Локк Уильям Джон
Любимый бродяга

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    The Beloved Vagabond
    Перевод Зинаиды Журавской.
    Текст издания: журнал "Русское Богатство", NoNo 1-4, 1914.

   

ЛЮБИМЫЙ БРОДЯГА.

Романъ Уильяма Дж. Локка.

Перев. съ англійскаго З. Журавской.

I.

   Это не автобіографія, не разсказъ о самомъ себѣ. О себѣ мнѣ нечего сказать. Это исторія Параго, любимаго мною бродяги,-- и, если я докучаю вамъ своей особой, то лишь потому, что мнѣ довелось сыграть не послѣднюю роль въ той смѣси фарса и трагедіи, которая наполнила нѣсколько лѣтъ его жизни, и я не знаю, какъ разсказать о ней, не упоминая о себѣ. Параго я всѣмъ обязанъ. Онъ -- мой благодѣтель, мой высоко чтимый учитель, мой горячо любимый другъ и, такъ сказать, творецъ мой. Я былъ въ его рукахъ, какъ глина; онъ вылѣпилъ изъ меня, что хотѣлъ, и вдохнулъ въ меня дыханіе жизни. На собственную индивидуальность я не претендую, и, если впродолженіе послѣдующаго разсказа изъ-подъ пера моего сорвутся какія-либо obiter dicta -- это будетъ лишь отраженіемъ философіи Параго. Многіе говорили о немъ дурно. Ему всегда было наплевать на клевету, но я морщился -- я такъ и не сумѣлъ добраться до спокойныхъ высотъ презрѣнія, съ которыхъ онъ взиралъ на окружающее. Я горѣлъ и горю желаніемъ защитить его -- потому я и взялся за перо, чтобы написать его апологію, оправданіе его жизни.
   Почему онъ выбралъ и усыновилъ именно меня изъ всѣхъ немытыхъ лондонскихъ мальчишекъ, я рѣшительно не могу догадаться. Однажды я спросилъ его.
   -- Потому,-- отвѣтилъ онъ -- что ты былъ грязенъ, некрасивъ, съ кривыми ножками, слишкомъ малъ для своего возраста, очевидно, никогда не ѣлъ до-сыта и былъ совершенно неинтересенъ. И еще потому, что твоя мать была худшей изъ всѣхъ прачекъ, когда-либо дышавшихъ джиномъ на крахмальную сорочку.
   Я не обижался на него за такіе отзывы о моей матери. Стирала она, дѣйствительно, прескверно, джиномъ напивалась каждый день, и изъ всѣхъ девяти брошенныхъ на произволъ судьбы ребятишекъ, которыхъ она произвела на свѣтъ, я былъ самый немытый и заброшенный. Я знаю, что книжки, которыя читаютъ въ воскресныхъ школахъ, учатъ любить отца и мать, но, когда всѣ материнскія ласки, которыя вы можете припомнить, ограничиваются прикосновеніемъ къ вашему тѣлу мокраго валька или же горячаго утюга, вы никакъ не можете себѣ представить любви къ родителямъ реально. Ей-богу, даже клещи больше заботятся о своемъ потомствѣ, чѣмъ моя мамаша. Она продала меня Параго за полкроны.
   Вотъ какъ это было.
   Однажды утромъ, нагруженный его -- выражаясь технически -- "чистымъ" бѣльемъ, я постучался въ дверь комнаты, занимаемой Параго. Онъ звалъ ее комнатой и даже аппартаментомъ, ибо онъ всегда любилъ красиво выражаться, но въ дѣйствительности это была чердачная мансарда въ Тавистокъ-стритѣ (Ковентъ-Гарденъ), надъ курьезнымъ клубомъ, предсѣдателемъ котораго онъ состоялъ. Итакъ, я постучался въ дверь. Звучный голосъ попросилъ меня войти. Параго лежалъ въ постели, курилъ трубку съ длиннымъ чубукомъ и фарфоровой чашечкой и читалъ книгу. То обстоятельство, что одинъ человѣкъ занимаетъ цѣлую комнату, мнѣ показалось такою роскошью, аристократизмомъ и могуществомъ, что я и не замѣтилъ, какъ она бѣдно и скудно меблирована. Точно такъ же, какъ не пытался критиковать и внѣшность Параго. У него были длинные черные волосы, длинная черная борода и длинные черные ногти. Послѣдніе имѣли такой грозный и внушительный видъ, что я сконфуженно взглянулъ на свои собственные обгрызанные ногти и внутренно поклялся, что, когда я тоже стану великимъ человѣкомъ, у котораго будетъ своя собственная комната и возможность по утрамъ валяться въ постели съ трубкой, ногти у меня будутъ такіе же великолѣпные.
