Лесков Николай Семенович
Томленье духа

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 7.70*19  Ваша оценка:

  
  
  
  
  

Н. С. Лесков. Томленье духа

  
   (Из отроческих воспоминаний)
  
   ---------------------------------
   Лесков Н.С. Собрание сочинений в 12 т.
   М., Правда, 1989;
   Том 12, с. 392-399.
   OCR: sad369 (г. Омск)
   ---------------------------------
  
  
   "Всё это томленье духа".
   Екклезиаст
  
  
   В числе людей, которые принимали участие в моём воспитании, был длинный
  и тощий немец Иван Яковлевич, по прозванью Коза. Настоящей его фамилии я не
  знаю, - он своею наружностью напоминал козу, и все мы звали его заочно
  Козою.
   Это было в деревне, в Орловской губернии, у моих богатых родственников.
  Я у них рос и воспитывался, пока меня отдали в школу, в город. Для нас в
  деревне было несколько учителей: русский - Иван Степанович Птицын с женою,
  жил во флигеле, и француз, мосье Люи, тоже с женою и сыном Альвином, который
  учился вместе с нами. Эти тоже жили в особом флигеле, и ещё был немец
  Кольберг, одинокий, часто пьяный и драчливый. Он так часто ссорился с
  прислугою, что надоел дяде и был внезапно рассчитан: тогда на его место был
  взят Коза, который ранее этого жил уже в нескольких помещичьих домах в
  околотке, но нигде долго не уживался. Говорили, что он человек очень смирный
  и хороший, но "с фантазиями". Его к нам и приняли с таким уговором, чтобы
  жил с нами и учил нас по-немецки, но никаких своих фантазий не смел бы
  показывать.
   Он взялся это исполнять, и месяца три исполнял очень хорошо, но потом
  вдруг не выдержал и показал такую фантазию, как будто и не давал никакого
  зарока.
  
  
   Летом раз заехала к дяде, по дороге в своё имение, губернаторша с
  сыном, мальчиком лет одиннадцати, очень избалованным и непослушным. Мы пошли
  в фруктовый сад, и там этот гость оборвал какую-то редкостную сливу, плоды
  которой были у дяди на счету. Мы испугались его поступка и дали себе клятву
  во всём запираться и ничего не сказывать. Дядя вечером пошёл в сад и увидал,
  что слива оборвана. Он рассердился, позвал садовникова сына, мальчика Костю,
  и стал его спрашивать: кто оборвал сливу? Костя не знал, и на него упало
  подозрение, что эту сливу оборвал он и теперь запирается. Его за это велели
  высечь крыжовником, а он испугался и сказал, что будто в самом деле он съел
  сливы. Тогда его всё-таки высекли. А мы знали, кто оборвал, но ничего не
  говорили, чтобы не нарушать клятву и не пристыдить своего гостя, но к вечеру
  некоторых из нас это стало невыносимо мучить, и когда мы начали укладываться
  спать, то я не стерпел и сказал Ивану Яковлевичу, что Костю наказали
  напрасно, - что он не вор, а вор вот кто, а мы все дали клятву его скрыть.
   Иван Яковлевич вдруг побледнел и вскрикнул:
   - Как клятву! Как вы смели клясться? Разве вы не христиане! Кто вам
  позволил чем-нибудь клясться? Видите, сколько от этого зла вышло, и теперь я
  уйду от вас.
   Мы ещё больше встревожились и стали его упрашивать, но он твердил:
   - Нет, я уйду, я непременно уйду, и не сам уйду, а меня выгонят, и это
  будет хорошо... Это будет к лучшему.
   Так всё говорил, а сам плакал и потом вдруг приложил лоб к оконному
  стеклу, вздохнул и побежал из комнаты.
   Куда и зачем побежал - мы не могли догадаться и долго ждали его
  возвращения, но потом так и уснули, не дождавшись, чтоб он назад пришёл; а
  утром, когда старая девушка Василиса Матвеевна принесла нам свежее бельё, мы
  узнали, что Иван Яковлевич к нам и совсем не воротится, потому что он сошёл
  с ума.
   - Боже мой!.. - Мы так и обомлели... - Бедный, добрый Иван Яковлевич
  сошёл с ума!.. Это всё мы виноваты. Но что же он такое сделал?
   - А он явился в бесчеловечном виде к господам и сделал фантазию, и ему
  за это отказано.
   Фантазия состояла в том, что, взволнованный нашим двойным злочинством,
  Коза сошёл вниз, в гостиную, и, "имея в лице вид бесчеловечный", подошёл к
  губернаторше и сказал ей совершенно спокойным "бесчеловечным голосом":
   - У вашего сына дурное сердце: он сделал поступок, за который бедного
  мальчика высекли и заставили налгать на себя... Ваш несчастный сын имел силу
  это стерпеть, да ещё научил других клясться, чего Иисус Христос никому не
  позволил и просил никогда не делать. Мне жаль вашего тёмного,
  непросвещённого сына. Помогите ему открыть глаза, увидать свет и
  исправиться, а то из него выйдет дурной человек, который умертвит свой дух и
  может много других испортить.
   С губернаторшею сделалось дурно, и она зашлась в истерике.
   Страшно рассерженный происшедшею сценою, дядя вытолкнул Козу за двери и
  сейчас же велел запереть его в конторе, а сегодня его велено уже отправить
  на мужицкой подводе в Орёл.
   Мы за него обиделись и сказали:
   - Для чего же это "на мужичьей подводе"?
   - А то на чём же? - отвечала Василиса.
   - Можно было в тележке, в которой на почту ездят.
   - Ну, как же! ещё ему чего? В этой тележке попа святую воду петь
  возят... Для чего же его, глупого немца, держать в одной чести с батюшкой.
  Батюшка за наши грехи в алтаре молится, а его довольно бы ещё и не на
  подводе, а на навознице вывезти.
   - И за что вы его так не любите?
   - За то, что он дурак и вральмен.
   - Он никогда не врёт, а всегда правду говорит.
   - А вот это-то совсем и не нужно! Что такое его правда? Правда тоже
  хорошо, да не по всякую минуту и не ко всякому с нею лезть. Он сам для себя
  свою правду и твори, а другим свой закон на чужой кадык не накидывай. У нас
  свой-то закон ещё горазде много пополней ихнего: мы если и солжём, так у нас
  сколько угодно и отмолиться можно: у нас и угодники есть, и страстотерпцы, и
  мученики, и Прасковеи. Ему до нас встревать нечего. Зато ему и показали, где
  бог и где порог.
   - Как же это показывают?
   - Где бог-то?
   - Да.
   - А поставят человека к двери лицом да сзади дадут хорошенько по
  затылку шлык, а он тогда должен в подворотню шмыг.
   - И это по-вашему значит показать человеку "где бог"?
   - Да. Вон пошёл, вот и всё!
   - Так, значит, и ему показали "где бог"?
   - Ну, уж как-никак, а показали "где бог" и всё тут.
   - Что же: он его увидит, и... пожалуй, будет рад, что его прогнали.
   - Ну, уж это пусть его радуется как ему нравится: нам его жалеть
  нечего.
  
  
   Мне было очень жалко Ивана Яковлевича, а сын француза Люи, маленький
  Альвин, ещё более о нём разжалобился. Он пришёл к нам в комнату весь в
  слезах и стал звать меня, чтобы вместе убежать через крестьянские
  коноплянники за околицу и там спрятаться в коноплях, пока повезут Ивана
  Яковлевича на подводе, и мы подводу остановим и с ним простимся. Мы так и
  сделали, - побежали и спрятались, но подвода очень долго не ехала.
  Оказалось, что Иван Яковлевич пожалел мужика, который был наряжен его везти,
  и уволил его от этой повинности, а сам пошёл пешком. На нём был его зелёный
  фрак и серая мантилия из казинета, а в руках у него мотался очень маленький
  свёрток с бельём и синий тиковый зонтик. Коза шёл не только спокойно, но как
  бы торжественно, а лицо его было даже весело и выражало удовольствие. Увидав
  нас, он остановился и воскликнул:
   - Прекрасно, дети! Прекрасно! О, сколько для меня есть радости в одну
  эту минуту! - и он раскрыл для объятий руки, а на глазах его заблистали
  слёзы.
   Мы бросились к нему и тоже заплакали, повторяя: "Простите нас,
  простите!" А в чём мы просили прощения - мы и сами того не могли определить,
  но он помог нам понять и сказал:
   - Вы дурно сделали, что не берегли свою свободу и позволили себе
  клясться: поклявшись, вы уже перестали быть свободны, вы стали невольниками
  вашей клятвы... Да; вы уже не имели свободы говорить правду и вот через это
  бедного мальчика сочли вором и высекли. Могло быть, что его на всю жизнь
  могли считать вором и... может быть, он тогда бы и сделался вором. Надо было
  это разорить... И я разорил... Надо было бунтовать, и я бунтовал... (Иван
  Яковлевич стал горячиться.) Я иначе не мог... во мне дух взбунтовался...
  проснулся к жизни дух... свободный дух от всякой клятвы... и я пошёл... я
  говорил... я стёр... я опроверг клятву... не должно клясться... Без клятвы
  будь правдив... Вот что нужно... нигде и ни перед кем не лги... не лги ни
  словом, ни лицом... Не бойся никого!.. Что писано в прописи, чтобы кого-то
  бояться, - это всё вздор есть! Иисус Христос больше значит, чем пропись...
  О, я думаю, что он больше значит! Как вы думаете, кто больше?
   - Христос больше.
   - Ну, конечно, Христос больше, а он сказал: "никого не бойтесь". Он
  победил страх... Страх пустяки... Нет страха!.. Даже я!.. я победил страх! Я
  его прогнал вон... И вы гоните его вон!.. И он уйдёт... Где он здесь? Его
  здесь нет. Здесь трое нас и кто между нас?.. А!.. Кто? Страх? Нет, не страх,
  а наш Христос! Он с нами. Что?.. Вы это видите ли?.. вы это чувствуете ли?..
  вы это понимаете ли?
   Мы не знали, что ему отвечать, но мы "понимали", что мы "чувствуем"
  что-то самое прекрасное, и так и сказали.
   Коза возрадовался и заговорил:
   - Вот это и есть то, что надо, и дай бог, чтобы вы никогда об этом не
  позабыли. Для этого одного стоит всегда быть правдивым во всех случаях
  жизни. Чистая совесть где хотите покажет бога, а ложь где хотите удалит от
  бога. Никого не бойтесь и ни для чего не лгите.
   - О, да, да! - отвечали мы. - Мы вперёд не будем ни лгать, ни клясться,
  но как нам загладить то зло, которое мы сделали?
   - Загладить... загладить может только один бог. Заглаждать - это не
  наше дело. Любите Костю и напоминайте другим, что он не виноват, - что он
  оклеветал себя от страха.
   - Мы все так сделаем, но вы, Иван Яковлевич, куда вы идёте? У вас есть
  где-нибудь свой дом?
   Он покачал отрицательно головою и сказал:
   - Зачем мне свой дом?
   - Ну, у вас есть... семейные... кто вас любит?
   - Семейные?.. Нет... И зачем мне семейные?
   - Кто же у вас свои?
   - Ну, кто свои... кто свои!.. Ну, вот вы мне теперь свои... "свои" -
  это те, с кем одно и то же любишь...
   - А особенно близких разве нет?
   - Для чего же особенные? Что это вам такое!.. Надо делать всё вместное,
  а совсем не особенное.
   - Но куда же вы теперь отправляетесь?..
   Он повёл плечами и весело ответил:
   - Куда я?.. К блаженной вечности; а по какому тракту, - это совсем всё
  равно - только надо везде делать божие дело.
   Мы не поняли, что такое значит "делать божие дело", и плачевно
  приставали к Козе.
   - Нам жаль, что вам отказали совершенно напрасно.
   Он тихо покачал головою и отвечал:
   - Нет, мне отказали совсем не напрасно.
   - Как не напрасно: ведь вы поступили всех нас честнее и ничего дурного
  не сделали.
   - Ну вот! Для чего же делать дурное! Это не надо... но я сделал
  беспокойство: я сделал бунт против тьмы века сего... и меня нужно гнать...
  Это уж так... и это очень хорошо!
   - Вы это так говорите, как будто вы сами этому даже рады.
   - Даже рад! Да, я рад! Я очень рад! Ведь у нас "борьба наша не с плотию
  и кровию, а с тьмою века, - с духами злобы, живущими на земле". Мы ведем
  войну против тьмы веков и против духов злобы, а они гонят нас и убивают, как
  ранее гнали и убивали тех, которые были во всём нас лучше.
   - Но за что? За что это гонят тех, кто не сделал никому зла? Это
  ужасно!
   - Ничего, - отвечал, ещё больше сияя, Коза, - напротив, это хорошо...
  это-то и хорошо, что их гонят напрасно: это их воспитывает; это их
  укрепляет... И неужто вы хотели бы, чтобы меня не так выгнали, как теперь
  выгоняют за бунт против тьмы века и духов злобы, а чтобы я сам сделал
  кому-нибудь зло!
   - О, нет!
   - Ну так что же!.. Значит, всё как следует быть... всё прекрасно... Со
  временем... если вам откроется, в чём состоит жизнь, и вы захотите жить
  самым лучшим образом, то есть жить так, чтобы духи злобы вас гнали, - то вы
  тогда будете это понимать... Когда они гонят - это прекрасно, это радость...
  это счастье! Но...
   Он взял нас за плечи и продолжал пониженным голосом:
   - Но когда они вас ласкают и хвалят... Вот тогда...
   - Вы говорите что-то страшно...
   - Да, это страшно. Тогда бойтесь, тогда осматривайтесь, тогда... ищите,
  чтобы спас вас отец ваш небесный.
   - Отец небесный! Но мы ведь не знаем... как это искать, что надо
  сделать...
   - Что сделать?
   - Чтобы он нас спас.
   - Ага! И я это тоже не знаю... и я это... даже не стою, а он...
   У Ивана Яковлевича в груди закипели слёзы, и он стал говорить точно в
  экстазе:
   - Я бедный грешник, который вышел из ничтожества: я червяк, который
  выполз из грязи, а отец держит меня на своих коленях; он носит меня в своих
  объятиях, как сына, который не умеет ходить, а не бросает меня, не сердится,
  что я такой неумеха, и хотя я глуп, но он мне внушает всё, что человеку
  нужно, а я верю, что я у него могу понять как раз столько, сколько мне
  нужно, и... вы тоже поймёте... вам дух скажет... Тогда придёт спасение и вы
  не будете спрашивать: как оно пришло?.. И это всё надо... тихо... Тсс! бог
  идёт в тишине... Still!
   Коза вдруг поник головою, сжал на груди руки и стал читать по-немецки
  "Отче наш". Мы без его приглашения схватили с голов свои шапочки и с ним
  вместе молились. Он кончил молитву, положил нам на головы свои руки и с
  полными слёз глазами закончил свою молитву по-русски.
   - Наш отец! - сказал он, - благодарю тебя, что ты вновь дал мне радость
  быть изгнанным за исполнение святой воли твоей. Укрепи сердца терпящих за
  послушание твоей воле и просвети разумом и милосердием очи людей, нас
  гонящих. Не оставь также этих детей твоих надолго в пустыне: дай им войти в
  разумение и вкусить то блаженство, какое я теперь по твоей благости ощущаю в
  моём духе. Дай им понять, в чём есть твоя воля! - И он ещё раз обнял нас,
  поцеловал и пошёл в город совершенно бесприютный и совершенно счастливый, а
  мы, у которых всё было изобильно и готово, стояли на коленях, на пыльной
  дорожке, и, глядя вслед Козе, плакали.
   Он будто метнул в нас что-то острое и вместе с тем радостное до
  восторга. Коза на нас что-то призвал, нас что-то обвеяло, мы хотели что-то
  понять, чтобы кончить мольбой о смягченьи сердец, и вдруг оба вскочили,
  погнались за ним и закричали:
   - Иван Яковлич!..
   Он остановился и обернулся, и показалось нам, будто он вдруг сделался
  какой-то другой: вырос как-то и рассветился. Вероятно, это происходило
  оттого, что он теперь стоял на холме и его освещало солнце. Но однако и
  голос у него тоже изменился. Он как-то будто лил слова по воздуху:
   - Что вам ещё? Что вам?
   А мы не знали, что именно хотели ему сказать, и спросили:
   - Увидим ли мы вас когда-нибудь?
   Он ясно отвечал:
   - Увидите.
   - Когда же это будет?
   Он глуше проговорил:
   - Это случится... может быть... совсем неожиданно, а потом это опять не
  случится, и потом это опять иногда случится...
   Мы, казалось, бежали за ним, а между тем он один шёл впереди, а мы всё
  отставали и кричали:
   - Где мы увидимся?
   Но он отвечал уже издалека:
   - Всё равно, - и качал разводить руками во все стороны, точно хотел
  пояснить, что для свидания с ним "иногда" все стороны равны. Пространство
  для него не существует. "Всё равно... иногда увидимся.., и опять... не
  увидимся... иногда", и ещё что-то такое, а сам всё дальше и дальше от глаз,
  и вдруг как-то будто даже смешно затрепетал ручками и побежал-побежал, и
  скрылся, и с тех пор шло очень много лет, и Козы долго, очень долго не было
  передо мною, но потом вдруг он совершенно неожиданно явился раз, и два, и
  ещё втретье, и стал так близко, как будто он и не отходил, а между тем...
  всё бежит и бежит вперёд... И в эти минуты мне показалось, будто и я не
  совсем всё стоял... И я будто иногда плёлся и тоже помаленечку подвигался,
  но зато я чувствовал и то, как я слаб, как я устал и дальше плестись не в
  силах... Кончено! я отстану и его опять уже никогда более не увижу!.. Но тут
  всегда приходит нежданная помощь: откуда-то кто-то возьмётся и покажет "где
  бог"... и тогда сейчас же опять обозришься, всех своих тогда чувствуешь в
  собственном сердце, и ни с одним из них уже не боишься расстаться, потому
  что "у всех напоённых одним духом должно быть одно разумение жизни".
  
  
  
  

    ПРИМЕЧАНИЯ

  
  
   Впервые под заголовком "Коза. Из детских воспоминаний", - "Юбилейный
  сборник журнала "Игрушечка"", 1890.
  
  
   Эпиграф, - сокращённая цитата из Книги Екклезиаста, или Проповедника
  (I, 14).
  
   Стр. 395. Казинет - полушерстяная материя без ворса, тканная в косую
  решётку.
  
   Стр. 399. "...у всех напоённых одним духом должно быть одно разумение
  жизни..." - возможно, реминисценция из Первого послания к Коринфянам св.
  апостола Павла (XII, 13).
  
  
  
  
  
  
  

Оценка: 7.70*19  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru