Манн Генрих
Верноподанный

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    (Der Untertan).
    Перевод А. Полоцкой (1915).
    Издание 1927 года.
    Глава первая (из шести).

0x01 graphic

Генрих Манн.
Верноподанный

Роман

Перевод А. Полоцкой

ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО

Москва 1927 Ленинград

Обложка работы А. Д. Белуха

Гиз No 19299

Ленинградский гублит No 39773

31 л. -- Тираж 4000 экз.

Глава первая

   Дидрих Гесслинг был вялый ребенок. У него часто болели уши, он был боязлив и больше всего на свете любил мечтать. Зимой он неохотно расставался с теплой комнатой, летом -- с тесным садиком, где всегда стоял запах тряпья от бумажной фабрики, и где над ракитовыми и сиреневыми кустами возвышались деревянные корпуса старых домов. Сколько раз, отрываясь от книги, излюбленной книги сказок, Дидрих вздрагивал от испуга. Ведь рядом с ним, на скамье -- он видел совершенно ясно -- сидела огромная, чуть ли не в половину его роста, жаба! Или же напротив, у стены, высовывался по пояс из земли гном и поглядывал искоса в его сторону!
   Страшнее жабы и гнома был отец, а между тем его надо было любить. Дидрих любил его. Когда ему случалось тайком полакомиться или солгать, он. до тех пор, ластясь и робко заглядывая отцу в глаза, терся вокруг его конторки, пока господин Гесслинг, возымев некоторые догадки, не снимал со стены трости. Каждый нераскрытый проступок примешивал к преданности и доверию Дидриха сомнение. Однажды, когда отец, прихрамывавший на одну ногу, упал с лестницы, сын как безумный захлопал в ладоши, после чего сейчас же убежал.
   Если ему случалось после наказания, с распухшим лицом, всхлипывая, проходить мимо мастерской, рабочие смеялись. Но Дидрих сейчас же показывал им язык и топал ногой. Он знал себе цену. "Да, меня наказали, но это мой папа. Вы были бы рады, если бы он вас тоже побил, но он не станет о вас руки марать!".
   Он держал себя с ними как капризный паша; то грозил донести отцу, что они во время работы распивают пиво, то, ломаясь, позволял задабривать себя и сообщал им, в котором часу вернется господин Гесслинг. А они были начеку перед хозяином: он хорошо знал их -- когда-то он сам был рабочим. Он был формовщиком еще на старых бумажных мельницах, где каждый лист выделывался руками. Он участвовал во всех войнах, и по окончании последней, когда деньги плыли в руки каждому, он оказался в состоянии купить бумажный пресс. Машина для перемола тряпья и машина для резки дополнили обзаведение. Он сам пересчитывал листы. Ни одна срезанная с тряпья пуговица не смела пропасть у него. Его маленькому сыну женщины часто совали в карман несколько штук, чтобы он не доносил, когда они утаивали пуговицы. У него набралось их так много, что в один прекрасный день ему пришла в голову мысль обменять их у разносчика на конфекты. Это удалось; но вечером, догрызая последний леденец, Дидрих стал на колени в своей постели и, дрожа от страха, принялся молиться грозному боженьке, чтобы он не дал преступлению открыться. Однако, господь-бог вывел его на свежую воду. Отец всегда бил сына методично, деловито, с сознанием долга на обветренном унтер-офицерском лице; но на этот раз дрогнула его рука, и в серебристую щетинистую бороду скатилась, прыгая по морщинам, слеза.
   -- Мой сын украл, -- глухим голосом сказал он, с трудом переводя дыхание и оглядывая ребенка, точно какого-то подозрительного пришельца. -- Ты обманываешь и крадешь. Тебе остается только стать убийцей.
