Ла-Порт Жозеф
Всемирный путешествователь, или Познание Стараго и Новаго света... Том девятый

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Le voyageur françois, ou la connoissance de l`ancien et du nouveau monde.
    Перевод Якова Булгакова.
    100.--102. Луизіана.
    103--109. Мексика.
    110. Калифорнія.

   

ВСЕМИРНЫЙ
ПУТЕШЕСТВОВАТЕЛЬ,
или
ПОЗНАНІЕ
СТАРАГО и НОВАГО СВѢТА,
то есть:

ОПИСАНІЕ
всѣхъ по сіе время извѣстныхъ земель въ четырехъ частяхъ свѣта,
содержащее:
каждыя страны краткую исторію, положеніе, города, рѣки, горы, правленіе, законы, военную силу, доходы, вѣру ея жителей, нравы, обычаи, обряды, науки, художествы, рукодѣлія, торговлю, одежду, обхожденіе, народныя увеселенія, доможитіе, произрастенія, отмѣнныхъ животныхъ, звѣрей, птицъ, и рыбъ, древности, знатныя зданіи, всякія особливости примѣчанія достойныя, и пр.

изданное
Господиномъ Аббатомъ де да Портъ,

и
на Россійскій языкъ
переведенное съ Французскаго.

ТОМЪ ДЕВЯТЫЙ.

Изданіе третіе.

Въ Санктпетербургъ.

Съ дозволенія Ценсуры печатано въ типографіи Шнора, иждивеніемъ Ивана Глазунова,
1802 года.

   

ОГЛАВЛЕНІЕ

Писемъ содержащихся въ семъ Девятомъ Томѣ.

   100. Луизіана.
   101. Продолженіе Луизіаны.
   102. Конецъ Луизіаны.
   103. Мексика.
   104. Продолженіе Мексики.
   105. Продолженіе Мексики.
   106. Продолженіе Мексики.
   107. Продолженіе Мексики.
   108. Продолженіе Мексики.
   109. Конецъ Мексики.
   110. Калифорнія.
   

ВСЕМІРНЫЙ ПУТЕШЕСТВОВАТЕЛЬ.

ПИСЬМО C.

Луизіана.

   По многихъ безпокойствахъ, коихъ подробности не имѣли ничего примѣчательнаго, прибылъ я наконецъ, Государыня моя, въ столицу Луизіаны: оная основана, какъ вамъ извѣстно, весьма недавно. Французы не помышляли дѣлать открытій въ семъ краю, когда привлечены были въ оный войною съ дикими. Одинъ миссіонеръ попался въ плѣнъ и приведенъ къ Иллинойцамъ, коимъ учинился онъ полезенъ своимъ, хотя и небольшимъ знаніемъ въ лѣкарской наукѣ, и былъ слѣдовательно хорошо отъ нихъ принятъ. Онъ прошелъ ихъ селенія, держася немалое время теченія славной рѣки, учинившейся послѣ того столь извѣстною во Франціи подъ именемъ Миссиссипи. Изъ ласкательства назвали ее сперва Колбертовъ, по томъ изъ набожества переименовали св. Лудовикомъ; но наконецъ первое имя превозмогло. Миссіонеръ возвратясь въ Квебекъ, насказалъ столь много хорошаго о землѣ, гдѣ былъ, что Кавалеръ де ла Саллъ отправился туда съ войскомъ, вошелъ къ Иллинойцамъ, взялъ во владѣніе землю найма Лудовика XIV, назвалъ ее Луизіаною въ честь сему Государю, и построилъ тамъ крѣпостцу. Испанцы въ подобномъ бы случаѣ соорудили церковь, а Агличане завели бы трактиръ.
   Войны, которыми обременена была Франція, и государственныя дѣла, занимая все вниманіе министерства, не позволяли ему помышлять о семъ новомъ приобрѣтеніи. За наилучшее признано тогда. уступишь его какому ннесть богатому частному человѣку, которой бы находя свою прибыль о немъ пещися, умножилъ выгоды государства, трудясь о собственной пользѣ. Въ слѣдствіе чего Луизіана отдана г. Крозату, и перешла по томъ въ руки Индейской компаніи. Новый Орлеанъ названный изъ похлѣбства къ тогдашнему правителю королевства учинился ея столицею.
   Компанія, полагая великую надежду на сію страну, упражнялась въ ея населеніи. Она отправила туда цѣлой корабль дѣвокъ, перехватанныхъ насильно, судя, что безъ оныхъ не можно завести никакаго селенія. Сколь скоро высадили ихъ на берегъ, то всѣхъ заперли въ одинъ домъ и приставили къ нему часоваго. Позволено было ходить днемъ въ сей домъ и выбирать изъ нихъ себѣ жену; но едва ночь наступала, входъ былъ всякому запрещенъ. Сіи дѣвки недолго прождали мужей; но перваго привоза недовольно было для чкла желающихъ жениться; ибо послѣдняя дѣвка причинила важную ссору между молодыми людьми, и довела ихъ до драки, хотя впрочемъ больше походила на гранодера, нежели на Елену.
   Второй привозъ сего товара прибылъ въ слѣдующій годъ; но ярость женитьбы такъ простыла, что мало нашлося охотниковъ. Наконецъ присланъ третій, и сей былъ отличнѣе первыхъ. Называли ихъ ларечными дѣвками потому, что при отъѣздѣ изъ Франціи каждая по милости компаніи получила ларчикъ съ. платьемъ и бѣльемъ. Впрочемъ предводительствовали ими монахини; по чему недолго они тосковали по мужьяхъ, хотя также всѣ были взяты неволею, кромѣ одной, которую потому и прозвали дѣвицею доброй воли. Число всѣхъ сихъ вывозовъ простиралось до осьми сотъ дѣвокъ. Одни поселились въ столицѣ; другія составили селенія у Начезовъ, гдѣ за двадцать лѣтъ до того было намѣреніе основать столицу подъ именемъ Розаліи въ честь жены г. Поншартреня.
   Новой Орлеанъ, городъ столь славной въ исторіи правительства, первой построенной на берегу наивеличайшей рѣки въ свѣтѣ, столица земли пространнѣйшей, нежели вся Франція, едва имѣетъ двѣсти домовъ каменныхъ и деревянныхъ: онъ лежитъ на восточномъ берету рѣки Миссиссипи, и по плану сочиненному улицы должны въ немъ быть прямыя; но по сіе время видны тамъ только разсѣянныя хижины, обитаемыя Французами, черными и нѣсколькими дикими невольниками, кои всѣ вмѣстѣ не составляютъ тысячи двухъ сотъ человѣкъ.
   Маркизъ Водрель тамошній начальникъ ожидаетъ, сказываютъ, въ прибавокъ двадцать четыре роты морскихъ солдатъ и новаго набора дѣвокъ, коихъ изъ Франціи посылаютъ для населенія сей страны. Солдатамъ трудолюбивымъ, кои похоітинъ на нихъ жениться, дается увольненіе отъ службы. Король прикажетъ отвести имъ нѣсколько десятинъ земли для разчищенія, кормишь ихъ три года, и снабдить порохомъ, свинцомъ, скотомъ, ружьемъ и земледѣльческими орудіями. Я мимоходомъ скажу, что столъ здѣшняго губернатора, на которомъ изящество и изобиліе не оскудѣваютъ, служишь великою помощію приѣзжимъ, и что сей начальникъ весьма жъ нимъ учтивъ и ласковъ.
   Земля здѣшняя населена купцами, художниками и чужестранными. Пребываніе по причинѣ здороваго воздуха, плодоносія земли, и красоты положенія прелестно, хотя впрочемъ и нѣчего видѣть въ городѣ, могущаго польстить вашему. Любопытству. Ежели вы хотите имѣть о немъ истинное понятіе, представьте себѣ въ мысли тысячу двѣсти человѣкъ посланныхъ населить городъ, живущихъ обозомъ на берегу большой рѣки, и о томъ только помышляющихъ, какъ бы укрыться отъ непогоды. Объ обществахъ здѣшнихъ можете вы судить по тому, кое составляетъ теперь все мое удовольствіе, а замыкается оно въ однихъ капуцинахъ. Настоятель ихъ видѣлъ, какъ закладывали городъ, и сказалъ мнѣ на своемъ монастырскомъ языкѣ, что родился въ Понтоазѣ и называется отецъ Іеронимъ; что въ шестнадцать лѣтъ подпоясался вервію своего ордена; что въ семнадцать постригся, а въ двадцать шесть выѣхалъ изъ Франціи на зло своимъ начальникамъ, коимъ хотѣлось удалить его изъ Парижа. "Сіе зло, продолжалъ онъ смиренно, произвело наивеличайшее добро, ибо Богъ, которой любитъ избирать наиподлѣйшія орудія для своей славы, благоволилъ назначить меня въ здѣшнее мѣсто, гдѣ плоды трудовъ моихъ превзошли надежду. Съ самаго заведенія города труждуся я о спасеніи сихъ дикихъ бѣдняковъ. Я приѣхалъ сюда въ 172а году и имѣлъ славу быть первымъ капуциномъ въ Луизіанѣ; но успѣхи поселенія не сравнялись съ успѣхами проповѣданія. Разсматривая положеніе столицы построенной въ полуторѣстѣ верстахъ отъ моря и при судоходной рѣкѣ плодородіе земли, тихость и изящество климата, трудолюбіе жителей, сосѣдство Мексики, куда можно доѣхать въ двѣ недѣли, близость Гаваны и Ачинскихъ селеній, кои еще менше отсюда отдалены, соединяя всѣ сіи выгоды, возымѣлъ я наилестнѣйшую надежду. Ни Римъ, ни Парижъ не были заведены при столь счастливомъ предзнаменованіи и основатели ихъ не нашли ни на Сонѣ, ни при Тибрѣ того, что обрѣли мы близь рѣки Миссиссипи, въ разсужденіи коей обѣ оныя суть ручьи; по небесная роса не пала, еще на сію прекрасную землю, которая больше всякой другой, продолжалъ отецъ капуцинъ, можетъ похвалиться, что напоена земнымъ тукомъ...
   "Я находился въ новомъ Орлеанѣ, когда одинъ дикой изъ здѣшнихъ окружностей убилъ игумна св. Косьмы миссіонера селенія. Г. Біейвилль тогдашній правитель отмстилъ за смерть сію надъ всемъ народомъ, и принудилъ его просить у себя мира, требуя, чтобы голова убійцы-въ нему была принесена, на что соглашенось, и посланные предстали предъ г. Біенвиллемъ съ калуметомъ. Въ таковыхъ случаяхъ рядятся они въ наилучшее убранство. Хотя отъ берега до Губернаторова дома не было больше ста шаговъ, однако шествіе ихъ продолжалось съ полчаса. Они шли одинъ за другимъ гужомъ, поя обыкновенную пѣсню калумета, которымъ трясли, не теряя мѣры въ пѣніи и выступая въ такту. Пѣть перестали, приближась уже къ правителю. Тогда главной сказалъ ему: "такъ ты тутъ, и я съ тобою... По томъ сѣли всѣ на землѣ, и лицемъ оперлися на руки, предводитель, чтобъ надуматься прежде начатія рѣчи, прочіе, чтобъ сохранить молчаніе, всѣ же, чтобы отдохнуть, наблюдая свой обычай. Спустя нѣсколько времени, главной всталъ съ двумя другими; одинъ набилъ табакомъ трубку калумета, другой принесъ огня, предводитель покурилъ и подалъ его г. Біенвилю для того же употребленія. Всѣ предстоящіе имъ послѣдовали, и по окончаніи обряда одинъ изъ присланныхъ взялъ калуметъ и поднесъ Губернатору въ подарокъ. Тогда остался только предводитель на ногахъ, прочіе сѣли подлѣ принесенныхъ съ собою подарковъ, состоящихъ въ мѣхахъ, выбѣленныхъ въ знакъ мира. Вы, думаю, будете довольны, ежели я вамъ перескажу часть рѣчи, говоренной при семъ случаѣ.
   "Какъ мое сердце и глаза довольны, что я самъ съ тобою говорю, не опасаясь, чтобы слова наши на дорогѣ унесены были вѣтромъ I Подарки наши не велики, но велики наши сердца для повиновенія твоимъ словамъ. Когда ты заговоришь, ноги наши будутъ бѣгать и прыгать, какъ оленьи для исполненія твоей воли. Ахъ! какъ солнце сегодня ясно въ сравненіи съ тѣмъ, каково было оно, когда ты на насъ сердился! Какъ злой человѣкъ опасенъ! Ты знаешь, что одинъ человѣкъ убилъ Француза; но смерть его покосила съ симъ лучшихъ нашихъ воиновъ; остались у насъ одни старики, женщины и дѣти. Ты требовалъ головы сего злаго человѣка для возвращенія намъ мира; мы ее къ тебѣ послали. Тогда солнце было кроваво, дороги были наполнены терніемъ, облака черны, вода мутна и смѣшенная съ нашею кровію, жены наши плакали безпрестанно, дѣти наши выли со страху, дичина отъ насъ удалялась, домы наши были брошены, поля запущены, при малѣйшемъ крикѣ нощныхъ птицъ воины наши вставали, да и спали, не выпуская оружія изъ рукъ, змѣи съ сердца свистали, выпуская жало, птицы печальнымъ голосомъ пѣли, кажется, только смертныя пѣсни. Сегодня солнце блистаетъ, небо ясно, облака сокрылись, дороги покрыты цвѣтами, вода такъ чиста, что видимъ мы въ ней нашъ образъ, змѣи отъ насъ утекаютъ, птицы прельщаютъ насъ приятностію и согласіемъ пѣнія, дичина возвращается, жены наши пляшутъ, забывая о пищѣ, дѣти наши скачутъ, какъ молодые козлята, у всего народа отъ радости сердце веселится, видя, что сегодня мы пойдемъ одною дорогою съ вами, милые Французы, что одно солнце освѣщать насъ будетъ, что одна у насъ будетъ рѣчь, одно сердце, что ѣсть мы будемъ вмѣстѣ какъ братья. Не хорошо ли все сіе? что ты о томъ скажешь, мой отецъ?
   "Губернаторъ отвѣтствовалъ на сію рѣчь въ короткихъ словахъ, посадилъ съ собою обѣдать присланныхъ, положилъ предводителю въ руку свою руку въ знакъ дружбы, и отпустилъ ихъ весьма довольными."
   "Во время бытности своей въ Новомъ Орлеанѣ, продолжалъ отецъ Іеронимъ, приходили къ намъ часто въ монастырь сіи посланники и со мною подружились. Они звали меня въ свое селеніе, и я тѣмъ охотнѣе на то согласился, что видѣлъ случай скорѣе научиться ихъ языку. Женщины не испужались ни платья моего, ни бороды, которая по истиннѣ не была ни столь долга, ни столь густа, ни столь сѣда, какъ теперь; вы бы нахохотались, слыша ихъ споръ о томъ, которая лучше изъявитъ свою ко мнѣ горячность. Все раскалываемое о попеченіи, принимаемомъ набожною женщиною объ отцѣ духовномъ было бы слабомъ начертаніемъ суетъ ихъ, дабы мнѣ услужить. Однѣ присвоили меня въ сыновья, другія въ племянники, въ двоюродные братья; молодые называли отцомъ или дядею, а всѣ вообще землякомъ и другомъ; требовали, чтобъ я далъ на левой лядвеѣ положить клеймо бѣлки знакъ сего народа, дабы оной служилъ мнѣ вмѣсто диплома. Я согласился добровольно на оное, и онѣ сами желали меня заклеймить. Не было ни одной, которая бы не почла за честь, за долгъ и за удовольствіе быть при семъ обрядѣ. Посадили меня на козью кожу, и нажегши соломы, развели пепелъ водою, и симъ растворомъ намазали бѣлку на моей лядвѣѣ. По томъ кололи по краямъ оной тѣло толстою иглою. Кровь мѣшаясь съ помянутою черною золою, оставляетъ слѣды, кои никогда не сходятъ. Я не могу вамъ пересказать, сколь сія работа была для меня мучительна. Я старался того не показать, и шутилъ съ женщинами, а зрители удивляясь моей нечувствительности, съ радости кричали и плясали около меня. Были разосланы по томъ бѣлыя кожи, по коимъ меня водили, и сказали мнѣ наконецъ, что куда бы я ни пошелъ къ союзнымъ съ ними народамъ, вездѣ меня примутъ хорошо, коль скоро покажу знакъ бѣлки, и что ежели кто мнѣ какой вредъ сдѣлаетъ, то самому ему тоже учинено будетъ."
   "Симъ присвоеніемъ приобрѣлъ я качество благороднаго дикаго, коимъ здѣсь придается новой блескъ моему дворянству и отличности полученной мною съ моимъ рожденіемъ и саномъ. Сей почетной знакъ, которой ношу я на лядвѣѣ, примолвилъ онъ, показавъ его, драгоцѣннѣе для меня крестовъ и лентъ всѣхъ нашихъ Европейскихъ капитулъ, да можетъ быть и неменше должно быть достойну, дабы его получить. Доходятъ до таковой отличности знатными только дѣлами; и ежели кто вздумаетъ наколоть себя, не учинившись достойнымъ носить сіе славное начертаніе, тотъ объявляется безчестнымъ, какъ Французской офицеръ отважившійся надѣть самъ собою крестъ Св. Лудовика. Я видѣлъ одного Индѣйца, которой не отличась защищеніемъ своей земли, накололъ на рукѣ сей почетной знакъ въ намѣреніи склонишь, за себя вытти одну прекрасную дѣвку изъ сосѣдней деревни, желавшую имѣть мужемъ человѣка храбраго и удостоеннаго таковою отмѣною. На канунѣ свадьбы воины не стерпя, что бы трусъ величался украшеніемъ, даемымъ только достоинству, уложили между собою снять знакъ то есть вырвать кожу и съ мясомъ до костей, и наложить сіе наказаніе на всѣхъ тѣхъ, кто найдется въ подобномъ преступленіи. Ежели богатая женитьба обяжетъ когда нибудь какаго Француза сдѣлать подобное дурачество, то въ наказаніи его поведеніе дикихъ послужитъ правиломъ. но какъ бы то ни было, для меня тѣмъ лестнѣе сей приобрѣтенной между ими знакъ чести, что имъ приведенъ я въ состояніе съ большимъ успѣхомъ трудиться въ ихъ обращеніи."
   "Я началъ исполнять мою должность проповѣданіемъ слова Божія у Начезовъ, народа дикаго, въ старину многочисленнаго, населявшаго правой берегъ рѣки верстъ за шесть сотъ отъ ея устья въ наипрекраснѣйшемъ и плодоноснѣйшемъ кряжѣ вселенной. Они долго были нашими союзниками; но безчеловѣчіе одного Французскаго коменданта до того ихъ довело, что наложили руки на всѣхъ, кого могли поймать, и всѣхъ умертвили. Отмстили имъ за то изтребленіемъ почти всего на рода, отъ котораго осталось весьма малое число. Вы, я думаю, слышали во Франціи о семъ произшествіи, но обстоятельства онаго извѣстны немногимъ,.
   "Сей народъ съ огорченіемъ смотрѣлъ, что хотѣли приневолить начальника одной деревни оставишь жилище, дабы имъ завладѣть. Старики собрались, держали совѣтъ и положили погубить всѣхъ Французовъ находящихся въ Луизіанѣ въ одинъ день и въ одинъ часъ. Они отправили посланниковъ ко всѣмъ народамъ съ пучками палочекъ, прося ихъ бросать въ огонъ всякой день по одной, и предувѣдомляя, что когда останется послѣдняя, тогда наступитъ часъ побоища. Начезы оставили у себя подобное число оныхъ; но мать главнаго начальника, которая любила Французовъ, старалась открыть заговоръ, и говорила слѣдующую рѣчь къ своему сыну. "Я тебѣ всегда сказывала, что лгунъ недостоинъ называться человѣкомъ, что сей порокъ заслуживаетъ презрѣніе даже и отъ женщинъ; почему надѣюсь, что ты мнѣ скажешь правду. И такъ отвѣчай: дѣти солнца не всѣ ли между собою братья? нужды ихъ недолжны ли быть общія? однакожъ вижу я, что начальники отъ меня скрываются, какъ бы у меня губы были вырѣзаны, какъ бы я не могла словъ удержать. Не уже ли ты меня почитаешь за женщину, которая во снѣ говоритъ? Я огорчаюсь, видя себя презрѣнну отъ моихъ братьевъ, а еще больше, что сынъ меня такъ унижаетъ. Не вышелъ ли ты изъ моей утробы? не питался ли ты самою чистѣйшею частію моей крови? не течетъ ли сія кровь въ твоихъ жилахъ? былъ ли бы ты государемъ, ежели бы не былъ моимъ сыномъ? Развѣ ты позабылъ, что безъ моего попеченія давно бы уже ты погибъ? весь свѣтъ тебѣ говорилъ и я предъ тобою не скрывала, что ты родился отъ Француза: но собственная моя кровь дороже, нежели кровь чужестранцевъ. Я бѣгаю сегодня около тебя, какъ собака, а ты меня не видишь. Неудивительно мнѣ, что другіе отъ меня скрываются; старики презираютъ устарѣлыхъ женщинъ, какъ совсѣмъ для нихъ ненужныхъ. Но ты мой сынъ, а содержишь въ тайнѣ отъ меня все происходящее. Какъ! вы такъ волнуетесь, а я тому не знаю причины? Развѣ ты боишься, чтобъ я тебя не обманула, чтобъ не предала тебя въ неволю чужестранцамъ? Ахъ! какъ мнѣ уже несносно быть въ такомъ презрѣніи, и ходить съ людьми неблагодарными!"
   "Главной начальникъ, будучи смягченъ таковою рѣчью и слезами матери своей, открылъ ей обстоятельства заговора и мѣры принимаемыя для исполненія. Она тщетно всѣ способы употребляла, дабы воспрепятствовать дѣйствію онаго, и зная, что многія дикія дѣвки любили нашихъ офицеровъ, вздумала ими возпользоваться для доставленія тайнаго извѣстія коменданту, запрети имъ однако строго выводить наружу, что онѣ по ея повелѣнію (поступаютъ. Къ одному порутчику любовница его пришла въ одинъ день вся въ слезахъ, и расказала ему, что Начезы учинятъ нападеніе на всѣхъ нашихъ людей. Удивляясь вѣстямъ и видя слезы, сталъ онъ допрашивать разплаканную любовницу. Простые и чистосердечные ея отвѣты, страхъ отъ любви и горячности происходящей не позволили ему сумнѣваться о истиннѣ заговора. Онъ тотчасъ пошелъ сообщить о томъ коменданту крѣпости, которой посадилъ его подъ карауля за то, что онъ пустую производилъ тревогу. Седмь жителей свѣдавшіе такимъ же способомъ о наступающемъ несчастій, и пришедшіе просить у него позволенія вооружишься на случай нечаяннаго нападенія тому же подтвержены были жребію."
   "Мать главнаго начальника, видя съ прискорбіемъ, что попеченія ея о сбереженіи Французовъ въ ничто обращаются, хотѣла показать имъ услугу противъ ихъ воли. Осталось у нея послѣднее средство, то есть попустить погибнуть одной части, дабы спасти другую. Она вошла въ мѣсто, гдѣ заперты были пучки, и бросила вдругъ нѣсколько оныхъ въ огонь. Начезы не примѣтивъ того, дошли до послѣдняго гораздо прежде своихъ союзниковъ, и умертвили Французовъ живущихъ между ими. Прочіе дикіе народы свѣдавъ, что исполненіе учинено прежде наступленія времени, почли себя выданными и во всемъ признались. Луизіанской губернаторъ выступилъ противъ ихъ и побѣдилъ. Большая часть была побита, или взята въ плѣнъ, и нынѣ сей народъ, какъ я уже сказалъ, составляетъ весьма малое число людей."
   "Приписывается такожъ сіе крайнее уменшеніе заразительнымъ болѣзнямъ, отъ коихъ въ прошлые годы погибло ихъ много. Третья причина есть та, что начальникъ имѣя право отнимать у нихъ все имущество, отдаляешь ихъ и принуждаетъ искать и заводить новыя селенія. Такимъ образомъ что въ мое время называлось большею деревнею, нынѣ есть куча нѣсколькихъ шалашей, сдѣланныхъ четвероугольными шатрами, весьма низкихъ и безъ оконъ съ круглою вершиною на подобіе трубы печной, и покрытыхъ листьями и соломою."
   "Когда проповѣдывалъ я слово Божіе у Начезовъ, считали они больше двадцати деревень. Во всей Америкѣ были они одни, у коихъ, кажется, заведено порядочное богослуженіе; оное много походило на древнее Римское. Находилося у нихъ капище наполненное идолами, которыхъ сіи дикіе богочтили подъ разными присвоеніями. Видомъ капища походили, какъ и шалаши ихъ, на печь, и имѣли больше ста футовъ въ окружности. Входили въ оные дверями узкими и низкими, окошекъ въ нихъ не было. На двухъ концахъ стояли двѣ деревянныя вѣтрушки, представляющія довольно грубо образъ двухъ орловъ. Предъ входомъ была пристройка, гдѣ жилъ сторожъ капища, а въ кругъ простиралась загорода изъ тына; на коемъ надѣты были черепы людскихъ головъ съ войны жителями приносимыхъ. Внутри видны были дощечки, повѣшенныя въ нѣкоторомъ разстояніи, одна надъ другою: коробы разставленные съ костьми ихъ древнихъ начальниковъ, а подлѣ кости тѣхъ, кои самопроизвольно жертвовали сами собою, дабы слѣдовать за господиномъ на другой свѣтъ. Висѣла доска особо съ выкрашенными корзинами, гдѣ сохранялись идолы. Оные были изображенія мужчинъ и женщинъ изъ камня и глины, головы и хвосты змѣевъ, животныя набитыя соломою, челюсти большихъ рыбъ и проч."
   "Посреди капища старались безпрестанно содержать огонь, для котораго дрова могли употребляться изъ одного только извѣстнаго дерева; и естьли по нещастію огонь погаснетъ, народъ приходитъ въ отчаяніе, и жрецы наказываются смертію. Сіе послѣднее рѣдко случалось, ибо хранители могли вновь его разводить, принеся новой огонь подъ видомъ куренія табаку; ибо запрещено было на сіе употреблять священной. Три куска дерева, положенные однимъ концомъ вмѣстѣ, а другимъ врознь, тлѣли весьма тихо; упражненіе сторожа въ томъ состояло, чтобъ оной раздувать безпрестанно. Ежели было холодно, позволялось ему разводить для себя особой огонь; ибо запрещено грѣться при освященномъ, возженномъ въ честь солнца. Старшины обязаны были каждой приносить полено по очереди въ загороду. Число сторожей было учреждено, и они служили по третямъ. Стрегущій стоялъ подъ пристройкою или навѣсомъ и смотрѣлъ, нѣтъ ли опасности, что бы огонь погасъ,.
   "Изъ всѣхъ женщинъ однѣ сестры главнаго начальника имѣли вольность входить въ капище; двери онаго также заключены были для черни даже и тогда, какъ приносилась пища душамъ тѣхъ. коихъ остатки опочивали въ корзинахъ. Кушанье отдавалось хранителю огня, которой ставилъ его подлѣ покойника; а спустя нѣкоторое время, клалось оное на полисадникѣ загороды на снѣденіе дикимъ звѣрямъ."
   "Солнце есть главной предметъ богочтенія Начезовъ; а начальникъ ихъ приемлющій наименованіе брата сего свѣтила носитъ изображеніе его на груди. Обрядъ служенія воздаваемаго ему дикими имѣлъ нѣчто величественное: великой начальникъ, предупреждая его восхожденіе, выступалъ предъ всемъ народомъ важнымъ шагомъ, держа калуметъ, въ семъ только случаѣ употребляемой. Онъ обращался къ востоку, вылъ три раза, падая ницъ на землю, и приносилъ солнцу, дымъ первыхъ трехъ куреній изъ трубки; по томъ обращаясь съ востока на западъ, начертывалъ рукою путь, котораго ему держаться въ своемъ теченіи. Въ сіе время начиналось вытье всеобщее въ народѣ смотрящемъ на дневное свѣтило при поднятіи въ верхъ руки. Матери приводили дѣтей и принуждали держаться въ покорномъ положеніи."
   "Главной начальникъ Начезовъ обыкновенно солнцемъ называемой имѣетъ, неограниченную и самопроизвольную власть надъ всемъ народомъ. Наслѣдуютъ по немъ дѣти самой ближней его сродницы, а сынъ родной ни когда. Сія политика основана на томъ, что они увѣрены о разпутной жизни своихъ женъ, кои какъ и въ другихъ краяхъ безъ угрызенія совѣсти кладутъ на идетъ мужа дѣтей, прижитыхъ съ посторонними,.
   "Мать наслѣдника называется главная женщина, голова баба, или солнце; и хотя вообще мало мѣшается въ правленіе, воздается ей однакожъ великая почесть. Она пользуется также на ровнѣ съ начальникомъ правомъ въ жизни и въ смерти подданныхъ: ежели, это но нещастію не полюбится имъ, той или другому; они повелѣваютъ тѣлохранителямъ своимъ его убить. Освободи меня отъ сего пса, говоритъ и тотчасъ приказаніе исполняется. Подданные не приближаются къ нимъ безъ того, что бы не поздравить ихъ три раза нѣкоторымъ родомъ воя: то же должно учинить отходя, и наблюдать притомъ, что бы не оборотиться къ нимъ спиною. Когда съ ними встрѣчаются, должно остановиться, сойти съ дороги, и также кричать, пока они не удалятся. Должно нести къ нимъ все наилучшее, полученное отъ земли, на охотѣ, на рыбной ловлѣ и въ добычѣ учиненной надъ неприятелемъ. Наконецъ никто, ниже самые ближніе сродники, когда ѣдятъ съ ними, не имѣютъ права нанести руку на одно съ ними блюдо, ни пить изъ одного сосуда."
   "Шалашъ главнаго начальника, или солнца, построенъ на холмѣ выше всей деревни. На правой рукѣ поставлена въ немъ постеля его, украшенная разными малеванными изображеніями. Сія постеля состоитъ изъ рогожки, а сголовьемъ служитъ чурбанъ. По срединѣ покоя врытъ пень, около котораго надобно обойти прежде, нежели приближишся къ постели. Входящіе поздравляютъ вышьемъ и идутъ до стѣны, не смотря на правую сторону. По томъ поздравляютъ въ другой разъ, поднявъ руки выше головы и взвывъ три раза. Ежели начальникъ уважаетъ пришедшаго, то, отвѣчаетъ ему вздохомъ и дѣлаетъ знакъ, чтобъ садился; за сіе благодарятъ новымъ воемъ. При всякомъ вопросѣ воютъ разъ прежде, нежели начнутъ отвѣчать; а когда откланиваются, то послѣдній вой тянутъ до тѣхъ поръ, пока изъ его присутствія выдутъ."
   "Начальники умирая, забирали съ собою въ могилу своихъ чиновниковъ и слугъ. Дабы дашь вамъ понятіе о семъ странномъ обрядѣ, скажу я, что коль скоро раждалось солнце, то есть наслѣдникъ, каждая семья, имѣющая младенца при грудяхъ, ему посвящала. Изъ сихъ младенцевъ избирали нѣкоторое число на его услугу, а коль скоро приходили они въ надлежащій возрастъ, давали имъ должность соотвѣтствующую ихъ дарованіямъ. Одни провождали жизнь на охотѣ или на рыбной ловлѣ, дабы доставить ему все нужное для стола. Другіе употреблялись къ земледѣлію, иные составляли его провожатыхъ. Они столь слѣпо повиновались его волѣ, что ни одинъ не смѣлъ отказать ему головы своей, ежели онъ того требовалъ. Одинъ изъ главныхъ членовъ вѣры, былъ тотъ, чтобъ почтить его похороны, умирая съ нимъ, дабы служить ему на томъ свѣтѣ, гдѣ надѣялись наслаждаться вышнимъ блаженствомъ. Они надѣвали лучшее платье и приходили къ капищу, при которомъ весь народъ ихъ ожидалъ. Тамъ пѣвъ и плясавъ долгое время, накладывали себѣ на шею петлю, и тотъ же чазъ опредѣленные на то жрецы приступали, и ихъ давили, увѣщевая спѣшить къ государю для вступленія на томъ свѣтѣ при немъ въ должности еще главнѣйшія, нежели какія на землѣ они отправляли."
   "Послѣ чего очищали ихъ кости, сушили оныя нѣсколько мѣсяцевъ, клали въ корзину, и ставили въ капищахъ близь государя. Сей обрядъ равнымъ образомъ наблюдался при смерти братей и сестръ главнаго начальника. Женщины давали себя всѣ давить, дабы слѣдовать за ними, и поставляли за великую честь, ея?ели получили позволеніе принесши себя на жертву. Онѣ иногда за десять лѣтъ напередъ начинали заслуживать сію милость, и тѣ, коимъ оная не отказывалась, должны были сами вить веревку, имѣющую служить орудіемъ ихъ смерти."
   "Я слышалъ однакожъ повѣсть объ одномъ дикомъ, которому не полюбилось повиноваться сему закону, и которой не думалъ, какъ сіи отважныя женщины, что бы было славно слѣдовать за женою своею въ могилу. Онъ былъ женатъ на сродницѣ великаго начальника. Супруга его занемогла, и какъ скоро онъ примѣтилъ, что дѣло клонилось къ смерти, то ушелъ въ новой Орлеанъ, и отдался въ покровительство губернатора, предлагая служить ему охотникомъ. Сей его принялъ, и выпросилъ ему прощеніе у Начезовъ, кои объявляли, что какъ обрядъ похоронъ уже совершенъ и жена погребена, то и ему нѣчего было больше бояться."
   "Положась на таковое обѣщаніе, отважился онъ возвратиться домой: но коль скоро тамъ появился, то умеръ братъ его жены, и его осудили заплатитъ долгъ, отъ котораго онъ избавился въ качествѣ мужа. Видя себя посредѣ жертвъ, предался онъ крайнему отчаянію. Жена покойника, которой также надлежало умереть, смотря на его стенанія, говорила