Мармонтель Жан Франсуа
Прогулка

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Прогулка

"Вестник Европы", 1807 год, No 7

(Повесть из сочинений г-на Мармонтеля, найденных после смерти его и изданных в прошлом году.)

Часть первая.

   Госпожа Жоффрень была женщина очень умная; имела немного понятий и сии понятия были не обширны, но тщательно подобраны и расположены наилучшим образом; в голове ее также как и в доме, господствовал совершенный порядок; все было на своем месте и, так сказать, под рукою; во всем довольство без роскоши, не было ничего лишнего, но также не было ни в чем и недостатка. Всем известны доброта ее сердца, ее благодетельность, но благодетельность ее была управляема строгой осмотрительностью. Она почитала только тех людей, которые заслуживали почтение; никогда не переступала за черту благоразумия, никогда не омрачала чистоты нравов своих пятном порока. Теперь судите о привязанности ее к истинной, здравой философии, и об отвращении от мнимой.
   В один день она пригласила меня обедать в деревню. В коляске сидел с нами г. Меран, который умом своим и качествами очень много походил на любезную хозяйку; четвертый с нами был молодой путешественник, барон Флоцен, привезший к г-ж Жоффрень одобрительные о себе письма. Разговор начался тем, что хозяйка спросила путешественника, посещает ли он общества, свел ли знакомства? "Сударыня! -- отвечал Флоцен: Я редко бываю в обществах, о которых вы говорить изволите. С первого разу меня приняли учтиво, но холодно; спросили о некоторых ничего не значащих вещах, и так мало показали внимания ко мне, что я признал за нужное оставить их в покое, и решился посещать философов". Ничего нет приятнее -- сказала г-жа Жоффрень -- как находиться в обществе истинных философов! В Шатильйоне, куда мы теперь едем, часто собираются сии почтенные люди. Скажу вам однако для предосторожности, что в Париже многие обманщики и плуты величаются титлом философов. -- "Я нашел там одного истинного -- отвечал молодой человек: нашел такого, каких вы уважаете и думаю, что не ошибаюсь. Это знаменитый Клеант". -- Я не знаю его -- сказала г-жа Жоффрень. "И я также прибавил Меран; Клеантом назывался один греческий философ, живший перед сим за две тысячи лет, может быть, наш происходит от него по прямой линии".
   Путешественника спросили, где он видел своего философа? "В Кофейном доме -- отвечал барон -- где все оказывают ему отличное уважение, и где он при мне рассуждал весьма жарко. Я спросил его, в каком месте он преподает свое учение? --Там, где Сократ, отвечал он, то есть везде; любимые ученики мои пользуются особливыми уроками. Потом он дозволил мне придти к нему; удостоил меня своим посещением; полюбил меня и с тех пор часто проводить время со мною. Мы обедаем с глазу на глаз; друг мой охотник до хорошего вина; мы пьем вместе; возбудив дух свой и мысли, со стаканом в руке, он открывает мне новые тайны нравственности, тайны, неизвестные обыкновенным людям. Он дал мне слово, что через три месяца в голове моей не останется ни одного предрассудка, и что я узнаю глубокие истины, высокие правила". Остерегитесь -- сказал Меран: он обещает вам страшную суматоху; обмен, вам предлагаемый, может быть для вас весьма убыточен. -- "Обмен убыточен? возразил барон: убыточно отдать предрассудки и заблуждения за ясные правила, за неоспоримые истины?" -- Во-первых, надобно знать -- отвечал Меран -- что не все предрассудки суть заблуждения; во-вторых, не все заблуждения... Но это может завести очень далеко; а закон вежливости запрещает наскучать женщинам. -- "Не беспокойтесь обо мне -- сказала г-жа Жоффрень: я охотно слушаю умные разговоры". -- Извольте -- продолжал Меран. Тот ошибается, кто хочет, без всякой разборчивости, без исключения лишить все предрассудки той доверенности, которую имеют к ним с давних времен; они суть монеты, на которых напечатлено священное достоинство наших предков. Нельзя вообще сказать, чтобы сии монеты были худой пробы -- не во гнев господам новым знатокам, которые берутся переливать их. -- "Разве не дозволяется -- спросил молодой человек -- положить их на весы, бросить в плавильный горшок, чтоб узнать, чего они стоят?" -- Можно -- отвечал Меран, -- ежели весы верны и горшок чист; но я никак не могу положиться на господ алхимиков.
