индийский перец в масле, наконец шепачо, род салата из индийского перца. Три блюда с такими пряностями заставили нас часто прибегать к монтильскому вину, которое было превосходно. После ужина, заметив мандолину, висевшую на стене, в Испании в каждом доме найдете вы мандолину, -- я спросил прислуживавшую нам девочку, умеет ли она играть на ней.
   -- Нет, отвечала она; но дон Хозе играет так хорошо!
   -- Сделайте одолжение, сказал я ему, -- спойте что-нибудь, я страстно люблю вашу народную музыку.
   -- У вас такие превосходные сигары, что я не могу отказать вам, -- сказал весело дон Хозе, и приказав подать мандолину, запел под аккомпанемент ее. Голос его был груб, но приятен; напев грустный и странный; что касается до слов, я их не понял.
   -- Если не ошибаюсь, -- сказал я -- песня эта не испанская. Слова должны быть баскские.
   -- Да, -- отвечал дон Хозе мрачно. Он положил мандолину на пол, и, скрестив руки, с заметным выражением печали начал смотреть на угасавший огонь. Освещенная лампою, стоявшею на столике, фигура его, вместе и благородная и суровая, напоминала мне мильтонова Сатану, подобно ему, может-быть, спутник мои думал о стране, покинутой им. об изгнании, которому подвергся за свою вину. Я пытался оживить разговор, но дон Хозе не отвечал, погруженный в печальные мысли. Уже старуха ушла спать в угол залы, за дырявое одеяло, притянутое на веревке Девочка пошла за ней в эти убежище, назначенное для прекрасного пола. Тогда мой проводник, встав, сказал мне, не хочу ли я идти с ним в конюшню; при этом слове, дон Хозе, как бы пробудившись от сна, спросил его сердито, куда он идет.
   -- В конюшню, -- отвечал проводник.
   -- Зачем? Лошадям дан корм. Ночуй здесь; господин тебе позволит.
   -- Боюсь, как-бы лошадь сеньора не захворала; мне хотелось бы, чтоб он посмотрел ее; может-быть, он прикажет что-нибудь сделать с ней.
   Видно было, что Антонио хочется переговорить со мной наедине; но я не хотел подавать никаких подозрений дону Хозе и мне казалось, что лучше всего показывать возможную к нему доверенность. Поэтому, я отвечал Антонио, что не знаю никакого толка в лошадях, и что мне хочется спать. Дон Хозе пошел за ним в конюшню и скоро воротился оттуда один. Он сказал мне, что за лошадь нечего опасаться, но что мой проводник чересчур дорожит ею, трет ее своим камзолом, чтоб произвести испарину, и располагает провести всю ночь в этом приятном занятии. Между тем, я растянулся на лошаковых попонах, тщательно закутавшись в плащ, чтоб не иметь с ними непосредственного сообщении. Дон Хозе, попросив извинения, что осмеливается расположиться подле меня, лег перед дверью, подсыпав наперед пороху на полку мушкетона, и положив его под сумку, служившую подушкой. Мы пожелали друг другу спокойной ночи и минут через пять спали уже мертвым сном.
   Я думал, что от усталости преспокойно просплю ночь в такой гадкой гостинице; но через час пренеприятный зуд пробудил меня от первого сна. Отгадав причину этого зуда, я встал, полагая, что лучше провести остальную часть ночи под открытым небом, чем под этим негостеприимным кровом. На цыпочках добрался я до двери, перешагнул через постель дона Хозе, который спал сном праведника, и, не разбудив его, вышел из дома. У ворот стояла широкая деревянная скамья; я расположился на ней спать. Уже глаза мои смыкались во второй раз, как мне показалось, будто идут ко мне тень человека и тень лошади, ступая тихо, без малейшего шума. Я приподнялся на скамье и узнал Антонио. Дивясь, что в такую пору он не в конюшне, я встал и пошел ему на встречу. Заметив меня, он остановился.
