Марков Евгений Львович
У казаков. Новороссийск и его область

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Главы из книги "Россия в Средней Азии".

   ГЛАВЫ ИЗ КНИГИ "РОССИЯ В СРЕДНЕЙ АЗИИ. Очерки путешествий по Закавказью, Туркмении, Бухаре, Самаркандской, Ташкентской и Ферганской областям, Каспийскому морю и Волге". В 2 т. и 6 ч. СПб.: Тип. М.М. Стасюлевича. 1901. Том 1. Главы I и II.
   

I.
У КАЗАКОВ

   Мы едем на встречу солнцу, на встречу весне. Грязи и холода кончились. Кончились с ними и хлебные поля. Проснулись утром, -- и видим себя уже не в царстве хлеба, а в царстве камня. Горный кряж провожает нас все время по правому берегу реки. Это все -- сильно пропеченный глинистый сланец, сверкающий своими изломами и перевернувший чуть не отвесно свои слои, правильные и многочисленные, как листы гигантской книги. Сначала река Глубокая, потом и Северный Донец. Переезжают его между станциями Глубокой и Каменскою. Тут уже страна рудников, страна угля и железа, новая Россия, неведомая еще так недавно самим русским. Все это, можно сказать, возникло на днях. То и дело видишь новые поселки, беспорядочно раскинутые по скатам холмов, приютившиеся у подножия всех их питающего каменного кряжа. "Не о хлебе едином будет жив человек!". В простодушное евангельское время заменить хлеб камнем казалось злою насмешкою, а в наши зломудрые дни камень, сплошь да рядом, кормит человека лучше хлеба. Земля тут уже не черная, а какая-то разноцветная, глинистая, каменистая. И названия поселков характерные: "Каменка", "Шахтная", "Горная". Черные трубы заводов на каждом шагу, да и домики уже цивилизованные, с тесовыми и железными крышами, а не с наивными соломенными или камышовыми, как любит городить степной хохол. Они не великорусские, не малороссийские, без всякого типа. Каждый старается стать поодаль от соседа и словно ищет чего-то кругом себя в потайку от всех, за свой собственный страх и в свою личную прибыль. Ничего похожего на добродушные хохлацкие слободы, где все тонет в общей жизни села, и где без громады никто шагу не делает. Эгоизм промысла, дух коммерции -- разбросал во все стороны эти наскоро сбитые жилья, как горсть брошенного гороха.
   Каждая законченная труба, каждый дворик оплевали себя кругом кучами черного угля. От угля тут деться некуда. В воздухе уголь, на земле уголь, в вагонах уголь, в громадных складах -- уголь или такая же черная железная руда.
   Со станции "Шахтной" идет железная дорога в Грушевку, коренное гнездо донецкого угля. А над этими кучами и ямами нового времени, над этими раскопками корысти, хмурясь на высоком темени берегового кряжа, давно уже тянутся непрерывною чередою могильные курганы неведомых племен... На каждом крутом обрыве, на каждом выдающемся мысу вырезаются издали эти курганы и городища. Многолюдная жизнь должна была гнездиться там в старину, на этой природной "защитной черте", за которою древняя Европа, уже начинавшая оседать на своих пажитях, старалась отбиваться от кочевников древней Азии, подвижных и губительных, как пески пустыни...
   Недаром Дон считался у римлян и греков рубежом Азии и Европы, настоящею рекою кочевников.
   Новочеркасск стоить на Аксае, хотя и считается столицею стороны Дона. Железная дорога огибает его кругом, у подножия крутого берега. Из окон вагона казацкая столица кажется не городом, а огромною слободою. Зеленые скаты высокого берега покрыты везде, куда хватает глаз, бесчисленными крошечными домиками в два и три окошечка; и все эти тысячи домиков желтые, точно тучи желтых гусенят вдруг залили собою берега реки. Пятиглавый собор без стиля и вкуса стоит посреди этой желтой слободы, и к нему ведет от реки прямо в гору, широкая, как выгон, улица, на половине которой ни к селу, ни к городу сиротливо торчат посередке совсем тут ненужные триумфальные ворота самого казенного вида.

*

   От самого Новочеркасска и до Ростова, на пространстве 30-ти верст, мы любуемся еще не вобравшимся в берега разливом Дона, который тут сливается с Аксаем. Нынешнюю зиму снегов было мало, и разлив поэтому значительно меньше обыкновенного, но все-таки и он принял подобие маленького моря, подмывает насыпи железной дороги, заливает надалеко равнины и острова. Везде устроены временные пристани для сообщения с залитыми селениями, и барки с парусами и без парусов перекрещивают помаленьку это самозванное море. Через широкую гладь разлива видны вдали, несмотря на тридцативерстное расстояние, туманные силуэты ростовских церквей.
   От станции Аксай начинается настоящий Дон. Аксай -- хорошенький городок при впадении в Дон Аксая. Южное солнце здесь уже дает себя чувствовать. Зеленая травка уже сплошь выстлала тут степи и макушки горного кряжа, хотя белая полоса снегового завала еще продолжает провожать нас вдоль рельсов, будто труп убитого чудовища.
   Дорога немилосердно кружит, следуя изгибам реки, так что тридцать верст по прямой линии, наверное, обратились бы в 20-ть. У станции Горной, мы с большой радостью увидели довольно большой лес, насажденный стараниями Донского войска. Тут еще три-четыре тысячи десятин: в разных местах области, говорили нам, насажено теперь лесу до 40.000 десятин. Уверяют, что главным виновником этого прекрасного дела -- лесничий Т., большой знаток лесоводства, умеющий разводить дерево и дешево, и удачно. Во всяком случае нельзя выдумать ничего умнее и нужнее для этого безлесного края.
   На другой станции -- Персиановке -- только что отстроено сельско-хозяйственное училище. Здания просторные и новые, но кругом -- не былинки! Даже в сырой весенний день солнцепек в этой открытой степи кажется невыносимым. Вот бы где кстати развести такой же тенистый лес, как в Горной! Впрочем, недалеко от училища -- очень удобно устроенный кадетский лагерь, с хорошенькою церквочкою в русском стиле, и там видны молодые посадки.
   Меня вообще удивило, что мы так мало встречаем садов и виноградников в этой стране донских вин и донского винограда, заваливающих обыкновенно рынки черноземной России...

*

   Хотя я и не в первый раз в Ростове, но все-таки мы взяли извозчика и отправились его осматривать. Широкие улицы Ростова теперь обсажены деревьями в подражание Одессе, его торговой сопернице. Много новых домов красивой архитектуры, товарными складами кишит каждый уголок. Но меня больше всего интересовало посмотреть на памятник, воздвигнутый Ростовом Царю-Освободителю. Он стоит перед собором на маленькой площади. Фигура Александра 2-го полна серьезного величия и веры в свое дело; бронзовая порфира широкими складками ниспадает с высокого постамента, и вам кажется, что царь шествует к двери храма -- испросить благословение Божие на свой великий исторический подвиг.
   Ростов, Астрахань, Самара, Одесса -- один за другим увековечивают прекрасными монументами славное имя Царя-Освободителя, пристыживая своим честным почином и Москву-матушку, "сердце России", и Питер-батюшку, эту чересчур уже умную голову ее.
   Возмутительно-несправедливое отношение влиятельной части нашего общества и прессы к деяниям прошлого царствования не заставило их присоединиться к ликующему сонму его озлобленных противников.

*

   Проснулись мы недалеко от Екатеринодара. Совсем другой воздух, мягкий, летний, южный, дышит вам в лицо. Молодая зелень везде кругом; екатеринодарские сады облиты белыми цветами; цветут абрикосы, черешни, груши, и кругом их медовый аромат. В Екатеринодаре, степной столице былого запорожского казачества, казацкие типы, казацкие сцены. Все папахи, кинжалы, патроны... Всадник на каждом шагу, как законное обычное явление. Он весь надвинулся к шее коня, туго затянув поводья и, задрав вверх оскаленную голову своего кабардинца, который сердито чеканит копытами землю, выставив вперед свой характерный и сильный кадык.
   Екатеринодар пробудил во мне трогательные воспоминания. Я прожил в нем некогда, когда был гораздо моложе, несколько памятных месяцев. Тогда он был не тот! Тогда еще не было в нем ни мощеных улиц, не настоящих городских домов, ни заправских магазинов. Даже казенные здания строились турлучные, из камыша и глины, как в любой приднепровской слободе, тенистые дубовые рощи наполняли собою дворы и осеняли вечные болота пустынных улиц, окаймленных вместо домов, спрятавшихся в глубине садов, бесконечными заборами. Хороший тенистый лесок был тогда областной город Екатеринодар! На главной его "Красной" улице, против самого дома атамана, по тогдашнему шуточному преданию, утонул верховой казак с пикою, и беднягу могли отыскать только по торчавшему из грязи кончику пики. Таковы были не особенно еще давно екатеринодарские хляби.
   Я еще собственными глазами видел, как разодетые на бал дамы всходили по лесенкам в мажары и, усевшись там на скамеечках с довольно рискованно подобранными платьями, потихоньку плыли себе на волах через омуты грязи к зале собрания. Деревянные мокроступы на высочайших подставках можно было встретить тогда во всяком доме, а мужчина не смел сделать шагу по улице без сапогов по колена.
   Вот и этого величественного собора с большим куполом тогда еще не было. Он тогда переживал только эпоху своего никогда не кончавшегося начинанья, своего периодического сооружения и разрушения, нисколько, по-видимому, не стеснявшего его строителей, и представлялся мне скорее вечно неосуществимою угрозою собора, чем действительным собором. И вот, однако же, чудо совершилось, и нескончаемый собор все ж таки кончен! Как, значит, переменились времена. Tempora mutantur et nos mutamur in illis. Я впрочем не столько радуюсь этому новому произведению архитектуры, сколько скорблю об уничтожении моего незабвенного приятеля -- старого собора. То был неподдельно казацкий, несомненно запорожский собор, каких уже мы теперь нигде не увидим. Казаки срубили его из собственных огромных дубов, собственными топорами, по собственному своему плану, без всякого участия архитекторов и чиновников. Оттого, может быть, он и прожил такое незаконно длинное число лет и, конечно, прожил бы еще добрую сотню лет, если бы, по архитектурным уставам, его не следовало упразднить силою, как имевшего неблагоразумие стоять слишком уж долго и слишком уж крепко. В этом многоярусном соборе, составленном из трех уступчатых венцами срубленных башен почти равной высоты, не было, говорят, ни одного железного гвоздя.
   Я еще застал собор среди земляной крепости, на валах которой стояли пушки и ходили часовые. Все-таки это пахло несколько казачеством и соседством с черкесами. Старый исторический собор извели, а вот старого исторического врага города Екатеринодара, более губительного для его жителей, чем все черкесы вместе, -- болото Карасун, питающее день и ночь екатеринодарское население своими лихорадочными миазмами, извести до сих пор не ухитрились. Каких проектов ни подавалось по этому поводу, сколько денег ни тратилось на сточные каналы, на засыпку -- и все-таки злой дух Екатеринодара продолжает, хотя частью и засыпанный, лежать на его плечах.

*

   Мне кажется, и люди Екатеринодара уже не те, каких я знал. То было своего рода первобытное человечество: огромного роста, огромной силы, огромного аппетита. Народ такой громоздкий, громко говоривший, громко двигавшийся, что хилому исчадию цивилизации с ним делалось как-то неловко. Будто залез в болото к каким-то чудовищным левиафанам, которые ворочаются там в своей родной грязи и того и гляди раздавят незаметно тебя, совсем не подходящего им гостя... Я, конечно, не экзаменовал почтенных войсковых старшин ни из грамматики, ни из арифметики, но по непосредственности и непочатой цельности их миросозерцания никто не в праве был заподозрить их хотя бы в отдаленных сношениях с грамотою и письмом... Ели они уму непостижимо, пили -- еще непостижимее, и кроме горилки, карт и охоты, не признавали радостей жизни...
   Да! тогда было не то время, не те люди, да и я сам был тогда не тот!..
   Теперь казацкая столица -- город, как город! Большая часть улиц помощена, 60.000 жителей, и всякие учреждения, как следует в губернском городе! И женские гимназии, и школы, и библиотеки; была даже классическая гимназия, да вдруг как-то сплыла, не по двору пришлась панам-казачеству. В мое время гимназии еще не было в Екатеринодаре, а она благоразумно пристроилась себе на морском берегу в городе Ейске, поближе к европейской цивилизации, подальше от черкесских гор и черкесских взглядов. Потом, однако, ее перевели в Екатеринодар, справедливо рассчитывая, что столице казачества не удобно быть без учебного заведения. Там она благополучно просуществовала до 1-го июля 1890 г., как вдруг, как гром не из тучи, упал ей на голову приказ начальства: "Гимназии больше не быть!". Ученики, разъехавшиеся на вакации, в полном неведении ожидавшей их катастрофы, возвратясь, уже не нашли больше своего за-ведения. Екатеринодарцы были поражены такою неожиданною быстротою и решительностью, особенно родители. Причин для закрытия не было никаких, кроме желания казацких заправил, вполне, конечно, естественного, иметь, вместо гимназии, кадетский корпус. Закрытия гимназии они достигли очень скоро, но открытия корпуса все-таки не дождались, да, кажется, и надежды не получили. Правительство предпочитает воспитывать юных казачат в различных корпусах русских губерний, чем создавать для них особый местный корпус, может быть, не желая поощрять специальных казачьих традиций. Хотя город и открыл потом гимназию на свои средства, но уже далеко не так прочно устроенную, так как при небольших средствах города существование ее ежедневно подвергается роковому вопросу: быть или не быть?
   Надо сказать, впрочем, что в Кубанской области казачество в последнее время стало далеко не единственными элементом. Тут идет в последнее время мало заметная постороннему глазу, но, тем не менее, ожесточенная борьба между так называемыми иногородними и казаками, о которой мне передавали некоторые подробности, быть может, впрочем, пристрастные и односторонние, некоторые местные жители. "Иногородние" -- это трудовое пришлое население области, земледельцы, промышленники, ремесленники, торговцы. Казачество -- это военное рыцарство своего рода, привыкшее проводить время на коне, на войне, в дальних походах и службах. Многие из них еще не привыкли и не хотят работать. Земли у них сравнительно много, и они давно уже стали раздавать ее внаймы русским мужичкам, грекам и другим пришельцам. Русский мужичок-пришелец много помог своим настойчивым трудом теперешнему благосостоянию Кубанской области. Трудно сказать, была ли бы еще Кубань без "иногородних" тою обильною хлебною житницею, которою она теперь сделалась, и поднялись ли бы без них земли ее просторных степей до их теперешней цены. "Иногородние", во всяком случае, ввели новые культуры в полеводство, развили торговлю в станицах и значительно содействовали обращению их в теперешние многолюдные сельдбища, с 8, 10 и 12 тысячами жителей; иногородние стали платить казакам такие деньги за их земли, о которых никогда не снилось бранолюбивым потомкам запорожцев.
   В то время, как у "иногородного" мужика арендатора, как рассказывали мне местные жители, хозяйство почти всегда полная чаша, и все делается вовремя, у многих владельцев часто во дворе одна только верховая лошадь. Доходы легко получаемые, легко сносятся в кабак и проматываются всякими веселыми манерами. А доходы эти, между тем, бывают иногда очень крупны. Мне рассказывали, например, будто Корсунская станица, за одну прирезку к своей земле под городом Ростовом в 52.000 десятин, получает аренды с местных овцеводов до 50.000 рублей, и весь этот капитал, будто бы, делится поголовно между казаками станицы. Передаю, впрочем, то, что слышал, не ручаясь за достоверность. И вот, теперь то, когда экономическая сила Кубанской области весьма значительною частью олицетворилась в этом трудолюбивом классе "иногородних", казачество, разбогатевшее, между прочим, через них, стало с ревностью относиться к их положению и, -- как уверяли меня те же люди, на которых я уже ссылался, -- стало всячески стеснять их, считая себя единственным хозяином края.
   Заботы последнего времени о "подъеме казацкого духа", по словам рассказчиков, много обострили эту обоюдную вражду казака и поселенца. А между тем, исторические и бытовые условия, вызвавшие казачество и придававшие высокую государственную цену "казацкому духу", уже перестали существовать и вряд ли могут быть поддержаны искусственными мерами. Когда через реку от казацких станиц жили неукротимые и воинственные племена, вечно враждовавшие с Россией и существовавшие грабежом ее границ, тогда, конечно, удалое казацкое рыцарство, везде готовое встретить и отразить врага и ответить ему на его грабежи, убийства и пожары теми же пожарами, грабежами и убийствами, было неоцененными пособником русской государственной силы. Но его молодецкий дух, его казацкие доблести могли выковаться только в среде постоянной войны, постоянных опасностей и тревоги. Казачество, в его прежнем смысле, и теперь возможно и необходимо на наших полуварварских азиатских рубежах, где-нибудь по соседству курдов, туркменов, афганцев, кашгарцев. Там оно не может быть заменено никем и ничем другим. Но при теперешних мирных условиях кавказской жизни, когда Кубань стала уже одною из внутренних рек Российской Империи, искусственное поддержание кубанского казачества вряд ли, по мнению нашему, может оправдываться необходимостью.

*

   Кубань мы переехали уже по железнодорожному мосту. Земляная крепостца, оберегавшая когда-то старый деревянный мост, до сих пор еще поднимает свои, не особенно грозные, валы над берегом реки.
   Мели и островки совсем загородили реку и сделали ее шире прежнего. За Кубанью тянется плодородная равнина с нетронутою еще почвою, с "адамовой землею", как называет ее мужик-переселенец. Урожаи здесь баснословные -- сам-тридцать, сам-сорок. Сеют все дорогой товар, пшеницу, табак; начинают разводить виноград и разные фрукты. Впрочем, табаком исключительно овладели здесь так называемые турки, то есть анатолийские греки, проникшие в страну казачества через всех привлекающий теперь Новороссийский порт. Недавно еще вся эта береговая равнина была сплошным лесом, и 20 лет назад я тут еще бродил в компании завзятых охотников среди непроходимых дебрей. Но железная дорога быстро расчистила лесные чащи, а открывшейся удобный сбыт хлебов заставил жителей истреблять дикое дерево, чтобы расширить свои поля. Чтобы не тратить напрасно сил на нелегкую борьбу со столетними великанами растительного миpa, варвары-горцы и такие же варвары-русские поселенцы попросту выжигают уцелевшие чащи лесов, благо сухое дерево свалится гораздо легче сырого. Мы то и дело видим по сторонам дороги эти мрачные пожарища. Но, несмотря на это хищничество, древние маститые дубы, увитые омелою, все еще на каждом шагу торчат, как храм среди мелкой поросли.
   Проехав большие станицы, Абинскую и Крымскую, напоминающие неважные уездные городки нашей черноземной России, мы въехали в горы. Долины предгорий идеально удобны для самого ценного хозяйства. Это естественные виноградники, естественные грунтовые сараи, а для дач нельзя найти местности более отрадной. Травы и цветы уже роскошно убрали эти ущелья, холмы и террасы. Кизил осыпал своим золотом, терновник -- своим серебром все скаты гор. Полотно железной дороги заметно поднимается, просекая себе путь среди взорванных, почти на ребро поставленных, пластов известкового туфа. Из этого туфа добывается великолепный цемент, за который прежде переплачивали много русских рублей южной Европе. Теперь цементные заводы возникли и в Крыму, и на Кавказе. В Новороссийске мы увидели потом большой цементный завод финляндских капиталистов, зарабатывающий, по меньшей мере, сто на сто чистой прибыли. Вообще эти, так сказать, новооткрытые местности богаты решительно всем. Тут поблизости и нефтяные колодцы, принадлежащие казачьему войску. Французская компания "Русского стандарта" арендует их за 75.000 рублей в год и имеет в Новороссийске очистительный завод, куда прежде нефть поступала по трубам; но с открытием железнодорожного движения компания нашла более выгодным перевозить нефть в обыкновенных вагонах-цистернах.
   Кубанская нефтепромышленность составляет теперь совершенно самостоятельный район. Она обязана своим основанием А.Н. Новосильцеву, который, если я не ошибаюсь, первый разыскал нефть и сталь бурить колодцы на землях Кубанской области.
   Понятно поэтому, отчего в эти злачные места начинают понемногу устремляться русские и иноземные капиталы. При их помощи, при существовании железной дороги и Новороссийского порта -- неистощимая почва Кубанской области и неистощимые кавказские горы могут еще создать очень многое. Уже несколько крупных и правильно устроенных хозяйств завелось по линии железной дороги, как ни коротко время ее существования. Около станции Тихорецкой, по Владикавказской дороге, хозяин этой дороги, барон Штенгель, устроил свою замечательную ферму "Хуторок". Ферма занимает 12.000 десятин и, главным образом, посвящена скотоводству. Образцовая бойня барона ежедневно посылает в Москву вагон свежего мяса. Тут же и превосходный винокуренный завод, стоивший владельцу около полутора миллиона рублей. С нами в поезде ехал, в особом вагоне, брат барона Штенгеля, скупающий окрестные леса для поставок на дорогу. Немудрено, что земли этого полудикого края, на днях еще продававшиеся чуть не даром, теперь поднялись до высоты цен черноземной России. Даже около самого Новороссийска, на берегу моря, недавно правительство раздавало превосходные земли по 10 руб. сер. десятина, с уплатою в течение 10 лет по 1 руб. сер. Мне самому люди, власть имевшие, настойчиво предлагали приобрести на этих условиях любой приморский участок. А теперь даже в Закубанской равнине не купить десятины удобной земли дешевле 125, 150 рублей.