   "Пожалуйте изъясните нам, любезный друг -- спросила г-жа Жоффрень -- что такое разумеете вы под словом предрассудок?" -- Предрассудком называю мнение, которое принимает человек, не исследовав своим разумом; принимает, полагаясь на добрую совесть того, кто преподает ему оное. Я говорю здесь не о молве, не о слухах мгновенно исчезающих, но о мнениях давно принятых, и сохранившихся из рода в род по преданно; они суть плод мудрости времен прошедших, и наследство, ею нам оставленное; они суть не что иное, как выкладки, сделанные для удобности людей, которые или не умеют считать, или не имеют на то досужего времени. -- "Понимаю -- сказал Флоцен; но кто сделал сии выкладки?" -- Кто сделал? отвечал мудрец: время, которое лучше нас вычислять умеет. -- "Если выкладка верна -- сказал Флоцен; то поверка не уменьшит ее достоинства". -- Так -- отвечал Меран, ежели исследователь имеет потребные способности, ежели он принимается за дело с добрым намерением, ежели он одарен здравом разумом, ежели чужд всех заблуждений и пороков, ежели столько просвещен, столько надеется на самого себя, что может отважиться судить о разуме многих народов, об опытах веков. Но предположим, что вместо сего редкого человека всякий станет входить в исследования; каких увидим судей, каких испытателей общественного ума, законов учения веры, а особливо нравственности, которой почти все правила основаны на внутреннем чувстве, на тайных условиях целого общества? и легко ли, безопасно ли разбирать сии условия? -- "Без сомнения -- сказал путешественник, -- толпа народная не должна входить ни в какие исследования". -- Почему не должна? отвечал Меран; разве свобода рассуждать есть исключительное право? разве здравое суждение есть тоже, что астрономия или часовое мастерство, которые требуют предварительного учения? разве запрещено каждому почитать себя умным, как и другие? Ежели ваши мудрецы учат, что не исследовав не должно ничему верить; то по какой причине хотите вы, чтобы народ не смел рассуждать, но во всем полагался бы на суждение другого? -- "Очень справедливо -- сказал Флоцен; всякий человек имеет право усомниться, прежде нежели поверить; имеет право рассуждать, прежде нежели начнет действовать". -- Столько -- отвечал Меран -- сколько матрос имеет право рассуждать об искусстве кормщика и оборотах, которые велено ему делать; общество есть корабль, на котором мы находимся; у каждого своя должность: одни работают у руля, другие у парусов; все служат для общей пользы. Теперь смотрите, какое произошло бы смятение, какое бездействие, когда бы все взялись за кормило, и когда бы каждый стал поверять теорию движения, вместо того чтоб содействовать оному! -- "Это уже было бы излишество, злоупотребление свободы -- сказал Флоцен: но если б кто-нибудь, сидя на верхней палубе, заметил, что корабль идет худо, не должен ли он объявить о том?" -- Он должен уведомить о том кормщика или капитана, но без шума, чтобы не обеспокоить людей, на корабле находящихся. -- "Так вы не хотите, чтобы народ был просвещен?" Хочу, чтоб он был просвещен столько, сколько нужно для него; чтоб просвещали его с благоразумною осторожностью, с умеренностью; хочу, чтобы плод мудрости медленно прозябал в уме его, и не вдруг распускался; хочу, чтобы засевали зерна в уме его, а не садили бы готовых растений. Новые идеи, зрея медленно, не вредят уму; они порядочно, одна за другой, занимают в нем места свои: но когда вдруг множество их насильственно вытесняет прежние мнения, тогда неминуемо настает опустошение и пагуба; вот почему я думаю, что наставления времени лучше всего полезны для народа. Вообще люди очень худо знают то, чему научились очень скоро, и обыкновенно они знают очень много того, чему научились очень худо. Книги, например, портят здравый смысл народа; ибо он без разбора глотает и яд и целительный бальзам. Когда всякий умеет читать, тогда наиболее должно присматривать за сочинениями.
   "Вы изъяснили мне -- сказала г-жа Жоффрень -- для чего просвещение, падающее в виде росы, я всегда предпочитала тому, которое льется потоками". -- Друг наш господин Фонтенель -- продолжал Меран -- сказал однажды, то имея в руке своей все истины, он не открыл бы ее. Спросив его, согласился ли бы он разгибать пальцы медленно один после другого, я увидел из лица его, что он сделал бы это не иначе, как с великой осторожностью. Вот человек, который совершенно знает людей. Истины бывают полезны в изустное время, в известном месте; некоторые из них в руках народа были бы столько опасны, сколько бритва в руках младенца. Каждому человеку нужны знания, соответствующие его состоянии, так точно, как ремесленнику нужны орудия, приличные его упражнению. Будьте уверены, что и относительно правил поведения, всем нам общих, господа новые мудрецы не менее ошибаются, и почти всегда. В обществе, как на корабле, не может быть никакого порядка, если все не будут действовать вместе с общего согласия; а чтобы действовать с общего согласия, потребны знаки всем известные, с которыми каждый должен соображаться. -- "Потому что -- сказала г-жа Жоффрень -- я всегда желала, чтобы метафизика не мешалась в наше поведение. В самом деле, что было бы с нами, если б всякий раз надлежало доискиваться первоначальных правил истины и мудрости? Люди вечно оставались бы в школе, и прежнее учение ни к чему бы не служило". Что ж делать -- возразил Флоцен -- если люди прежде научены худо! -- "Худо или хорошо -- отвечала г-жа Жоффрень -- но лучше оставить свет в прежнем порядке, нежели каждому дозволить все переиначивать по-своему. Свет безрассуден, прихотлив; однако это не мешает людям верить бытию добра, справедливости и благопристойности -- а в том главное дело. Я не вхожу в исследования; соображаюсь со мнениями, с обычаями, и делаю это более по склонности, нежели по разуму. Когда философ требует, чтобы я оставила какое-нибудь заблуждение тогда вспоминаю о садовнике, который захотел выгнать одного зайца, и вытравил сад свой. Кто уверит меня, что мудрец, преподающей мне новые правила, в самом деле человек весьма умный, не легкомысленный, не обманщик? Высокоумие, не есть ли порок опаснейший, которым заражены многие люди? гордость не есть ли болезнь опаснейшая, неизлечимая? Вы не можете поверить, сколько суетных голов пленилось намерением исправить своих современников, сколько людей, соблазнившихся заразительным тщеславием, решилось вводить новости! Потому-то многие не верят им, и подобно мне, лучше хотят соображаться со внутренним своим чувством, нежели с чужою системою. Скажу вам еще, что в свете кто чаще кричит о приличностях, обязанностях, тот старается не столько исполнять свои должности, сколько изобретать извинения, что их не исполняет". -- Ваша правда, сударыня -- сказал Меран: нравоучение в этом походит на тяжебная дела; в стряпчих трудно найти искренность. Но возвратимся к нашему стаду; я говорю, что для народа нужны мнения, которые удерживали бы его в повиновении пастырю, иначе стадо разбежится; а когда все рассыплются в разные стороны... -- "Тогда погибли нивы!" сказала г-жа Жоффрень. -- Погибли и овцы! прибавил мудрец.
   "Понимаю -- сказал Флоцен; для черни законы и мнения, приемлемые без исследования, должны быть непременным правилом поведения, а особливо, что касается до дел общественных. Но неужели вы запретите человеку, удалившемуся от народной толпы, просвещенному испытателю истины, неужели запретите в тихом уединений рассматривать мнения народные?" -- В тихом уединении -- отвечал Меран -- пускай рассматривает; ошибка его не сделает большего вреда. -- "Если он в предрассудках народных найдет важное заблуждение, если у него будет готова спасительная истина, что прикажете делать ему?" -- Во-первых, не доверять самому себе; ибо можно утвердительно сказать, что истина его прежде многим уже была известна, и что свет принял бы ее, когда бы нашел для себя полезною, уже пятьдесят лет я наблюдаю успехи разума человеческого; много сделано открытий в физике, в химии, в механике, даже в метафизике; но какие новые истины найдены в политике, в морали, и какие отвергнуты заблуждения, мне неизвестно. Невежеству прилично присваивать себе изобретательность; часто и тщеславие подвергается той же слабости. Итак, удивительно ли, что мы каждый день слышим о новых открытиях, которые за тысячу лет прежде были известны и брошены! Более же всего советую изобретателю прилежно рассмотреть, какому миру принадлежит новая его истина, нашему, или другому какому-нибудь, например мечтательному, или созданному по особливому начертанию; ибо если она чудна нам, то мы не можем почитать ее истиною. Надобно, чтобы истина годилась для нашего мира, чтобы сообразна была с вашими обстоятельствами, чтобы удовлетворяла наши нужды. Добро есть ее существенное отличие; но добра совершенного нет в природе; хорошее в одно время, в одном месте, при одних обстоятельствах, не может быть хорошим во всякое время, во всех местах, при всех обстоятельствах; следственно самая истина может сделаться ложью, и наоборот ложь истиною. В математических вычислениях предполагается точка без пространства, черта без толстоты, наблюдается верность в количестве, точность в мере, правильность в форме; но не приемлется в рассмотрение ни различная плотность тел, ни случайны изменения жидкости, в которой тела движутся; ни препятствия, которые дают движению другое направление. Что ж выходит, когда после умозрительных предположений приступают к делу? Самые точные вычисления под пером математика, самые верные решения сказываются ложными под снарядом механика. Точно то же бывает в политике и в морали: особенные случаи почти всегда не сходствуют с общими предположениями; прекрасное умозаключение часто никуда не годится на деле. Следственно лучше всего держаться пользы; ибо добро, не будучи истиною, заменяет ее собою; но ничто его заменить не может, кроме очевидной истины, которой само добро должно уступить преимущество.
   "Ваши слова -- сказала, г-жа Жоффрень -- несколько темны; нельзя ли объяснишь примером?" -- Вот он -- отвечал Меран. -- Первые должности человека, говорит Цицерон, состоят в любви к бога и бессмертным, вторые в любви к отечеству, третьи в любви к родителям. Учреждая большое общество, не знаю можно ли найти для человеческих деяний пружины, которые были бы прочнее и лучше сих первоначальных должностей; но предложите их на рассмотрение мнимым мудрецам: эпикуреец скажет вам, что боги выдуманы людьми; всемирный гражданин скажет, что отечество там, где хорошо жить; натуралист скажет, что животное забывает родителей, когда они сделаются для него не надобны; и каждый из сих господ приведет пышные доказательства. Положим на час, что умствования их были бы убедительны, что их ничем опровергнуть не можно; что вышло бы из того? родились бы пагубные мнения, которые общими силами надлежало бы истребить, уничтожьте сии три народные предрассудка -- и вы разрушите твердые подпоры гражданского порядка, разорвете внутренние связи государственные, подроете основание, на котором утверждено общество. Таким образом, можно было бы нападать на все принятые мнения; вера, благонравие, правление -- все погибнет, если дать волю нашим алхимикам испытывать оные в своих горнилах. Самое чистое золото выйдет парами. -- "Что касается до любви к отечеству, до повиновения родителям -- сказал Флоцен -- это священные обязанности, которые вечно будут ненарушимы; философия велит исполнять их в точности; но Цицерон сам признался бы, что не веровал в бессмертных богов, я думаю, что сей предрассудок принадлежит к числу тех, от которых мудрец может себя уволить".
   При сих словах г-жа Жоффрень хотела прекратить спор. "Не бойтесь ничего, сударыня -- сказал Меран; постараюсь защитить истины, вам любезные. Позвольте немного отдохнуть; видите, что г. барон Флоцен не дает мне свободной минуты дух перевести".

Часть вторая.

   "Чтобы понять -- продолжал Меран помолчав немного -- как заблуждение может быть совместно с истиною, по причине сходства с нею, и даже может заменять ее, предположим что в стране, где люди не имели еще понятия об истинной вере, поэты-философы населили бы небо выдуманными богами, несколько благонравнейшими тех, которых почитали древние; предположим, что судьбе подчинили бы они богов-защитников, для охранения добрых людей, -- богов справедливых и страшных, для обуздания злодеев, -- богов присущих сельским работам, для ободрения и награждения людей трудолюбивых, -- а особливо богов сострадательных, для утешения несчастных и для облегчения бремени настоящих бедствий надеждою будущего благополучия; предположим, что бог силы и могущества был бы всегда мудрым и справедливым; что богиня красоты была бы вместе и богинею целомудрия; что невинность была бы всегдашнею спутницею забав и юности; что любовь, прелесть и чистосердечие составляли бы свиту целомудренного Гимена, что вместо богов бесчинных, которые гонялись за сельскими Нимфами были бы выдуманы боги покровители сел, мстители угнетаемой невинности; словом, предположим, что небо, преисподняя, воздух, вода, земля, стихии, времена года, представляли бы людям полезные примеры под символическими знаками, и вместо баснословных соблазнов на жертвенниках были бы видимы нравоучительны истины, образцы благости, правоты, добродетели: думаете, ли, что иносказательные выдумки не заслуживали бы почтения мудрецов? думаете ли, что неизъяснимая случайность Демокритовых атомов, непонятное учение Фалеса были бы лучше сего баснословия? Народ любит предметы, чувствами постигаемые. Когда истина сокрыта, или когда истина не может привлекать к себе внимание народа; тогда полезно предлагать ему выдумки, споспешествующие назиданию общественного блага.