   Госпожа Гесслинг хотела заставить Дидриха упасть на колени перед отцом и просить у него прощения: ведь отец плакал из-за него! Но инстинкт подсказал Дидриху, что это только еще больше рассердило бы отца. К сентиментальности жены Гесслинг относился очень неодобрительно. Она портила ребенка, делала его непригодным для жизни. К тому же он и ее неоднократно уличал во лжи, как и Диделя. Да и не удивительно: ведь она читала романы! В субботу вечером работа, данная ей на неделю, сплошь да рядом оказывалась не сделанной. Вместо того, чтобы хлопотать по хозяйству, она сплетничала со служанкой... А Гесслинг еще не знал, что его жена лакомилась втихомолку, точь-в-точь как мальчик. За столом она не смела есть досыта, зато потом украдкой пробиралась к шкапу. Если бы у нее хватило смелости ходить в мастерскую, она крала бы и пуговицы.
   Она молилась с ребенком "своими словами", а не по заученным формулам, и при этом щеки у нее разгорались. Но била его она тоже со всей страстью, и лицо ее искажалось жаждой мести. При этом она часто бывала неправа. Тогда Дидрих грозил ей, что пожалуется отцу, делал вид, будто идет в контору, и радовался, притаившись за стеной, что она теперь сидит и дрожит. Минуты нежности, находившие на нее, он всегда умел использовать; но он не питал к матери никакого уважения. Этому препятствовало ее сходство с ним. Самого себя он совершенно не уважал, для этого совесть его была слишком нечиста, и он чувствовал, что жизнь его не могла быть оправдана перед лицом господа.
   Тем не менее, мать и сын много раз проводили сумерки вместе, и часы эти были окрашены нежностью и мечтательностью. А в праздничные дни они не теряли ни одной капли наслаждения, которое доставляло им пение, игра на рояли и рассказыванье сказок. Когда Дидрих начал сомневаться в существовании Христа-младенца, мать уговорила его верить еще немножко, и, облегченный этим, он чувствовал себя благочестивым и хорошим. Упорно верил он и в привидение, жившее на горе, в замке. Отец, не хотевший и слышать об этом, казался ему слишком гордым, почти достойным наказания. Мать питала его сказками.' Она передала ему свой страх перед новыми, оживленными улицами и ходившей по ним конкой и водила его через вал в замок, где они наслаждались приятной жутью. Но на углу ближайшей улицы приходилось проходить мимо полицейского, который, если захочет, может отвести в тюрьму! Сердце Дидриха сильно билось; с каким удовольствием он обошел бы его подальше! Но тогда полицейский узнает, что у него совесть нечиста, и схватит его. Наоборот, надо было доказать, что он чувствует себя чистым и невинным -- и Дидрих дрожащим голосом спрашивал полицейского, который час.
   После стольких грозных сил, власть которых приходилось чувствовать над собой, после сказочных жаб, отца, господа бога, замкового призрака и полиции, после трубочиста, который мог схватить, протащить сквозь трубу и превратить в такого же черного человека, как он сам, после доктора, которому была дана власть мазать горло и трясти, когда кричали, -- после всех этих сил Дидрих подпал под власть еще более грозной, поглощающей разом и целиком, силы: это была школа.
   Дидрих вступил в нее с плачем и не мог ответить даже того, что знал, так как всхлипывания не давали ему говорить. Мало-по-малу он научился извлекать из своей слезливости пользу, давая ей волю именно тогда, когда не знал уроков -- несмотря на весь свой страх, он не становился ни более прилежным, ни менее мечтательным -- и таким образом не раз счастливо избегал дурных последствий, пока учителя не разгадали его системы. К первому, который разглядел ее, он почувствовал глубочайшее уважение; он вдруг затих и, все еще продолжая закрывать рукавом лицо, смотрел на него с робкой преданностью. Строгим учителям он всегда был предан и покорен, добродушным же устраивал маленькие пакости, в которых его трудно было уличить и которыми он не хвастал. С гораздо большим удовольствием говорил он об опустошениях в бальниках, о грозной расправе с учениками. За обедом он рассказывал:
   -- Сегодня господин Бенке опять высек троих.
   И если спрашивали, кого, то неизменно отвечал:
   -- Я был в их числе.
   Уж такая была у него натура, что принадлежность к безличному целому, к этому неумолимому, презирающему людей механизму, которым была гимназия, делала его счастливым, и эта власть, холодная власть, в которой он сам участвовал, хотя бы и в качестве страдающего лица, составляла его гордость. В день рождения классного наставника кафедру и доску увили гирляндами. А Дидрих украсил даже трость, которою наказывали учеников.
   В течение лет ему пришлось быть свидетелем двух катастроф, разразившихся над власть имущими и наполнивших его священным и сладостным ужасом. Одного из младших учителей директор перед всем классом распек и уволил. Один из старших учителей сошел с ума. Так еще более грозные силы -- директор и дом умалишенных -- жестоко расправлялись с теми, кто только-что имел такую власть. Снизу Дидрих, маленький, но невредимый, созерцал трупы и извлекал отсюда поучение, позволявшее ему более радужно смотреть на свое собственное тягостное положение.
   Эту власть, механизм которой зажал его между своими зубцами, Дидрих сам любил проявлять перед младшими сестрами. Они должны были писать под его диктовку и делать нарочно еще больше ошибок, чем они и без того делали, чтобы он мог черкать вволю красными чернилами и наказывать виновных. А наказывал он жестоко. Малютки кричали -- и тогда Дидриху приходилось унижаться, чтобы они не пожаловались на него.
   Чтобы подражать облеченным властью, ему не нужны были люди; с него достаточно было животных, даже вещей. Он стоял у края машины для перемола тряпья и смотрел, как барабан выбивал лохмотья.
   -- Вот тебе! Посмей-ка еще раз! Сволочь! -- бормотал Дидрих, и его бесцветные глаза сверкали. Вдруг он съежился и чуть не упал в чан с хлором. Шаги приближающегося рабочего оторвали его от его гнусного наслаждения.
   Вполне уверенным и спокойным он чувствовал себя лишь тогда, когда его самого били. Он почти никогда не сопротивлялся. Самое большее -- он просил товарища: "Только не по спине, это вредно".
   Не то, чтобы у него не было сознания своего права и любви к собственной выгоде. Но Дидрих считал, что побои, которые он получал, не приносят бьющему никакой практической выгоды, а ему самому не наносят никакого реального ущерба. Серьезнее, чем к этим идеальным ценностям, отнесся он к трубочке с битыми сливками, которую обер-кельнер "Нецигского двора" давно обещал, но все не давал ему. Дидрих бесчисленное количество раз с самым серьезным видом совершал деловое путешествие к ресторану, чтобы напомнить своему другу во фраке об его обещании. Но когда в один прекрасный день тот совсем отрекся от своего обязательства, Дидрих, искренне возмущенный, топнул ногой и заявил:
   -- Ну, с меня довольно! Если вы сейчас не исполните обещанного, я скажу вашему хозяину!
   Тогда Жорж расхохотался и принес трубочку.
   Это был осязаемый успех. К сожалению, Дидрих мог насладиться им только второпях и в тревоге, так как приходилось опасаться, что Вольфганг Бук, ожидавший на улице, может каждую минуту притти и потребовать обещанной доли. Тем не менее, он все-таки успел хорошенько вытереть губы и, выйдя на улицу, разразился сильной бранью на обманщика Жоржа, который так и не дал трубочки. Чувство справедливости Дидриха, только-что так могуче проявившееся, когда дело шло о его пользе, замолчало перед притязаниями другого. Конечно, мимо них нельзя было пройти просто так, без всякого внимания, для этого отец Вольфганга был слишком внушительной личностью. Старый Бук не носил крахмальных воротников; шея его была повязана белым шелковым галстуком, над которым выступали длинные белые усы. Как медленно и