Лермина Жюль
Нью-Йоркские тайны

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Les Mystères de New-York
    Текст издания: "Библіотека для Чтенія", No 1, 1875.

БИБЛІОТЕКА
ДЛЯ ЧТЕНІЯ
ЕЖЕМѢСЯЧНЫЙ
ЖУРНАЛЪ.

Январь 1875 года.

РОМАНЪ

"НЬЮ-ІОРКСКІЯ ТАЙНЫ"

ВИЛЛІАМА КОББА.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.
Типографія Э. Ѳ. Метцига, (Надеждинская улица, д. No 33).
1875.

ЧАСТЬ I.

I.
ТРИПЪ? МОПЪ? ИЛИ БАМЪ?

   Была половина января. Холодъ былъ страшный, снѣгъ шелъ не переставая цѣлую недѣлю. Нью-Іоркъ казался покрытымъ саваномъ.
   Была суббота. Только что пробило одиннадцать часовъ.
   На дорогахъ, покрытыхъ глубокимъ, блестящимъ, бѣлымъ ковромъ, рѣзко обозначались тѣни высокихъ домовъ Бродвея.
   Снѣгъ покрывалъ все: крыши, колонны, фронтоны отелей, рѣшетки садовъ теряли свою первоначальную форму, подъ этою бѣлою пеленою.
   Газовые фонари, съ ящиками для писемъ, покрытые инеемъ, бросали на улицы свой желтоватый свѣтъ.
   Улицы были пусты: тамъ и сямъ полисменъ пробирался около стѣнъ, призракъ въ плоской фуражкѣ, съ палкой, въ кожанномъ плащѣ.
   Оставивъ Бродвей, пройдя городскую думу (City Hall) перейдя черезъ Перль Стритъ войдемъ въ лабиринтъ узкихъ и темныхъ улицъ, которыя вертятся около зловѣщаго центра Могилъ.
   Могилы -- это характеристическое названіе мы встрѣчаемъ въ Бостонѣ и во многихъ городахъ Союза. Это Нью-Іоркская тюрьма. Зданіе тяжело, мертвенно: оно напоминаетъ египетскія постройки и, построенное изъ гранита, оно кажется давитъ всею своею тяжестью пороки и преступленія, заключенныя въ немъ.
   Отъ этого мѣста, до парка Сентъ-Джонъ и до Гудзона къ западу и къ востоку до рѣки, черезъ которую ходятъ ferry boats {Пароходы перевозящіе съ одного берега на другой, людей, лошадей и экипажи.} Броклина, до Виліамсбурга и до Лонгъ-Исланде, лежитъ таинственный городъ гдѣ прячутся преступники и несчастные, и тѣ, которые совершили преступленіе наканунѣ и тѣ, которые будутъ преступниками завтра, все это кишитъ около тюрьмы, нѣмого стража ихъ пороковъ и преступленій.
   Въ то время какъ богатый городъ цѣпенѣя отъ холода, замолкаетъ и засыпаетъ, бѣдный городъ еще бодрствуетъ. Его пороки видны. Это населеніе наполняетъ таверны и трактиры. Завтра воскресенье, а законъ запрещаетъ въ праздники всякую продажу спиртныхъ напитковъ, надо значитъ запастись съ вечера.
   Въ Бакстеръ-Стритѣ кабачекъ Old Flag (Старое Знамя) буквально переполненъ.
   На узкій прилавокъ такъ и сыпятся не переставая бумажки различныхъ цвѣтовъ, замѣняющія звонкую монету. Убирайтесь къ чорту! кричитъ высокая Нетъ, сильная ирландка едва успѣвающая исполнять всѣ требованія.
   -- О! О! восклицаетъ одинъ изъ кліентовъ, сидящій въ углу, вотъ уже Нетъ начинаетъ сердиться. Скоро будетъ полночь.
   Однако толпа посѣтителей начинаетъ мало по малу рѣдѣть. Нѣкоторыя не дожидаются дома, чтобы насладиться запрещеннымъ напиткомъ... И стоятъ уже очумѣлые прислонясь къ стѣнѣ. Нетъ понимаетъ что надо поступить энергично.
   Но вотъ и подкрѣпленіе.
   Хриплый, но громкій, не смотря на хроническую сипоту, голосъ раздался на порогѣ. Точно желѣзомъ, стали водить по стеклу.
   -- Уберетесь-ли вы, проклятыя собаки, кричалъ голосъ. Не думаетели вы что я стану смѣяться надъ закономъ, чтобы сдѣлать вамъ удовольствіе? Ну, вонъ! скорѣе!
   Высокій и широкоплечій новоприбывшій присоединилъ къ слову дѣло. Онъ схватываетъ одного за руку, другаго за плечи. Они шатаются: можетъ быть виски производитъ свое дѣйствіе, можетъ быть толчекъ былъ слишкомъ силенъ. Но онъ не обращаетъ на это никакого вниманія, толкаетъ, выбрасываетъ за дверь... Въ ту минуту когда бьетъ полночь послѣдній упрямецъ летитъ за дверь и падаетъ въ снѣгъ, на которомъ его колѣни и локти оставляютъ слѣды.
   Двери и ставни Стараго Знамени закрываются, желѣзныя болты задвигаются.
   Праздникъ начался. Три посѣтителя остались въ тавернѣ. Они сонные неподвижно полулежатъ на столѣ.
   Хозяинъ Догжи, владѣлецъ Стараго Знамени, толкаетъ въ послѣдній разъ дверь чтобы удостовѣриться что она плотно заперта, потомъ подходитъ къ тремъ товарищамъ...
   -- Э! старина! Развѣ здѣсь мѣсто спать?
   И по плечу каждаго пьяницы онъ ударяетъ рукой со страшною силою.
   Одинъ изъ троихъ отъ силы толчка, падаетъ подъ лавку и растягивается на землѣ какъ безжизненная масса.
   -- Проклятіе! зарычалъ Трипъ, второй нумеръ этой интересной троицы.
   Онъ обернулся скрежеща зубами какъ собака, собирающаяся укусить, но лицо его быстро разгладилось, онъ узналъ друга.
   -- Здравствуй Мопъ! вскричалъ Догжи будя другаго спящаго.
   Затѣмъ замѣтивъ что недостаетъ еще одного.
   -- Ну! а гдѣ же Бамъ?
   -- Чортъ возьми! тамъ въ углу.
   -- О! сказалъ Трипъ съ отчаяннымъ жестомъ, славный малый... но слабъ!...
   Бама оставляютъ въ углу и начинается разговоръ.
   Мопъ, котораго имя или скорѣе прозвище значить неряха, существо жирное, масляное, съ толстыми губами, большими глазами и челюстями, распухшій, съ большимъ животомъ...
   Трипъ -- зеленоватый, изтасканный, худой, съ постоянно моргающими и красными глазами, что касается до того, котораго назвали Бамомъ (воровство), то нельзя ничего сказать объ его наружности по причинѣ темноты, которая его окружаетъ.
   Бутылка водки стоитъ на столѣ. Разговоръ идетъ дружескій, откровенный... Мопъ сдѣлалъ сегодня чудо; обокравъ одного джентельмена, возвращавшагося въ саняхъ изъ клуба...
   -- Слишкомъ смѣло! проговорилъ Догжи, такъ не долго заполучить пеньковое ожерелье на счетъ правительства... {Американцы говорятъ Manilla color.}
   -- Ба! отвѣчалъ Мопъ вынимая изъ кармана портфель, нѣмой, {Нѣмой, портфель.} не заговоритъ.
   -- Покажи, сказалъ Трипъ протягивая руку.
   -- О! есть документы. {Банковые билеты.}
   -- Дай мнѣ это, сказалъ Догжи, у котораго былъ видъ начальника вліятельнаго и уважаемаго...
   Но въ ту минуту, когда вынувъ изъ портфеля нѣсколько бумагъ, онъ приготовился разсмотрѣть ихъ, слабый стукъ, раздался въ дверь.
   -- А! вздрогнули всѣ три бандита разомъ.
   -- Шi! прошепталъ Догжи. Онъ потушилъ лампу и сталъ прислушиваться.
   Новый стукъ. На этотъ разъ онъ узналъ стукъ палки или хлыста.
   Догжи спросилъ грубымъ голосомъ:
   -- Кто тутъ? идите своей дорогой.
   -- Отворите, отворите сейчасъ, отвѣчалъ женскій молодой и свѣжій голосъ.
   -- А, не зѣвайте!... можетъ быть это штуки полиціи сказалъ Трипъ.
   -- Погодите, я посмотрю...
   Догжи, человѣкъ предусмотрительный, давно подумалъ обо всемъ. Взобравшись на свою конторку онъ открылъ маленькое потайное окно и сталъ смотрѣть.
   Голосъ повторилъ на этотъ разъ уже съ гнѣвнымъ нетерпѣніемъ.
   -- Да отворите же... скорѣе... скорѣе...
   -- Ну? спрашиваютъ Трипъ и Мопъ.
   -- Женщина отвѣчалъ Догжи.
   -- Одна?
   -- Одна. Она пріѣхала въ саняхъ, должно быть богатая, ну!... куда ни шло, открою...
   Дѣйствительно странное явленіе показалось въ этой грязной и темной конурѣ.
   Въ дверяхъ, точно тѣнь на бѣломъ снѣжномъ фонѣ, появилась молодая дѣвушка... Высокая съ каштановыми волосами въ изобиліи падающими на мѣховой воротникъ. Догжи съ лампою въ рукѣ, невольно отступилъ назадъ передъ этимъ свѣжимъ личикомъ, освѣщеннымъ большими голубыми глазами. Бархатный казакъ стягивалъ талью молодой дѣвушки, рука въ перчаткѣ поддерживала складки длинной амазонки.
   -- Наконецъ-то! сухо сказала она. Слава Богу, что вы рѣшились.
   Затѣмъ войдя въ таверну.
   -- Доброй ночи джентельмены, продолжала она.
   Трипъ и Мопъ поднялись.
   Молодая дѣвушка посмотрѣла вокругъ себя и не смотря на свою увѣренность, не могла удержаться отъ легкой гримасы отвращенія. Но это впечатленіе было мимолетно. Она улыбнулась самой пріятной улыбкой.
   -- Прошу извиненія, джентельмены, продолжала она пріятнымъ, но твердымъ голосомъ, что безпокою васъ, въ такой поздній часъ, а въ особенности среди такихъ важныхъ занятій.
   Трипъ сдѣлалъ жестъ любезнаго протеста, жестъ который повторили Догжи и Монъ.
   -- Но, продожала она, мое извиненіе въ важности причины, которая привела меня сюда...
   -- Весь къ вашимъ услугамъ мисъ, поторопился сказать Догжи своимъ хриплымъ голосомъ.
   -- Благодарю. Къ тому же я васъ долго не задержу. Я ищу одного... джентельмена... со страннымъ именемъ, которое я, по какому то необъяснимому обстоятельству, совершенно не могу вспомнить теперь.
   Въ самомъ дѣлѣ казалось молодая дѣвушка вопрошала свою непокорную память.
   -- Джентельмена? переспросилъ Догжи невольно оглядываясь. Вы увѣрены въ этомъ?..
   -- У него странное имя... изъ одного слога...
   -- Трипъ можетъ быть? вскричалъ интересный обладатель этого имени...
   -- Нѣтъ, не то...
   -- Тогда Мопъ? сказалъ другой, дѣлая шагъ впередъ..
   -- Нѣтъ и не это...
   -- Можетъ быть, рѣшился сказать Догжи, это Бамъ...
   -- Бамъ! Бамъ! да, вы правы... это то самое имя.
   Казалось это прозвище осквернило дѣтскія уста произнесшія его.
   Завистливое разочарованіе овладѣло остальными двумя обладателями односложныхъ именъ. Спрашивали Бама? Отчего же Бама, а не Трипа или Мопа?
   -- Вы навѣрное знаете что вамъ надо Бама? сказалъ Догжи, приближая лампу къ лицу, чтобы сдѣлать послѣднюю попытку въ свою пользу.
   -- Я сказала Бама! рѣшительно произнесла незнакомка.
   Послѣдовало три вздоха.
   Жестомъ покорности судьбѣ Трипъ, Мопъ и Догжи указали подъ столъ, не произнося ни слова.
   -- Ну, что же! спросила молодая дѣвушка?
   -- Тамъ! отвѣчалъ лаконически Догжи.
   Онъ опустилъ лампу, которая освѣтила кучу лохмотьевъ, подъ которыми было трудно узнать человѣка.
   -- Что же онъ дѣлаетъ подъ столомъ?
   Догжи колебался.
   -- У него былъ тяжелый кирпичъ подъ шапкой... онъ его увлекъ...
   -- Я не понимаю...
   -- Извините! прервалъ Мопъ сжались надъ этимъ нелонилаінемь языка... Онъ пьянъ какъ кентукіецъ.
   Американка поблѣднѣла.
   -- А! онъ пьянъ! прошептала она, пьянъ! пьянъ!
   И она съ какимъ то ужасомъ повторяла это слово. Трипъ взялъ за плечи человѣка, который какъ скотина валялся на грязномъ полу и вытащилъ его. Потомъ взялъ его подъ мышки.
   -- Ну же! старый чортъ! приди въ себя... къ тебѣ есть дѣло.
   Свѣтъ лампы падалъ на лицо негодяя, голова котораго безпомощно болталась. Лицо посинѣло, лиловатыя вѣки полузакрывали тусклые глаза, отвислыя губы были покрыты бѣловатой пѣной, изъ груди раздавалось глухое хрипѣнье.
   -- Ну, вы видите, сказалъ Догжи, что отъ него ничего не добьетесь.
   Бѣдная дѣвушка наклонилась надъ пьяницей. Она пристально разсматривала его, какъ бы вопрошая эти обезображенныя кутежомъ черты.
   Затѣмъ выпрямляясь:
   -- Господа, сказала она троимъ людямъ смотрѣвшимъ на нее съ возрастающимъ удивленіемъ, хотите вы оказать мнѣ услугу, снести этого человѣка въ мои сани...
   -- Какъ? вы говорите? спросилъ озадаченный Трипъ...
   -- Но, вскричалъ Догжи, вы не можете увезти его въ такомъ состояніи...
   -- Послѣдній разъ, сказала молодая дѣвушка, я вамъ повторяю что у меня нѣтъ ни времени, ни охоты ждать.
   Догжи отважился первый.
   -- Подтверждаете ли вы намъ по крайней мѣрѣ, что нашъ достойный другъ, братъ, не подвергается никакой опасности...
   -- Покончимте. Вотъ, что прекратитъ ваши сомнѣнія...
   И незнакомка бросила на выручку кошелекъ, металлическое содержаніе котораго, зазвучало какъ неопровержимое доказательство.
   Не колеблясь болѣе, друзья взявъ Бама, который продолжалъ быть неподвижнымъ, кто за ноги, кто за руки, кто за голову, подняли его...
   Молодая дѣвушка вышла и сѣла въ сани.
   -- Благодарю!
   Затѣмъ не дожидаясь болѣе, она щелкнула бичемъ лошадь, которая быстро увлекла сани по снѣгу.
   

II.
КАКЪ УМИРАЮТЪ БАНКИ И БАНКИРЫ.

   Валь-Стритъ есть улица банковъ и страховыхъ кампаній, гдѣ дѣла дѣлаются быстро, гдѣ считаются, кружатся, падаютъ и подбираются доллары.
   Къ Валь-Стриту, къ которому прилегаетъ Нассо-Стритъ, кажущійся трубой изъ кирпича и камня, въ этомъ же самомъ мѣстѣ примыкаетъ и Бродвей, роскошныя дома и великолѣпные магазины котораго, простираются кажется безконечно и съ угла надъ которымъ возвышается острый пикъ Троицы -- удивленный глазъ замѣчаетъ Восточную рѣку (East River) всю загроможденную судами стройныя мачты и огненныя трубы которыхъ, невозможно сосчитать.
   Рядомъ съ Вице-Казначействомъ (Sub-Treasury and Assay Office) взоры привлекаетъ красивый домъ.
   Онъ въ два этажа, высокія окны закрыты шторами. Четыре широкія ступени ведутъ на крыльцо. Надъ первымъ этажемъ фронтонъ поддерживаемый корижскими колоннами. Надъ дверью черная мраморная доска, на ней читаемъ:

S. B. М. Tillinghast.
Bank of New-England.

   Имя Тиллингаста одно изъ самыхъ важныхъ, его подпись вѣрна, его кредитъ непоколебимъ. Одно слово карандашемъ въ записной книжкѣ банкира и соперничествующіе дома подымаются или падаютъ. Домъ въ Валь-Стритѣ, это храмъ воздвигнутый удачнымъ спекуляціямъ.
   Въ то время о которомъ мы говоримъ, въ домѣ все тихо.
   Въ одной изъ комнатъ перваго этажа, Тиллингастъ блѣдный, съ горящими отъ лихорадки глазами -- полулежитъ на кушеткѣ. Его губы конвульсивно шевелятся.
   Около него его секретарь и повѣренный, стоитъ передъ пюпитромъ и пишетъ подъ его диктовку, передавая ему одинъ за однимъ листки, покрытыя цифрами.
   Тиллингастъ умираетъ. Едва -- два часа тому назадъ какъ докторъ оставилъ его, сказавъ, на его настоятельный вопросъ, что смерть придетъ не позже, какъ черезъ сутки.
   Банкиръ улыбнулся. Это счетъ который надо уплатить вотъ и все.
   -- Продолжайте, сказалъ онъ клерку сухимъ тономъ, счетъ Антони, Гравера и Ко..
   -- Сто двадцать тысячъ долларовъ...
   -- Хорошо. Прибавьте въ пассивъ. Что еще? А! Банку Альбони?
   -- Семдесятъ семь тысячъ...
   -- Хорошо. Филадельфіи?
   -- Двѣсти пятьдесятъ шесть тысячъ.;
   -- Хорошо.
   -- Итогъ?
   -- Вотъ онъ.
   Сухой смѣхъ вырвался изъ груди умирающаго.
   -- Семь милліоновъ семьсотъ восемдесятъ тысячѣ долларовъ...Хе! хе! хе! тяжеленько, очень тяжеленько!..
   Въ эту минуту по Валь-Стриту раздался скрипъ пріѣхавшихъ саней. Лошадь со ржаніемъ останавливается подъ окнами банкира...
   -- Вотъ мисъ Эффи, сказалъ клеркъ.
   -- А! наконецъ то! Идите, мнѣ надо остаться одному...
   Онъ прислушивается. Идутъ по лѣстницѣ.
   Сначала легкіе шаги: это дочь банкира мисъ Эффи Тиллингастъ. Она отворяетъ дверь.
   За нею двое слугъ несутъ тѣло, руки котораго висятъ, а голова откинулась назадъ.
   Это тѣло Бама.
   Тиллингастъ глядитъ на пьяницу; котораго кладутъ на коверъ.
   По его знаку слуги уходятъ.
   -- Вотъ отецъ, сказала смѣясь Эффи, имѣю честь представить вамъ прелестнаго мистера Бама...
   Нѣсколько минутъ прошло въ молчаніи.
   Эффи стояла передъ отцомъ скрестя на груди руки, откинувъ назадъ голову съ видомъ насмѣшливаго презрѣнія.
   Тиллингастъ улыбался. Можно было подумать что онъ гордился смѣлостью дочери.
   Картина была странная. Банкиръ лежалъ на кушеткѣ. Черты его лица были правильны и красивы. Носъ длинный и тонкій, губы сжатыя, блѣдныя съ рѣзкимъ и рѣшительнымъ контуромъ. Сѣдыя волосы умирающаго плоскими и сухими прядями лежали на вискахъ; На подбородкѣ небольшой клочекъ волосъ довольно длинныхъ, постоянно торчалъ впередъ благодаря привычкѣ, по которой лѣвая рука постоянно машинально гладила его снизу вверхъ.
   Это лицо выражало замѣчательную энергію и тонкую хитрость. Это было именно лицо дѣловаго человѣка находящагося постоянно въ борьбѣ со случаемъ, встрѣчающаго всякія затрудненія чудесами ловкости, принужденнаго постоянно скрывать подъ маскою равнодушія свои впечатлѣнія.
   Эффи была прекрасна, какъ бываютъ прекрасны дѣвушки Сѣвера, которыхъ цвѣтъ лица отличается бѣлизною и прозрачностью, глубокія глаза, которые въ одно и тоже время томны и невинны, волосы вьются въ природныя локоны. Черты ея лица были тѣже что и у отца: та же тонкость, то же изящество. Носъ былъ красивъ и правиленъ. Ротъ малъ и граціозенъ, что же касается до глазъ, то ихъ умное и твердое выраженіе напоминало удивительно взглядъ отца.
   Она была высока, стройна. Талья полная; длинная прелестная шея соединялась со столь же прелестными плечами.
   Эффи потеряла свою мать десять лѣтъ тому назадъ. Съ этого времени она сдѣлалась другомъ, товарищемъ, повѣреннымъ банкира. Она вся предалась увлеченіямъ зеленаго стола около котораго играли промышленники и негоціанты. И естественно, что для дочери Тиллингаста слова скоро потеряли свой настоящій смыслъ. Честность, безчестность, это были для нея лишь выраженія успѣха и неуспѣха.
   Эффи удивляла Нью-Іоркъ своей роскошью. Быть богаче самыхъ богатыхъ, удивлять самыхъ причудливыхъ самыми раззорительными причудами, одушевлять всѣ химеры своего возбужденнаго воображенія, вотъ чего желала Эффи. Въ восемнадцать лѣтъ, благодаря отцу, въ ней умерло всякое, другое чувство...
   Прежде чѣмъ начать разсказывать, что произойдетъ въ этой комнатѣ гдѣ сошлись умирающій, молодая дѣвушка и пьяница, мы должны возвратиться за нѣсколько часовъ назадъ.
   Въ эту самую комнату Тиллингастъ позвалъ свою дочь.
   Это было въ то время, когда докторъ, уходя, произнесъ свой приговоръ.
   -- Эффи, началъ Тиллингастъ, когда дочь подошла къ нему, я долженъ сообщить вамъ важную новость!
   -- Въ самомъ дѣлѣ? Отецъ. Я слушаю...
   -- Неправдали вы признаете за мною нѣкоторую ловкость въ дѣлахъ?
   -- Конечно, отецъ, и со мною вся Америка.
   Банкиръ улыбнулся. Эта похвала была для него дороже дочерняго поцѣлуя.
   -- И такъ? спросила Эффи.
   -- И такъ, дочь моя, самые лучшіе полководцы дѣлаютъ промахи: бываетъ время, когда по какой то судьбѣ, сильнѣйшей чѣмъ воля человѣка, самыя обдуманныя комбинаціи вдругъ рушатся, когда массы, которыми обыкновенно такъ легко управлять, вдругъ дѣлаются непокорными, когда позиціи, которыя полководецъ думалъ взять легко, оказываются недоступными... а наконецъ, вмѣсто блестящей побѣды оказывается, надо сознаться, пораженіе, бѣгство, спасайся кто можетъ! Великій полководецъ блѣдный и безстрастный, старается собрать около себя горсть вѣрныхъ... онъ дѣлаетъ послѣднее усиліе... слишкомъ поздно! все падаетъ! рушится... умираетъ! Военныя битвы длятся три дня... спекулятивныя три года. Ну, Эффи, три года Тиллингастъ бился, маневрировалъ, соображалъ; три года не теряя ни минуты, не спя ночей, вашъ отецъ бросалъ милліоны туда, куда другіе бросаютъ арміи... онъ пробовалъ все... и вотъ наконецъ падая подъ ударами судьбы, а можетъ быть, кто знаетъ? и подъ усиліями ненависти, которая его преслѣдовала, Тиллингастъ разбитъ, раззоренъ, уничтоженъ! Дочь моя, вашъ отецъ, одинъ изъ могущественнѣйшихъ -- могущественной Америки, одинъ изъ царей биржи, одинъ изъ хозяевъ Валь-Стрита, вашъ отецъ раззоренъ.... черезъ три дня имя его появится между именами банкротовъ.... Вотъ, Эффи, что я долженъ былъ вамъ сообщить....
   Старикъ произнося эти ужасныя слова приподнялся на своей постели.... Казалось онъ еще сопротивлялся. Его остановившіеся глаза искали въ неопредѣленной дали послѣдней опоры, которая позволила бы ему надѣяться... Но все было кончено... Никакой надежды... никакого выхода... Банкъ New England рушился... зданіе шаталось и готово было обвалиться....
   Эффи оставалась спокойной и смотрѣла на отца.
   -- Это еще не все, продолжалъ Тиллингастъ котораго хриплый голосъ отдавался металлическимъ звономъ.
   Эффи выпрямилась, готовая къ новому удару.
   -- Знаете ли вы Эффи, кто меня раззорилъ?... Это одинъ старый другъ....
   Онъ сдѣлалъ странное удареніе на словѣ: другъ.
   -- Не забывайте никогда этого имени Эффи: этого человѣка зовутъ Адамъ Маси!
   Эффи наклонила голову въ знакъ согласія.
   -- Если бы я могъ, я бы завтра же началъ снова борьбу... увѣренный въ побѣдѣ... увѣренный прежде всего въ томъ, что раззорю этого человѣка! Но я долженъ сказать вамъ всю правду... Черезъ двадцать четыре часа Тиллингастъ, утомленный работой, разбитый мученіями, Тиллингастъ умретъ, какъ умираетъ солдатъ на полѣ битвы. Я знаю, докторъ сказалъ мнѣ правду... я этого требовалъ отъ него... и такъ... дочь моя, вы раззорсны и завтра будете сиротою.
   Эффи сдѣлала странное движеніе. Какъ мужчина она протянула отцу руку говоря:
   -- Что вы хотите? я не сержусь на васъ за это...
   -- Благодарю, сказалъ Тиллингастъ, которому было довольно этихъ словъ.... Слушайте дальше.
   -- Я хочу чтобы вы были богаты Эффня хочу чтобы вы отмстили за меня, и раззорили, вы меня хорошо понимаете? раздавили этого Адама Маси... а чтобы достигнуть этого, я дамъ вамъ въ руки послѣднюю карту, карту всемогущественную.... я вамъ оставлю въ наслѣдство мужа и приданое....
   -- Кто этотъ мужъ? спросила Эффи.
   -- Вы его узнаете сейчасъ.
   -- А приданое?
   -- Это тайна, которая сдѣлаетъ васъ милліонершей.
   Часъ спустя, Эффи входила въ таверну Стараго Знамени.
   

III.
ВЪ КОТОРОЙ ГОВОРИТСЯ О ТОМЪ, ЧТО НЕ БЕЗПОЛЕЗНО БЫТЬ СЫНОМЪ ПОВѢШАННАГО.

   Бамъ все еще лежалъ на коврѣ.
   Слово "лежалъ" не вполнѣ вѣрно передаетъ положеніе пьяницы. Это было полное безчувствіе всего существа, до неспособности сохранять человѣческій видъ. Руки и ноги болтались, шея была не въ состояніи держать голову.
   Все было неподвижно.
   -- Этотъ человѣкъ пьянъ? спросилъ Тиллингастъ.
   -- Совершенно, отвѣчала Эффи.
   -- Посмотримъ, сказалъ Тиллингастъ, надо бы было привести его въ себя... мнѣ надо съ нимъ переговорить, а вы знаете, что мнѣ нѣкогда терять времени.
   Эффи подумала, потомъ вышла и возвратилась черезъ нѣсколько минутъ съ флакономъ въ рукѣ.
   Она встала на колѣни подлѣ Бама, налила себѣ на руку душистой эссенціи и принялась тереть ею виски пьяному. Затѣмъ не колеблясь и безъ отвращенія она начала дуть ему въ лобъ, отъ чего, отъ испаренія эссенціи, ледяной холодъ сталъ распространяться по этой пылающей головѣ.
   Не прошло нѣсколькихъ минутъ, какъ Бамъ уже испустилъ глубокій вздохъ и сдѣлалъ движеніе.
   Эффи обняла его за шею и приподняла голову. Ничего немогло быть страннѣе этой картины освѣщенной свѣтомъ лампъ.
   Этихъ двухъ соприкасавшихся головъ, одной свѣжей и красивой, другой блѣдной, искаженной.
   Новая доза душистой воды.
   На этотъ разъ Бамъ привскочилъ. Онъ быстро отряхнулся, какъ будто эти духи казались ему тонкимъ ядомъ. Конечно въ тавернѣ Стараго Знамени не было подобнаго запаха, а неизвѣстное всегда пугаетъ.
   Губы его зашевелились и языкъ старался произвести какой нибудь звукъ.
   -- Онъ приходитъ въ себя, сказала Эффи.
   Бамъ произнесъ какое то рычаніе, среди котораго можно было разобрать.
   -- Да оставите ли вы меня въ покоѣ!
   Вмѣстѣ съ тѣмъ онъ сдѣлалъ усиліе освободиться изъ рукъ Эффи. Приподнявшись до половины, онъ снова упалъ на руки.
   -- Чортъ побери! проворчалъ онъ еще разъ, да оставите ли вы меня въ покоѣ?
   Потомъ погодя немного:
   -- Я хочу пить! прибавилъ онъ.
   Не безпокоясь, не волнуясь, молодая дѣвушка смочила его губы нѣсколькими каплями воды.
   -- Бррр! сдѣлалъ пьяный, это что за лекарство?...
   Въ тоже время онъ машинально попробовалъ приподняться. Ловко воспользовавшись этимъ усиліемъ Эффи, съ силою, которую трудно было предположитъ въ ней, приподняла его и толкнула въ кресло, на которое онъ и повалился. Почувствовавъ что пружинная подушка подалась подъ его тяжестью онъ со страхомъ приподнялся, но снова съ проклятіемъ упалъ.
   -- Лучше ли вамъ? спросила Эффи, своимъ проникающимъ въ душу голосомъ.
   Бамъ обернулся и сталъ искать къ кому бы могъ обращаться этотъ вопросъ.
   Понятно, что онъ никого не увидалъ.
   -- Я васъ спрашиваю, сударь, повторила Эффи. Я васъ спрашиваю лучше ли вамъ?
   -- Не... не... не худо! Благодарю васъ, пробормоталъ Бамъ, мысли котораго плясали въ головѣ какую то безобразную пляску.
   -- Придите въ себя, сказалъ въ свою очередь Тиллингастъ своимъ сухимъ голосомъ, не бойтесь ничего, вы у друзей...
   На этотъ разъ Бамъ вытаращилъ глаза.
   -- У друзей! я! здѣсь!
   Дѣло въ томъ, что онъ не подозрѣвалъ за собою никакихъ отношеній съ людьми, у которыхъ такія чудесныя залы, такіе мягкіе ковры, такая эластичная мебель...
   По естественному ходу мыслей, взоры его отъ окружающихъ предметовъ обратились на него самаго и онъ убѣдился, что чудо, если тутъ было чудо, могло преобразить таверну Стараго Знамени, въ роскошное зрѣлище, но не превратило его, Бама, въ элегантнаго джентельмена.
   Дѣйствительно, въ его костюмѣ не было ничего изысканнаго. Что-то въ родѣ клѣтчатой куртки бѣлой съ чернымъ, превратившейся отъ носки въ одноцвѣтную, мало скрывало полное отсутствіе бѣлья. Красноватыя, или скорѣе неизвѣстнаго цвѣта панталоны, спускались на башмаки, привязанные къ ногамъ веревками, у которыхъ одинъ каблукъ затерялся во время дневныхъ скитаній.
   Однако Бамъ чувствовалъ, что все болѣе и болѣе приходитъ въ себя, въ особенности отъ теплоты, которая придавала гибкость его окоченѣлымъ членамъ.
   Вдругъ ему мелкнула какая то мысль. Онъ обернулся къ Эффи и сказалъ:
   -- Не дадите ли вы мнѣ мисъ, нѣсколько капель водки.
   Ни слова не говоря, молодая дѣвушка взяла изящный графинь и подала его Баму на хрустальномъ подносѣ.
   Тиллингастъ сдѣлалъ дочери глазами знакъ, что хочетъ остаться на единъ съ Бамомъ.
   Эффи поняла. Въ