   "Соглашаюсь, что языческое баснословие не было таким, каким я предположил его; все пороки, все злодеяния могли быть им оправдываемы. Поэты, думаю о точности эмблем своих, упустили из виду, сколь опасны сии эмблемы для благонравия. Но каким образом мудрецы и законодатели исправляли ошибки поэтов? Они не уничтожили прежнего богослужения; ибо знали, что здание сие в минуту падения производит величайшие бедствия. Если б можно было в одно мгновение разрушить оное, как волшебница движением своего жезла уничтожает великолепные чертоги; тогда осталась бы дикая пустыня, в которой немедленно расплодились бы ядовитые гады, кровожадные чудовища. Потому-то мудрецы с величайшей осторожностью покрывали тенью только ту сторону баснословия, которая была опасна для нравственности; но оставили для народа то, что было достойно почтения.
   "Рассмотрите их жизнь: всегда и везде они уважали мнения, ежели не за истину в них содержащуюся, то за добро, за пользу, приносимую ими обществу. Цицерон, надеясь на скромность своего сына, откровенно говорит с ним о Судьбе; однако не пропведует римлянам, чтобы они не страшились непостоянной Фортуны. Гораций написал, что сия богиня по своему произволу то возносит, то унижает людей и царства, что она торжество победы превращает в обряд погребения, что заставляет трепетать тиранов, и сие мнение было весьма полезно; оно предохраняло несчастных от уныния, счастливых от гордости, чернь от исступления при удачах, от пагубного отчаяния и бедствия. Великий человек, стечением обстоятельств обвиняемый за какое-нибудь происшествие, не зависевшее от его распоряжения, мог бы пострадать невинно; народ верит всемогуществу фортуны и молчит. Таким образом, пока истина еще не открыта, мнение управляет народом; ибо надобно, чтоб он был управляем так или иначе. Ежели заблуждение ведет к той же цели, к которой истина, то первое служит вместо последней, тем более, что имеет драгоценные свойства самой истины -- добро и пользу".
   Признаться ли вам? -- сказал Флоцен: мне весьма неприятно, что вы хвалите заблуждение, и хотите, чтобы оно заменяло собою священную истину. -- "А мне очень приятно -- отвечал Меран что вы так горячо вступаетесь за истину; ибо я жил для нее одной, и теперь, при старости моей, ищу ее с постоянной неутомимостью. Она есть единственный предмет трудов моих; смело могу нахвалиться, что в любви и почтении к истине не уступаю никому в свете; не люди так сотворены, что по различию отношений между ними, добро иногда может быть злом, и наоборот. Вы согласитесь, нельзя утвердительно сказать, по крайней мере в наше время, что все жены целомудренны, что все мужья верны, что все матери добродетельны, что все отцы добры, что все судьи некорыстолюбивы; укажите же, не должно ли желать, для общественного порядка чтобы каждый имел хорошее мнение о жене своей о муже, о судьях, о родителях? Множество найти можно подобных примеров. Истина, сударь у есть напиток превосходный; надобно только держать ее в чистом сосуде, иначе она испортится и сделается ядом".
   Мой философ -- сказал Флоцен -- не принимает никаких исключений. Он говорит, что для человеческого разума есть только два состояния -- уверенность в очевидной истине и сомнение. Все, более или менее вероятное, принадлежит ко мнениям, не стоящим никакого уважения. Он говорит, нет лучшего способа просветиться, как забыть народные предрассудки, забыть общественные условия, и возвратиться к природе, к мудрым законам внутреннего побуждения.
   "Знаю -- отвечал Меран -- что это любимая система новейших нравоучителей; но знаю также, что она есть сбор ложных умозаключений, неисчерпаемый источник заблуждения. Не спорю, что голос природы есть самый лучший наставник для того, кто внимательно слушает его и разумеет; надобно только заставить молчать страсти, когда говорит природа -- а этого не делают. Прежде нежели требуют у нее совета, она уже приведена в заблуждение, и говорит, подобно отголоску, то, что говорить ее заставляют, а очень часто -- ужасные нелепости. Из тысячи примеров, виденных мною, расскажу вам один, который еще в молодые лета сделал на сердце моем сильное впечатление, и который остался у меня в памяти". -- Г-жа Жоффрень стала слушать с большим вниманием; она любила повести.
   "У нас в Безере -- продолжал Меран -- жил человек, который, желая все подводить под законы природы, учил детей своих презирать общественные мнения и руководствоваться разумом чистым, не зараженным предрассудками. Имея сердце несравненно лучшее ума, он, впрочем без намерения, хорошими примерами своего поведения исправлял погрешности наставлений, и долго не мог приметить, сколь пагубны были правила, коими напитал детей своих. Наступило время страстей и независимости; дети не дали покою отцу до тех пор, пока он не снял, с, них родительской власти. Все три сыновья тотчас женились по своей воле; поступок их был сообразен с законом природы; ибо животные понимаются по склонности, и не спрашивают ничьего дозволения. Дикие точно так же заключают брачные союзы, говорили дети -- и отец не мог противоречить.
   "Тотчас после женитьбы они потребовали верного отчета в материнском наследстве; ибо как в числе несовершенств общежития находится принадлежность имений и приобретение по праву наследства, то почему же каждому в свою очередь не пользоваться сим беззаконным установлением? Отец просил, чтобы уступили ему часть приданого; незадолго перед тем он совершенно разорился от тяжбы, которая по естественному праву долженствовала бы решиться в его пользу, но которой законы общественные не одобряли. Дети оставили ему самую малую часть имущества, только для предотвращения голодной смерти -- и думали, что оказали великую милость. Тщетно старик напоминал, что дал им жизнь, что заботился о них в младенческие лета, что расточал для них свои благодеяния, что любил их с горячностью. Они его выслушав хладнокровно, спрашивали один у другого: не то же ли делают дикие животные для детей своих? Лев, медведь, тигр, упрекают ли детей, что дали им жизнь, что питали их и защищали? Какое он право имеет требовать от нас благодарности? Разве он по любви к нам подарил нас жизнью? Разве мы не можем свободно наслаждаться выгодами жизни, когда дошла до нас очередь? Разве он не ведает, что должность повиновения, по закону самой природы, оканчивается вместе с младенчеством, и что после сего срока всякий должен помышлять сам о себе?"
   Вы меня в ужас приводите -- сказала г-жа Жоффрень. -- "Вот до чего доводит -- продолжал мудрец -- небрежение об установлениях общественных, и прекрасное слияние законов природы животных и человека! Между тем как несчастный, оставленный старик изнемогал под бременем нищеты, старший сын его, предавшийся постыдному распутству, и лишившийся всего имения в шайке бесчестных игроков, признал выгодным взяться за их ремесло, для поправления своего состояния. Он был уличен в плутовстве, и получил жестокий выговор. Не желая более подвергаться строгости законов, и проклиная неравенство в разделе имуществ, которые по естественному закону равно принадлежат каждому, он решился пользоваться правами своими в лесу, то есть начал грабить путешественников -- и понес достойное наказание с шайкою подобных себе нравоучителей.
   Дочь старика, вышедши за одного мужчину, которого, как ей казалось, сперва любила, и который скоро наскучил ей, вспомнила правило, что вечное обязательство противно здравому разуму, и что право естественной свободы ничем не ограничено, не имея способа явно расторгнуть узел брака, по законам гражданским не расторгаемый, решилась делать все то, что, как она говорила, сама природа предписывает существу слабому, угнетаемому лишенному свободы; хитрость вооружилась против силы, нарушила клятву супружеской верности, сердцем ее презираемую; наконец, пользуясь правом естественной неотъемлемой свободы, и беспрестанно меняя предметы невинных своих наслаждении, до того довела себя, что ее посадили за железную решетку. Негодуя на мучителей своих, она бежала из монастыря, приехала в Париж и поселилась в обиталищ нимф веселия. Цвет юности увял преждевременно и несчастная окончила бедственную жизнь свою в позорном убежище скорби и раскаяния.
   Другой сын, соображаясь с законом естественного равенства, взял за себя женщину низкого состояния и притом такую, которая чужда была всех предрассудков, дражайшая половина сия думала, что ласки ее суть блага, но праву естественному равно принадлежащие каждому; как думала, так и поступала. Муж скоро ощутил следствия сей достохвальной щедрости и начал жаловаться, почтенная супруга, забрав лучшие пожитки его, тихонько отправилась в Марсель к одному матросу, прежнему своему любовнику.
   Отец, видя семейство свое в поношении, изнемогая под бременем нищеты, стыда и терзаний, лишился разума. В припадках бешенства, он -- по-видимому, желая терпеть наказание за свое безрассудство -- бил себя в грудь и по лицу; простирал к нам руки и взором требовал! прощения, сострадания. В спокойные минуты я внимательно замечал его поступки и ловил мысли, которые вырывались из глубины сердца.
   "Ах! говорил он мне -- мои дети? Что вы сделали с ними? У меня нет детей! Я, так, я сам... Но я за то наказан, уведомьте их, что я наказан; скажите им, что я отец их. Несчастный отец! Он обманул их; но он любил их нежно. Так, он был для них добрый отец; но он лишился детей своих. Смотрите, как они ограбили меня! Дети ограбили меня! Скажите, что я прощаю их. Но где они? В пропасти! Поведите меня к пропасти. Я вырыл ее. Так, я вырыл ее собственными руками. Сжальтесь надо мною! Бедная голова моя расстроилась, знаю; но я не теперь сошел с ума. Ах! Я был сумасшедшим еще тогда, когда почитал себя мудрецом".
   Очень легко испортить нравственность ложными умствованиями -- сказал Флоцен; но разве истинная мудрость не имеет способов исправлять ее, разве добродетель страшится взоров, здравого разума? -- "Да где этот здравый разум? -- спросил Меран: не у софистов ли, которые думают, что нравственность очищается их тонкими умствованиями? Надобно ли подчинять хладной метафизике общественные привычки и душевные чувства, надобно ли строго разбирать нравственные истины, живучи среди народа, которого здравой смысл удобно помрачается, и которого добрые расположения удобно превращаются в худые? Смело уверяю, что заставить человека отыскивать причины врожденных склонностей и развращать его -- есть одно и то же. Хорошо, когда исследования не испортят в нем внутреннего побуждения к добру; но если, сомневаясь во всем, он привыкнет быть нерешительным в минуты расположения к добру, к справедливости, то сердце его сделается лабиринтом без проводника, без нити".
   Но Пифагор сказал, -- возразил Флоцен: когда сомневаешься, удержись. Это правило самой мудрости. -- "Правда -- отвечал Меран, однако надобно хорошо понимать его; ибо удержаться часто значит то же, что решиться. Когда, увидев утопающего человека, начну рассуждать, должно ли помочь ему; он между тем утонет. Но всего хуже, что при сомнении разума нередко страсть заставляет решиться. Частная польза гражданина легко может обойтись без философического решения, которое скептика ведет к своевольству. Нравственность погибнет, когда сделаем ее сомнительною, когда станем добираться до начал ее; ибо в законах, во нравах, в учении, в справедливости и честности, может быть, нельзя найти ни одного положения, которое устояло бы против хитростей скептика, вооруженного софизмами. Человек, одаренный острым умом, но скрывающий злое намерение, удобно может поколебать все права, все обязанности пред глазами обыкновенного разума. Если отвергнуть принятые мнения, постановленные правила, внутреннее сознание истины; то на чем будет утверждено общественное благонравие? на чем будет утверждена честность народная?"
   Клеант ни во что ставит внутреннее сознание истины -- сказал Флоцен, он спрашивает, может ли назваться истиною то, чему разум противоречит!? "Спросите его самого -- отвечал Меран -- разум ли уверил его, что существуют тела, которые вокруг себя видит? разум ли уверил его, что существует собственное его тело? Спросите его, что он отвечал умствователям, которые доказывали, что все есть только призрак, сновидение? Но кто в самом деле, имея здравый ум и говоря чистосердечно, кто может сомневаться в существовали собственных глаз своих и лучей света?
   "Таким же образом оспаривают у человека свободу воли; таким же образом заставляют разум молчать, утверждая, что как он сам, так и все в природе покорено закону необходимости: несмотря на то, все люди, и самые фаталисты действуют, будучи совершенно уверены, что, действуют свободно, и что воля их ничем не связана. Все правила поведения, все законы, все впечатления -- почтение и презрение, похвала и ругательство, чувство дружбы, благодарности, оскорбления все