   -- Где он? -- тихо спросил меня Антонио.
   -- В гостинице спит; видно клопы ему нипочем; зачем ты вывел лошадь?
   Тут я заметил, что Антонио тщательно окутал ноги лошади в остатки старого одеяла, чтоб она не топала, выходя из сарая.
   -- Ради Бога, говорите тише, -- сказал Антонио. -- Вы не знаете, что это за человек. Это дон Хозе Наварро, знаменитейший разбойник андалузский. Целый день я подавал вам знаки, да вы, видно, не хотели понять их.
   -- Разбойник он или нет, мне что за дело? -- отвечал я: -- он не ограбил нас, и, бьюсь об заклад, вовсе не хочет ограбить.
   -- Все так, сеньор, но ведь двести червонцев получит тот, кто выдаст его начальству. Мили полторы отсюда стоять уланы, и до рассвета прискачет сюда несколько бравых молодцов... Я взял бы его лошадь, да она так зла, что, кроме Наварро, никто не может подойти к ней.
   -- Черт тебя возьми! сказал я. -- Что сделал тебе этот бедняк? Да и уверен ли ты, что это именно дон Хозе?
   -- Совершенно; с час назад, он пришел за мной на конюшню и сказал: "Ты, братец, кажется, знаешь меня. Смотри же, если скажешь своему господину, кто я такой, я размозжу тебе голову." Оставайтесь, сударь, подле него; вам бояться нечего. Пока вы будете здесь, он ничего не будет подозревать.
   Разговаривая таким образом, мы так далеко отошли от гостиницы, что нельзя было расслышать топота лошадиных копыт. Антонио мигом снял с ног лошади лохмотья, и приготовился сесть на нее. Я пробовал удержать его просьбами и угрозами.
   -- Сеньор, я бедный человек, -- говорил он: -- глупо терять двести червонцев, особенно, когда можно избавить страну от этакой гадины. Но берегитесь; если Наварро проснется, он тотчас схватится за ружье, и тогда не зевайте! Я уж так далеко зашел, что назад воротиться нельзя; делайте, как знаете. -- Негодяй был уже на седле; он пришпорил коня, и скоро в темноте я потерял его из вида.
   Я был очень сердит на проводника, и не знал, что делать. Подумав с минуту, я решился и вошел в комнату. Дон Хозе спал еще, без сомнения, вознаграждая в эту минуту труды и бессонницу нескольких тревожных дней. Я принужден был трясти его изо всей мочи, чтоб разбудить. Никогда не забуду я свирепого взгляда и движения, сделанного им, чтоб схватить мушкетон, который, из предосторожности, я положил в нескольких шагах от его постели.
   -- Извините, сказал я, -- что я разбудил вас; но я хочу предложить глупый вопрос: приятно ли будет вам увидеть здесь полдюжины уланов?
   Он вскочил на ноги и страшным голосом спросил:
   -- Кто вам это сказал?
   -- Не в том дело, кто сказал; дело в том, что это верно.
   -- Ваш проводник изменил мне, но он поплатится! Где он?
   -- Не знаю... В конюшне, я думаю... мне сказал человек...
   -- Кто вам сказал?.. Не может быть, чтоб старуха...
   -- Человек, которого я не знаю... Без дальних слов, есть у вас или нет причины не дожидаться солдат? Если есть, не теряйте времени; если нет, то спокойной ночи, и извините, что я разбудил вас.
   --А! Ваш проводник! проводник!.. С первого взгляда он мне не понравился... Но... мы разочтемся... Прощайте, сеньор. Да наградить вас Бог за эту услугу... Я вовсе не такой злой человек, как вы думаете... Прощайте! Мне жаль только, что я не могу поквитаться с вами.
   -- За услугу -- услуга, дон Хозе: обещайте мне никого не подозревать и не думать о мщении. Вот вам сигары на дорогу; счастливого пути! И я подал ему руку. Он пожал ее, не говоря ни слова, взял мушкетон и сумку, и, сказав несколько слов старухе на языке, которого я не мог понять, побежал в сарай. Чрез несколько минут, я услышал, как понесся он в галоп по полю.
   А я опять прилег на скамью, но не мог заснуть. Я спрашивал себя, хорошо ли я сделал, спасая от виселицы разбойника потому только, что он ел со мною окорок? Не изменял ли я проводнику, который поддерживал сторону закона? не отдал ли я его на жертву мести злодея? Но обязанности гостеприимства?.. Предрассудок дикарей, рассуждал я, на мне будет лежать ответственность за все преступления, которые совершит бандит... Неужели предрассудок -- этот инстинкт совести, который противится всем рассуждениям? Я колебался еще в недоумении на счет нравственности моего поступка, как показалось полдюжины всадников с Антонио, который благоразумно держался в арьергарде. Я пошел и встречу им и объявил, что разбойник бежал часа два назад. Старуха, при допросе, объявила, что знала Наварро, но, живя одна, никогда не решилась бы донести на него, потому что могла бы поплатиться за это жизнью. Она прибавила, что дон Хозе каждый раз, как бывал у ней, уезжал всегда ночью. Что касается меня, я должен был отправиться в ближайшее селение, предъявить свой паспорт и дать объяснение альгвазилу, за тем мне позволили снова приняться за археологические изыскания. Антонио сердился на меня, подозревая, что я помешал ему заработать двести червонцев. Несмотря на то, мы расстались в Кордове добрыми друзьями; я наградил его, как позволяло состояние моих финансов.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   Несколько дней провел я в Кордове. Мне указали в библиотеке доминиканцев на одну рукопись, в которой я должен был найти интересные сведения о древней Мулле. Очень хорошо принятый добрыми монахами, я дни проводил в монастыре, а вечер гулял по городу. В Кордове, в вечернее время, много праздных людей собирается за набережную, устроенную по правому берегу Гвадалквивира. Там они дышат воздухом кожевенных заводов, которые поддерживают древнюю известность этой страны по кожевенной части, но за то наслаждаются зрелищем, которое не везде можно видеть.
   За несколько минут до вечернего звона (angélus), множество женщин собирается внизу набережной, которая довольно высока. Ни один мужчина не смеет вмешаться в эту толпу. Звон angélus означает официальное наступление ночи. При последнем ударе колокола, все эти женщины раздеваются и входят в воду. Подымаются крик, смех, адский шум. Мужчины смотрят на купальщиц с верху набережной, пялят глаза, но видят, впрочем, очень немного. Но эти белые и неопределенные формы, рисующиеся на темной лазури реки, расшевеливают поэтические головы, и у кого хоть немножко есть воображения, тот без труда представит себе, не опасаясь участи Актеона, купанье Дианы с нимфами. Мне рассказывали, будто раз шалуны подкупили звонаря, чтоб он прозвонил angélus двадцатью минутами раньше законного срока. Хотя было еще светло, гвадалквивирские нимфы не задумались, и, веря больше angélus, чем солнцу, с спокойной совестью начали раздеваться. Я при этом не был. В мое время, звонарь был неподкупен, вечер темный, и разве кошка могла отличить старую торговку апельсинами от лучшей кордуанской гризетки.
