Майков Аполлон Николаевич
Сны

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Поэма в четырех песнях

  
   А. М. Майков
  
   Сны
   Поэма в четырех песнях
  
  ----------------------------------------------------------------------------
   А. Н. Майков. Сочинения в двух томах. Том второй.
   М., "Правда", 1984
   OCR Бычков М.Н. mailto:bmn@lib.ru
  ----------------------------------------------------------------------------
  
   ПОСВЯЩЕНИЕ
  
   Уж в зелени берез есть ветки золотые;
   По небу рыхлые, как комы снеговые,
  
   От севера плывут грядами облака;
   Всё ясно говорит, что осень уж близка;
  
   Выходят старики, поля обозревая,
   И колос шелушат, про умолот смекая,
  
   Пытаясь вынести из годовых трудов
   Крупицу опыта для будущих годов...
  
   И в жизни так пора приходит: разум строгий
   Велит уж подводить под прожитым итоги, -
  
   И память повела его, как чародей
  
   В волшебный лабиринт, средь темных галерей,
  
   И ряд картин пред ним во мраке озаряет...
   На всё, что предо мной она разоблачает.
  
   Уже взираю я с спокойною душой.
   Уж всё так далеко, всё кажется мечтой!
  
   Фигуры движутся, как в дымке фимиама,
   Уже на всё легла эпическая рама,
  
   И свет таинственный, и муза в тишине
   Всё взором обняла и песни шепчет мне...
  
   О сын мой, милый сын, как резвый и живой
   Малютка розовый, играешь ты со мной!
  
   Тебе по вечерам я сказываю сказки,
   И вдруг ты тяжело дышать начнешь, и глазки
  
   Блеснут слезинкою... Задремлешь ли порой,
   Задумываться я люблю перед тобой
  
   И губок подвижных в изменчивом движенье
   Угадывать твои невинные виденья...
  
   И вот ты вырастешь... Быть может, для тебя
   Судьба не даст сказать мне сказку про себя,
  
   Вот _Сны_ тебе мои... В них всё, что хладный опыт
   Открыл мне, проведя чрез слезы, скорбь и ропот.
  
   Свидетель будешь ты уже поры иной:
   Быть может, наши Сны сочтешь уже мечтой
  
   И сказкой наш удел и наших дней страданья...
   Молю - да будет так!..
  
  
   ПЕСНЬ ПЕРВАЯ
  
   Есть домик - он теперь глядит уж старцем сирым,
   Но некогда он мне казался целым миром!
  
   Уютно он стоит между берез и лип;
   У дома спуск крутой; а там - реки изгиб,
  
   И за рекою луч, сквозь дождевую тучу,
   Блестит на городке, на домах, сбитых в кучу.
  
   Веселый смех детей, как в роще пенье птиц,
   Звучит в том домике; в нем нет угрюмых лиц,
  
   И видимо на всем благословенье бога,
   Хоть бедность не чужда была его порога;
  
   Зато там был приют простых и добрых чувств
   И билися сердца при имени искусств.
  
   Искусства труженик, без жажды славы лживой,
   Отец мой там обрел приют себе счастливый.
  
   Что в жизни вынес он, каким достиг путем
   Житейской мудрости - не знали мы о том...
  
   Вокруг его друзья немногие сбирались;
   Все вместе старились... лишь смертью разлучались...
  
   Нам свято имя их: они учили нас...
   Но он, божественный, бывало, углубясь,
  
   Как бы исполненный душевного виденья,
   Он пишет в мастерской святых изображенья, -
  
   Всё из саду к нему заглядываем мы...
   Всё было чудно нам средь влажной полутьмы
  
   В пространной мастерской: болезненная дума
   В лице художника, творящего без шума,
  
   В самозабвении, статуи возле стен,
   Холодные как смерть, и подвижной манкен
  
   С румяной маскою, с горою кудрей жестких,
   Седящий как пророк на плотничьих подмостках.
  
   Но бросил кисть отец, и "дети" крикнул нам,
   И мы со всех сторон бежим по цветникам,
  
   Все, даже меньшие, к нему, привстав на цыпки,
   Руками тянутся и ждут его улыбки...
  
   О, много я часов в той мрачной мастерской
   Провел потом, носясь бог знает где душой!..
  
   Из братьев я хоть был всех старее годами,
   Но разум спал во мне, как озимь под снегами...
  
   Когда сбирались мы в кружок по вечерам
   И мать из Библии урок читала нам,
  
   Тяжелый сон меня одолевал при чтенье...
   Но помню, раз она о первых днях творенья
  
   Рассказывала нам по книге Бытия, -
   Впервые изумлен, внимал прилежно я,
  
   И после чтения, как братья шли уж в спальни,
   Тихонько убежал я сада в угол дальний
  
   И, взоры устремив на звездный свод небес,
   Казалось, понял смысл прочитанных чудес.
  
   С тех пор ума во мне господень перст коснулся,
   И он от праздного бездействия очнулся.
  
   И много лет потом я помнил этот миг,
   И посвятил ему свой первый детский стих.
  
   Когда же мать моя нашла его случайно,
   Я, вспыхнув, убежал, стыдясь за труд свой тайный,
  
   И плакал я, когда она меня нашла,
   И кудри гладила, и с лаской обняла,
  
   Стараясь мне взглянуть в потупленные очи...
   Я точно вышел вдруг на свет из мрака ночи,
  
   И в чудном блеске мне являются всегда
   И отрочества дни, и школьные года,
  
   Когда беспечно пел я солнце, моря волны,
   Волною на песок закинутые челны
  
   И дев невидимых, которых посвящал
   Я в красоты лесов, пустынь и диких скал.
  
   Но город, где я рос, мой дар считал юродством.
   Хоть люди в нем цвели от праздности дородством,
  
   Но праздность видели в занятиях моих
   И кару в худобе моей за чтенье книг,
  
   И лишь немногие и близкие знакомцы
   Да бурсы городской смиренные питомцы
  
   Мои творения читали - кто бранил.
   Кто неумеренной хвалой превозносил.
  
   Но я почувствовал, что их суда мне мало.
   Иное поприще мечта мне открывала.
  
   К нам быстрая молва за вестью весть несла,
   Что в мире поднялась борьба добра и зла,
  
   И каждое ловил я огненное слово,
   И жаждал искусить свой дух в борьбе суровой...
  
   Так в замке, на скале, на дне сырой тюрьмы,
   Вдруг слышно узнику среди глубокой тьмы,
  
   Что с моря выстрелы несутся боевые,
   Всё ближе... Вот дрожат граниты вековые,
  
   Вот парус как пятно в окне его мелькнул,
   И ветр к нему занес и дым, и криков гул;
  
   Кругом шипят в воде и бьют о камень ядры;
   Он слухом лишь следит, как движутся эскадры,
  
   И кинулся б к окну - да окна высоки!
   И, проклиная цепь, он плачет от тоски...
  
   И я решил отцу открыть свои мученья
   И на далекий путь просить благословенья.
  
   Спокойно выслушал слова мои старик
   И, помню, просиял как юноша в тот миг.
  
   "Тебе не место здесь", - сказал он, вдохновенный,
   И к матери повел в покой уединенный.
  
   И говорил я ей, что гибну я в глуши;
   Что дар коснеет мой в бездействии души;
  
   Что славное пришло для человека время;
   Что новое господь на землю бросил семя;
  
   Что в душу избранных его он насадил
   И страждущим раздать велел, и - час пробил -
  
   Сияет и для них надежды свет любезный,
   Как Ною радуга над беспредельной бездной;
  
   Что зданья старого дрожит уже скелет
   И в трещины его уж новый блещет свет;
  
   Что некий муж, в ночи являясь, мне глаголет:
   "Где посох твой? Вставай!" - и в путь идти неволит.
  
   "Пусти, - я умолял, - я буду утешать
   Надеждой скорбного и добрых прославлять!"
  
   Всё выслушав, она промолвила мне строго:
   "Но где же знаменье, что это голос бога?
  
   Нам сказано: не все внушенья - от небес,
   И образ ангела приемлет часто бес".
  
   А я: "Нет, не земным подвигнут я внушеньем,
   Его проверил я молитвой и сомненьем.
  
   Кто знает? То, над чем и старец изнемог,
   Нередко лепетом младенца скажет бог!
  
   О, не держи меня и дай благословенье,
   Да чистый шествую я ближним во служенье".
  
   И голову склонил к ее коленам я.
   И, взор то на отца стремя, то на меня,
  
   Сказала дивная дрожащими устами:
   "Тебе ответствовать могу я лишь слезами!
  
   Останешься ль у нас - ты будешь тосковать
   И скрытой скорбию мне душу надрывать!..
  
   Уйдешь... о, для чего тебя я породила!.."
   Но больше говорить ей сила изменила.
  
   И плакала она, склонясь ко мне главой,
   И тихо молвила: "Иди! Господь с тобой!"
  
   Досель, о дивная, мне образ твой сияет!
   Слеза безмолвная с ресницы упадает...
  
   Покорно говорят уста твои: "Иди!",
   А руки жмут меня к взволнованной груди...
  
   Но вот отец развел твои тихонько руки,
   И обнял он тебя, свои скрывая муки,
  
   Мне подал знак уйти, а сам тебе шептал
   Слова святых надежд и в очи целовал...
  
   И я оставил сень отеческого дома.
   И дни прошли в пути. Душевная истома
  
   Меня лишала сил. Осенний ветер выл...
   Впервые понял я, как дом отцовский мил,
  
   Я всюду видел мать: душа ее болела,
   Всё что-то высказать, казалось, мне хотела..,
  
   Из сердца моего, бог ведает куда,
   Мечты умчалися, как птички из гнезда...
  
   Я на горы взошел. Долины в мгле тонули,
   И звезды в небесах холодные блеснули...
  
   И страшным сном в ту ночь мой дух был возмущен.
   То был пророческий, тревоги полный сон.
  
   Он возвестил мне всё, что после совершилось...
   Но поздно мне его значение раскрылось.
  
  
   ПЕСНЬ ВТОРАЯ
  
   Мне снилось, что я всё в горах еще бродил.
   Всечасно на пути мой шаг меж плит скользил.
  
   Лопух, чертополох за платье мне цеплялись,
   И точно духи, в них дремавшие, взвивались
  
   И били крыльями, как птицы. Грудь мою
   Сжимал пустыни страх. Вдруг вижу, на краю
  
   Обрыва гор стоит почтенный странник, резко
   Рисуясь статуей на небе, полном блеска.
  
   Я радостно, узрев живое существо,
   Как младший старшего, приветствовал его.
  
   Он поднял голову, как будто с неохотой
   Прощаясь с думою и тяжкою заботой.
  
   "Куда стремишься ты?" - спросил он. Я в ответ:
   "Ищу я истины, иду туда, где свет".
  
   Он на слова мои так горько улыбнулся,
   Что я потупил взор и духом содрогнулся.
  
   Но тотчас прежний вид спокойствия приняв,
   Он молвил кротко мне: "Да, юноша, ты прав.
  
   Иди за мной. Тебе я славный путь открою".
   Сказав, он до меня дотронулся рукою,
  
   И полетели мы в пространстве голубом,
   Как два орла летят, не двигая крылом.
  
   Воздушный сей полет мне не казался странным.
   Дол скрылся. Месяц всплыл над облаком туманным,
  
   Как будто снежную метель в нем серебря,
   И дух мой весел был. Когда ж зажглась заря,
  
   Обширный увидал я город. В нем, как ленты,
   Шли улицы. Кругом дворцы и монументы,
  
   И башни, и мосты. Народ везде кишка,
   Как в муравейнике, и к площади валил,
  
   Где цельные быки на вертелах вращались,
   Пылали маяки и знамена качались.
  
   И стал я различать, спускаясь, звук трубы,
   И стон, и вой, и крик, и частый треск пальбы.
  
   У городских ворот спустились мы на землю,
   И я едва успел опомниться, как внемлю,
  
   Что по полю на нас толпа людей валит,
   Как туча черная, и дико голосит.
  
   Как пух во облаке поднятой вихрем пыли.
   Помчался с ними я. Они в крови все были,
  
   И я гляжу-на мне одежды не мои!
   Я тронул их рукой - смотрю, рука в крови;
  
   Я крикнуть к спутнику хотел, но вижу: красным
   Он машет колпаком и голосом ужасным
  
   Перед толпой вопит, как зверь свиреп, космат...
   "То он ли?" - думал я и страхом был объят.
  
   Но он, схватив меня рукой, "Беснуйся с ними!
   Кричи! - сказал. - И прочь с сомненьями пустыми!"
  
   Вбежали в город мы. Дома одни горят,
   Другие грудою дымящейся лежат;
  
   Повсюду битвы след. Размещены дороги,
   Об мертвых, что ни шаг, то путаются ноги.
  
   Там, с шпагою в руке, патриций молодой
   Лежит, упав навзничь, с разбитой головой.
  
   Там женщина: с одежд струею кровь лиется,
   А на груди ее живой ребенок бьется.
  
   За горло двое там схватясь, разинув зев,
   Валялись мертвые, в борьбе окостенев.
  
   Там груды целые, и мы чрез них неслися,
   И выбежали вдруг на площадь, где стеклися
  
   Несметные толпы и точно ждали нас,
   Вокруг больших костров крича и веселясь.
  
   И начали кидать в костер сокровищ груды.
   Со звоном лопались хрустальные сосуды.
  
   Церковной утвари расплавленный металл
   С костра горящими ручьями ниспадал.
  
   На куклу вздев венец и царские доспехи,
   Ее повергли в огнь при сатанинском смехе.
  
   "Воспой их торжество!" - мой спутник мне вопил,
   Но новый шум меня сильней того смутил.
  
   Я вижу - женщину везут на колеснице
   И честь ей воздают, как следует царице.
  
   То полная была, румяная жена.
   Чело в венке из роз, до чресл обнажена,
  
   На клики и почет, что чернь ей расточала,
   Ругательством она и смехом отвечала.
  
   Вокруг танцовщицы шли, бубнами стуча,
   Жрецы, и трубачи, и вестники, крича:
  
   "Раздайтесь! Се Любви богиня, Мать-Природа!"
   Как змей ползет в нору, вся вереница хода
  
   По лестнице во храм ушла. И я толпой
   Туда же вдвинут был. Тут дух смутился мой
  
   Иным позорищем. Весь храм сиял огнями.
   От верху до низу, как в цирке, ступенями,
  
   Шел помост, как цветник, толпой мужей и жен
   Пестрея. Посреди был идол водружен -
  
   Сатир, при хохоте вакханки богомерзкой,
   Срывающий покров с весталки лапой дерзкой.
  
   У ног кумира сонм жрецов стеной стоял
   И в пламенных речах собранью возглашал:
  
   "Возрадуйтесь! Конец насильству и работе:
   Мы мир преобразить грядем во имя плоти!"
  
   В ответ, при стуке чаш, при кликах торжества,
   Вокруг раздался взрыв хулений божества,
  
   И с наглостью мужи и жены пред собраньем
   Являли свой восторг бесстыдным лобызаньем.
  
   Мой спутник тихо мне: "Сегодня кончен бой
   За власть. Наутро же подымется другой.
  
   Покуда - твой черед. Мгновение приспело,
   И слава - твой удел, лишь что скажу я - делай!"
  
   Сказав, явился он в кругу жрецов других.
   Как их верховный жрец, в одеждах дорогих.
  
   Пред голосом его их крики были малы.
   Так пред рыканьем льва смолкают вдруг шакалы,
  
   И хор болотных жаб, и крики птиц ночных,
   И всякий звук в степи замрет на краткий миг.
  
   Ругаясь над трудом, над троном, над святыней,
   Он чернь превозносил и, призывая ныне
  
   Ее к великому свободы торжеству
   И наглым образом уподобляя льву,
  
   Который, цепь разбив и надышавшись волей,
   От гнева отдыхать улегся на престоле,
  
   Воззвал ко мне: "Певец! Вот наше божество! -
   На идол указав. - Воспой же нам его!"
  
   И подал с высоты мне золотую лиру.
   Но, любострастному в лицо взглянув сатиру,
  
   Негодования не мог я превозмочь
   И лиру срамную отбросил гневно прочь.
  
   "Свобода, - я вскричал, - не пир, не рабство крови,
   А духа торжество и благодать любови!
  
   От сердца песнь моя; а сердцем чужд я вам
   И гимна не спою разнузданным страстям!"
  
   Мой спутник с высоты меня окинул взором,
   И взор его блеснул, как молния, укором.
  
   Но я, трепещущий, далёко был. В тот миг
   Виденья чистые моих пустынь родных
  
   И профиль матери, пред образом стоящей,
   Мелькнули предо мной... Так путник, весь дрожащий,
  
   В грозу, при молнии увидит пред собой
   Вдруг церковь белую средь темноты густой.
  
   Но то был миг один. По храму гул промчался.
   И, точно гром в горах, ужасный крик раздался:
  
   "В огонь его, в огонь поборника цепей!"
   И всё задвигалось. Жрецы от алтарей,
  
   С подмосток вся толпа, как лютых тигров стая,
   Рванулась на меня, всё на пути ломая...
  
   Я схвачен, поднят был и, слыша дикий вой,
   На зверских лицах вкруг конец читая свой,
  
   Я бился, выскользнуть стараясь на свободу,
   Как угорь пойманный скользит и рвется в воду
  
   Из рук детей, в весну шумливою гурьбой
   Пришедших на расплёс, оставленный рекой.
  
   Но, выбившись из сил, уже я помню смутно,
   Что с хохотом слился народа рев беспутный,
  
   И я над бездною туманною стою,
   И подле путник мой, личину сняв свою,
  
   Как прежде, важен, тих, и с кротостью благою
   "Прощай, - мне говорит, - мы встретимся с тобою.
  
   Но помни: океан, бушуя, ил со дна
   Подъемлет, но потом уляжется волна,
  
   И берега цветут от брошенного ила".
   Значенье этих слов тогда мне тайной было.
  
   От ужаса едва сознание храня,
   Я смутно понимал, что вождь мой спас меня.
  
   И он исчез. И тут от скорби и смятенья
   Я стал переходить в холодное забвенье.
  
   Лишь чувствовал, что мрак вокруг меня густел,
   Сырой, ужасный мрак... и я летел, летел...
  
  
   ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ
  
   Когда заблудшийся в ночи, в лесу густом,
   Вдруг слышит шепот струй и, слухом лишь ведом,
  
   Приходит к озеру, и вдруг на влаге спящей
   Увидит - огонек плывет к нему дрожащий,
  
   Поняв, что то ладьи вдоль берега кружат,
   Что раков ловят там иль сонных щук багрят,
  
   Он мыслит, что спасен от голода и зверя,
   И дышит радостно, в свое спасенье веря, -
  
   Так жизни свет в душе я снова ощутил.
   Еще без голоса, но очи уж открыл
  
   И, приходя в себя, был рад, что сердце билось,
   И всё понятнее кругом мне становилось.
  
   На лестнице дворца лежу я, недвижим,
  
   В ином уж городе. Патруль прошел. Но им
  
   Я не замечен был. Заря меж тем вставала,
   И бледная лазурь на небе оживала.
  
   Я встал и в путь пошел. Всё тихо. Ни собак,
   Ни запоздавшихся по улицам гуляк.
  
   Вот зданье - всё темно, но уж над ним зарею
   Сияла статуя, держа весы рукою.
  
   Там первые лучи заискрилися вдруг
   На буквах золотых. Прочел я: "Храм наук".
  
   Я дальше. Вот чертог. Уж окон верхний ярус
   Горит как жар. Лес мачт, кой-где алевший парус,
  
   Меркурий и Нептун мне дали разуметь,
   Что то торговли храм. Успел лишь оглядеть
  
   Его, как пантеон узрел я величавый
   "Гражданских доблестей и дел воинской славы".
  
   На солнце он уж весь сиял. К нему пути
   Уставлены людьми, литыми из меди.
  
   С гранитной лестницы, опершись о перила,
   Смотрел я вниз - и дух мой радость окрылила.
  
   Столб солнечных лучей забрызгал по реке;
   С церквей понесся звон. Вблизи и вдалеке
  
   Задвигался народ; суда пошли, обозы...
   "О, вот счастливый край!" - воскликнул я сквозь слезы.
  
   Тут двинулись полки, литаврами гремя.
   Народ в какой-то храм бежал. За ним и я.
  
   "Алтарь отечества", - прочел я у фронтона.
   Войска туда несли развитые знамена.
  
   Явился царь. Как лев, спокоен был он, тих;
   Как солнце он сиял средь подданных своих,
  
   Среди сподвижников цветущих и маститых,
   Широкой лентою через плечо повитых.
  
   С явлением его в строю блестящих рот
   Раздался звучный клик, и шапки снял народ.
  
   Мне в душу ясный лик царя запал глубоко,
   И я для сей страны стал гимн слагать высокой.
  
   Попарно уж стихи рождались в голове;
   Виднелась бездна рифм, как по лугу в траве
  
   Блестящие цветы, и ими прихотливо
   Стал мысль я убирать и стих ловить счастливый,
  
   Как праздник кончился и, говора полна,
   От храма хлынула народная волна.
  
   Я с нею двинулся. Но дух мой умиленный
   Смущен картиною нежданною мгновенно.
  
   В народе, вижу я, схватили старила.
   С бумагою его костлявая рука
  
   Махала высоко в толпе над головами.
   "К царю, к царю!" - вопил он, скрежеща зубами.
  
   "Что это?" - я в толпе ближайшего спросил,
   Но, оглядев меня, тот взоры отвратил.
  
   Когда же, стражею осилен, старец скрылся,
   Стоявший предо мной ко мне оборотился
  
   И, задыхайся от внутренней грозы,
   Сказал мне, осуша в ланитах след слезы:
  
   "Ты, верно, здесь чужой иль вырос на безлюдье,
   Что смеешь говорить пред делом правосудья!"
  
   Но, умягчась потом: "Старик тот в годы слез
   Всё достояние отечеству принес.
  
   Но комиссар хотел присвоить часть из дара,
   И жаловаться он пошел на комиссара.
  
   И как уж суд судил - не знаю до сих пор, -
   Но он был обвинен как казнокрад и вор,
  
   А комиссар и днесь, без всякой укоризны,
   Жиреет бедствием народа и отчизны".
  
   Заметив мой испуг, он продолжал смеясь:
   "Однако не всегда блаженствует у нас,
  
   Кто смело заповедь нарушит "не укради".
   Ссылают и воров, разнообразья ради.
  
   Как пес прикормленный, здесь вору друг - закон,
   Лишь не воруй один. Строжайший заведен
  
   Порядок у воров, и в том их самохвальство,
   Чтоб часть была тебе и часть бы для начальства!
  
   В всеобщем грабеже - всеобщий и дележ!
   А грянет свыше гром - виновных не найдешь!
  
   В начальстве - ни пятна, и честны ревизоры,
   А царство целое едят, как черви, воры!
  
   Старик тот ждал царя... Мы рвемся все к царю!
   Да свечи за него мы ставим к алтарю!
  
   Он - вечный труженик, он строг и мудр, мы знаем, -
   Но путь до истины ему недосягаем.
  
   Куда ни взглянет он, сам жаждой знать томим,
   Мгновенно вид иной приемлет всё пред ним!
  
   Стеной клевет, и лжи, и лести ядовитой
   И царство от царя и царь от царства скрыты.
  
   Но... боже! что со мной! - сказал он, вздрогнув весь. -
   Всё видеть и молчать - в том мудрость жизни здесь!
  
   Да рвется из души невольно злое горе".
   Замолкши, канул он в толпе, как камень в море.
  
   Мне душу охватил неведомый испуг.
   Увидя вдалеке знакомый храм наук,
  
   Я в сень его спешил искать успокоенья.
   Тут новое меня сразило изумленье.
  
   Я вижу - юноши сидят на ступенях,
   С котомкою у ног, с слезами на глазах.
  
   На их одеждах пыль дороги отдаленной.
   Украдкой между них нырял старик согбенный
  
   И, озираясь вкруг, им книги раздавал,
   Меня увидя, он в отчаянье вскричал:
  
   "Еще один! и ты, как в край обетованья,
   Из дальней, чай, страны пришел ко храму знанья!
  
   Увы, несчастные! закрыт для вас сей храм!"
   И, отойдя со мной, он волю дал речам:
  
   "Ты старше всех, тебе за тайну я открою:
   Наука сражена была здесь клеветою.
  
   "Наука - это бунт!" - твердили в слух царя...
   Коснулся дерзкий лом ее уж алтаря.
  
   Затушен был огонь, и, как воспоминанье,
   Для вида надпись лишь оставлена на зданье.
  
   Лишь избранная там вкушает молодежь
   В софизмы дикие обернутую ложь...
  
   Наука, вся в слезах, как скорбная Ниоба,
   Средь воплей чад своих, которых давит злоба,
  
   Возводит взор к царю... Но слух его закрыт!..
   О, если бы ты знал, как грудь ее скорбит!
  
   Устроен трибунал под веденьем сержанта,
   Чтоб крылья обрезать у всякого таланта.
  
   Сломив сатиры бич и в форменный наряд
   Одевши резвых муз, от мзды спасли разврат,
  
   Как будто видели в его распространенье
   Необходимое для царства учрежденье!..
  
   Беги от здешних мест, пока есть мощь в душе!
   Я - стар, и зло допью в заржавленном ковше...
  
   Был тоже молод я, был верный жрец науки...
   Беги, - сказал он, сжав мне крепко обе руки, -
  
   Беги, иль, оробев однажды навсегда,
   Не знай в душе своей ни чести, ни стыда,
  
   Не то - да будет вот, смотри, тебе уроком", -
   И оглянулся я: в молчании глубоком
  
   Пред нами скованных колодников вели.
   Солдаты с ружьями вкруг их сурово шли,
  
   Прохожие в суму монету им кидали
   И молчаливо их глазами провожали.
  
   Меж зверских лиц один пленил меня красой
   И взглядом женственным, и я, скорбя душой,
  
   Несчастному подать желая утешенье,
   Спросил, приблизившись: "В чем ваше преступленье?"
  
   Один ответил тут мне с хохотом в устах
   Такою шуткою, что мозг в моих костях
  
   Сотрясся и душа почуяла злодея.
   То слыша, юноша, собою не владея,
  
   С цепями длань подняв, "о боже" простонал
   И, видя ужас мой, весь вспыхнув, мне сказал:
  
   "Не думай, что мы все безбожники такие!
   Мы терпим ту же казнь, но за вины другие,
  
   Хоть выше кары нет, как чувствовать весь век,
   Что об руку с тобой есть зверь, не человек!"
  
   "За что ж, - спросил я, - ты страдаешь, отрок милый?"
   - "О, юности моей потерянные силы!
  
   Как почки сочных роз, вы сгибли не цветя! -
   Воскликнул он. - Я был почти еще дитя,
  
   Почти по слухам знал отечества я раны,
   И - дети - строили безумные мы планы!
  
   Но в детском лепете был слышен правды глас, -
   И вот-с злодеями сравняли казнью нас!"
  
   "Несчастный!" - я вскричал, ушам не доверяя
   И жаркие к нему объятья простирая, -
  
   Но сторож с важностью меня отсторонил
   И, перепуганный, вкруг взоры обводил;
  
   Старик же за руку схватил меня тревожно.
   "Что ты? - он закричал. - Что ты, неосторожный!
  
   Несчастье ближнего прилипчивей чумы!
   О, горе нам теперь! погибли оба мы!"
  
   И, судорожно сжав мне руку, он стрелою
   Помчался в ужасе, влача меня с собою.
  
   Я падал, я стонал, а он вопил: "Беги!" -
   Как будто гнали нас незримые враги.
  
   Вот город кончился, вот поле вкруг глухое,
   А всё в ушах "беги!" звенело роковое,
  
   "Беги!". Но скоро я упал, изнеможен,
   Вцёпяся в спутника, но гневно рвался он...
  
   Так утопающий товарища хватает,
   Который сам терять уж силы начинает
  
   И в ужасе, презрев несчастного мольбу,
   В богопротивную вступает с ним борьбу...
  
   Но миг - и вырвался вожатый мой и скрылся...
   Широкий горизонт вкруг мраком обложился..,
  
   В тупом бессмыслии глядел я, как исчез
   Последний лоскуток лазуревых небес,
  
   И показалось мне, что бог во глубь эфира
   Уходит, отвратя лицо свое от мира,
  
   А сумрачный Князь Тьмы, с тиарой на челе,
   Победно шествует владыкой по земле,
  
   И с ним его сыны, как псов голодных своры,
   Трибуны и жрецы, клеветники и воры...
  
   И вот уж с грохотом тяжелых колесниц
   Всё ближе визг и вой... Я пал на землю ниц,
  
   Слова младенческих молитв припомнить тщился
   И только "Отче наш" сказал - и пробудился.
  
  
   ПЕСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ
  
   С тех пор прошли года... Обманут верой страстной,
   Я в жизни изнемог... Сбылся мой сон ужасный!..
  
   Повсюду пламенным мечтам моим в ответ
   В судьбах народов я читал: "Надежды нет!"
  
   С презрением в душе к бессилью человека,
   Все боли разделив обманутого века,
  
   Равно я поражал насмешкою своей
   И веру стариков, и страстный пыл детей.
  
   Сомненье стало мне и гордостью, и мукой,
   И им кичился я над чернью близорукой.
  
   Лишь тот, кто слышал раз, как, падая, стучит
   Земля о хладный гроб, где труп любезный скрыт,
  
   Поймет, как тяжело душе, в порыве к благу,
   С горячей верою, терять на жизнь отвагу;
  
   Поймет, как тяжело, стуча рукою в грудь,
   В отчаяньи стонать: "Всё тщетно! Кончен путь!
  
   Нет! с жизнью нечего мне больше лицемерить,
   В ней нечего любить, и не во что в ней верить!"
  
   Болящею душой в забвеньи потонуть
   Хотелось мне, и вот опять я вышел в путь...
  
   Дохнуть мне воздухом пустынных мест хотелось,
   Где сладко некогда мне думалось и пелось..,
  
   Я шел - и каждый миг ясней мне образ был,
   Каким я тот же путь когда-то проходил.
  
   Тот образ точно шел теперь со мною рядом,
   Как мальчик с старцем, то допрашивая взглядом
  
   Иль словом старика, то мчась за мотыльком,
   То лепеча с собой бог ведает о чем.
  
   И душу умилил мне спутник мой незримый,
   Святым неведеньем и верою водимый.
  
   Вон церковь вдалеке - и он свернул с пути
   Туда вечерние молитвы принести;
  
   Колодезь - там стоит крестьянка молодая,
   Толпятся овцы вкруг, у пойла ожидая, -
  
   Он деву мысленно Ревеккою зовет.
   Там жатва: труд кипит, сверкает серп, и вот -
  
   Из книги Руфи стих, как рожь, благоуханный,
   Твердит он, запахом колосьев обаянный...
  
   И вот на рубеже лесов и гор родных
   Благословенный сон коснулся вежд моих.
  
   Мне снилось: сквозь туман ищу я всё дорогу,
   Но вот густая мгла редеет понемногу;
  
   Долина чудная открылась предо мной,
   Сады цветут вдоль гор, алеющих зарей;
  
   Озера розовым вдали сияют блеском,
   И воды нежат слух, как арфы, звучным плеском.
  
   Прохладный ветерок на голову и грудь
   Порхнул мне, и едва я им успел дохнуть,
  
   Как вижу - предо мной та Муза, что слетала
   Ко мне в те дни, как мать нам Библию читала,
  
   И та же у нее звучала песнь в устах,
   И в этой пеоне всё, как в утренних лучах,
  
   Дышало свежестью - святые сердца грезы,
   Молитвой тихою исторгнутые слезы,
  
   И счастья, и добра высокий идеал...
   И, слушая ее, я тихо зарыдал.
  
   Она ж мне ласково: "Мечтатель одинокий!
   Как смертный, как слепец свершил ты путь далекий!
  
   Из жизни мира ты единый видел миг:
   Его не обнял ты и смысла не проник!
  
   Последуй же туда, где смертных суд смолкает".
   И вот - небесная мне руку простирает,
  
   И, как две горлицы, теряяся в лучах
   Златого утра, мы помчались в небесах.
  
   В странах заоблачных полет наш удержала
   Она и молча вниз рукой мне указала.
  
   Святая на земле царила тишина.
   Я жадно узнавал, где город, где страна,
  
   В которых я бывал, где тщетно тратил силы,
   Где лучших сверстников оплакивал могилы...
  
   Но - чудо! Города, которые кляня,
   В слезах отчаянья навек, покинул я,
  
   В которых, думал я, всё гибнет без возврата
   От беззакония, слепотства и разврата, -
  
   Блистают и цветут! На всем печать труда!
   Как чайки к ним плывут крылатые суда...
  
   Вон слышны молотов удары, вздохи машин,
   И рог пастушеский, и песнь с лугов и пашен,
  
   И, изумлением проникнут, я спросил:
   "Какой же это мир? Откуда столько сил?
  
   Вот край. Он сдавлен злом, но рвется жизнь отвсюду,
   Как сочная трава сквозь каменную груду.
  
   А это что?.. Смотри: там люди строят храм...
   Ужель то зодчий их?.. Да, точно!.. То он сам!..
  
   Его я видел раз... он был тогда ужасен!..
   Как он задумался! Как силен! Как прекрасен!.."
  
   Она ж: "На время дух пытливый усмири.
   Я трепещу сама. Все силы собери,
  
   Как бы готовяся на подвиг чрезвычайный...
   Я подыму покров теперь с великой тайны".
  
   И вот, клубясь, с земли промчался фимиам,
   Как в арфе струнный гул, послышалося нам,
  
   Что звуки носятся по горнему чертогу.
   И Муза: "То летят мольбы народов к богу!
  
   Внимай!" И, трепеща, в мольбах земных племен
   Услышал я слова: "Отец! ты совершен, -
  
   Да будем, яко ты, и мы все совершенны!"
   Тут точно с глаз моих покров совлекся тленный,
  
   Но Муза мне: "Молись от сердца полноты!
   Пред человечеством глубоко грешен ты.
  
   Знай, к свету жизнь его стремится шагом твердым.
   В ней страсти розные звучат одним аккордом.
  
   И слышит полноту и мощь его лишь бог.
   Мысль не проходит мир без жертвы и тревог,
  
   И зло в руке творца есть жезл вождя железный,
   Вам указующий на пропасти и бездны.
  
   Ты человечества таинственный удел
   Лишь жизнью смертного измерить захотел...
  
   Нет, поколенья в нем, события и люди -
   Как цвет один, как мысль, как вздох могучей груди.
  
   Идет она вперед, безмолвно, как судьба,
   Ступает на цветы, ступает на гроба,
  
   Упадших жертв в среде своей не замечая,
   То руша, то творя и каждый миг мужая...
  
   Безумец, подыми в веселии чело!
   В самом в нем сила есть, врачующая зло!
  
   Там грянет вдруг она торжественным ударом:
   Войной, и ужасом, и кровью, и пожаром;
  
   Здесь - всходит, как заря, в предызбранных мужах,
   Нередко с царскою порфирой на плечах...
  
   Ты плачешь... То слеза любви и умиленья!..
   Но вижу я в тебе еще одно сомненье.
  
   Как созерцаньем звезд, ты мыслию одной
   О человечестве подавлен и с тоской
  
   Ты мыслишь: что же ты в безгранном этом море?
   Былинка, прах, ничто? Что труд твой? Слезы, горе?
  
   Из малых капель слит могучий океан:
   Так с человечеством, о смертный, ты слиян!
  
   Ты - часть его, ты - луч единого светила!
   Твой жребий с ним один, в тебе одна с ним сила"!
  
   Стремися лучшим быть, трудись, иди вперед -
   И веруй: чистый труд во благо всех идет...
  
   И ты, певец, блажен, - блажен, что знал страданья!
   Ты утвердишь на них души своей созданья!
  
   Терновый путь ведет певца до высоты,
   Откуда ясен мир, - ее достигнул ты,
  
   И пусть из царства зорь, из мира благовоний,
   И вечной юности, и света, и гармоний
  
   На землю падает святая песнь твоя,
   Как в знойный день роса, свежащая поля,
  
   Как лучшей жизни весть, как пенье вольной птицы,
   Мелькнувшей узнику в отверстии темницы.
  
   Блаженством чистых слез смягчив сердца людей,
   Та песнь их возродит для новых, лучших дней..."
  
   О, речи чудные!.. И я впивал их жадно,
   Как нива в засуху впивает дождь отрадный...
  
   Мой жребий просиял. Мгновенно новый свет
   Мне разом озарил событья многих лет...
  
   Как шум незримых вод; в грядущем в то мгновенье
   Почуял я тоску и радость вдохновенья...
  
   И, полн восторга, в путь я снова поднялся...
   И вот - они шумят, родимые леса!
  
   Вот старых лип верхи, и вот, меня встречая,
   Визжит домашний пес... Вот дом, вот мастерская,
  
   И у треножника сидит седой старик
   И пишет, прослезясь, Скорбящей Девы лик.
  
   Знакомым голосом встревожен, кисть бросает...
   от с воплем мать бежит, смеется и рыдает,
  
   И к сердцу жмет меня, и шепчет в тишине:
   "На горе ты рожден... но тем и мил ты мне!"
  
   <1855>
   Петербург
   Корвет "Баян"
   1856-1858
  
   ПРИМЕЧАНИЯ
  
   Сны. Впервые - "Русское слово", 1859, No 1, с. 1 с цензурными купюрами
  (выпущено 122 ст. в "песни третьей", от слов: "В народе, вижу я, схватили
  старика" и до слов: "Как будто гнали нас незримые враги"). Впервые текст
  исключенных цензурой ст. опубликован в Ежегоднике, 1974, с. 46-49. С
  восстановлением цензурных изъятий текст поэмы опубликован в изд.: А. Н.
  Майков. Избранные произведения. БП, БС. Там же приведены некоторые варианты,
  важные для уяснения сложной и противоречивой политической позиции Майкова в
  середине 1850-х годов, в том числе фрагмент чернового наброска посвящения к
  поэме, позволяющий предполагать, что первоначально оно было адресовано
  друзьям поэта из кружка М. В. Буташевича-Петрашевского, и в первую очередь,
  по-видимому, Ф. М. Достоевскому.
   Многочисленные архивные материалы свидетельствуют о том, что Майков в
  течение долгого времени (1855-1859) работал над поэмой, неоднократно
  возвращаясь к наиболее важным ее эпизодам. В октябре - ноябре 1855 г. автор
  читал поэму (в первоначальной редакции) близким друзьям и знакомым. "Вы
  помните это прекрасное стихотворение, - писал И. А. Гончаров Е. В. Толстой
  20 октября 1855 г., - но тогда была одна половина, он прибавил другую, где
  сильно говорит о злоупотреблениях, ворах и невежестве в нашей родной стране
  и о том, как внешний вид порядка и строгости прикрывает все это. Сказанное в
  дантовском тоне, - это выходит величаво, мрачно и правдиво" ("Голос
  минувшего", 1913, No 11, с. 228). А. В. Никитенко записал в дневнике 24
  ноября 1855 г.: "На днях <А. Н. Майков> читал у меня свое новое
  стихотворение "Сны". Оно написано уже в другом духе, чем последние его
  пьесы. Я советую Майкову не вдаваться ни в какие суетные учения или партии,
  а быть просто художником, к чему у него истинное призвание" (Дневник, т. 1,
  с. 425). Говоря о последних пьесах Майкова, А. В. Никитенко в первую очередь
  имел, по всей вероятности, в виду его стих., посвященные Николаю I,
  вызвавшие негодование демократической общественности (см. примеч. к стих.
  <"Коляска">, с. 497). В поэме "Сны", особенно в запрещенных цензурой
  строках, отразились совсем иные настроения автора, близкие передовой части
  русского общества. Позиция Майкова, впрочем, была весьма неустойчива. В
  декабре 1855 г. он писал, что "грех" сборника "1854-й год" искупается "не
  менее страстно, и, следовательно, опять далеко от истинной поэзии, - "Сном"
  - подражание Данту..." (Ежегодник, 1975, с. 86). А 15 апреля 1857 г. в
  письме к П. А. Плетневу вновь говорил о важном для него значении "Снов":
  "...нынешняя осень и зима были для меня самые счастливые в моей жизни
  авторской <...> я написал очень много, и чувствую сам, попал наконец на
  хорошую дорогу. И стих и приемы ѓ- все стало иное. Этому много виною, что в
  общих положениях (в моей философии) попал я на хороший Standpunkt <Сточку
  зрения, нем. - Ред.>, забрался на такую высоту, откуда понял значение
  событий и явлений, каким был свидетель в жизни, и решил инстинктивно, для
  себя, разумеется, многие из вопросов литературных, которые составляют
  предметы споров нашего пишущего мира. Следствием этого был величайший,
  благословеннейший мир в душе моей, полная свобода от чужих принятых и
  отвергаемых воззрений и новое, спокойное течение мыслей и стихов.
  Успокоенная насчет вопросов века, муза моя разродилась <...> целой поэмой в
  4-е песни. Поэма эта развилась из тех двух видений, которые я читал Вам
  прошлого года. Эти видения вошли в нее. Теперь вся она, кажется, кончена...
  (Ежегодник, 1975, с. 92-93).
   Все старания Майкова опубликовать поэму полностью не увенчались
  успехом. После публикации "Снов" в "Русском слове" в искаженном цензурой
  виде Гончаров писал автору, интересовавшемуся отзывами о поэме: "Я,
  собственно, я - не шутя слышу в ней Данта, то есть форма, образ, речь, склад
  <...> Но говорят о нем - скажу откровенно - мало Причина этому,
  конечно, Вам понятна: поэма не вся напечатана, из нее вырезано сердце,
  разрушена ее симметричность, словом, она искажена и со стороны архитектуры,
  н со стороны мысли <....> По-моему, ничто так сильно не доказывает Вашего
  искреннего и горячего служения искусству, как эта. поема: Вы создавали, не
  заботясь о ценсуре, о печати, Вы были истинный поэт в ней и по исполнению,
  столько же и по намерению" (И, А. Гончаров, Собр. соч. в 8 тт., М.,
  1977-1980, т. 8, с, 267-268). Находясь в Ницце, Майков читал свою поэму в
  доценаурном варианте П. А. Вяземскому, который сообщал 6 (18) декабря 1858
  г. М. П. Погодину: "Здесь русская эскадра, при ней русская литература:
  Майков и Григорович <...> Майков написал прекрасную поэму "Сны", где много
  поэзии и действительности" (ГБЛ). По-видимому, там же автор читал "Сны" и
  семье декабриста С. Г. Волконского, в архиве которого сохранилось несколько
  списков этой поэмы.
   Посвящение. О сын мой, милый сын, как резвый и живой и т. д. -
  "Посвящение" и вся поэма автобиографичны.. Здесь, вероятно, имеется в виду
  сын поэта, Николай, родившийся 24 января 1853 г.
   Песнь первая. Искусства труженик, без жажды славы лживой - отец поэта,
  художник Николай Аполлонович Майков (1796-1873). Речь идет о детских годах
  Майкова, проведенных под Москвой в поместье отца, сельце Никольском,
  недалеко от Троице-Сергиевской лавры. Из братьев я хоть был всех старее
  годами. - Братья Майковы: Аполлон (1821-1897), Валериан (1823-1847),
  Владимир (1826-1885); журналист и переводчик, Леонид (1839-1900), историк
  литературы, академик. Красным // Он машет колпаком... - Красный колпак -
  фригийский.
   Песнь третья. Явился царь и т. д. - Речь идет о Николае I. Убежденный
  монархист, Майков тем не менее не мог не ощущать, в каком тяжелейшем
  положении находилась Россия во времена николаевской реакции. Однако он
  склонен был объяснять все злоупотребления лишь влиянием на царя окружающих
  его лживых, ничтожных и презирающих народ и родину сановников (см. эпиграмму
  "С народом говори, не сдержанный боязнью..." и стих. "Окончена война.
  Подписан подлый мир..."). От храма хлынула народная волна. - См. примеч. к
  стих. "Вне ограды Campo Santo...", т. 1, с. 526. "Наука - эго бунт!" -
  твердили в слух царя... и т. д. - В 1849 г. появились настойчивые слухи,
  вызванные постоянным ужесточением правительственной реакции, о закрытии
  университетов и превращении их в узкоспециальные учебные заведения. В начале
  Крымской войны 1853-1856 гг. начальством было инспирировано "желание"
  студентов обучаться военному строю, чтобы в случае необходимости вступить в
  ополчение.
   Песнь четвертая. В черновых набросках этой "песни" имеются строки,
  связанные с коронацией Александра II (26 августа 1856, Москва), - они
  позволяют прояснить позицию Майкова, уповавшего на решительные
  преобразования, которых он ожидал от нового императора,
  
   Л. Гейро

 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru