Любич-Кошуров Иоасаф Арианович
Зеленые святки

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Из украинских сказаний.
    (Записано со слов лирника)

Иоасаф Любич-Кошуров.
0x01 graphic

0x01 graphic

Зеленые святки [*]

Из украинских сказаний

(Записано со слов лирника)

   [*] -- "Зелеными святками" на Украйне называется неделя до Троицына дня. На этой неделе, по поверьям малорусского народа происходят в лугах, полях, лесах, на озерах и болотах сборища русалок.

Вечер первый

   0x01 graphic
   Стало быть, про русалок? Ну, так и так; слушайте, я вам стану рассказывать про русалок.
   Жил это, видите, один дед; колдун был, или Бог его знает, а, только, скажем, сейчас, хоть бы, скажем, у вашего папеньки, захворала корова: живот это дует, пена изо рта а от чего захворала -- неизвестно, -- сейчас за ним.
   -- Иван там, или Левон, сбегай за дедом.
   Ну, приведут его; борода это длинная, длинная седая, только и есть, что одна борода. Его так и звали "борода" потому что, знаете, была у него борода вот этакая. Да, до земли.
   Идет, бывало, -- будто одна голова на бороде идет.
   Многие боялись даже, особенно, если издали.
   Известно -- глупый народ, а то разве можно на бороде ходить?
   И совсем ничего себе был старик; только известно они какие: -- уж если дед, -- так дед.
   Говорят, к вашему дедушке хаживал.
   Стоить это в передней. А дедушка из спальни с графинчиком; сейчас о графинчик рюмкой стук-стук... Подойдут.
   -- Ну, -- говорят -- борода пьешь что-ль?
   Нальют.
   А в передней, знаете, мух это видимо-невидимо.
   -- Пью-с -- говорит, -- батюшка, Николай Петрович...
   И этакая, знаете, гадость, тьфу!.. -- Наловит с окошка мух, там пять или шесть, или сколько, -- сейчас в рюмку... Хлоп -- выпил.
   Ах ты, Господи! Да... Такой был старик.
   А то бабы рассказывали, да должно врут. Брали раз замашки. Хорошо. Тишь, говорят, это, ни ветра, ничего это... Тепло.
   Глядь -- Борода. Мельница у него была там в огородах... Оно, знаете, одно к одному: колдун -- ну значит и мельница. У них у всех -- мельницы. И у этого тоже.
   Идет, говорят; жуть, говорят, такая взяла -- на бороде говорят, идет -- разве с ними сговоришь? Одно слова бабы. А вы так посудите -- разве можно на бороде ходить?
   Ну все одно -- на бороде -- и на бороде. Походил, походил около мельницы, покашлял, взял -- и отчинил крылья. А тихо, знаете: ни ветра, ничего. Потом, Господи Иисусе Христе, хлоп об землю -- стал на голову, а ноги кверху... Стал и стоит.
   И, что же выдумаете, сейчас это потихоньку, потихоньку замолола мельница и пошла, и пошла! А другие мельницы, какие были -- там хоть, как сейчас, скажем, у дьячка, знаете около рощи, или у становихи, -- хоть бы что: стоят и ничего -- как мертвые.
   И тишь, это, тишь, -- страсть.
   Постоял он, постоял этак: ну, не век же ему так стоять -- значит, постоял, сколько нужно, да; и сел на порожке.
   Хорошо, сидит. Только прошло сколько времени -- глядь: один воз едет, другой, третий. Один с рожью, другой с пшеницей третий еще там с чем -- много собралось народу, всю мельницу окружили.
   А у дьячка, (т. е., тогда еще дьячковой мельницы не было, ну да это все равно -- не у дьячка, так еще у кого) -- пусто.
   А он сидит и смеется:
   -- Гы-гы-гы. Гы-гы-гы...
   И зубы скалит, а зубы желтые -- желтые...
   Да это врут бабы. Господи, Господи! наговорят, наговорят, наврут -- тьфу!
   А вы слушайте, какую я про него вам расскажу сказку.
   Слышал я эту сказку... Погодите... Именно от дедушкина письмоводителя... Или нет, постойте!..
   Да вы меня не слушайте. Бывает -- и спутаешь.
   Может это не про Бороду, а только я думаю -- без него тут не обошлось...
   Ну, скажем, сидел это раз Борода вечером у себя на огороде.
   Огород у него был сейчас за мельницей.
   Теперь уж этой мельницы нет, а хорошая была мельница, только старая... Знаете -- в июле, дожди, пыль -- почернела вся; и крыша тоже почернела: камышовая была крыша; теперь все больше тес пошел, а тогда камыш.
   Да. Хорошо. Сидит себе. Вечер, знаете: тихо -- тихо. Только слышно, как на пруде лягушки кричат; сверчок трещит под завалинкой: трюк-трюк, трюк-трюк... Телега где простучит, и опять тихо, только лягушки: "гу-гу-гу..." знаете, кричат они иногда так -- не квакают, а так в один тон: гу-у-у, и не громко кричат, а слышно, далеко отдается.
   Месяц это стал подниматься, красный -- красный большой. Пруд тогда там-же был, где и теперь; тоже камыши росли. Вы когда видели, как встанет месяц (сначала то все темно, и не разберешь, где что: и камыши черные и вода черная и ракитки), а как встанет месяц, так сейчас и загорятся и вода, и камыши, знаете блестками, блестками... И стоят тихо камыши, а кажется, будто дрожат от корня до макушки.
   А тихо это -- ничего, никакого шума... Кричат лягушки, а будто и не кричат -- только так в ушах отдается -- будто это вместе с ночью пришло.
   А месяц все выше, выше, и тихо -- тихо...
   Хорошо. Сидит это Борода на камушке, набил трубку, стал огонь высекать; тюк-тюк это, знаете... только слышит, плачет кто-то... Да; плачет: явственно слышно.
   Подождал он -- подождал минуту, ночью мало ли что не почудится, -- нет, плачет.
   Ах ты, Господи! взял и пошел. Обошел весь огород: никого нет! На огороде у него огурцы росли, капуста, арбузы -- шуршат под ногами -- остановился опять, прислушался, тихо стало; только кое-где, где он ходил, то там, то тут: "трык-трык" -- еще трещат капустные и арбузные листья. Стихло все -- опять плачет.
   -- Стой -- говорит, -- дай погляжу на поповом огороде.
   Перелез через плетень; около плетня крапива росла, ожегся весь, вышел на чистое место, поглядел поглядел -- темно на огороде; только по памяти знает -- налево подсолнухи вдоль плетня, направо початки; арбузы круглятся из-под листьев по всему огороду, дыни, тыквы. Сарай у попа выходил задней стеной на огород -- белая, белая стена от месяца, на крыше по боровку известка блестит (крыша под глинку была). Журавель от колодеза виден за крышей железной крючок горит на месяце.
   Постоял, послушал -- плачет, хоть что хочешь!
   Обошел опять весь огород -- никого нет.
   Знаете, сами, какой он был человек, а что же вы думаете, поглядит, поглядит кругом -- никого нет -- трусость взяла... Да...
   А плачет, плачет, знаете, так плачет -- сердце -- тихо -- тихо и жалобно -- будто кто далеко -- далеко играет на сопелке, жалобную песню, и не разберешь -- сопелка ли это, или так знаете, как иногда напевают без слов, или кто тоскует...
   А тихо-тихо; с попова огорода с бугорка пруд хорошо виден: месяц дрожит, на воде, гуси белеются на берегу; камыши будто живут, будто дышат в месячном свете, дрожат, переливаются.
   Стоял, стоял Борода -- нет не человек это плачет -- такая мысль пришла...
   И такая тоска на него напала -- стоит, слушает... Господи, Господи, будто это сама ночь плачет: камыши, который в небе и который в воде и вода светлая и темная -- которая на месяце и которая в тени... Потому что, если человек плачет, так он плачет, как ему положено Богом, а тут был плач, как музыка... И будто плач был от того, что месяц дрожал в воде, и вода рябила от месяца, и камыши дрожали все равно, как дрожат струны...
   Никогда не плакал Борода, а тут, знаете, не то чтобы заплакал, а будто у него у самого в душе и в сердце что-то задрожало, заныло и затосковало...
   Вышел он на улицу: и сам не помнит, как вышел. Пусто на улице. Тогда еще церковь старая была, деревянная, низенькая с пристройками, вся белая -- крашеная; тень лежит под карнизами на белом, темная-темная, только стенки белеют, а в углах, где пристройки -- тоже тень; ограда белеет, шары над воротами на вереях. Тополи около колокольни переливаются -- и недвижны листья, а будто шевелятся, будто уснули, да разбудил их месяц... И шевелятся, а шума нет.
   Прошел он мимо церкви и мимо попова дома, вышел на мост; месяц блестит в воде; на другом берегу -- выгон, колоки, орепьи по всему выгону, а дальше поле... Повернул к пруду; тут, знаете, ракитки росли густые-прегустые; выбрался из ракиток: и тут прямо как на ладони весь пруд... широкий разлился; с берега тень лежит на воде от камышей и от ракиток, и камыши -- темные, как стена, а какие камыши дальше от берега, прямо в воде, -- от месяца снизу будто синее, а с верху как в серебре. Осока, купавки по всему пруду, и на всем искры от месяца -- синие, темно-зеленые, серебряные; и по воде тоже то там, то тут загораются искры и переливаются в разные цвета...
   Остановился Борода, затаил дух, слушает...
   Тихо все. Вдруг, -- опять!.. Плачет кто-то -- да и все!..
   Стал приглядываться.
   -- Может это за прудом, -- думает; присел это, глянул по пруду вдоль по воде; блестят по воде купавки; рыба где нырнет, тихо без плеска; загорится круг на месяце, расплывется и погаснет... А вода синяя -- синяя, почти темная; берег на той стороне белеет, и на белом темные пятна -- где песок травой пророс.
   Огороды тогда за прудом были, копоня, ракитки росли; туман, это, между ракитками, как дым: роса садится. Плетни вдоль огородов чуть-чуть виднеются и по плетням тоже туман, только пореже -- будто плетни не пускают его наружу с огородов.
   Послушал, послушал -- нет, не за прудом это плачет.
   Опять глянул по пруду -- туда, сюда; глядь, Господи Боже ты мой, даже замер весь: камыши, это, осока, листья от купавок широкие, темные, и сидит, знаете, на листьях, русалочка, маленькая, маленькая, голубенькая. А волосы зеленые. Ясно видна на месяце, мокрая вся; с волос капли падают, блестят.
   Сидит и плачет.
   Стал больше приглядываться -- видит кругом лягушки из воды высунулись, а одна самая большая лягушка, толстая этакая, все равно как огурец, вылезла тоже на листья, сидит против, глазами моргает.
   Поморгает, поморгает и сейчас нагнет лапой камыш и утрет глаза -- плачет тоже.
   Они знаете, лягушки -- лягушки, а понимают.
   Говорят, они умные. Да. А может они и ничего не понимали, да разжалобились на русалку...
   А может и так было: может эти лягушки были из русалок, потому-то русалка, как она провинится в чем-нибудь -- так ее сейчас, дед у них такой есть, который с за ними смотрит) так сейчас ее этот дед (он хоть добрый, а все-таки закон -- нельзя) сейчас:
   -- Поди сюда, Оксанка, или Маришка, разве так можно... А?
   Все равно, как, скажем, учитель в школе.
   Сейчас возьмет и либо лягушкой сделает, либо мышью, либо кошкой. Вот тебе и Оксанка!
   Такой уж у них устав.
   Может, эти лягушки тоже были русалки, ну и конечно жалко своей сестры.
   Раздумал, раздумал это Борода, дернул себя за вихор: -- Эх, -- думает, скверно дело. Нехорошо.
   Однако, думает, а сердце ноет -- ноет, даром что колдун...
   Поглядит, поглядит на русалку -- жалко: плачет, так, знаете, плачет...
   Многие из ихней сестры тоже есть такие, что сами вроде того что: "ах, какая я несчастная", а у самой на уме... сейчас подплывет и защекочет.
   Ну, да оно знаете, и Борода не дурак был -- сразу видит: нет не похоже на то.
   Да, а нужно вам сказать: пруд этот (он теперь Кореневых) и тогда тоже был Коренев; только тогда теперешние Коренята вот этакие были, совсем маленькие, а заправлял всем на мельнице Корень -- старик. Ну и как, конечно, колдун он тоже был не хуже Бороды (тогда, знаете, колдунов этих было страсть) были они с Бородой, не дай Господи, -- ни Борода ему, ни он Бороде -- никакой уступки не было.
   Бывало сойдутся за пахотой в поле -- сейчас, говорят, Борода запряжет в соху какой сук покорявей и пошел пахать.
   А Корень еще лучше, -- возьмет на зло сядет, сам обедает, а соха сама собой пашет. Паши, говорит, -- и пашет. Что с ним поделаешь?
   И бывало тоже поругаются:
   -- А можешь ли ты гром заговаривать?
   -- А ты можешь ли ночь на день обратить?
   Ну и там мало-ли что? У всякого свое, всякий свое знает. Одним словом, искусники были.
   Да дело не об том; это так, между прочим.
   "Главное теперь -- подумает, подумает Борода -- а ну как, думает, это Корень ее заговорит, -- русалку, -- что, она по ночам пруд сторожила?"
   Н-да -- штука. Не то, чтоб он боялся Кореня, а так, знаете, не хорошо в чужом хозяйстве распоряжаться.
   Однако, -- "эх" -- думает (жалко ведь все-таки) -- встал и пошел искать лодку. Хотел было так крикнуть русалке, дескать, зачем, почему, что такое? да одумался, еще Корень услышит.
   А лодка у Кореня старая, старая была заплесневела вся от сырости, зеленая, все равно как, в тине. И никогда ее Корень на привязи не держал, потому-то; знал такое слово; сейчас, скажем причалит к берегу:
   -- Ну, лодка... (или как там у них это говорится) -- знай, дескать, свое дело!..
   Разве я знаю, как они колдуют?
   Заколдует -- и хоть ты тут что хочешь: бывало, ребятишки захотят покататься, влезут отпихнутся от берега, а она опять к берегу, да еще норовит куда бы в грязь, либо в тину. Отпихнутся опять -- она опять к берегу. Бьются -- бьются -- так и уйдут.
   Лазил, лазил Борода по камышам, по лознику -- нашел лодку: стоит это около бережка, кругом камыши, осока, лоза, -- весло это, все как следует, шесть поперек лежит, один конец в воде, другой, наружу. Цепь на носу ржавая -- ржавая, оборванная.
   Нос болваном выточен, с глазами, болван совсем как есть голова. Только конечно, как если бы он был настоящий болванщик, -- может и вышло бы что-нибудь хорошее, а то поглядит, -- поглядит Борода -- тьфу! -- прямо гадость: лицо, -- как лицо, а не человечье! Да еще зеленое от плесени, да еще на месяце, а в глаза, где зрачки, медные гвозди вбиты по самые шляпки; заржавели шляпки, зеленые -- так и блестят, будто вправду глаза.
   Взял Борода и пнул болвана ногою в лоб. Откачнулась лодка, отплыла этак на сажень задом и опять на прежнее место... Стала и стоит... Он ее опять -- она опять: будто тянет ее что к берегу.
   -- Эге, думает, -- хитер ты Корень, ну да и я не дурак!
   Взял, повернул лодку кормой к берегу, а носом в пруд, сел, уперся шестом, чтоб она шла к берегу, а она от берега, от берега... потому что видите, будь у ней корма заколдована, так-бы ее и тянуло в ту куда корма, а как был у ней нос заколдован, то и потянуло ее, куда она стояла носом!
   Сперва стояла она носом к берегу -- ну так и тянуло ее к берегу, а как повернули ее носом на воду, так и пошла она, куда тянул нос.
   Ну, сидит себе Борода на корме только шестом помогает, куда ехать, а лодка сама едет. Въехал он на середину пруда, направил лодку носом прямо на русалку: -- как пошла лодка, как пошла -- батюшки мои...
   -- Ну думает -- спасибо тебе Корень!
   Только смотрит: болван, который на носу, поворачивается к нему, поворачивается... повернулся совсем, -- как ляскнет зубами, гвозди-то вылезли из глаз почти на пол вершка, блеснули и опять спрятались...
   Вон он какой болван был. Конечно, -- колдовской:
   -- Хорошо, -- говорить Борода, -- не съешь. Поколдовал там что нужно: затих болван; только шипит: конечно, чует, что чужой...
   Ну, чем ближе, тем больше видно; смотрит Борода: вскочила русалочка на ноги, совсем голубая на месяце вся светится, капли с волос, посыпались; монисты на шее из ракушек, и тоже все в каплях: дрожат как самоцветные камни.
   Перестала только слезы блестят на ресницах... Смотрит на Бороду: глаза, голубые -- голубые... И ничего не говорит, а опять заныло у Бороды сердце: видит, что просить она его о чем-то глазами и жалуется, просить, а сказать не может. И будто не верит ему и боится, и будто ждет чего-то.
   Да вдруг увидала болвана, затряслась вся, закрыла лицо руками.
   -- Ну, думает Борода, -- не обошлось тут дело без; Кореня.
   Подъехал совсем близко, остановил лодку.
   -- Что говорит такое?
   Молчит русалочка, дрожит вся. И видит Борода: совсем -- совсем маленькая, лет может двенадцати, не больше.
   -- Ах ты, -- говорит, -- несчастная твоя доля... Не бойся, -- говорит. -- Я, -- говорит, -- добрый... Я этого болвана, я вот как...
   Взял и ткнул его опять ногой в затылок, потому что видит -- как же ее утешить?
   Зашипел болван.
   Одна лягушка взобралась на болвана, прямо на темя, да как заквачет на весь пруд. Открыла лицо русалочка, глянула на лягушку, а лягушка сейчас:
   -- Верно, -- говорит, -- добрый.
   -- Добрый, -- говорит и Борода, смотрит на русалочку, смеется. -- Кто, говорит, тебя обидел? Может, дед за что наказал?.. А то, может, Корень?..
   А дело, видите, как было. Был этот Корень, как вам сказать, жадный был, все ему мало.
   Ну и как водилось у него в пруде много рыбы, (тогда, знаете, не то, что теперь): бывало, выйдешь на пруд: Господи ты мой Боже, -- щуки вот эдакие были, а сомы... плывет, бывало, -- прямо тебе теленок... А много было, страсть: -- стадами ходили.
   Ну, Корень, чтобы рыба из пруда в реку не заходила, взял, да и заколдовал: что -- провел через весь пруд поперек межи.
   Вы сейчас спросите, как?
   А так -- веслом, и заколдовал: чтоб, где он веслом отметил, рыба за ту межу не переплывала...
   А русалкам спокон веков такой зарок положен: пасет их ихний дедка по полям, лугам и болотам, -- играй сколько хочешь, а за межи переходить нельзя... Как межа, так сейчас и ищи, где ее обойти. Ну, значит, эта русалочка играла, играла с подругами по пруду (пруд-то большой был, в камышах весь, раздолье)... да... Играла -- играла, да и -- заплыла к самой мельнице, а Корень как раз тут и заколдовал межу; ей и нельзя.
   Подруги ушли, а ей нельзя: горит водяная межа поперек через весь пруд.
   Ну, взобралась она на купавки, значит, и плачет. Конечно, ребенок: скучно одной.
   А Корень спит себе, ничего не слышит. Ему что? Рыба дома -- значит, и спи себе.
   Расспросил это Борода обо всем русалочку, -- ах ты, -- говорит, горемычная...
   Глянул по пруду: -- в самом деле, все равно как след от лодки через весь пруд, как медная струна протянута.
   -- Дедушка, -- говорит, русалочка, -- перенеси ты меня через эту межу...
   Сложила ручки, смотрит на Бороду, а глазами: морг-морг, и ресницы мокрые, мокрые от слез. Вздрогнула.
   Вытаращились и лягушки на Бороду, смотрят, что скажет?
   А нельзя, никак нельзя переходить русалкам межи; закон такой.
   Что нельзя, то нельзя.
   Хорошо. Вот взял Борода русалочку в лодку и повез вдоль межи. Едет, а она сидит напротив, глаз с него не спускает.
   -- Дедушка, -- говорит, -- куда ты меня везешь?
   -- Куда везу, туда везу, -- говорит Борода. Сам говорит, а сам думает; "как быть?"
   Знаете, задал ему Корень задачу: поглядит -- поглядит на межу нет крепко сделано: уж как он колдун, так сразу видит, какое колдовство можно снять, какое нельзя. Все равно, как скажем, сделал слесарь замок, а ключ потеряли, позвали другого слесаря.
   -- Можешь отомкнуть?
   -- Нет, ваше-скородие, не могу-с.
   Так и тут: и тот мастер, и тот мастер, да один дохитрился, а другой нет.
   Задумался Борода, брови сдвинул, приставил палец ко лбу, крякает... Трудно дело.
   И не то, что-б ему никак нельзя было русалочку из пруда вывести, а главное, подумает, подумает про Кореня: "ах ты думает этакой, сякой"... Обидно. И не то что обидно, а досадно.
   Однако, под конец плюнул. Причалил к берегу, взял на руки русалочку, вышел на берег.
   -- Вот что, -- говорит, -- у него свое, у меня свое, всякий свое знает... Попади он ко мне на огород, так я бы его еще не так оплел... (Все-таки, знаете, немножко стыдно, что он как будто дурей Кореня). Да. Нахмурился. -- "А ты, говорит, девочка, не бойся, все сделаю".
   И понес он ее, по лозняку, по крапиве, -- где не было меж.
   Темно это в ракитках. От месяца светлые пятна лежат на траве, роса кое-где блестит, только тусклая, не то, что на чистом месте. Сухие сучки хрустят под ногами...
   Откуда-то медом пахнет. Теплая, теплая ночь.
   А Борода идет -- идет, нет, нет и выругается:
   -- Ах ты, будь тебе не ладно! -- Все не может забыт Кореня.
   И сейчас-же возьмет и погладит русалочку, потому что, она знаете, дикая, пугливая: как выругается Борода, сейчас слышит: вздохнула.
   -- Не, нет, -- говорит Борюда, -- ты у меня хорошая...
   Возьмет, и погладит.
   И слышит вдруг Борода, -- шепчет ему что-то русалочка на ухо...
   -- Что ты? -- спрашивает. Остановился.
   А она, должно, боится говорить громко.
   Шепчет:
   -- Дедушка, приходи к нам в гости; ты дедушка, добрый... Не сердись на Кореня, -- как придешь к нам, наши тебя всему научат...
   Сама шепчет, а сама одной рукой за шею держится, а другой бороду ему пальцами перебирает.
   -- Придешь, дедушка?
   -- А куда? говорит...
   -- На "Большое болото"...
   -- Хорошо, хорошо, -- говорит Борода, взял ее половчей и понес дальше.
   Ну, вынес он ее на прямо к мосту, пустил на траву.
   -- Гуляй, -- говорит.
   Прыгнула русалочка в воду, поплыла. Даже "прощай" не сказала: уж очень обрадовалась.
   А Борода пошел домой.
   А что было дальше, об этом в другой: раз.

0x01 graphic

Вечер второй

0x01 graphic

   0x01 graphic
   На чем мы вчера остановились? ... Да! Ну, слушайте.
   Пришел, значит, Борода домой, лег спать, да все и заспал, что с ним в ту ночь было... То есть, не то, чтобы совсем заспал, а сам, говорит, не знаю, -- проснулся и не знаю: сон ли, правда ли, -- все перемешалось.
   К вашему дедушке тогда приходил, так рассказывал. Любитель ваш дедушка были это послушать. Однако, не верят.
   -- Врешь, -- говорят, -- Борода!
   -- Ей Богу-с, -- говорит, и сейчас, знаете, -- верней всего, -- говорит, -- правда...
   Ах, ты Господи! -- то сон, а то правда. Такой уж старик был.
   -- И что ж, говорят, -- пойдешь на Большое Болото?
   -- И пойду-с, -- говорит.
   Под конец уперся на своем: правда и все тут.
   -- Хорошо, -- говорит, -- батюшка, Николай Петрович, наша барышня, Александра Петровна, петь обучены, а только, куда же им до этой русалки.
   Добрый ваш дедушка были, прямо, можно сказать из господ первый -- только смеются.
   Ну, и как вам сказать, может это и врут, а может и правда -- ведь ходил он на это болото! И не вдолге после того.
   Дело так вышло.
   Жил тогда, где нынче Аторинские мужики выстроились, один барин, запамятовал, как звали. Высокий-высокий, вот этакий, худой:
   "Шапкой" дразнили, а почему шапкой не знаю: господа прозвали.
   Бывало, соберутся гости, в карты там, другое что, сидят в гостиной, разговаривают:
   -- У меня, знаете, собака... ах какая собака...
   -- И у меня, дескать...
   -- А я недавно на ярмарку ездил ...
   Ну, знаете -- один одно, другой другое... бывало, не понимаешь, а слушаешь. Так себе, стоишь в передней около притолки и слушаешь.
   А он, этакий-же ведь был человек, сейчас заведет кого-нибудь из гостей в зал, станет посреди зала, возьмет за пуговицу (привычка уж такая была, сейчас с кем говорит, сейчас непременно его за пуговицу), сам держит за пуговицу, а сам:
   -- Бу-бу-бу, бу-бу-бу...
   Только и слышно: голос глухой был -- ничего не разберешь.
   Борода это рыжеватая, хвостиком; была у него на подбородке бородавка -- только на этой бородавке и росла борода, а ни усов, ни бак -- ничего! Брови -- и то все равно, как их градом выбило: так, даже и не видно; лицо желтое-желтое, в морщинах.
   Конечно, мне все равно -- говори себе, что хочешь, а вы посудите так, иному, особенно кому из господ, может и неприятно?
   Бывало, как заметит, если ему тоже хотят сказать что-нибудь, -- сейчас:
   -- Нет, нет, батенька, вы послушайте...
   (Дедушка очень хорошо их умели передразнивать).
   И опять:
   -- Бу-бу-бу, бу-бу-бу...
   Да так иной раз больше часа.
   Так и не выпускает из рук пуговицы.
   Иного морит -- морит... раз из города один был черный такой, волосастый -- слушал-слушал...
   Шапка, говорит, (ну т. е. не шапка, а как там его звать) дай, говорит, пощады: у меня -- жена, дети...
   Ну, а иной и постесняется.
   И все больше про Воронеж любил рассказывать.
   -- Такой -- говорит, -- город, такой.
   Опять-же, говорю, мне все равно: Воронеж -- так Воронеж, а иной, может, заграницей бывал?..
   Всякие тогда господа бывали. И бывало, так что сидят в гостиной, ну и кто-нибудь (говорю ж всякие тогда господа были) начнет таим рассказывать, скажем про папу римского...
   А он сейчас:
   -- Бу-бу-бу... А вот, господа, был я в Воронеже...
   Иногда даже с учеными, с учителями там с докторами спорил.
   Что с ним поделаешь! Они ему свое, а он свое.
   Такой уж беспокойный был.
   Ну и значит, задумал он жениться.
   А была тут не далеко у одного тоже барина дочь. Красавица, умница на фортепьяне ли, по-немецки, по-французски -- прямо, можно сказать на всю губернию...
   Да. Хорошо. Вот, значит, надел он сюртук, который поновее, рубашку там с манишкой сапоги велел вычистить, поехал.
   Ну, так и так, мол, как это вообще у господ, -- "не могу ли просит вашей руки?"
   А та, знаете, поглядела -- поглядела:
   -- Нет, -- говорит, никак нельзя...
   Ну, он ей то, другое, про Воронеж там -- нет, уперлась на своем:
   -- "Нельзя" -- и конец!
   Ну, нельзя и нельзя -- уехал.
   А тут ему кто-то и расскажи про Бороду.
   -- Съездите, дескать, Шапка, к мельнику Бороде: он как-нибудь наколдует, чтоб она согласилась за вас замуж выйти.
   Хорошо. Поехал он к Бороде... да... "можешь"? -- говорит.
   Ну они колдуны -- разные; опять-же вам скажу, все равно, что мастер: один мастер замки делает, другой топоры, третий клещи: каждый -- свое.
   А подите, скажите замочнику, чтоб он клещи сделал -- он, может, и сделает, а все не то.
   Так и Борода:
 &nbs