   Однажды вечером, когда уже ничего не было видно, я курил, опершись на парапет набережной. Вдруг женщина, поднявшись по лестнице, ведущей от реки, села подле меня. В волосах ее был большой букет из жасминов, которого широкие лепестки издают вечером упоительный запах. Она была одета просто, может быть даже бедно, вся в черном, как одевается большая часть гризеток в вечернее время. Подошед ко мне, купальщица моя спустила на плечи мантилью, покрывавшую ее голову, и, при тусклом свете звезд, я увидел, что она невелика ростом, молода, хорошо сложена и с большими глазами. Я тотчас кинул сигару. Она поняла эту французскую внимательность и поспешила сказать мне, что любит запах табака и сама курит слабые papelitos. К счастию, папелитосы были у меня в кармане, и я предложил ей. Она соблаговолила взять одну. Мы закурили, разговорились, и проболтали так долго, что на набережной остались только я, да моя прекрасная купальщица. Я не счел неприличным предложить ей отправиться в неверию {Кофейня с ледником. В Испании, в каждой деревне найдете вы neveria.} покушать мороженого. Не долго боролась она с своей скромностью и приняла мое предложение, но прежде хотела знать, который час. Я тронул пружину моих часов с репетицией, и бой карманных часов, казалось, очень изумил ее. Какие изобретения у вас, господа иностранцы! Откуда вы родом, сеньор? Верно Англичанин {В Испании, каждый путешественник, который не носит с собой образчиков миткаля или шелковой материя, считается Англичанином, Inglesito. Точно также и за Востоке. В Халкиде, я имел честь быть известным под именем милорда Француза}.
   -- Француз и ваш покорнейший слуга. А вы, сударыня, конечно, здешняя?
   -- Нет.
   -- Так, по крайней мере, Анлалузянка? Это заметно по вашему приятному выговору.
   -- Если вы так хорошо различаете выговоры, то должны угадать, кто я такая.
   -- Я полагаю, вы из страны Иисуса, в двух шагах от рая.
   (Я слышал эту метафору, означающую Андалузию, от друга моего Франсиска Севилья, известного пикадора).
   -- А! Рай... здешние люди говорят, что он создан не для нас.
   -- Ну, так вы... -- я остановился, не смея сказать "Жидовка".
   -- Полноте, вы видите, я Цыганка; хотите, поворожу вам? Слыхали вы когда-нибудь про Карменситу? Это я.
   В то время, этому будет уж лет пятнадцать, я был такой басурман, что не попятился с испуга, видя подле себя ворожею. -- Хорошо! -- подумал я, -- на прошлой неделе, я ужинал с разбойником; сегодня пойду есть мороженое с служительницею дьявола. В путешествии надо все видеть. -- Я имел еще другое побуждение короче познакомиться с ней. К стыду своему, должен признаться, что, по выходе из училища, я убил несколько времени на изучение тайных знаний и даже не раз покушался вызвать духа тьмы. Хоть я давно вылечился от страсти к подобным изысканиям, но все суеверия имели еще для меня что-то заманчивое, и я радовался, что теперь представился случай узнать, до какой степени доведено искусство магии у Цыган.
   Болтая всякий вздор, вошли мы в кофейню и уселись за маленький столик, освещенный восковою свечою, горевшею в стеклянном шару. Тут на досуге мог я рассмотреть Цыганку, между тем, как почтенные люди, покушивая мороженое, вероятно, с крайним удивлением видели меня в таком обществе. Очень-сомнительно, чтоб Кармен была чистой цыганской породы; по крайней мере, она была далеко лучше всех Цыганок, каких я видал. Испанцы говорят, что та женщина красавица, которую можно определить посредством десяти прилагательных, так, чтоб каждое из них могло быть применено к трем частям ее особы. Например, она должна иметь три вещи -- черные глаза, ресницы, брови, и т. п. Хотите узнать остальное, читайте Брайтона. Моя Цыганка не могла претендовать на такие совершенства. Кожа ее, впрочем, совершенно гладкая, приближалась к цвету меди. Глаза косые, но разрез их быль чудесный: губы толстоваты, но хороши обрисованы, и за ними виднелись зубы белее миндалин без кожицы. Волосы черные с синеватым отливом, как крыло ворона, длинные, лоснистые. Чтоб не утомлять вас слишком плодовитым описанием, скажу коротко: с каждым недостатком соединялось в ней достоинство, которое от контраста, может быть, сильнее бросалось в глаза. Это была красота странная, дикая, фигура, которая сначала удивляла, но которой нельзя было забыт. Особенно глаза ее имели выражение вместе и сладострастное и жестокое, какого не встречал я ни в одном взгляде человеческом. Цыганский глаз -- волчий глаз, гласят немецкая поговорка, и это верно. Если вы не имеете возможности видеть волчий глаз, посмотрите на кошку, когда она подстерегает воробья.
   Разумеется, смешно было бы, если бы Цыганка стала мне ворожит в кофейне. Поэтому, я предложил проводить ее до ее дома; она согласилась без затруднения, но хотела опять прежде знать, сколько времени, и просила, чтоб пробили мои часы.
   -- А, да они золотые! -- сказала она, смотря на них с величайшим вниманием.
   Когда мы вышли из кофейни, была уже темная ночь; лавки большею частью заперты и улицы почти пусты. Мы прошли Гвадалквивирский Мост и на конце предместья остановились перед жалким домишком. Какой-то мальчик отворил нам дверь. Цыганка сказала ему несколько слов на языке, мне неизвестном, который, как узнал я после, был язык цыганский. Мальчик тотчас исчез, и мы остались в обширной комнате, которой вся мебель состояла из столика, двух табуретов и сундука. Видел я также кувшин с водой, груду апельсинов и пучок лука.
   Как скоро мы остались одни, Цыганка вытащила из сундука засаленные карты, магнит, высушенного хамелеона, и другие вещи. необходимые для ворожбы. Затем она велела мне сделать монетой крест на левой руке, и начались магические церемонии. Нет надобности говорить вам, что она насказала мне.
   К несчастию, уединенная беседа ваша скоро была расстроена. С шумом отворилась дверь, и мужчина, весь закутанный в черный плащ, вошел в комнату, ворча на Цыганку. Я не понимал, что он говорил, но по тону его голоса заметно было, что он сердит. Увидев его, Цыганка не обнаружила ни изумления, ни гнева: она побежала ему на встречу, и с чрезвычайною беглостию проговорила ему несколько фраз на таинственном языке, который я уже слышал. Из всего разговора я понял только слово payllo, часто повторившееся. Я знал, что Цыгане зовут так всех, кто не принадлежит к их племени. Предполагая, что речь идет обо мне, и в ожидании щекотливого объяснение схватился уже за ножку табурета и выжидал минуту, когда приличнее будет бросить его в голову незнакомца. Он грубо оттолкнул Цыганку и подошел ко мне; потом, отступив на шаг, сказал:
   -- Сеньор, это вы?
   Я посмотрел на него в свою очередь и узнал приятеля моего, дона Хозе. В эту минуту, я пожалел, что разбудил его в гостинице.
   -- А, это вы, любезнейший? -- сказал я так смело, как только мог -- вы вошли в такую минуту, когда Цыганка рассказывала мне очень интересные вещи.
   -- Опять принялась за свое! Но этому будет конец, -- сказал он сквозь зубы, устремив на нее суровый взгляд.
   Между тем, Цыганка продолжала что-то говорить ему на своем языке. Она постепенно одушевлялась. Глава ее наливалась кровью, становились страшными; она топала ногою. Видно было, что она уговаривала его сделать что-то, а он не хотел. О чем была речь, можно было догадаться, потому что Цыганка несколько раз быстро проводила рукой по своему горлу. Я полагал, что речь идет о том, как бы перерезать горло, и очень подозревал, что это горло именно -- мое.
   На весь этот поток красноречия дон Хозе отвечал несколько слов коротко и сухо. Тогда Цыганка бросила на него взгляд глубокого презрения: за тем, усевшись по-турецки в углу комнаты, взяла апельсин и начала есть.
   Дон Хозе взял меня за руку, отворил дверь и вывел на улицу. Шагов двести прошли мы в глубочайшем молчании. Потом, протянув руку вперед, он сказал:
   -- Идите все прямо, вы придете к мосту.
   Затем он отвернулся от меня и быстро удалился. Я воротился домой не совсем в веселом расположении духа. Раздеваясь, я заметил, что моих