величественно переставлял он по мостовой свою трость с золотым набалдашником! И при этом он носил цилиндр, а из-под пальто у него, часто среди бела дня, виднелись полы фрака. Он участвовал во всевозможных заседаниях, он принимал к сердцу все городские дела. О банях, о тюрьме, обо всех общественных учреждениях Дидрих думал: "Это господина Бука". Он должен был быть необыкновенно богат и могуществен. Все, в том числе и господин Гесслинг, при встрече с ним торопливо снимали шляпу. Отнять что-либо у его сына силой -- это было бы чревато неисчислимыми опасностями. Чтобы не быть окончательно раздавленным могучими силами, которые он так почитал, Дидрих должен был поступать осторожно и хитро.
   Раз только, уже в одном из средних классов, случилось, что Дидрих, забыв всякую осторожность и предусмотрительность, превратился в упоенного победой угнетателя. Он дразнил единственного в классе еврея, что было самым обычным делом и весьма одобрялось; однако, на этот раз он демонстрировал нечто из ряда вон выходящее.
   Из деревянных стоек, служивших на уроках рисования, он соорудил на кафедре крест и заставил жида стать перед ним на колени. Он крепко держал его, несмотря на сопротивление; он был силен! Сильным делало его одобрение вокруг, толпа, из которой протягивались на помощь к нему руки, победоносная толпа в стенах здания и за ними. Ведь в его лице действовало все христианское население города Нецига! Как легко было на душе от сознания, что ответственность падает не на тебя одного, и что вина распространяется на весь коллектив!
   Правда, когда хмель прошел, появился легкий страх, но лицо первого же учителя, встретившегося Дидриху, вернуло ему все мужество: лицо это было полно смущенного благоволения. Остальные выражали ему открыто свое одобрение. Дидрих улыбался им смиренной, понимающей улыбкой. С тех пор ему стало легче житься. Класс не мог отказать в уважении тому, кто пользовался расположением нового классного наставника. При нем Дидрих сделался первым учеником и тайным доносчиком. Второе из этих почетных мест осталось за ним и впоследствии. Он был в приятельских отношениях со всеми, смеялся, когда они разбалтывали о своих шалостях, бесстрастным, но искренним смехом, как серьезный юноша, снисходительно относящийся к легкомыслию других, -- а во время перемены, относя учителю классный журнал, докладывал обо всем. Он передавал также прозвища учителей и мятежные речи, которые велись против них. Когда он повторял их, в голосе его еще дрожали отголоски сладострастного ужаса, с которым он, опустив глаза, слушал их. При малейшем колебании почвы под ногами власть имущих он всегда испытывал какое-то порочное удовлетворение, шевелившееся в самой глубине его сознания, нечто в роде ненависти, старавшейся торопливо, украдкой, насытиться. И доносом на других он искупал собственное греховное побуждение.
   С другой стороны, он почти никогда не чувствовал личного нерасположения к тем из одноклассников, которым вредил своей тайной деятельностью. Он поступал как добросовестный исполнитель, подчинявшийся суровой необходимости. Потом он мог подойти к пострадавшему и почти искренно выразить ему свое сожаление. Однажды с его помощью был уличен ученик, которого уже давно подозревали в списывании. Дидрих подсунул ему, с ведома учителя, математическую задачу, в середине которой были намеренно сделаны ошибки, но результат тем не менее получался верный. Обманщик был уличен. Вечером после этого случая несколько восьмиклассников сидели в саду загородного ресторана, что разрешалось по окончании гимнастических игр, и пели. Дидрих выбрал себе место рядом со своею жертвой. Осушив кружку, он положил свою руку на руку соседа, преданно заглянул ему в глаза и с глубоким чувством затянул басом:
   
   Был у меня товарищ,
   Лучшим другом был он мне...
   
   Привыкнув к школьным занятиям, Дидрих в последних классах начал успевать по всем предметам, не переходя ни в одном за границы требуемого и не интересуясь ничем на свете, что не входило в программу. Хуже всего давалось ему немецкое сочинение, и почему-то все те, кто отличались в этой области, внушали ему необъяснимое недоверие.
   Со времени перехода в последний класс его гимназическая карьера считалась обеспеченной, и учителя советовали отцу отдать его в университет. Старик Гесслинг, участвовавший в 66 и 71 годах в торжественном вступлении через Бранденбургские ворота, послал Дидриха в Берлин.
   Боясь отдаляться от Фридрихштрассе, он нанял себе комнату на Тикштрассе. Отсюда до университета был прямой путь. Так как других занятий у него не было, он посещал университет по два раза в день, а в промежутках часто плакал от тоски. Он написал отцу и матери письмо, в котором благодарил их за счастливое детство. Без необходимости он редко выходил из дому. Он едва осмеливался есть, боясь, что ему не хватит денег до конца месяца. А на улице он поминутно хватался за карманы, чтобы убедиться, что содержимое их цело.
   Как ни томило его одиночество, он долго не мог решиться пойти с письмом отца на Блюхерштрассе к господину Геппелю, фабриканту целлюлозы, который был родом из Нецига и являлся поставщиком Гесслинга. На четвертое воскресенье он победил свою робость; но едва он увидел приземистого краснолицего человека, которого он так часто встречал в конторе отца и который теперь двинулся, переваливаясь, ему навстречу, -- как он уже сам удивлялся, что не пришел раньше. Господин Геппель сейчас же принялся расспрашивать Дидриха обо всем Нециге и прежде всего о старике Буке. Хотя борода Геппеля уже и поседела, но он, как и Дидрих, только по-видимому по другим основаниям, до сих пор преклонялся перед стариком Буком. Вот это -- человек! Шляпу долой перед ним! Это один из тех, кого немецкий народ должен ставить очень высоко, выше некоторых господ, которые все лечат кровью и железом и за это подносят нации огромные счета. Старик Бук участвовал еще в революции 48 года, он был даже приговорен к смерти.
   -- Да, тому, что мы сидим здесь, как свободные люди, -- сказал господин Геппель, -- мы обязаны таким людям, как старик Бук.
   И он откупорил еще бутылку пива.
   -- А теперь от нас хотят, чтобы мы позволили топтать себя кирасирскими сапогами...
   Господин Геппель заявил себя свободомыслящим и противником Бисмарка. Дидрих соглашался со всем, что он говорил; у него не было никакого мнения ни о канцлере, ни о свободе, ни о молодом императоре. Но вдруг он был неприятно поражен: в комнату вошла молодая девушка, с первого взгляда испугавшая его своей красотой и изяществом.
   -- Моя дочь Агнеса, -- сказал господин Геппель.
   Дидрих густо покраснел и встал, чувствуя себя в своем слишком широком сюртуке жалким и смешным студентиком. Молодая девушка подала ему руку. Она, видимо, хотела быть с ним любезна, но о чем можно было с ней разговаривать? Дидрих ответил "да", когда она спросила, нравится ли ему Берлин, а на вопрос, был ли он уже в театре, ответил "нет". Ему было так не по себе, что лоб его покрылся потом, и он был твердо убежден, что единственное, чем он мог интересовать молодую девушку, это скорейшим уходом. Но как уйти? К счастью, в этот момент в комнату вошел широкоплечий господин, которого Дидриху представили в качестве жильца. Он говорил громовым голосом, с мекленбургским акцентом, и, как оказалось, был студентом-технологом. Он напомнил фрейлейн Агнесе, что они условились пойти вместе гулять. Дидриху предложили присоединиться. В ужасе он сослался на знакомого, который будто бы ждал его на улице, и поспешил уйти. "Слава богу", думал он, чувствуя в то же время укол в сердце: "у нее уже есть другой".
   Господин Геппель открыл ему в темноте входную дверь и спросил, знает ли его друг Берлин. Дидрих солгал, что его друг сам берлинец.
   -- А то, если вы оба не знаете города, вы попадете еще не в тот омнибус. Вам. конечно, уже случалось заблудиться в Берлине?
   И когда Дидрих ответил утвердительно, Геппель, казалось, был удовлетворен.
   -- Это вам не Нециг. Здесь полдня уходит на беготню. Подумайте только, чтобы пройти от вашей Тикштрассе сюда, вам нужно столько времени, что вы могли бы три раза обежать весь Нециг... Ну, в следующее воскресенье приходите обедать!
   Дидрих обещал. Но, когда это воскресение наступило, ему очень захотелось отказаться от приглашения; он пошел только из страха перед отцом. На этот раз вышло так, что ему пришлось даже остаться с девушкой наедине! Дидрих сделал вид, что поглощен своими мыслями и не расположен заниматься ею. Она хотела опять заговорить о театре, но он грубо отрезал, что у него для таких пустяков нет времени. Ах, да, папа говорил ей, что господин Гесслинг изучает химию?
   Да. Это вообще единственная наука, имеющая право на существование, -- заявил Дидрих, сам не зная, откуда это у него взялось.
   Фрейлейн Геппель уронила сумочку; он нагнулся так неторопливо, что она успела поднять ее прежде, чем он протянул руку. Тем не менее она мягко, почти сконфуженно поблагодарила его. Это еще больше разозлило Дидриха. "Терпеть не могу кокеток" -подумал он.
   Она порылась в сумочке.
   -- Ах, я потеряла английский пластырь. Опять идет кровь.
   Она высвободила палец из платка, которым он был обернут. Палец был бел как снег, и Дидриху вдруг пришло в голову, что кровь, выступившая на коже, наверно просочится внутрь.
   -- У меня есть пластырь, -- в каком-то порыве, сказал он.
   Он схватил ее палец и прежде, чем она могла вытереть кровь, слизал ее.
   -- Что вы делаете?
   Он сам испугался. Он нахмурился и сурово сказал:
   -- О, как химику, мне приходится пробовать еще и не такие вещи.
   Она улыбнулась.
   -- Ах, да, вы в роде доктора... Как хорошо вы умеете это делать, -- заметила она, глядя, как он наклеивает пластырь.
   Вот и все, -- уклончиво сказал он и отошел от нее. Ему стало душно, и он подумал: "Если бы не нужно было все время касаться ее кожи! Она такая мягкая, что противно!"
   Агнеса не смотрела на него. После непродолжительного молчания она попыталась опять завязать разговор.
   -- У нас, кажется, есть в Нециге общие родственники?
   И она заставила его перебрать с ней ряд семейств. Оказалось, что они дальние родственники.
   -- Ваша мать еще жива, правда? Счастливый! Моя давно умерла. Я тоже, наверно, недолго проживу. У меня такое предчувствие, -- и она улыбнулась грустной, извиняющейся улыбкой.
   Дидрих не ответил, решив про себя, что это глупая сентиментальность. Опять наступило молчание, - и в тот момент, когда они торопливо заговорили оба разом, вошел мекленбуржец.
   Он победоносно улыбнулся и, глядя Дидриху прямо в глаза, сжал его руку с такой силой, что лицо Дидриха перекосилось. Затем он без всяких церемоний придвинул свой стул вплотную к стулу Агнесы и весело и авторитетно заговорил о вещах, касавшихся только их обоих. Дидрих был предоставлен самому себе, и тут он сделал открытие, что если спокойно посмотреть на Агнесу, так, со стороны, то пугаться ее особенно было нечего.
   В сущности, ее совсем нельзя было назвать хорошенькой. У нее был слишком маленький, приплюснутый нос, и на переносье, правда очень тонком, красовались веснушки. Желтовато-карие глаза были поставлены слишком близко и мигали, когда она смотрела на кого-нибудь. Губы были слишком тонки, все лицо слишком узко. "Если бы у нее не было надо лбом такой массы темно-рыжих волос, к тому же при такой белой коже..."
   Ему доставило также удовлетворение, что ноготь пальца, который он облизал, был не совсем чист.
   Вошел Геппель со своими тремя сестрами. Одну из них сопровождали муж и дети. Отец и тетки обняли и поцеловали Агнесу. Они проделали это с большой сердечностью, но в то же время как-то осторожно. Молодая девушка была стройнее и выше их всех и немного рассеянно смотрела на них сверху вниз, когда они клали руки на ее хрупкие плечи. Только отцу она медленно и серьезно ответила на поцелуй. Дидрих смотрел на нее и видел, как светились на солнце голубые жилки на ее виске под рыжими волосами.
   Ему пришлось вести к столу одну из теток. Мекленбуржец взял под руку Агнесу. Вокруг длинного семейного стола зашелестели праздничные шелковые платья женщин. Мужчины подобрали на колени полы сюртуков. Кто-то откашлялся, иные потирали руки. Затем принесли суп.
   Дидрих сидел далеко от Агнесы и, чтобы увидеть ее, должен был наклониться вперед, он тщательно избегал этого. Так как его соседка не обращала на него внимания, он уничтожил огромное количество жареной телятины и цветной капусты. Каждое блюдо подробно обсуждалось и его тоже заставили подтвердить, что все очень вкусно. Агнесе не советовали есть салата, советовали пить красное вино, ее спрашивали, надевала ли она сегодня утром галоши. Геппель, обращаясь к Дидриху, рассказал, что только-что на Фридрихштрассе он и его сестры, бог знает, каким образом, потеряли друг друга и встретились только в омнибусе.
   -- Этого в Нециге с вами не случится, -- с гордостью крикнул он ему через стол.
   Мальман и Агнеса разговаривали о каком-то концерте. Она собиралась непременно пойти; папа, наверно, позволит ей. Геппель ласково возражал, и хор теток поддерживал его: Агнеса должна рано ложиться и скоро поехать на дачу, она переутомилась зимой. Она не соглашалась с ними.
   -- Вы никогда не выпускаете меня из дому. Вы невыносимы.
   Дидрих был внутренне на ее стороне. Он почувствовал прилив героизма: ему хотелось сделать так, чтобы она могла исполнять все свои желания, чтобы она была счастлива и была этим обязана ему... В этот момент Геппель спросил его, не собирается ли и он на концерт.
   -- Не знаю, -- презрительно сказал он, глядя на Агнесу, наклонившуюся вперед, чтобы видеть его" -- Что это за концерт? Я хожу только на такие концерты, где могу пить пиво.
   -- Очень благоразумно -- сказал шурин Геппеля.
   Агнеса откинулась назад, и Дидрих пожалел о своем изречении.
   Однако, крем, которого все напряженно ждали, не появлялся. Геппель посоветовал дочери пойти узнать, в чем дело. Но не успела она отодвинуть тарелку с компотом, как Дидрих вскочил порывисто -- стул его отлетел к стене -- и твердыми шагами поспешил к двери.
   -- Мари! Крем! -- крикнул он в коридор.
   Он вернулся на место красный, ни на кого не глядя. Но он отлично заметил, что все переглядывались. Мальман даже насмешливо фыркнул. Шурин с деланным простодушием заметил:
   -- Галантный кавалер. Так и должно быть!
   Геппель ласково улыбался Агнесе, которая не поднимала глаз от своей тарелки с компотом. Дидрих так уперся коленями о доску стола, что она приподнялась. Он думал: "Боже мой, боже мой, зачем я это сделал!"
   После обеда он подал руку всем и лишь от Агнесы постарался ускользнуть. В гостиной за кофе он тщательно выбрал себе местечко, где широкая спина Мальмана закры вала ее от него. Одна из теток вздумала заняться им.
   -- Что вы изучаете, молодой человек? -- спросила она.
   -- Химию.
   -- Ах, вот как, физику?
   -- Нет, химию.
   -- Ах, вот как.
   И несмотря на всю авторитетность, с которой она начала, дальше этого она не пошла. Дидрих про себя обозвал ее дурой. Вообще все общество не нравилось ему. Исполненный враждебной грусти, он сидел, пока не ушли последние родственники. Агнеса и ее отец вышли провожать их в переднюю. Возвратившись, Геппель с изумлением заметил, что Дидрих все еще сидел один в гостиной. Он выжидательно помолчал, взялся было за карман. Но когда Дидрих неожиданно, и не попросив денег, стал прощаться, Геппель проявил большую сердечность.
   -- Я передам от вас привет дочери, -- сказал он даже и, немного подумав, прибавил уже у двери:
   -- В следующее воскресенье жду вас опять!
   Дидрих твердо решил, что ноги его не будет больше в этом доме. Тем не менее на следующий день он бросил все свои занятия и долго блуждал по городу в поисках места, где мог бы купить билет на концерт для Агнесы. Он долго искал на афишах, висевших около кассы, имя артиста, которого упоминала Агнеса. Тот ли это? Так ли звучало его имя? Дидрих решился. Но узнав, что билет стоит четыре марки пятьдесят, он вытаращил глаза от испуга. Столько денег, чтобы поглазеть на какого-то музыканта! Если бы можно было просто повернуться и уйти! Заплатив и выйдя на улицу, он сначала возмутился всем этим шарлатанством, но вспомнил, что ведь эго для Агнесы, и умилился самим собой. Пробираясь сквозь толпу, он чувствовал себя все более умиленным и счастливым. Это были первые деньги, которые он тратил на другого человека.
   Он положил билет в конверт, в который не вложил больше ничего, и чтобы не выдать себя, написал адрес каллиграфически. Когда он стоял у почтового ящика, из-за угла показался Мальман и при виде его насмешливо засмеялся. Дидрих почувствовал, что его разгадали. Но Мальман выразил лишь намерение взглянуть, как живет Дидрих. Он нашел, что по обстановке комнаты можно было бы подумать, что здесь живет пожилая дама. Дидрих привез с собой из дому даже кофейник! Дидрих покраснел от стыда. Когда Мальман презрительно открыл и захлопнул учебники химии, Дидрих почувствовал стыд и за свою специальность. Мекленбуржец бросился на диван и спросил:
   -- Ну, как вам нравится маленькая Геппель? Славная штучка, а? Ну, вот он опять краснеет! Возьмитесь-ка за нее! Я уступлю ее вам, если хотите. У меня есть в виду еще пятнадцать таких. '
   Дидрих пренебрежительно отмахнулся.
   -- Нет, ею стоит заняться. Или я ни черта не понимаю в женщинах. Рыжие волосы! А вы заметили, как она смотрит на вас, когда думает, что этого не видят?
   -- На меня она не смотрела, -- сказал Дидрих еще презрительнее. -- Да мне и наплевать на это.
   -- Вам же хуже!
   Мальман неистово расхохотался и предложил немного пошататься.
   Началось паломничество по пивным. Когда зажглись первые фонари, приятели были уже пьяны. Немного позднее, на Лейпцигерштрассе, Мальман без всякого повода дал Дидриху звонкую пощечин