*

   Заселение этого края было героическою мерою, которая, как и большая часть героических мер, стоила очень дорого; некоторые даже думают, что не в меру дорого. Граф Евдокимов, сделавшийся из мужиков Харьковской губернии графом и правителем огромных областей, хотя, как гласила молва, имел много слабых сторон с точки зрения нравственных требований, тем не менее, был человек замечательно сметливого, чисто русского ума в практических вопросах жизни. Его план уничтожения Шамиля, как известно, увенчался блестящим успехом; точно также по-мужицки решительно и просто посмотрел он и на замирение, так называемого, "правого фланга"; т.е. закубанского Кавказа. Он сбил войсками всех горцев его к берегу Черного моря и предложил им выбирать: или перенести свои аулы из недоступных ущелий и скал хребта в прикубанские равнины, или уходить сейчас в Турцию. Напор был неожиданный и бесповоротный; сила горцев была сломлена, необходимо было покориться и выбирать. 80.000 решились остаться на Кубани, 400.000 сели на суда, заранее для этого приготовленные -- и отплыли в единоверную Турцию. Гордиев узел был разрублен, но именно разрублен, а не развязан. Россия освободилась от своих давних и беспокойных врагов, но это смелое кровопускание оставило надолго бездушным трупом западную цепь Кавказа. Заселить и оживить вновь этот цветущий край было гораздо труднее, чем обезлюдить его. С свойственною ему крутою решительностью, Евдокимов стал было сначала насильственно заселять Закубанье, переводя туда не добровольцев-казаков, не лишний молодой прирост из старых многолюдных станиц правого берега Кубани, а прямо, как говорили, целые старые станицы, вырывая их с корнями из давних гнезд, разоряя насиженные хозяйства и возбуждая чуть не открытые бунты. Много слез и страданий стоило это роковое переселение казакам, проливавшим целое столетие свою кровь на защиту своих родовых гнезд, геройски заслонявших своею грудью от опасного врага рубежи русского царства. Впрочем, такая система, к счастью, была скоро заменена системою добровольного переселения. Как бы то ни было, но заселение Закубанья и части черноморского берега по стране шапсугов казацкими станицами было совершено; по плану Евдокимова и остальная часть черноморского побережья должна была заселиться тоже казаками, но он не успел этого сделать, а впоследствии распоряжение этим делом перешло в канцелярские руки гражданского управления Кавказа и приняло совсем иной оборот.

*

   Климат тут прекрасный, в этих цветущих долинках Кавказского предгорья, защищенных и с севера, и с юга стенами гор. Только с моря доносится его теплое и влажное дыхание. Тут не всегда однако была пустыня. Тут жили когда-то многолюдные, маловедомые племена, разные аланы, язиги, касоги, давшие, быть может, начало загадочным черкесским племенам, унаследовавшим от них эти предгорья. Только редкие земляные курганы безмолвно обнажаются из-под вырубленных лесных чащ, успевших вырасти на них в течение долгих веков, достаточных для того, чтобы покрыть пластами чернозема старые жилья человека. В курганах этих находят много золотых и других древних вещей скифского типа.
   Но никакие курганы не сохраняют памяти о тех недавних еще подвигах скромного ежедневного геройства, которыми кубанское казачество после напряженной столетней борьбы отвоевало эти роскошные предгория и эти грозные хребты гор у таких же отчаянных храбрецов-туземцев. Эти леса и ущелья были обычным полем действия для наших славных черноморских и линейных пластунов, которые проникали в самые жилища своего вековечного врага, добывая необходимых вестей, исследуя глухие тропы, по которым они совершали на нас свои неожиданные истребительные набеги и по которым в свое время можно бы было пробраться казацким дружинам за честною расплатою и в их собственные аулы.
   Отказываешься понять, читая рассказы очевидцев и участников этих подвигов, откуда почерпал такую самоотверженную решимость, такую беззаветную смелость духа, такую нечеловеческую выносливость нервов и мускулов -- оборванный охотник-бродяга, проводивший все свои дни в дебрях лесов, чуть не в одной лежке с дикими свиньями, с детства привыкший к грабежу и пролитию человеческой крови и, по-видимому, совсем чуждый всяких инстинктов государственности и патриотического долга.
   Но это именно только "по-видимому". Все это были истые русские люди, по-русски думавшие и чувствовавшие, твердо умиравшие поэтому за все русское.
   Характерен бесхитростный рассказ одного современника о подвиге пластунов Зимовина, Короткова и Малюкова. Коротков тайком пробрался в Боговский аул к своему "кунаку" черкесу, -- выведать что-нибудь о приготовлявшемся набеге Мегмет-Эминя. Однако кунак, вопреки восточным обычаям, выдал головою спавшего пластуна, и его заковали на цепь в земляной яме, обычной тюрьме горцев. Товарищи Короткова, прослышавши про его беду, решаются идти к нему на выручку. Прокрадываются ночью в аул, и пленный казак в своей темной яме вдруг слышит неподалеку знакомые ему крики пугача-филина. Он отвечает тем же условным криком. Вот наконец сторож-горец вылезает из ямы и идет в аул за сменою. Этого довольно, чтобы лихие пластуны тотчас же очутились в яме. Цепь перебита, и Коротков на свободе. Но горцы-караульные уже возвращаются. Один из них, ничего не подозревая, спускается в яму и падает, не успев даже крикнуть под дружным ударом двух кинжалов.
   -- Чего ты там? или упал? -- спрашивает сверху товарищ, услышав шум падавшего тела.
   Малюков, хорошо говоривший по-черкесски, с досадными ругательствами кличет его к себе:
   -- С бревна сорвался, ушиб ногу, помоги подняться!
   Полез и второй караульный в четырехсаженную яму, -- и тот остался, не выпустив звука, на дне ее. Обобрали у них молодцы оружие, -- и поскорее наверх, уходить, пока спит аул.
   -- Нет, постойте, братцы, -- останавливает их Коротков. -- Так нешто можно? Еще кунака-подлеца, что выдал меня, навестить нужно!
   С четырех углов запалили они саклю изменника-кунака, а с его сакли огонь пошел драть и весь аул. Задыхаясь от дыма, чуть успел выскочить кунак из пылавшего дома. А Коротков уже ждал его; -- одним метким ударом ножа повалил он его на месте, -- "Помни, мол, русского кунака!".
   Незамеченные в суматохе горцами, одетые по-ихнему, выбрались герои-пластуны из аула и ударились что было мочи в лес. Но только что они поравнялись с черкесским кладбищем, как слышат топот скачущих лошадей.
   -- Беда! погоня!
   Залегли молодцы в кусты, сготовились. Смотрят, едет верхом горец, ведет в поводу 2-х коней. Как раз для них трех, словно Бог послал. Малюков живо снял его кинжалом с седла, а через несколько часов три героя уже были в своей Сторожевой станице. Коротков в своем плену разузнал все, что нужно, и передал важные вести начальнику укрепления. Набег Мегмет-Эминя, рассчитанный на полную неожиданность, был встречен после этого везде, где было нужно, и так, как было нужно.

*

   Такие подвиги были на каждом шагу, и они не удивляли никого. Даже безусые мальчишки -- и те с детства были проникнуты этим духом беззаветной отваги.
   Как-то из Урупской станицы войсковой старшина Скляров послал своего четырнадцатилетнего сынишку с казаком-"драбантом" в лес привезти бревен для постройки. Казак пошел в лес, а мальчик караулил подводы, поигрывая на гармонике. Он и не заметил, как шайка горцев, всадников в 10-ть, охватила его и потащила с собою в горы вместе с отцовскими волами. На привалах смелый мальчишка стал забавлять черкесов своей гармоникой, бойко наигрывая лезгинку, пел им веселые песни и забавлял разными потешными выходками. Досыта нахохотавшись и наплясавшись, горцы до того расположились к забавнику, что даже развязали его на ночь. Притворился мальчишка, что спит глубочайшим сном, храпел на славу, а сам все вслушивался, когда захрапят его похитители... Вот все стало тихо, даже часовой задремал. Неслышно, как тень, встает отважный мальчуган, неслышно вытаскивает кинжал у спящего рядом наездника и, подкравшись ползком к караульному, сильным ударом кинжала пригвоздил его к земле... Лес был недалеко, и на другой день он уже добрался к ночи домой в Урупскую станицу.

*

   Таковы были потомки запорожцев, населивших Кубанские степи после разгрома на Днепре их родимой "Сичи". Геройские похождения куперовского Патфайндера, изобретенные богатою фантазиею романиста, для них были ежедневными событиями их будничной жизни. Россия оценила их в тяжелую годину Севастопольского погрома, когда пластунские команды, разные Даниленки, Шульги, Семаки и др