Лесков Николай Семенович
Под Рождество обидели. Обуянная соль

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 6.22*11  Ваша оценка:

  
  
  
  

  
  ----------------------------------------------------------------------------
   Name: Н.С.Лесков. Под Рождество обидели
   Date: 10 ноября 1997
   Изд: Н.Лесков. На краю света. Л., "Лениздат", 1985
   Набор: Адаменко Виталий
  
   Name: Н.С.Лесков. Обуянная соль
   Date: 24 апреля 1998
   Изд: Н.С.Лесков. О литературе и искусстве. Л., Издательство
  Ленинградского университета, 1984
   Набор: Адаменко Виталий
  
   Rem: Литературная заметка "Обуянная соль" является ответом автора на
  критику рассказа "Под Рождество обидели"
  ----------------------------------------------------------------------------
  
  

    Под Рождество обидели

  
  

    (Житейские случаи)

  
   На этом месте я хотел рассказать вам, читатели, не о том, о чем будет
  беседа. Я хотел говорить на рождество про один из общественных грехов,
  которые мы долгие веки делаем сообща всем миром и воздержаться от него не
  хотим. Но вдруг под вернулся неожиданный случай, что одного моего знакомого,
  - человека, которого знает множество людей в Петербурге, - под праздник
  обидели, а он так странно и необыкновенно отнесся к этой обиде, что это
  заслуживает внимания вдумчивого человека. Я про это и буду рассказывать, а
  вы прослушайте, потому что это такое дело, которое каждого может касаться, а
  меж тем оно не всеми сходно понимается.
  
   Есть у меня давний и хороший приятель. Он занимается одним со мною делом.
  Настоящее его имя я называть вам не стану, потому что это будет ему
  неудобно, а для вас, как его ни зовут, - это все равно: дело в том, каков он
  человек, как его обидели и как он отнесся к обидчикам и к обиде.
   Человек, про которого я говорю, не богатый и не бедный, одинок, холост и
  хотя мог бы держать для себя двух прислуг, но не держит ни одной. И это
  делалось так не по скупости, а он стеснялся - какого нрава или характера
  поступит к нему служащий человек, да и что этому человеку делать при
  одиноком? Исскучается слуга от нечего делать и начнет придираться и
  ссориться и выйдет от него не угодье, а только одни досаждения. А сам
  приятель мой нрава спокойного и уступчивого, пошутить не прочь, а от спора и
  ссор удаляется.
   Для своего удобства он устроил так, что нанял себе небольшую квартирку в
  надворном флигеле, в большом и знатном доме на набережной, и прожил много
  лет благополучно. Хозяйства он никакого дома не держит, а необходимые
  послуги ему делал дворник. Когда же нужно уйти со двора, приятель запрет
  квартирную дверь, возьмет ключ в карман и уходит.
   Квартира небольшая, однако в три комнатки и помещается во втором этаже, -
  посреди жилья, и лестница как раз против дворницкой. Такое расположение,
  что, кажется, совсем нечего опасаться и, как я говорю, - много лет прошло
  совершенно благополучно, а вдруг теперь под рождество случилась большая
  обида.
  
   Здесь, однако, я возьму на минуточку в сторону и скажу, что мы с этим
  приятелем видимся почти всякий день, и на днях говорили о том, что случилось
  раз в нашем родном городе. А случилась там такая вещь, что один наш тамошний
  купец ни за что не согласился быть судьею над ворами и вот что об этом
  рассказывают.
   Давно в этом городе жили-были три вора. Город наш издавна своим воровством
  славится и в пословицах поминается. И задумали эти воры обокрасть кладовую в
  богатом купеческом доме. А кладовая была каменная и окон внизу в ней не
  было, а было только одно очень маленькое оконце вверху, под самою крышей. До
  этого оконца никак нельзя было долезть без лестницы, да если и долезешь, то
  нельзя было в него просунуться, потому что никак взрослому человеку в
  крохотное окно не протиснуться.
   А воры, как наметили этого купца обокрасть, так уж от своей затеи не
  отстают, потому что тут им было из-за чего потрудиться: в кладовой было
  множество всякого добра - и летней одежды и меховых шапок, и шуб, и подушек
  пуховых, и холста и сукон - всего набито от потолка до самого до полу... Как
  смелому вору такое дело бросить?
   Вот воры и придумали смелую штуку.
  
   Один вор, бессемейный, говорит другому, семейному:
   - Я хорошее средство придумал: у тебя есть сынишка пяти годов - он еще
  маленький, и тельцем мягок, - он в это окно может протиснуться. Если мы его
  с собой возьмем - мы с ним можем все это дело обдействовать. Уведи ты
  мальчишку от матери и приведи с собою под самое рождество - скажи, что
  пойдешь помолиться к заутрене, да и пойдем все вместе действовать. А как
  придем, то один из нас станет внизу, а другой влезет на плечи, а третий
  этому второму на плеча станет, и такой столб сделаем, что без лестницы до
  окна достанем, а твоего мальчонку опояшем крепко веревкою, и дадим ему
  скрытный фонарь с огнем да и спустим его через окно в середину кладовой.
  Пусть он там оглядится и распояшется, и пусть отбирает все самое лучшее и в
  петлю на веревку завязывает, а мы станем таскать, да все и повытаскаем, а
  потом опять дитя само подпояшется, - мы и его назад вытащим и поделим все на
  три доли с половиною: нам двоим поровну, а тебе с младенцем против нас
  полторы доли, и от нас ему сладких закусочек, - пускай отрок радуется и к
  ремеслу заохотится.
   Отец-то вор - хорош, видно, был - не отказался от этого, а согласился; и
  как пришел вечер сочельника, он и говорит жене:
   - Я ноне пообщался сходить в монастырь ко всенощной, - там благолепное
  пение, собери со мной паренька. Я его с собой возьму - пусть хорошее пение
  послушает.
   Жена согласилась и отпустила парня с отцом. А тогда все три вора в
  монастырь не пошли, а сошлись в кабаке за Московскою заставою и начали пить
  водку и пиво умеренно; а дитя положили в уголке на полу, чтобы немножечко
  выспалось; а как ночь загустела и целовальник стал на засов кабак запирать,
  - они все встали, зажгли фонарь и ушли, и ребенка с собой повели, да все,
  что затевали, то все сделали. И вышло это у них сначала так ловко, что лучше
  не надо требовать: мальчонка оказался такой смышленый и ловкий, что вдруг в
  кладовой осмотрелся и быстро цепляет им в петлю самые подходящие вещи, а они
  все вытаскивают, и наконец столько всякого добра натаскали, что видят - им
  втроем уж больше и унесть нельзя. Значит, и воровать больше не для чего.
   Тогда нижний и говорит среднему, а средний тому, который наверху стоит:
   - Довольно, братцы, - нам на себе больше не снесть. - Скажи парню, чтобы
  он опоясался веревкою, и потянем его вон наружу.
   Верхний вор, который у двух на плечах стоял, и шепчет в окно мальчику:
   - Довольно брать, больше не надобно... Теперь сам себя крепче подпояшь да
  и руками за канат держись, а мы тебя вверх потянем.
   Мальчик опоясался, а они стали его тащить и уже до самого до верха почти
  вытащили, как вдруг, - чего они впотьмах не заметили, - веревка-то от многих
  подач о края кирпичной кладки общипалася и вдруг лопнула, так что мальчишка
  назад в обворованную кладовую упал, а воры от этой неожиданности потерявши
  равновесие и сами попадали... Сразу сделался шум, и на дворе у купца
  заметались цепные собаки и подняли страшный лай... Сейчас все люди проснутся
  и выскочут, и тогда, разумеется, ворам гибель. К тому же как раз сближалося
  время, что люди станут скоро вставать и пойдут к заутрене и тогда непременно
  воров изловят с поликою.
   Воры схватили кто что успел зацепить и бросились наутек, а в купеческом
  доме все вскочили, и пошли бегать с фонарями, и явились в кладовую. И как
  вошли сюда, так и видят, что в кладовой беспорядок и что очень много
  покрадено, а на полу мальчик сидит, сильно расшибленный, и плачет.
  
   Разумеется, купеческие молодцы догадались, в чем дело, и бросились под
  окно на улицу и нашли там почти все вытащенное хозяйское добро в целости, -
  потому что испуганные воры могли только малую часть унести с собой...
   И стали все суетиться и кричать, что теперь делать: давать ли знать о том,
  что случилося, в полицию или самим гнаться за ворами? А гнаться впотьмах-то
  не знать в какую сторону, да и страшно, потому что воры ведь, небось, на
  всякий случай с оружием и впотьмах убьют человека как курицу. У нас в городе
  воры ученые, - шапки по вечерам выходили снимать и то не с пустыми руками, а
  с такой инструментиной вроде щипцов с петелькою, - называлась "кобылкою".
  (Об ней в шуйских памятях писано.) А купец, у которого покражу сделали,
  отличный человек был - умный, добрый и рассудительный, и христианин; он и
  говорит своим молодцам:
   - Оставьте, не надобно. Чего еще! Все мое добро почти в целости, а из-за
  пустяка и гнаться не стоит.
   А молодцы говорят:
   - То и есть правда: нам Господь дитя на уличенье злодеев оставил. Это
  перст видимый: по нем все укажется, каких он родителей, - тогда все и
  объявится.
   А купец говорит:
   - Нет, не так: дитя - молодая душа неповинная, он не добром в соблазн
  введен - его выдавать не надобно, а прибрать его надобно; не обижайте дитя и
  не трогайте: дитя - Божий посол, его надо согреть и принять как для Господа.
  Видите, вон он какой... познобившись весь, да и трясется, испуганный. Не
  надо его ни о чем расспрашивать. Это не христианское дело совсем, чтобы дитя
  ставить против отца за доказчика... Бог с ним совсем, что у меня пропало,
  они меня совсем еще не обидели, а это дитя ко мне Бог привел, вы и молчите,
  может быть, оно у меня и останется.
   И так все стали молчать, а спрашивать этого мальчика никто не приходил, и
  он у купца и остался, и купец его начал держать как свое дитя и приучать к
  делу. А как он имел добрую и справедливую душу, то и дитя воспитал в добром
  духе, и вышел из мальчика прекрасный, умный молодец и все его в доме любили.
   А у купца была одна только дочь, а сыновей не было, и дочь эта, как вместе
  росла с воровским сыном, то с ним и слюбилася. И стало это всем видимо.
  Тогда купец сказал своей жене:
   - Слушай, пожалуйста, дочь наша доспела таких лет, что пора ей с
  кем-нибудь венец принять, а для чего мы ей станем на стороне жениха искать,
  Это ведь дело сурьезное, особливо как мы люди с достатками и все будут
  думать, чтобы взять за нашей дочерью большое приданое, и тогда пойдет со
  всех сторон столько вранья и притворства, что и слушать противно будет.
   Жена отвечает:
   - Это правда, так всегда уже водится.
   - То-то и есть, - говорит купец, - еще навернется какой-нибудь криводушник
  да и прикинется добрым, а в душе совсем не такой выйдет. В человека не
  влезешь ведь: загубим ведь мы девку как ясочку, и будем потом и себя корить
  и ее жалеть, да без помощи. Нет, давай-ка устроим степеннее.
   - Как же так? - говорит жена.
   - А вот мы как дело-то сделаем: обвенчаем-ка дочку с нашим приемышем. Он у
  нас доморощенный, парень ведомый, да и дочь - что греха таить - вся она к
  нему пала по всем мыслям. Повенчаем их и не скаемся.
   Согласились так и повенчали молодых; а старики дожили свой век и умерли, а
  молодые все жили и тоже детей нажили и сами тоже состарились. А жили все в
  почете и в счастии, а тут и новые суды пришли, и довелось этому приемышу -
  тогда уже старику - сесть с присяжными, и начали при нем в самый первый
  случай судить вора. Он и затрепетал и сидит слушает, а сам то бледнеет, то
  краснеет и вдруг глаза закрыл, но из-под век у него побежали по щекам слезы,
  а из старой груди на весь зал раздалися рыдания.
   Председатель суда спрашивает:
   - Скажите, что с вами?
   А он отвечает:
   - Отпустите меня, я не могу людей судить.
   - Почему? - говорят, - это круговой закон: правым должно судить
  виноватого.
   А он отвечает:
   - А вот то-то и есть, что я сам не прав, а я сам несудимый вор и умоляю,
  дозвольте мне перед всеми вину сознать.
   Тут его сочли в возбуждении и каяться ему не дозволили, а он после сам
  рассказал достойным людям эту историю, как в детстве на веревке в кладовую
  спускался и пойман был и помилован, и остался как сын у своего благодетеля,
  и всех это его покаяние тронуло и никого во всем городе не нашлось, кто бы
  решился укорить его прошлою неосужденою виною, - все к нему относились с
  почтеньем по-прежнему, как он своею доброю жизнью заслуживал.
  
   Поговорили мы об этом с приятелем и порадовались: какие у нас иногда
  встречаются нежные и добрые души.
   - Утешаться надо, - говорю, - что такое добро в людях есть.
   - Да, - отвечает приятель, - хорошо утешаться, а еще лучше того - надо
  самому наготове быть, чтобы при случае знать, как с собой управиться.
   Так мы говорили (это на сих днях было), а назавтра такое случилося, что
  разве как только в театральных представлениях все кстати случается.
   Приходит ко мне мой приятель и говорит:
   - Дело сделано.
   - Какое?
   - У меня неприятности.
   Думаю: верно что-нибудь маловажное, потому что он мужик мнительный.
   - Нет, - говорит, - неприятность огромная: кто-то обидно покой мой
  нарушил. Вышел я всего на один час, а как вернулся и стал ключ в дверь
  вкладывать, а дверь сама отворилась... Смотрю, на полу ящик из моего
  письменного стола лежит и все высыпано... золотая цепочка валяется и еще
  кое-что ценное брошено, а взяты заветные вещи и золотые часы, которые
  покойный отец подарил, да древних монеток штук шестьсот, да конверт, в
  котором лежало пятьсот рублей на мои похороны и билет на могилу рядом с
  матерью...
   Я и слова не нахожу, что ему сказать от удивления.
   - Что это? Вчера говорили про историю, а сегодня над одним из нас готово
  уже в таком самом роде повторение.
   Точно на экзамен его вызвали.
   - Ну-ка, мол, вот ты вчера чужой душой утешался, - так покажи-ка, мол,
  теперь сам, какой в тебе живет дух довлеющий?
   Присел я молча и спрашиваю:
   - Что же вы сделали?
   - Да ничего, - отвечает, - покуда еще не сделал, да не знаю и делать ли?
  Говорят, надо явку подавать...
   И спрашивает меня по-приятельски: каков мой совет? А что тут советовать?
  Про явки ему уже сказано, а в другом роде - как советовать? Пропало не мое,
  а его добро - чужую обиду легко прощать...
   - Нет, - говорю, - я советовать не могу, а если хотите, я могу вам
  сказать, как со мною раз было подобное и что дальше случилося.
   Он говорит: пожалуйста, расскажите.
   Я и рассказал, что раз со мною и с вором случилося.
  
   Сделал я раз себе шубу, и стала она мне триста рублей, а была претяжелая.
  Так, бывало, плечи отсадит, что мочи нет. Я и взял с нею дурную привычку -
  идучи все ее с плеч спускать и от того скоро обил в ней подол. Утром в
  рождественский сочельник служанка говорит мне:
   - Шуба подбилася: я по-портновски мех подшить не умею, посажу на игле,
  весь подол станет морщиться; дворник говорит, что рядом в доме у него
  знакомый портнишка есть - очень хорошо починку делает; не послать ли к нему
  шубу с дворником? Он к вечеру ее назад принесет.
   Я отвечаю: "Хорошо". Девушка и отдала мою шубу дворнику, а дворник отнес
  ее рядом в дом, своему знакомому портнишке.
   А сочельник пришел с оттепелью, капели капали: вечером мне шуба не
  понадобилась - в пальто было в пору.
   Я про шубу забыл и не спросил ее, а на рождество слышу, в кухне какой-то
  спор и смущение: дворник бледный и испуганный, не с праздником поздравляет,
  а рассказывает, что моей шубы нет и сам портнишка пропал... Просит меня
  дворник, чтобы я подал явку. Я не стал подавать, а он от себя подал.
   Он подал явку, а шубы моей, разумеется, все нет как нет, и говорят, что и
  портного нет... Жена у него осталась с двумя детьми, - один лет трех, а
  другой грудной... Бедность, говорят, ужасающая: и женщина и дети страшные,
  испитые, - жили в угле, да и за угол не заплочено, и еды у них никакой нет.
  А про мою шубу жена говорит, будто муж шубу починил и понес ее, чтобы
  отдать, да с тех пор и сам не возвращается... Искали его во всех местах, где
  он мог быть, и не нашли... Пропал портнишка, как в воду канул... Я
  подосадовал и другую шубу себе сделал, а про пропажу забывать стал, как
  вдруг неожиданно на первой недели великого поста прибегает ко мне дворник...
  весь впопыхах и лепечет скороговоркою:
   - Пожалуйте к мировому, я портнишку подсмотрел... подсмотрел его, подлеца,
  как он к жене тайно приходил, и сейчас его поймал и к судье свел. Он там у
  сторожа... Сейчас разбор дела будет... скорее, пожалуйста... подтвердить
  надо... ваша шуба пропала.
   Я поехал... Смотрю, действительно сторож бережет какого-то человека
  худого, тощего, волосы как войлочек, ноги портновские - колесом изогнуты, и
  весь сам в отрепочках, - починить некому и общий вид какой-то полумертвый.
   Судья спрашивает меня: пропала ли у меня шуба, какая она была и сколько
  стоила?
   Я отвечаю по правде: была шуба такая-то, заплочена была триста рублей, а
  потом ношена и сколько стоила во время пропажи - определить не могу; может
  быть, на рынке за нее и ста рублей не дали бы.
   Судья стал допрашивать портного - тот сразу же во всем повинился: "Я, -
  говорит, - ее подшил и к дворнику понес, чтобы отдать и деньги за работу
  получить... На грех дворника дома не было и дверь была заперта, а господина
  я не знал по фамилии, ни где живут, а у нас в сочельник в семье не было ни
  копеечки. Я и пошел со двора, да и заложил закладчику шубу, а на взятые под
  залог деньги купил чайку-сахарцу, пивка-водочки, а потом утром испугался и
  убежал, и последние деньги пропил и с тех пор все путался". А теперь он и не
  знает, где и квиток потерял, и закладчика указать не может.
   - Виноват, пропала шуба.
   - А сколько, по-вашему, шуба стоила?
   Портной не стал вилять и говорит:
   - Шуба была хорошая.
   - Да сколько же именно она могла стоить?
   - Шуба ценная...
   - Сто рублей она могла, например, стоить?
   Портной себя превосходит в великодушии.
   - Больше, - говорит, - могла стоить.
   - И полтораста стоила?
   - Стоила.
   Словом - молодец портной: ни себя, ни меня не конфузит.
   Судья и зачитал: "по указу", и определил портного на три месяца в тюрьму
  посадить, а потом, чтобы он мне за шубу деньги заплатил.
   Вышло, значит, мне удовлетворение самое полное, и больше от судьи ожидать
  нечего.
   Я пошел домой, портнишку повели в острог, а его жена с детьми завыли в три
  голоса.
   Чего еще надобно?
  
   Дал Бог мне, что я вскоре же заболел ревматизмом, который по-старинному,
  по-русски называли "комчугою". Верно ей дано это название! Днем эта болезнь
  еще и так и сяк - терпеть можно, а как ночь придет, так она начинает
  "комчить", и нет возможности ни на минуту уснуть. А как лежишь без сна, то
  невесть что припоминается и представляется, и вот у меня из головы не идет
  мой портнишка и его жена с детьми... Он теперь за мою шубу в остроге сидит,
  а с бабой и детьми-то что делается?.. И при нем-то им было худо, а теперь,
  небось, беде уж и меры нет... А мне от всего этого суда и от розыска что в
  пользу прибыло? Ничего он мне никогда этот портнишка заплатить-то не может,
  да если бы я и захотел что-нибудь с него донимать по мелочи, так от всего от
  этого будет только "сумой пахнуть"...
   Никогда я этого донимать не стану...
   А зачем же была эта явка-то подана?
   И это стало меня до того ужасно беспокоить, что я послал узнать: жива ли
  портнишкина жена и что с нею и с детьми ее делается?
   Дворник узнал и говорит: "Ее присуждено выселить и как раз их сегодня
  выгоняют: за ними за угол набралось уже шесть рублей".
   - Вот те мне, и ахти мне!
   А "комчуга" ночью спать не дает и в лица перекидается: задремишь от
  усталости, а портнишка вдруг является и начинает холодным утюгом по больным
  местам как по болвашке (*) водить... И все водит, все разглаживает, да на
  суставах острым углом налегает...
  
   (* Болвашка - деревянная портновская колодка, на которой разутюживают.
  (Прим. автора.) *)
  
   И так он меня прогладил, что я поскорее дал шесть рублей, не полегчает ли
  если уж не на теле, то хоть на совести, - потому, так я уверен, что в
  бедствиях портновской семьи это моя жестокость виновата.
   Жена портного оказалась дама чуткого сердца и пришла, чтобы меня
  благодарить за шесть рублей... А сама вся в лохмотьях, и дети голые...
   Дал им еще три рубля...
   А как ночь, так портнишка опять идет с холодным утюгом... и зачем это я
  только наделал?..
   Рассердишься и начинаешь думать: а как же мне иначе было сделать? Ведь
  нельзя же всякому плуту подачку давать? Так все и сомневаются. А тут пасха
  пришла... Портному еще полтора месяца в тюрьме сидеть. Я уж давал его жене и
  по рублю, и по два много раз, а к пасхе надо что-нибудь увеличить им
  пенсию... Ну, по силам своим и увеличил, да жена его о себе иначе понимать
  стала, и на меня недовольна и сердится:
   - Кормильца нашего, - говорит, - оковал: что я с детьми теперь сделаю. Ты
  нас убил - тебя Бог убьет.
   И смешно, и досадно, и жалко, и совестно: несравненно бы лучше было, если
  бы моя шуба с портным вместе пропала с глаз моих. Было бы это тогда и
  милосерднее, да и выгоднее: а теперь если хочешь затворить уста матери
  голодных и холодных детей - корми воровскую семью, а то где твоя совесть-то
  явится? Заморить-то ведь это и палач может, а ты, небось, за один стол не
  хочешь сесть ни с палачом, ни с доносчиком...
   Кормлю я кое-как семью портнишкину, а на душе все противное... Чувствую,
  что будто я сделал что-то такое, хуже чем чужую шубу снес... И никак от
  этого не избавиться...
   И вот под самую пасху, все пошли к утрене, а я больной остался один дома и
  только чуть-чуть задремал, как вдруг ко мне жалует орловский купец Иван
  Иванович Андросов... Старичок был небольшой, очень полный с совершенно белой
  головой, и лет сорок тому назад умер и схоронен в Орле. Последние годы перед
  своею кончиною он находился в чрезвычайной бедности, а имел очень богатого
  зятя, который каким-то неправдами завладел его состоянием. Отец мой этого
  старика уважал и называл "праведником", а я только помню, что он ходил в
  садах яблони прививать и у нас, бывало, если сядет в кресло, то уж никак из
  него не вылезет: он встает и кресло на нем висит как раковина на улитке.
  Никогда он ни о чем не тужил и про все всегда говорил весело, а когда люди
  ему напоминали про обиды от дочери и от зятя, то он, бывало, всегда
  одинаково отнекивался:
   - Ну, так что ж!
   - А вы бы, Иван Иванович, жаловались.
   А он отвечает:
   - Вот тебе еще что ж!
   - А помрешь с голоду?
   - Ну, так что ж!
   - И схоронить будет некому.
   - Вот тебе еще что ж!
   Говорили: он глуп.
   А он не был глуп: он пришел к нам на рождество и все ел вареники и
  похваливал.
   - Точно, - говорит, - будто я тепленькими хлопочками напихался, и вставать
  не хочется.
   И так и не встал с кресла, а взял да и умер, и мы его схоронили.
   Ведь такой человек очевидно знал, что делал! "В бесстрашной душе ведь Бог
  живет".
   Так-то бы, мол, кажись, и мне следовало сделать: Пропала! - "Ну, так что
  ж"... А жаловаться? - "Вот тебе еще что ж!" И куда сколько было бы всем нам
  лучше, и самому бы мне было спокойнее.
  
   Тут как я это рассказал, мой обокраденный приятель и взял меня на слове.
   - Вот, - говорит, - и я думал, так и я все так и сделаю. Ничего я никому
  не подам: и не хочу, чтобы начали тормошить людей и отравлять всем Христово
  рождество. Пропало и кончено: "Ну так что ж, да и вот тебе еще что ж"?
   На этом он дело и кончил, и я ему ничего возражать не смел, но потом
  досталось мне мучение: в один день довелось мне говорить об этом со многими
  и ото всех пришлось слышать против себя и против его все несхожее. Все
  говорили мне:
   - Это вы глупо обдумали!.. Так только потачка всем... Вы забыли закон!..
  Всякий один другого исправлять должен и наказывать. В этом первое правило.
  
   Читатель! будь ласков: вмешайся и ты в нашу историю, вспомяни, чему тебя
  учил сегодняшний новорожденный: наказать или помиловать?
   Если ты хочешь когда-нибудь "со Христом быть" - то ты это должен прямо
  решить и как решить - тому и должен следовать... Моет быть, и тебя "под
  рождество обидели" и ты это затаил на душе и собираешься отплатить?..
  Пожалуй, боишься, что если спустишь, так тебе стыдно будет... Это очень
  возможно, потому что мы плохо помним, в чем есть настоящее "первое
  правило"... Но ты разберись, пожалуйста, сегодня с этим хорошенечко: обдумай
  - с кем ты выбираешь быть: с законниками ли разноглагольного закона, или с
  тем, который дал тебе "глаголы вечной жизни"... Подумай! Это очень стоит
  твоего раздумья, и выбор тебе не труден... Не бойся показаться смешным и
  глупым, если ты поступишь по правилу того, который сказал тебе: "Прости
  обидчику и приобрети себе в нем брата своего".
   Я тебе рассказал пустяки, а ты будь умен, - и выбери себе и в пустяках-то
  полезное, чтобы было тебе с чем перейти в вечность.
  
  ----------------------------------------------------------------------------
  
  

    Обуянная соль

  
  

    (Литературная заметка)

  
  
                                       Соль - добрая вещь, но если
   соль потеряет силу, то чем
   сделаешь ее соленою? Она уж
   ни к чему не годна, как разве
   выбросить ее вон.
  
  
   Моя мимолетная беседа в рождественском номере "Петербургской газеты", к
  удивлению моему, не перестает беспокоить некоторых писателей и других
  серьезных особ, от которых я и получаю укоризны словесные, письменные и
  печатные. Я рассказал, как обворованный не захотел искать вора, а мне хотят
  доказать, что этим дан дурной, "соблазнительный" пример, ибо прощать
  человеку преступление не должно, а непременно надо виновного судить и
  наказывать. В одной газете еще сильнее сказано: "следует казнить".
   По твердости и решительности тона, каким это высказывается, я должен
  думать, что требование "казней" исходит от лиц совершенно чистых и
  безгрешных, которым не страшно поднять и бросить камень в виноватого, и я
  прежде всего признаю за ними в этом отношении их огромное надо мною
  преимущество: я не так чист сам, чтобы швырять камень в другого. Мне, может
  быть, не следовало бы и разъяснять, что ошибочно в этих суждениях, но я это
  сделаю не для себя, а для молодых писателей, перед которыми не только меня
  укоряют за "соблазн", но и порицают старый добрый литературный идеал, на
  место которого рекомендуют принять нечто другое, по моему мнению, нимало не
  высшее, а, напротив, гораздо низшее и притом совершенно несвойственное духу,
  в каком следует вести рождественскую беседу.
   Я чувствую себя призванным разъяснить, что идеал, которого я держался,
  вполне разумен и благороден, что простить обидчика гораздо выше, чем
  сказнить его, и что в рождественском рассказе, - с тех пор как эта
  литературная форма вошла в употребление, - всегда было принято представлять
  сюжет, смягчающий сердце, и трактовать этот сюжет в духе Евангелия, а не в
  духе политической экономии или Устава о предупреждении и пресечении
  преступлений.
  
   В трех случаях, о которых я писал в рождественском номере, рассказано о
  двух людях, которые не захотели преследовать судом обидчиков, посягнувших на
  их собственность, и о третьем, который получил неудовольствия по поводу
  осуждения вора. Я отнють не порицал тех, кто ищет своих пропаж и предает
  похитителей судье и истязателю, а я только рассказывал в день Рождества
  Христова о таких людях, которые были столь милостивы, что не захотели искать
  и наказывать своего обидчика. И мне кажется, что это нимало не преступно и
  не соблазнительно, ибо всем известно, что милосердие должно ставить выше
  отместки и прощение выше наказания. Я думаю, нет нужды называть, кто учил
  нас этому и сколько есть всем известных характерных текстов на эту тему. И
  до сих пор это не вызывало ни раздражения, ни спора, ни гнева в литературе.
  И на театре нам показывали, как купец Гордей Торцов прощал мота и пьяницу
  Любима, и в исторических рассказах передавали, как известный хлебосол
  Разумовский посылал дорогой прибор гостю, на которого пало подозрение, что
  он украл одну ложку с этого прибора... Не полиции о нем заявил, а дослал ему
  то, что им было недобрано... И множество подобных вещей никогда не
  почитались за "соблазн" и за "расшатывание порядков жизни", а теперь вдруг
  такой оборот, что такие же самые движения сердца почитаются за дурное и за
  вредное!..
   Что за искушение!
   Идеал и взгляд в нашей литературе нынче, значит, изменились, и изменились
  они не к лучшему, а к худшему, так как евангельский идеал, к которому до сих
  пор проникалась уважением литература, без сомнения, выше правды всякого
  судебника. Стараясь склонять литературу к тому, чтобы она вместо заботы об
  умягчении сердец прилагала усилие внушать беспощадность к преступнику, есть
  дело недостойное доброго и рассудительного писателя. Как сделать, чтобы
  высший христианский идеал прощения привести в согласие с политическою
  экономиею и Уставом о предупреждении и пресечении, - этого я не знаю и
  думаю, что это к обязанностям изобразительной литературы нимало и не
  относится; но я знаю, что литература должна искать высшего, а не низшего, и
  цели евангельские для нее всегда должны быть дороже целей Устава о
  предупреждении. Нам дано ясное указание: "Голос вопиет: уравнивайте стези,
  по которым идет спасение". Спасение же общее для всех "в любви, в прощении
  обид, в милосердии ко всякому - к своему и к самарянину", а цель и радость в
  том, что при общем смягчении сердец "мечи будут перекованы на сошники, и мир
  Божий водворится в сердцах всех людей", и, когда исправится в злобе своей
  человек, тогда он исправит всю природу до того, что "ягненок будет лежать
  возле льва, и лев не станет вредить ему". Мы чувствуем, что дело идет к
  этому, и верим тому, за кем хотим следовать, почитая учение его за самое
  совершенное и спасительное для человеческого рода.
   Если же литература отступит от этого высокого и верного направления и
  предаст себя на служение целям политической экономии или Уставов о
  пресечении, то она, несомненно, уклоняется от своего высшего назначения -
  "чувства добрые в сердцах чтоб пробуждать", и является в низшей роли, "как
  бы рабынею чуждого господина". И тогда ею уже нельзя осолять гнилость, а она
  будет то, что "обуянная соль, потерявшая свою соленость, которую остается
  выбросить вон".
   К этому ее, очевидно, и толкают, и ногами на нее топают литературные
  слепцы, "отцеживающие комара и проглатывающие верблюда". Это может подавать
  молодым писателям самый дурной и вредный пример, и писатель, прошедший
  долгий путь жизни, обязан указать на эту опасность - что я и делаю.
  
  
  
  

    Комментарии

  
  

    Под Рождество обидели

  
   Впервые опубликовано в "Петербургской газете", 1890, N 354. Перепечатан в
  книге: "Доброе дело". Сборник повестей и рассказов. М., 1894.
   "Давний и хороший приятель" Лескова - историк-бытописатель Михаил Иванович
  Пыляев (1842-1899), автор книги "Старый Петербург. Рассказы из былой жизни
  столицы". Лесков, благодаря Л.Н.Толстого за "ободряющие строчки по поводу"
  своего рассказа, с юмором писал о затруднительном положении, в какое
  невольно попал "приятель": "Вдруг подвернулась этакая история с Мих. Ив.
  Пыляевым. Я и написал все, что у нас вышло, без прибавочки и убавочки. Тут
  сначала до конца все не выдумано. И на рассказ многие до сих пор сердятся, и
  Мих. Ив. смущают спорами, так что он даже заперся и не выходит со двора и
  болен сделался. Я ему Ваше письмо отнес и оставил для утешения; а одна
  купчиха ему еще раньше прислала музыкальную "щикатулку" - "чтобы не
  грустил"".
  
  

    Обуянная соль

  
   Обуянная соль (Литературная заметка) Напечатана в "Петербургской газете",
  1891, 13 янв. с подписью: Николай Лесков. Впоследствии не перепечатывалась.
  Статья написана в ответ на обвинения Лескова в проповеди милосердия к
  преступникам. Эти обвинения последовали за публикацией лесковского рассказа
  "Под Рождество обидели". "Обуянная соль" была высоко оценена Л.Н.Толстым.
  20-21 янв. 1891 г. Толстой писал Лескову: "Ваша защита - прелесть, помогай
  Вам Бог так учить людей. Какая ясность, сила и мягкость. Спасибо тем, кто
  вызвал эту статью. Пожалуйста, пришлите мне сколько можно этих номеров.
  Благодарный вам и любящий вас Л.Т." (Толстой Л.Н. Переписка с русскими
  писателями. М., 1962, с. 533).
  
   Соль - добрая вещь... - вариация на тему евангельского текста (Матф., 5,
  13).
   ...беседа в рождественском номере "Петербургской газеты"... - рассказ "Под
  Рождество обидели (Житейские случаи)" ("Петербургская газета", 1890, 25 дек.
  См. также в кн.: Доброе дело: Сб. повестей и рассказов. М., 1894, с.
  171-182. Под заглавием "Под праздник обидели" и с сокращением включен
  Л.Толстым во 2-й том "Круга чтения" (М., "Посредник", 1906, с. 66-76).
   В одной газете еще сильнее сказано: "следует казнить" - См.: Петерсен В.К.
  Жизнь и фантасмагория. - Новое время, 1891, 7 янв. - За подписью: А-т.
   ...в рождественском рассказе... - Лесков дает истолкование особого
  этического назначения жанра рождественского рассказа, который получил
  распространение в европейской и русской литературе во второй половине XIX в.
   ...купец Гордей Торцов прощал мота и пьяницу Любима... - речь идет о
  персонажах пьесы А.Н.Островского "Бедность не порок" (1853).
   ...известный хлебосол Разумовский... - видимо, граф Алексей Кириллович
  Разумовский (1748-1822), с 1786 г. - сенатор, с 1810 г. - министр народного
  просвещения.
   ..."Голос вопиет: уравнивайте стези, по которым идет спасение". - Неточная
  цитата из Библии (Кн. пророка Исайи, 40, 3).
   ..."мечи будут перекованы на сошники, и мир Божий водворится в сердцах
  всех людей". - Неточная цитата из Библии (Кн. пророка Исайи, 2, 4).
   ..."ягненок будет лежать возле льва, и лев не станет вредить ему". -
  Неточная цитата из Библии (Кн. пророка Исайи, 11, 6, 25).
   ..."чувства добрые в сердцах чтоб пробуждать"... - неточная цитата из
  стихотворения А.С.Пушкина "Я памятник себе воздвиг нерукотворный..." (1836).
   ..."обуянная соль, потерявшая свою соленость, которую остается выбросить
  вон". - Неточная цитата из Евангелия (Матф., 5, 13).
   ..."слепцы, "отцеживающие комара и проглатывающие верблюда". - Неточная
  цитата из Евангелия (Матф., 23, 24).
  
  
  
  
  

Оценка: 6.22*11  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Конверты первого дня можно купить тут
Рейтинг@Mail.ru