   -- Я принесъ бѣлье, сэръ,-- доложилъ я.-- И, пожалуйста, сэръ, мать говоритъ, чтобъ я его не отдавалъ вамъ, пока вы не уплатите по счету за послѣднія три недѣли.
   Передо мною быстро промелькнули темныя, волосатыя ноги. Параго вскочилъ съ постели и сталъ передо мной въ ночной рубашкѣ. Подумать только, какую роскошь этотъ человѣкъ можетъ себѣ позволить! Особая рубашка для дня и особая для ночи.
   -- Ты хочешь сказать, что будешь оспаривать у меня владѣніе этимъ бѣльемъ, vi et armis?
   -- Да, сэръ,-- сконфуженно пробормоталъ я.
   Онъ засмѣялся, потрепалъ меня по плечу, назвалъ меня Давидомъ, карапузомъ, убивающимъ великановъ, и попросилъ дать ему книжку, гдѣ записанъ его счетъ. Я порылся въ карманѣ своей рваной куртки и подалъ ему засаленную, съ загнутыми уголками груду листковъ. Какъ только онъ взглянулъ на нихъ, я замѣтилъ свою ошибку, вытащилъ изъ другого кармана счетную книжку и потянулся за своимъ сокровищемъ:
   -- Я не то вамъ далъ. сэръ.
   Но онъ уже кинулся снова на постель и нырнулъ подъ одѣяло, восклицая:
   -- Изумительно. Этакій клопъ, съ катушку нитокъ ростомъ, готовъ подраться со мной изъ-за скверно вымытой сорочки и пары дырявыхъ носковъ -- и читаетъ "Потерянный Рай"!
   Онъ сдѣлалъ видъ, будто замахивается на меня книгой, и я мгновенно закрылся рукой -- въ привычной позѣ самозащиты.
   -- Я нашелъ это въ узлѣ бѣлья,-- вскричалъ я, чтобы оправдать себя.
   Дома у насъ чтеніе считалось непростительнымъ грѣхомъ. Еслибъ мать моя застала меня погруженнымъ въ чтеніе наполовину непонятной для меня, но чрезвычайно увлекательной исторіи Адама, Евы и Дьявола, она бы отколотила меня первымъ, что попалось бы ей подъ руку. На мигъ я испугался. Можетъ быть, имѣть у себя книгу дѣйствительно такое тяжкое преступленіе, что и этотъ чернобородый вздуетъ меня?
   Къ изумленію моему, онъ сунулъ мнѣ подъ носъ растрепанную книгу -- это было старое дешевое изданіе Мильтона -- и велѣлъ читать.
   -- "О первомъ ослушаніи человѣка".-- Продолжай. Если будешь читать толково, я заплачу твоей матери. Если нѣтъ, напишу ей вѣжливое письмецо, извѣщая, что я считаю за обиду, когда мнѣ присылаютъ на домъ бѣлье съ безграмотными мальчишками.
   Я началъ читать, дрожа отъ страха, но, должно быть, умѣнье различать буквы у меня было врожденное, и я прочелъ довольно сносно, не слишкомъ часто запинаясь.
   -- Что это такое: "Небесная Муза"?-- спросилъ Параго, какъ только я остановился. Объ этомъ я не имѣлъ ни малѣйшаго понятія.
   -- Ты, можетъ быть, думаешь, что это задворки Рая, гдѣ держатъ Апокалипсическаго Коня?
   Онъ какъ будто сердито нагнулся ко мнѣ, но я поймалъ въ его глазахъ искорку смѣха.
   -- Съ вашего позволенія, сэръ, я думаю, что это Райская Птица.
   Мы оба расхохотались. Параго пригласилъ меня присѣсть на обломокъ стула съ плетенымъ сидѣньемъ и далъ мнѣ первый урокъ греческой миѳологіи. Онъ говорилъ около часа, а я, оборванный мальчишка, дитя лондонскихъ улицъ, съ умомъ, изощреннымъ голодомъ и сквернымъ обращеніемъ, сидѣлъ, какъ прикованный, на своемъ торчкѣ и съ восторгомъ слушалъ исторію боговъ и богинь и созерцалъ Олимпъ, открытый имъ моему восхищенному взору.
   -- Мальчикъ,-- неожиданно прервалъ онъ себя.-- Сумѣешь ты изжарить селедку?
   Я точно съ облаковъ свалился. Недоумѣнно воззрился на него. Въ первый моментъ не могъ даже сообразить, гдѣ я.
   -- Сумѣешь ты изжарить селедку?-- крикнулъ онъ.
   -- Да, сэръ.-- Я вскочилъ съ мѣста.
   -- Въ такомъ случаѣ, изжарь двѣ -- одну себѣ, другую мнѣ. Ты найдешь ихъ гдѣ-нибудь здѣсь, въ комнатѣ, а также чай, масло, хлѣбъ и газовую плиту. Когда все будетъ готово, дай мнѣ знать.
   Онъ комфортабельно устроился въ постели и продолжалъ читать. Онъ читалъ гегелевскую "Философію Исторіи". Я потомъ пробовалъ читать ее -- но она оказалась выше моего разумѣнія.
   Одурѣлый, какъ во снѣ, путая боговъ съ селедками, я принялся за дѣло. Одному Богу извѣстно, какъ я ухитрился выполнить заданіе. Мое дѣтское воображеніе рисовало Юпитера такимъ же волосатымъ, какъ и Параго.
   И я буду завтракать вмѣстѣ съ нимъ!
   Селедки и недокуренная трубка лежали на одной тарелкѣ, на комодѣ. Первымъ дѣломъ мнѣ пришлось сдуть съ нихъ пепелъ. Бумажный фунтикъ съ чаемъ и краюшку хлѣба я нашелъ въ кучѣ платья, книгъ и бумагъ. Въ масло мой богоподобный другъ по небрежности сунулъ щетку, которой онъ причесывался. Единственная утварь, на которой можно было что-нибудь изжарить, была въ такомъ состояніи, что даже мнѣ показалась слишкомъ грязной, и я вытеръ ее хозяйскимъ полотенцемъ.
   Съ тѣхъ поръ мнѣ доводилось завтракать и въ богатыхъ домахъ, и въ Café Anglais, и въ Савой-Отелѣ, но никогда и нигдѣ я не ѣлъ и не буду ѣсть -- вплоть до банкета, который устроятъ въ честь мою въ Елисейскихъ Поляхъ -- такой дивной амброзіи, какъ эта первая селедка, которую мы раздѣлили съ Параго.
   Когда я поставилъ ее на маленькій некрашеный столикъ, онъ удостоилъ вспомнить о моемъ существованіи, захлопнувъ книгу, всталъ, надѣлъ брюки и сѣлъ. И сейчасъ же началъ учить меня, какъ держать себя за столомъ.
   -- Мальчикъ, если ты хочешь украсить своимъ присутствіемъ высокія соціальныя сферы, для которыхъ ты предназначенъ, ты долженъ научиться уважать приличія. Хлѣбъ, наструганный сыръ, спаржу и листья артишока ѣдятъ пальцами; но не селедки, не мороженное и не сладости. Что касается мороженнаго, я увѣренъ, что ты вылизываешь его языкомъ изъ рюмки. Въ нашемъ обществѣ -- dans notre monde -- это не принято. Notre monde -- это по-французски -- языкъ, который тебѣ придется изучить. Онъ, главнымъ образомъ, полезенъ тѣмъ, что на немъ удобно говорить съ англичанами, когда ты хочешь, чтобъ они тебя не поняли. Они дѣлаютъ видъ, будто понимаютъ, но это только потому, что они слишкомъ тщеславны, чтобъ сознаться въ своемъ невѣжествѣ. Умный человѣкъ всегда извлекаетъ выгоду изъ тщеславія своего ближняго. Не будь я уменъ въ этомъ смыслѣ, развѣ могъ бы я ѣсть селедки въ Тависгокъ-стритѣ, Ковентъ-Гарденъ?
   Ротъ мой былъ полонъ пищи, а сердце восторга, и отвѣтить я не могъ. Только смотрѣлъ на него съ безмолвнымъ обожаніемъ и давился чаемъ. Когда я оправился, онъ началъ разспрашивать меня о моей жизни дома, о школѣ, въ которой я учился, о томъ, какъ я представляю себѣ будущее государство и свою собственную карьеру въ немъ. Въ то время мое честолюбіе не шло дальше мечты о торговлѣ жареной рыбой. Содержатель харчевни, на которую стирала моя мать, часами сидѣлъ на порогѣ своего заведенія съ книгой въ рукахъ, и мнѣ казалось, что болѣе ученой и почетной профессіи быть не можетъ. Когда я наивно сознался въ этомъ Параго, онъ посмотрѣлъ на меня съ странной жалостью и что-то пробормоталъ на чужомъ языкѣ, такъ что я не понялъ. Я въ жизнь свою не встрѣчалъ человѣка, который бы умѣлъ такъ странно ругаться. Что касается моихъ религіозныхъ убѣжденій, они сводились главнымъ образомъ къ устрашающему представленію объ адѣ, куда ежедневно посылала меня моя мамаша.. Огня, чертей, цѣпей и раскаленныхъ вилъ въ немъ было, навѣрное, не меньше, чѣмъ въ Inferno на картинѣ Орканьи. Когда, бывало, адъ приснится мнѣ во снѣ, я просыпался весь въ холодномъ поту.
   -- Сынъ мой,-- началъ Параго -- просвѣщеннѣйшіе законоучители англиканской церкви скажутъ тебѣ, что матеріальный адъ съ всепожирающей, геенной огненной есть обманъ, давно уже разоблаченный. Не будучи законоучителемъ, я могу сказать тебѣ то же самое. Грѣшники всю жизнь носятъ свой адъ въ себѣ -- вотъ здѣсь, между глоткой и животомъ, и онъ мѣшаетъ имъ съ удовольствіемъ ѣсть селедки, скверно пахнущія газомъ.
   -- Значитъ, чертей никакихъ нѣтъ?
   -- Sacré mille diables! Конечно, нѣтъ. Да вѣдь я тебѣ это именно и силюсь втолковать. Чего же я тружусь?
   Я ничего не сказалъ, но и посейчасъ помню, какою радостью было для меня освобожденіе отъ страха, который всѣ мои дѣтскіе годы душилъ меня, убивая даже мои случайныя ребяческія радости. Такъ, значитъ, нѣтъ ни ада, ни адскаго огня, ни раскаленныхъ до красна щипцовъ, которыми припекаютъ живое мясо, и оно шипитъ, какъ рыба на огнѣ... Двумя словами Параго преобразилъ меня въ счастливѣйшаго юнаго язычника. Когда я проглотилъ послѣдній кусокъ хлѣба съ масломъ, отъ избытка счастья у меня даже слезы выступили на глазахъ.
   -- Какъ тебя зовутъ?-- освѣдомился Параго.
   -- Августъ, сэръ.
   -- Августъ -- а дальше какъ?
   -- Смитъ,-- пробормоталъ я.-- Какъ и мать.
   -- Да, я забылъ. Ну, а теперь я тебѣ вотъ что скажу. Если есть имя, болѣе ненавистное мнѣ, чѣмъ Смитъ, такъ это -- Августъ. Я придумалъ для тебя другое имя, гораздо красивѣе: Астико. Оно гораздо больше подходитъ къ тебѣ, чѣмъ Августъ Смитъ.
   -- Это очень хорошее имя, сэръ,-- вѣжливо согласился я. Вскорѣ я узналъ, что это слово -- французское и такъ зовутъ маленькихъ сѣрыхъ червячковъ, которыхъ наши англійскіе рыбаки называютъ gentles, такъ что прозвище мнѣ было дано вовсе не такое лестное, какъ я воображалъ, но все же я былъ окрещенъ "Астико", и это имя осталось за мной на многіе и многіе годы.
   -- Теперь вымой посуду, мой маленькій Астико,-- сказалъ онъ -- а затѣмъ мы потолкуемъ о дальнѣйшемъ.
   По его указанію, я снесъ подносъ съ посудой въ какой-то чуланъ въ нижнемъ этажѣ. Мокрыя чашки и тарелки я вытеръ грязной тряпкой, валявшейся на каменномъ столѣ. И это мнѣ показалось утонченной роскошью -- у насъ дома посуду просто держали подъ краномъ, пока вода не смывала остатки пищи, а вытирать ее никому и въ голову не приходило. Когда я вернулся въ спальню Параго, онъ былъ уже одѣтъ. Длинныя руки его далеко торчали изъ рукавовъ заношенной коричневой жакетки. На немъ была сѣрая фланелевая сорочка, вмѣсто галстуха стянутая у шеи обрывкомъ черной ленты; шляпа съ обвислыми полями, когда-то черная, отъ времени стала зеленой, а сапоги не знали чистки. Но я былъ ослѣпленъ толстой золотой цѣпью, тянувшейся у него поперекъ жилета, и въ моихъ глазахъ онъ былъ одѣтъ превосходно.
   -- Мой маленькій Астико,-- сказалъ онъ,-- а что, еслибъ я тебѣ предложилъ покинуть прачешную твоей мамаши и свои мечты о торговлѣ жареной рыбой и поступить ко мнѣ на службу? Я наслѣдникъ всѣхъ вѣковъ, доведенъ судьбой до того, что правлю всего только Клубомъ Лотоса, помѣщающимся внизу. Онъ зовется клубомъ Лотоса потому, что мы ѣдимъ требуху, чтобъ отбить память. Члены этого клуба сходятся вмѣстѣ, чтобы ѣсть требуху, пить пиво и слушать мои разглагольствованія. Ты тоже можешь ѣсть требуху и слушать мои рѣчи; это отразится благотворно и на духѣ твоемъ, и на твоемъ тѣлѣ. Пока прислужникъ Керубино будетъ обучать тебя помогать на кухнѣ, я буду учить тебя философіи. Клубный диванъ отлично замѣнитъ тебѣ постель, а жалованья я буду тебѣ платить восемнадцать пенсовъ въ недѣлю.
   Онъ засунулъ руки въ карманы брюкъ и позвенѣлъ деньгами, вопросительно глядя на меня. Восхищенный, изумленный, я нѣкоторое время выдерживалъ его взглядъ. Хотѣлъ заговорить, но что-то застряло у меня въ горлѣ. Я залопоталъ что-то непонятное и сталъ утирать кулаками глаза.
   Маленькій Астико не помнилъ себя отъ восторга, когда сѣменилъ ноженками, силясь поспѣть за Параго въ обитель своей матери. За стаканомъ джина съ водою состоялся договоръ. Мать моя сунула въ карманъ полкроны и непривычными трясущимися пальцами подписала черезъ копеечную марку свое имя подъ запродажной записью, составленною Параго. Повидимому, оба они были убѣждены, что сдѣлка, заключенная ими, вполнѣ законна. Мать моя обвела меня критическимъ взглядомъ, вытерла мнѣ носъ мѣшкомъ, служившимъ ей вмѣсто передника, и передала меня съ рукъ на руки Параго, который увелъ свою покупку съ такимъ же гордымъ видомъ, какъ еслибы онъ дешево купилъ подержанное кресло.
   Замѣчу кстати, что Параго было не настоящее его имя, точно такъ же, какъ и Іосія Генкендайкъ, подъ которымъ онъ былъ въ то время извѣстенъ мнѣ. У него была безобидная манія выдумывать себѣ имена и при мнѣ онъ перемѣнилъ ихъ съ полдюжины. Но я всегда про себя называю его Параго -- послѣдній его псевдонимъ, принятый имъ впослѣдствіи, но ужь окончательно, и, во избѣжаніе путаницы, я такъ и буду называть его съ самаго начала, И, оглядываясь назадъ, я даже не понимаю, какъ онъ могъ когда-либо зваться иначе. Вѣдь нельзя же себѣ представить, что Фебъ Аполлонъ когда-либо звался Джономъ Джонсомъ.
   -- Ну, мальчуганъ, -- сказалъ онъ, когда мы свернули обратно въ Тавистокъ-стритъ,-- теперь ты моя собственность, моя вещь, мой famulus. Ни одинъ рабъ въ древности не принадлежалъ такъ всецѣло свободно-рожденному гражданину. И звать меня ты будешь "учителемъ".
   -- Слушаю, сэръ.
   -- Учитель, а не сэръ, -- рявкнулъ онъ.-- Master, maître, maestro или magister, въ зависимости отъ того, на какомъ языкѣ ты обращаешься ко мнѣ. Понялъ?
   -- Понялъ, учитель.
   Онъ одобрительно кивнулъ головой. На углу боковаго переулка онъ вдругъ остановился и отодвинулъ меня отъ себя на длину руки.
   -- Ты ужасенъ, мой бѣдный Астико. Прежде всего я долженъ одѣть тебя, такъ, чтобы тебя не стыдно было ввести въ Клубъ Лотоса.
   Онъ свелъ меня къ старьевщику и нарядилъ меня въ разнокалиберный костюмъ, который, хоть и былъ мнѣ черезчуръ великъ, но все же я чувствовалъ себя въ немъ такимъ же великолѣпнымъ, какъ Соломонъ во всей славѣ, своей. А затѣмъ мы пошли домой. По пути наверхъ онъ заглянулъ въ кухню. Тамъ хозяйничала растрепанная женщина.
   -- Г-жа хозяйка, позвольте представить вамъ нашего новаго поваренка. Наставляйте его кротко въ его новыхъ обязанностяхъ, кормите его и мойте ему голову. Запомните также, что онъ откликается на имя Астико.
   Онъ повернулся на каблукахъ и пошелъ наверхъ, напѣвая пѣсенку. Я же остался у хозяйки, которая ревностно принялась за выполненіе его инструкцій. У меня и по сей день черепъ ноетъ отъ ея кроткихъ наставленій.
   Такимъ образомъ я покинулъ материнскій кровъ и поступилъ на службу къ Параго. Матери своей я больше не видалъ, такъ какъ она вскорѣ послѣ того умерла; а, такъ какъ братья мои и сестры разсѣялись безслѣдно по разнымъ лондонскимъ канавамъ и водосточнымъ трубамъ, кромѣ Параго у меня не было никого близкаго. Онъ замѣнилъ мнѣ всю семью. И теперь, достигнувъ возраста, когда человѣкъ можетъ безстрастно и безпристрастно судить о своемъ прошломъ, я съ гордостью, положа руку на сердце, могу сказать, что лучшей семьи мальчику нельзя и желать.
   

II.

   Никогда въ жизни я не видѣлъ болѣе страннаго сборища, чѣмъ собраніе членовъ клуба Лотоса. Все помѣщеніе этого клуба состояло изъ одной темной длинной комнаты съ двумя закоптѣлыми окнами; вся мебель -- изъ длиннаго стола, покрытаго грязнымъ сукномъ, довольно большого количества деревянныхъ стульевъ, стараго дивана, двухъ полуразвалившихся шкафчиковъ и у стѣны стойки, въ которой висѣли, мундштуками книзу, трубки господъ членовъ; на каждой былъ билетикъ съ именемъ. На столѣ стояла огромнѣйшая банка съ табакомъ; на буфетахъ множество плохо вымытыхъ стакановъ. Ни портьеры, ни занавѣси, ни картины. На дальнемъ концѣ комнаты виднѣлся большой каминъ, а на каминной доскѣ тикалъ дешевый будильникъ.
   Втеченіе дня эта комната представляла собою мерзость запустѣнія. Никто не входилъ въ нее до девяти часовъ вечера, когда начинали появляться члены, снимали со стойки свои трубки и спрашивали виски или пива -- единственные спиртные напитки, которые можно было получить въ этомъ клубѣ. То и другое хранилось въ большихъ боченкахъ въ кладовой и отпускала ихъ хозяйка, пока не наступало время готовить ужинъ; тогда виски и пиво переходили въ завѣдываніе Керубино и мое. Въ одиннадцать накрывали на столъ. Число членовъ къ этому времени значительно увеличивалось. Въ половинѣ двѣнадцатаго подавали ужинъ. Дымящееся блюдо вареной требухи украшало собою почетный конецъ стола, на которомъ возсѣдалъ Параго; на другомъ концѣ ставили блюдо съ нарѣзаннымъ ломтями холоднымъ мясомъ.
   За ужиномъ собиралось отъ пятнадцати до тридцати человѣкъ -- представители всѣхъ классовъ и сословій: журналисты, актеры, стряпчіе, люди безъ опредѣленныхъ занятій. На моихъ глазахъ черезъ столъ обмѣнивались взглядами коронный судья и профессіональный боксеръ. Такихъ, которые аккуратно являлись каждый день, было мало; большинство имѣло такой видъ, какъ будто они въ первый разъ попали сюда. Они ужинали, болтали, курили, пили виски, до двухъ, до трехъ часовъ утра и, повидимому, очень веселились. Я замѣтилъ, что на прощанье всѣ они горячо пожимали руку Параго и благодарили его за прелестно проведенный вечеръ. Помню, разъ онъ самъ сказалъ мнѣ, что сюда приходятъ спеціально за тѣмъ, чтобы слушать его. Говорилъ онъ такъ, что я иной разъ забывалъ все на свѣтѣ, слушая его, и замиралъ въ экстазѣ; однажды до того заслушался, что выронилъ блюдо съ картофелемъ, которымъ обносилъ ужинавшихъ. Но больше со мной ужь никогда этого не случалось, такъ какъ Керубино, догнавъ меня, со страху убѣжавшаго, на площадкѣ лѣстницы, всѣ подобранныя картошки размялъ на моей несчастной головѣ.
   По уходѣ послѣдняго гостя, Параго поднимался къ себѣ на чердакъ; хозяйка и Керубино расходились каждый въ свою сторону; а я вытаскивалъ изъ ящика дивана свою подушку, простыни и одѣяло, укладывался и, не смотря на скверный воздухъ, пропитанный запахами требухи, газа, табачнаго дыма, алкоголя и человѣческаго пота и дыханія, засыпалъ блаженнымъ сномъ счастливца.
   Часовъ въ одиннадцать утра я вставалъ, готовилъ завтракъ Параго и себѣ и мы съѣдали его вмѣстѣ, въ его комнатѣ. Затѣмъ впродолженіе двухъ часовъ онъ занимался со мной, обучая меня, какъ онъ изволилъ выражаться, гуманитарнымъ наукамъ. Послѣ того онъ отправлялъ меня гулять -- для моціона и чтобы подышать свѣжимъ воздухомъ -- причемъ каждый день посылалъ меня въ какое-нибудь новое мѣсто: то въ Гайдъ-Паркъ, то въ Вестминстерское аббатство, то въ соборъ Св. Павла, съ наказомъ хорошенько ко всему присматриваться и потомъ все ему разсказать -- какъ мнѣ что понравилось и что я видѣлъ по пути. По возвращеніи домой я снова превращался въ поваренка и переходилъ въ вѣдѣніе хозяйки. Мы убирали остатки вчерашней оргіи, подметали комнату, провѣтривали ее, мыли тарелки и стаканы, чистили ножи и вилки, затѣмъ готовили обѣдъ, который мы съ хозяйкой съѣдали вдвоемъ на концѣ длиннаго стола. Параго обѣдалъ въ городѣ.
   Въ воскресенье вечеромъ клубъ былъ запертъ и, такъ какъ хозяйка по воскресеньямъ не показывалась, остатки субботняго ужина стояли на столѣ до утра понедѣльника. Можете себѣ представить, какъ пахли остатки вареной требухи, простоявшей въ комнатѣ тридцать шесть часовъ.
   Я говорю объ этомъ не потому, что это очень интересно, но потому, что это въ извѣстномъ смыслѣ характеризуетъ Параго. Въ тѣ дни относиться къ нему критически я не могъ. Я жилъ въ какомъ-то блаженномъ угарѣ. Параго былъ для меня добрымъ волшебникомъ, комната, гдѣ я спалъ,-- дворцомъ; а омерзительный запахъ стоялой требухи казался мнѣ слаще всѣхъ ароматовъ Аравіи.
   -- Сынъ мой, -- сказалъ однажды утромъ Параго, прерывая французскій урокъ,-- онъ съ перваго же дня началъ учить меня этому языку,-- сынъ мой, я все думаю, не выйдетъ ли изъ тебя юный Калибанъ и, послѣ того, какъ я выявилъ тебѣ Истинную Божественность Вещей, не вернешься ли ты къ своему идолу Сетебосу.
   Онъ смотрѣлъ на меня пристально, вдумчиво, и такъ страненъ былъ взглядъ его свѣтло-голубыхъ глазъ на смугломъ чернобородомъ лицѣ.
   -- Есть ли надежда для отпрыска Сикораксы?
   Такъ какъ мы наканунѣ прочли "Бурю", его намеки были мнѣ понятны.
   -- Я бы предпочелъ быть Аріэлемъ, учитель, -- сказалъ я, чтобы выказать свою ученость.
   -- Онъ тоже былъ неблагодарное твореніе,-- молвилъ Параго. Онъ продолжалъ говорить, но я уже не слушалъ его. Моя дѣтская фантазія быстро отожествила его самого съ Просперо и я спрашивалъ себя, гдѣ же его волшебный жезлъ, которымъ онъ раскалываетъ сосны, освобождая заключенныхъ духовъ, и нѣтъ ли у него красавицы дочки, спрятанной въ какой-нибудь лачугѣ въ Тавистокъ-стритѣ; Керубино съ лицомъ трупа не есть ли преображенный Фердинандъ? Мой учитель представлялся мнѣ воплощеніемъ всей мудрости и всякаго могущества -- но почему же у него видъ короля, обманомъ лишеннаго царства? И возрастъ его долженъ быть очень почтенный -- на видъ ему не было и сорока.
   Параго всталъ и зашагалъ по комнатѣ -- это спугнуло мои фантазіи.
   -- Я продѣлываю этотъ экспериментъ надъ твоимъ жалкимъ тѣломъ, мой маленькій Астико, чтобы доказать справедливость своей теоріи воспитанія. У тебя имѣется, какъ принято говорить, прекрасная школьная подготовка. Ты умѣешь читать, писать, множить въ умѣ шестьдесятъ четыре на тридцать семь и можешь перечислить всѣхъ королей, царствовавшихъ въ Англіи. Еслибъ тебѣ повезло и ты прошелъ бы еще вдобавокъ среднюю школу, твоя голова была бы набита кучей греческихъ глаголовъ, и никому ненужныхъ свѣдѣній о треугольникахъ. Но о смыслѣ жизни, о цѣнности жизни, объ искусствѣ жить ты не имѣлъ бы ни малѣйшаго понятія. Я же хочу воспитать тебя, мой Червячокъ, при посредствѣ воображенія. Разумъ разовьется самъ собой. А теперь пойдемъ въ Національную Галлерею.
   Онъ схватилъ шляпу, швырнулъ мнѣ мою шапчонку и мы вышли. Онъ все и всегда дѣлалъ внезапно, впопыхахъ. Я увѣренъ, что не прошло и тридцати секундъ между тѣмъ, какъ у него явилась мысль пойти въ Національную Галлерею, и тѣмъ, какъ мы очутились на лѣстницѣ.
   Я вышелъ изъ Музея почти больной. Голова моя шла кругомъ; передъ глазами сливались всѣ формы, всѣ краски. Одна только картина запомнилась мнѣ отчетливо. Всю дорогу домой Параго разсказывалъ мнѣ объ итальянскомъ искусствѣ, но я ничего не понималъ.
   -- Ну-съ,-- началъ онъ, снова усѣвшись комфортабельно въ свое старое плетеное кресло,-- которая же изъ картинъ тебѣ больше всѣхъ понравилась?
   Почему именно эта картина (помимо того, что это геніальный шедевръ) запечатлѣлась въ моемъ мозгу -- не знаю. Это такъ и осталось одной изъ психологическихъ загадокъ моей жизни.
   -- Голова мужчины, учитель, -- отвѣтилъ я.-- Описать я ее не могу, но нарисовать, пожалуй, могъ бы.
   -- Нарисовать?-- недовѣрчиво переспросилъ онъ.
   -- Да, учитель.
   Онъ вынулъ изъ кармана обгрызокъ карандаша и бросилъ его мнѣ. Я былъ безусловно увѣренъ, что смогу нарисовать понравившуюся мнѣ голову. Какая-то странная экзальтація охватила меня. Я присѣлъ на уголкѣ стола и на разглаженной оберточной бумагѣ, въ которую былъ завернутъ чай, сталъ рисовать. Параго стоялъ позади меня и смотрѣлъ.
   -- Nom de Dieu de nom dé Diêu! Да вѣдь это Дожъ Лоредано Джіанъ-Беллини. Но почему тебѣ запомнилась именно эта картина и какимъ образомъ, во имя всѣхъ начальныхъ школъ, ты ухитрился нарисовать ее?
   Онъ быстро зашагалъ по комнатѣ.
   -- Nom dé Dieu de norn de Dièu!
   -- Я въ школѣ всегда рисовалъ на классной доскѣ лошадей и человѣчковъ,-- скромно пояснилъ я.
   Параго набилъ трубку и снова зашагалъ по комнатѣ, странно взволнованный. Неожиданно онъ остановился.
   -- Малютка Астико, пойди ты лучше внизъ и помоги хозяйкѣ мыть посуду -- это будетъ полезнѣй для твоей души.
   Причемъ тутъ была моя душа и что общаго могла она имѣть съ грязной посудой, этого я уяснить себѣ не могъ; но на слѣдующее же утро Параго далъ мнѣ урокъ рисованія. Было бы ложной скромностью съ моей стороны не упомянуть о томъ, что во мнѣ сразу обнаружился талантъ -- вѣдь и сейчасъ я живу тѣмъ, что пишу картины. И, разъ открывши у себя этотъ даръ, я началъ упражняться въ немъ, гдѣ надо и гдѣ не надо.
   -- Сынъ мой,--