Лесков Николай Семенович
Под Рождество обидели

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 6.04*11  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    (Житейские случаи).


Николай Семенович Лесков.
Под Рождество обидели

(Житейские случаи)

    ----------------------------------------------------------------------------
   Издание: Н. Лесков. На краю света. Л., "Лениздат", 1985
   Набор: Адаменко Виталий
   ----------------------------------------------------------------------------
   
   На этом месте я хотел рассказать вам, читатели, не о том, о чем будет беседа. Я хотел говорить на рождество про один из общественных грехов, которые мы долгие веки делаем сообща всем миром и воздержаться от него не хотим. Но вдруг под вернулся неожиданный случай, что одного моего знакомого, -- человека, которого знает множество людей в Петербурге, -- под праздник обидели, а он так странно и необыкновенно отнесся к этой обиде, что это заслуживает внимания вдумчивого человека. Я про это и буду рассказывать, а вы прослушайте, потому что это такое дело, которое каждого может касаться, а меж тем оно не всеми сходно понимается.
   Есть у меня давний и хороший приятель. Он занимается одним со мною делом. Настоящее его имя я называть вам не стану, потому что это будет ему неудобно, а для вас, как его ни зовут, -- это все равно: дело в том, каков он человек, как его обидели и как он отнесся к обидчикам и к обиде.
   Человек, про которого я говорю, не богатый и не бедный, одинок, холост и хотя мог бы держать для себя двух прислуг, но не держит ни одной. И это делалось так не по скупости, а он стеснялся -- какого нрава или характера поступит к нему служащий человек, да и что этому человеку делать при одиноком? Исскучается слуга от нечего делать и начнет придираться и ссориться и выйдет от него не угодье, а только одни досаждения. А сам приятель мой нрава спокойного и уступчивого, пошутить не прочь, а от спора и ссор удаляется.
   Для своего удобства он устроил так, что нанял себе небольшую квартирку в надворном флигеле, в большом и знатном доме на набережной, и прожил много лет благополучно. Хозяйства он никакого дома не держит, а необходимые послуги ему делал дворник. Когда же нужно уйти со двора, приятель запрет квартирную дверь, возьмет ключ в карман и уходит.
   Квартира небольшая, однако в три комнатки и помещается во втором этаже, -- посреди жилья, и лестница как раз против дворницкой. Такое расположение, что, кажется, совсем нечего опасаться и, как я говорю, -- много лет прошло совершенно благополучно, а вдруг теперь под рождество случилась большая обида.
   Здесь, однако, я возьму на минуточку в сторону и скажу, что мы с этим приятелем видимся почти всякий день, и на днях говорили о том, что случилось раз в нашем родном городе. А случилась там такая вещь, что один наш тамошний купец ни за что не согласился быть судьею над ворами и вот что об этом рассказывают.
   Давно в этом городе жили-были три вора. Город наш издавна своим воровством славится и в пословицах поминается. И задумали эти воры обокрасть кладовую в богатом купеческом доме. А кладовая была каменная и окон внизу в ней не было, а было только одно очень маленькое оконце вверху, под самою крышей. До этого оконца никак нельзя было долезть без лестницы, да если и долезешь, то нельзя было в него просунуться, потому что никак взрослому человеку в крохотное окно не протиснуться.
   А воры, как наметили этого купца обокрасть, так уж от своей затеи не отстают, потому что тут им было из-за чего потрудиться: в кладовой было множество всякого добра -- и летней одежды и меховых шапок, и шуб, и подушек пуховых, и холста и сукон -- всего набито от потолка до самого до полу... Как смелому вору такое дело бросить?
   Вот воры и придумали смелую штуку.
   Один вор, бессемейный, говорит другому, семейному:
   -- Я хорошее средство придумал: у тебя есть сынишка пяти годов -- он еще маленький, и тельцем мягок, -- он в это окно может протиснуться. Если мы его с собой возьмем -- мы с ним можем все это дело обдействовать. Уведи ты мальчишку от матери и приведи с собою под самое рождество -- скажи, что пойдешь помолиться к заутрене, да и пойдем все вместе действовать. А как придем, то один из нас станет внизу, а другой влезет на плечи, а третий этому второму на плеча станет, и такой столб сделаем, что без лестницы до окна достанем, а твоего мальчонку опояшем крепко веревкою, и дадим ему скрытный фонарь с огнем да и спустим его через окно в середину кладовой. Пусть он там оглядится и распояшется, и пусть отбирает все самое лучшее и в петлю на веревку завязывает, а мы станем таскать, да все и повытаскаем, а потом опять дитя само подпояшется, -- мы и его назад вытащим и поделим все на три доли с половиною: нам двоим поровну, а тебе с младенцем против нас полторы доли, и от нас ему сладких закусочек, -- пускай отрок радуется и к ремеслу заохотится.
   Отец-то вор -- хорош, видно, был -- не отказался от этого, а согласился; и как пришел вечер сочельника, он и говорит жене:
   -- Я ноне пообщался сходить в монастырь ко всенощной, -- там благолепное пение, собери со мной паренька. Я его с собой возьму -- пусть хорошее пение послушает.
   Жена согласилась и отпустила парня с отцом. А тогда все три вора в монастырь не пошли, а сошлись в кабаке за Московскою заставою и начали пить водку и пиво умеренно; а дитя положили в уголке на полу, чтобы немножечко выспалось; а как ночь загустела и целовальник стал на засов кабак запирать, -- они все встали, зажгли фонарь и ушли, и ребенка с собой повели, да все, что затевали, то все сделали. И вышло это у них сначала так ловко, что лучше не надо требовать: мальчонка оказался такой смышленый и ловкий, что вдруг в кладовой осмотрелся и быстро цепляет им в петлю самые подходящие вещи, а они все вытаскивают, и наконец столько всякого добра натаскали, что видят -- им втроем уж больше и унесть нельзя. Значит, и воровать больше не для чего.
   Тогда нижний и говорит среднему, а средний тому, который наверху стоит:
   -- Довольно, братцы, -- нам на себе больше не снесть. -- Скажи парню, чтобы он опоясался веревкою, и потянем его вон наружу.
   Верхний вор, который у двух на плечах стоял, и шепчет в окно мальчику:
   -- Довольно брать, больше не надобно... Теперь сам себя крепче подпояшь да и руками за канат держись, а мы тебя вверх потянем.
   Мальчик опоясался, а они стали его тащить и уже до самого до верха почти вытащили, как вдруг, -- чего они впотьмах не заметили, -- веревка-то от многих подач о края кирпичной кладки общипалася и вдруг лопнула, так что мальчишка назад в обворованную кладовую упал, а воры от этой неожиданности потерявши равновесие и сами попадали... Сразу сделался шум, и на дворе у купца заметались цепные собаки и подняли страшный лай... Сейчас все люди проснутся и выскочут, и тогда, разумеется, ворам гибель. К тому же как раз сближалося время, что люди станут скоро вставать и пойдут к заутрене и тогда непременно воров изловят с поликою.
   Воры схватили кто что успел зацепить и бросились наутек, а в купеческом доме все вскочили, и пошли бегать с фонарями, и явились в кладовую. И как вошли сюда, так и видят, что в кладовой беспорядок и что очень много покрадено, а на полу мальчик сидит, сильно расшибленный, и плачет.
   Разумеется, купеческие молодцы догадались, в чем дело, и бросились под окно на улицу и нашли там почти все вытащенное хозяйское добро в целости, -- потому что испуганные воры могли только малую часть унести с собой...
   И стали все суетиться и кричать, что теперь делать: давать ли знать о том, что случилося, в полицию или самим гнаться за ворами? А гнаться впотьмах-то не знать в какую сторону, да и страшно, потому что воры ведь, небось, на всякий случай с оружием и впотьмах убьют человека как курицу. У нас в городе воры ученые, -- шапки по вечерам выходили снимать и то не с пустыми руками, а с такой инструментиной вроде щипцов с петелькою, -- называлась "кобылкою". (Об ней в шуйских памятях писано.) А купец, у которого покражу сделали, отличный человек был -- умный, добрый и рассудительный, и христианин; он и говорит своим молодцам:
   -- Оставьте, не надобно. Чего еще! Все мое добро почти в целости, а из-за пустяка и гнаться не стоит.
   А молодцы говорят:
   -- То и есть правда: нам Господь дитя на уличенье злодеев оставил. Это перст видимый: по нем все укажется, каких он родителей, -- тогда все и объявится.
   А купец говорит:
   -- Нет, не так: дитя -- молодая душа неповинная, он не добром в соблазн введен -- его выдавать не надобно, а прибрать его надобно; не обижайте дитя и не трогайте: дитя -- Божий посол, его надо согреть и принять как для Господа. Видите, вон он какой... познобившись весь, да и трясется, испуганный. Не надо его ни о чем расспрашивать. Это не христианское дело совсем, чтобы дитя ставить против отца за доказчика... Бог с ним совсем, что у меня пропало, они меня совсем еще не обидели, а это дитя ко мне Бог привел, вы и молчите, может быть, оно у меня и останется.
   И так все стали молчать, а спрашивать этого мальчика никто не приходил, и он у купца и остался, и купец его начал держать как свое дитя и приучать к делу. А как он имел добрую и справедливую душу, то и дитя воспитал в добром духе, и вышел из мальчика прекрасный, умный молодец и все его в доме любили.
   А у купца была одна только дочь, а сыновей не было, и дочь эта, как вместе росла с воровским сыном, то с ним и слюбилася. И стало это всем видимо. Тогда купец сказал своей жене:
   -- Слушай, пожалуйста, дочь наша доспела таких лет, что пора ей с кем-нибудь венец принять, а для чего мы ей станем на стороне жениха искать, Это ведь дело сурьезное, особливо как мы люди с достатками и все будут думать, чтобы взять за нашей дочерью большое приданое, и тогда пойдет со всех сторон столько вранья и притворства, что и слушать противно будет.
   Жена отвечает:
   -- Это правда, так всегда уже водится.
   -- То-то и есть, -- говорит купец, -- еще навернется какой-нибудь криводушник да и прикинется добрым, а в душе совсем не такой выйдет. В человека не влезешь ведь: загубим ведь мы девку как ясочку, и будем потом и себя корить и ее жалеть, да без помощи. Нет, давай-ка устроим степеннее.
   -- Как же так? -- говорит жена.
   -- А вот мы как дело-то сделаем: обвенчаем-ка дочку с нашим приемышем. Он у нас доморощенный, парень ведомый, да и дочь -- что греха таить -- вся она к нему пала по всем мыслям. Повенчаем их и не скаемся.
   Согласились так и повенчали молодых; а старики дожили свой век и умерли, а молодые все жили и тоже детей нажили и сами тоже состарились. А жили все в почете и в счастии, а тут и новые суды пришли, и довелось этому приемышу -- тогда уже старику -- сесть с присяжными, и начали при нем в самый первый случай судить вора. Он и затрепетал и сидит слушает, а сам то бледнеет, то краснеет и вдруг глаза закрыл, но из-под век у него побежали по щекам слезы, а из старой груди на весь зал раздалися рыдания.
   Председатель суда спрашивает:
   -- Скажите, что с вами?
   А он отвечает:
   -- Отпустите меня, я не могу людей судить.
   -- Почему? -- говорят, -- это круговой закон: правым должно судить виноватого.
   А он отвечает:
   -- А вот то-то и есть, что я сам не прав, а я сам несудимый вор и умоляю, дозвольте мне перед всеми вину сознать.
   Тут его сочли в возбуждении и каяться ему не дозволили, а он после сам рассказал достойным людям эту историю, как в детстве на веревке в кладовую спускался и пойман был и помилован, и остался как сын у своего благодетеля, и всех это его покаяние тронуло и никого во всем городе не нашлось, кто бы решился укорить его прошлою неосужденою виною, -- все к нему относились с почтеньем по-прежнему, как он своею доброю жизнью заслуживал.
   Поговорили мы об этом с приятелем и порадовались: какие у нас иногда встречаются нежные и добрые души.
   -- Утешаться надо, -- говорю, -- что такое добро в людях есть.
   -- Да, -- отвечает приятель, -- хорошо утешаться, а еще лучше того -- надо самому наготове быть, чтобы при случае знать, как с собой управиться.
   Так мы говорили (это на сих днях было), а назавтра такое случилося, что разве как только в театральных представлениях все кстати случается.
   Приходит ко мне мой приятель и говорит:
   -- Дело сделано.
   -- Какое?
   -- У меня неприятности.
   Думаю: верно что-нибудь маловажное, потому что он мужик мнительный.
   -- Нет, -- говорит, -- неприятность огромная: кто-то обидно покой мой нарушил. Вышел я всего на один час, а как вернулся и стал ключ в дверь вкладывать, а дверь сама отворилась... Смотрю, на полу ящик из моего письменного стола лежит и все высыпано... золотая цепочка валяется и еще кое-что ценное брошено, а взяты заветные вещи и золотые часы, которые покойный отец подарил, да древних монеток штук шестьсот, да конверт, в котором лежало пятьсот рублей на мои похороны и билет на могилу рядом с матерью...
   Я и слова не нахожу, что ему сказать от удивления.
   -- Что это? Вчера говорили про историю, а сегодня над одним из нас готово уже в таком самом роде повторение.
   Точно на экзамен его вызвали.
   -- Ну-ка, мол, вот ты вчера чужой душой утешался, -- так покажи-ка, мол, теперь сам, какой в тебе живет дух довлеющий?
   Присел я молча и спрашиваю:
   -- Что же вы сделали?
   -- Да ничего, -- отвечает, -- покуда еще не сделал, да не знаю и делать ли? Говорят, надо явку подавать...
   И спрашивает меня по-приятельски: каков мой совет? А что тут советовать? Про явки ему уже сказано, а в другом роде -- как советовать? Пропало не мое, а его добро -- чужую обиду легко прощать...
   -- Нет, -- говорю, -- я советовать не могу, а если хотите, я могу вам сказать, как со мною раз было подобное и что дальше случилося.
   Он говорит: пожалуйста, расскажите.
   Я и рассказал, что раз со мною и с вором случилося.
   Сделал я раз себе шубу, и стала она мне триста рублей, а была претяжелая. Так, бывало, плечи отсадит, что мочи нет. Я и взял с нею дурную привычку -- идучи все ее с плеч спускать и от того скоро обил в ней подол. Утром в рождественский сочельник служанка говорит мне:
   -- Шуба подбилася: я по-портновски мех подшить не умею, посажу на игле, весь подол станет морщиться; дворник говорит, что рядом в доме у него знакомый портнишка есть -- очень хорошо починку делает; не послать ли к нему шубу с дворником? Он к вечеру ее назад принесет.
   Я отвечаю: "Хорошо". Девушка и отдала мою шубу дворнику, а дворник отнес ее рядом в дом, своему знакомому портнишке.
   А сочельник пришел с оттепелью, капели капали: вечером мне шуба не понадобилась -- в пальто было в пору.
   Я про шубу забыл и не спросил ее, а на рождество слышу, в кухне какой-то спор и смущение: дворник бледный и испуганный, не с праздником поздравляет, а рассказывает, что моей шубы нет и сам портнишка пропал... Просит меня дворник, чтобы я подал явку. Я не стал подавать, а он от себя подал.
   Он подал явку, а шубы моей, разумеется, все нет как нет, и говорят, что и портного нет... Жена у него осталась с двумя детьми, -- один лет трех, а другой грудной... Бедность, говорят, ужасающая: и женщина и дети страшные, испитые, -- жили в угле, да и за угол не заплочено, и еды у них никакой нет. А про мою шубу жена говорит, будто муж шубу починил и понес ее, чтобы отдать, да с тех пор и сам не возвращается... Искали его во всех местах, где он мог быть, и не нашли... Пропал портнишка, как в воду канул... Я подосадовал и другую шубу себе сделал, а про пропажу забывать стал, как вдруг неожиданно на первой недели великого поста прибегает ко мне дворник... весь впопыхах и лепечет скороговоркою:
   -- Пожалуйте к мировому, я портнишку подсмотрел... подсмотрел его, подлеца, как он к жене тайно приходил, и сейчас его поймал и к судье свел. Он там у сторожа... Сейчас разбор дела будет... скорее, пожалуйста... подтвердить надо... ваша шуба пропала.
   Я поехал... Смотрю, действительно сторож бережет какого-то человека худого, тощего, волосы как войлочек, ноги портновские -- колесом изогнуты, и весь сам в отрепочках, -- починить некому и общий вид какой-то полумертвый.
   Судья спрашивает меня: пропала ли у меня шуба, какая она была и сколько стоила?
   Я отвечаю по правде: была шуба такая-то, заплочена была триста рублей, а потом ношена и сколько стоила во время пропажи -- определить не могу; может быть, на рынке за нее и ста рублей не дали бы.
   Судья стал допрашивать портного -- тот сразу же во всем повинился: "Я, -- говорит, -- ее подшил и к дворнику понес, чтобы отдать и деньги за работу получить... На грех дворника дома не было и дверь была заперта, а господина я не знал по фамилии, ни где живут, а у нас в сочельник в семье не было ни копеечки. Я и пошел со двора, да и заложил закладчику шубу, а на взятые под залог деньги купил чайку-сахарцу, пивка-водочки, а потом утром испугался и убежал, и последние деньги пропил и с тех пор все путался". А теперь он и не знает, где и квиток потерял, и закладчика указать не может.
   -- Виноват, пропала шуба.
   -- А сколько, по-вашему, шуба стоила?
   Портной не стал вилять и говорит:
   -- Шуба была хорошая.
   -- Да сколько же именно она могла стоить?
   -- Шуба ценная...
   -- Сто рублей она могла, например, стоить?
   Портной себя превосходит в великодушии.
   -- Больше, -- говорит, -- могла стоить.
   -- И полтораста стоила?
   -- Стоила.
   Словом -- молодец портной: ни себя, ни меня не конфузит.
   Судья и зачитал: "по указу", и определил портного на три месяца в тюрьму посадить, а потом, чтобы он мне за шубу деньги заплатил.
   Вышло, значит, мне удовлетворение самое полное, и больше от судьи ожидать нечего.
   Я пошел домой, портнишку повели в острог, а его жена с детьми завыли в три голоса.
   Чего еще надобно?
   Дал Бог мне, что я вскоре же заболел ревматизмом, который по-старинному, по-русски называли "комчугою". Верно ей дано это название! Днем эта болезнь еще и так и сяк -- терпеть можно, а как ночь придет, так она начинает "комчить", и нет возможности ни на минуту уснуть. А как лежишь без сна, то невесть что припоминается и представляется, и вот у меня из головы не идет мой портнишка и его жена с детьми... Он теперь за мою шубу в остроге сидит, а с бабой и детьми-то что делается?.. И при нем-то им было худо, а теперь, небось, беде уж и меры нет... А мне от всего этого суда и от розыска что в пользу прибыло? Ничего он мне никогда этот портнишка заплатить-то не может, да если бы я и захотел что-нибудь с него донимать по мелочи, так от всего от этого будет только "сумой пахнуть"...
   Никогда я этого донимать не стану...
   А зачем же была эта явка-то подана?
   И это стало меня до того ужасно беспокоить, что я послал узнать: жива ли портнишкина жена и что с нею и с детьми ее делается?
   Дворник узнал и говорит: "Ее присуждено выселить и как раз их сегодня выгоняют: за ними за угол набралось уже шесть рублей".
   -- Вот те мне, и ахти мне!
   А "комчуга" ночью спать не дает и в лица перекидается: задремишь от усталости, а портнишка вдруг является и начинает холодным утюгом по больным местам как по болвашке [болвашка -- деревянная портновская колодка, на которой разутюживают. (Прим. автора.)] водить... И все водит, все разглаживает, да на суставах острым углом налегает...
   И так он меня прогладил, что я поскорее дал шесть рублей, не полегчает ли если уж не на теле, то хоть на совести, -- потому, так я уверен, что в бедствиях портновской семьи это моя жестокость виновата.
   Жена портного оказалась дама чуткого сердца и пришла, чтобы меня благодарить за шесть рублей... А сама вся в лохмотьях, и дети голые...
   Дал им еще три рубля...
   А как ночь, так портнишка опять идет с холодным утюгом... и зачем это я только наделал?..
   Рассердишься и начинаешь думать: а как же мне иначе было сделать? Ведь нельзя же всякому плуту подачку давать? Так все и сомневаются. А тут пасха пришла... Портному еще полтора месяца в тюрьме сидеть. Я уж давал его жене и по рублю, и по два много раз, а к пасхе надо что-нибудь увеличить им пенсию... Ну, по силам своим и увеличил, да жена его о себе иначе понимать стала, и на меня недовольна и сердится:
   -- Кормильца нашего, -- говорит, -- оковал: что я с детьми теперь сделаю. Ты нас убил -- тебя Бог убьет.
   И смешно, и досадно, и жалко, и совестно: несравненно бы лучше было, если бы моя шуба с портным вместе пропала с глаз моих. Было бы это тогда и милосерднее, да и выгоднее: а теперь если хочешь затворить уста матери голодных и холодных детей -- корми воровскую семью, а то где твоя совесть-то явится? Заморить-то ведь это и палач может, а ты, небось, за один стол не хочешь сесть ни с палачом, ни с доносчиком...
   Кормлю я кое-как семью портнишкину, а на душе все противное... Чувствую, что будто я сделал что-то такое, хуже чем чужую шубу снес... И никак от этого не избавиться...
   И вот под самую пасху, все пошли к утрене, а я больной остался один дома и только чуть-чуть задремал, как вдруг ко мне жалует орловский купец Иван Иванович Андросов... Старичок был небольшой, очень полный с совершенно белой головой, и лет сорок тому назад умер и схоронен в Орле. Последние годы перед своею кончиною он находился в чрезвычайной бедности, а имел очень богатого зятя, который каким-то неправдами завладел его состоянием. Отец мой этого старика уважал и называл "праведником", а я только помню, что он ходил в садах яблони прививать и у нас, бывало, если сядет в кресло, то уж никак из него не вылезет: он встает и кресло на нем висит как раковина на улитке. Никогда он ни о чем не тужил и про все всегда говорил весело, а когда люди ему напоминали про обиды от дочери и от зятя, то он, бывало, всегда одинаково отнекивался:
   -- Ну, так что ж!
   -- А вы бы, Иван Иванович, жаловались.
   А он отвечает:
   -- Вот тебе еще что ж!
   -- А помрешь с голоду?
   -- Ну, так что ж!
   -- И схоронить будет некому.
   -- Вот тебе еще что ж!
   Говорили: он глуп.
   А он не был глуп: он пришел к нам на рождество и все ел вареники и похваливал.
   -- Точно, -- говорит, -- будто я тепленькими хлопочками напихался, и вставать не хочется.
   И так и не встал с кресла, а взял да и умер, и мы его схоронили.
   Ведь такой человек очевидно знал, что делал! "В бесстрашной душе ведь Бог живет".
   Так-то бы, мол, кажись, и мне следовало сделать: Пропала! -- "Ну, так что ж"... А жаловаться? -- "Вот тебе еще что ж!" И куда сколько было бы всем нам лучше, и самому бы мне было спокойнее.
   Тут как я это рассказал, мой обокраденный приятель и взял меня на слове.
   -- Вот, -- говорит, -- и я думал, так и я все так и сделаю. Ничего я никому не подам: и не хочу, чтобы начали тормошить людей и отравлять всем Христово рождество. Пропало и кончено: "Ну так что ж, да и вот тебе еще что ж"?
   На этом он дело и кончил, и я ему ничего возражать не смел, но потом досталось мне мучение: в один день довелось мне говорить об этом со многими и ото всех пришлось слышать против себя и против его все несхожее. Все говорили мне:
   -- Это вы глупо обдумали!.. Так только потачка всем... Вы забыли закон!.. Всякий один другого исправлять должен и наказывать. В этом первое правило.
   Читатель! будь ласков: вмешайся и ты в нашу историю, вспомяни, чему тебя учил сегодняшний новорожденный: наказать или помиловать?
   Если ты хочешь когда-нибудь "со Христом быть" -- то ты это должен прямо решить и как решить -- тому и должен следовать... Моет быть, и тебя "под рождество обидели" и ты это затаил на душе и собираешься отплатить?.. Пожалуй, боишься, что если спустишь, так тебе стыдно будет... Это очень возможно, потому что мы плохо помним, в чем есть настоящее "первое правило"... Но ты разберись, пожалуйста, сегодня с этим хорошенечко: обдумай -- с кем ты выбираешь быть: с законниками ли разноглагольного закона, или с тем, который дал тебе "глаголы вечной жизни"... Подумай! Это очень стоит твоего раздумья, и выбор тебе не труден... Не бойся показаться смешным и глупым, если ты поступишь по правилу того, который сказал тебе: "Прости обидчику и приобрети себе в нем брата своего".
   Я тебе рассказал пустяки, а ты будь умен, -- и выбери себе и в пустяках-то полезное, чтобы было тебе с чем перейти в вечность.

Комментарии

Под Рождество обидели

   Впервые опубликовано в "Петербургской газете", 1890, No 354. Перепечатан в книге: "Доброе дело". Сборник повестей и рассказов. М., 1894.
   
   "Давний и хороший приятель" Лескова -- историк-бытописатель Михаил Иванович Пыляев (1842-1899), автор книги "Старый Петербург. Рассказы из былой жизни столицы". Лесков, благодаря Л.Н.Толстого за "ободряющие строчки по поводу" своего рассказа, с юмором писал о затруднительном положении, в какое невольно попал "приятель": "Вдруг подвернулась этакая история с Мих. Ив. Пыляевым. Я и написал все, что у нас вышло, без прибавочки и убавочки. Тут сначала до конца все не выдумано. И на рассказ многие до сих пор сердятся, и Мих. Ив. смущают спорами, так что он даже заперся и не выходит со двора и болен сделался. Я ему Ваше письмо отнес и оставил для утешения; а одна купчиха ему еще раньше прислала музыкальную "щикатулку" -- "чтобы не грустил"".
   
   
   
   

Оценка: 6.04*11  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru