Lib.ru/Классика: Ланжерон Александр Федорович. Записки графа Ланжерона

Записки графа Ланжерона.
Война с Турцией 1806-1812 г.г.

Перевод с французской рукописи, под редакцией Е. Каменского.

Граф Александр Федорович Ланжерон родился во Франции в 1763 году. В 1777 году он поступил на военную службу и зачислен прапорщиком в Королевскую гвардию. Не сочувствуя французской революции, граф Ланджерон в 1789 г., будучи уже в чине полковника, перешел на русскую службу и был назначен в Сибирский гренадерский полк. В 1790 году граф Ланжерон принял видное участие в войне против шведов, где, командуя канонерскими шлюпками 2-й дивизии, отличился в сражении при Биоркэ, за что и был награжден орденом св. Георгия 4-й ст. Любя военное дело, гр. Ланжерон в том же году принял участие в войне с Турцией и за отличие при штурме Измаила награжден золотой шпагой. В реляции об отличившихся сказано: "Королевской французской службы полковник граф Ланжерон оказал отличную неустрашимость в атаке неприятеля". По окончании этой войны, мы видим гр. Ланжерона волонтером при войсках союзников, действовавших против Франции, во время первой коалиции. Обласканный императором Павлом, гр. Ланжерон, в 1797 г., был произведен в генерал-майоры, a вслед затем и в генерал-лейтенанты, с назначением, сначала начальником Оренбургской инспекции, а потом в 1800 г., -- Брест-Литовской. С началом Наполеоновских войн с Россией, гр. Ланжерон появляется в рядах русских войск в качестве отдельного начальника. В 1805 г., в сражении под Аустерлицом, гр. Ланжерон командовал второй колонной наступавших войск и за неудачу, постигшую нашу армию в этом несчастном сражении, был уволен от службы. В отставке гр. Ланжерон пробыл не долго; в 1806 г., как только начались военные действия против турок, гр. Ланжерон состоял при герцоге Ришилье, a затем, с 1807 г. участвует в войне с турками до конца кампании и в 1812 г., в армии Чичагова, участвует в сражении на р. Березине. В войне с турками он разбил неприятеля при Фрасине в 1809 г., а в 1810 г. ему сдалась крепость Силистрия, и он одержал победу при Дерикиой. Наградами за такие действия гр. Ланжерона были: орден св. Георгия 3-й степени и чин генерала-от-инфантерии. В 1813 г., за участие в покорении Торна, ему был пожалован орден [432] св. Георгия 2-й степени, а за последовавшие сражения, в составе Силезской армии Блюхера, гр. Ланжерон получил Императорские вензеля на эполеты и 30 тысяч рублей ассигнациями. В 1814 году, за взятие Монмартрских высот под Парижем он был награжден орденом св. Андрея Первозванного. В 1816 г. гр. Ланжерон был управляющим Новороссийским краем, главным начальником Бугских и Черноморских казаков и всей Пограничной Стражи. В 1822 г. он получил увольнение к заграничным минеральным водам, но в 1828 году, будучи 65 лет от роду, он снова на войне с Турцией, где принимал блестящее участие, за что был пожалован шефом Ряжского пехотного полка и одной пушкой; из числа взятых им у неприятеля. В конце кампании, по болезни, гр. Ланжерон покинул военное поприще. Он скончался в 1831 году, 68 лет от роду.

Будучи одним из образованнейших офицеров своего времени, гр. Ланжерон отличался храбростью и выдающимся военным талантом. Он 40 лет провел на русской военной службе и за все время своей, полной интереса и военных доблестей, службы он вел весьма подробный журнал, "Journal des compagnes faites au service de la Russie, par le comte de Langeron"; начало этих записок относится к 1796 году. В 1824 и 1827 гг. он перечитал и дополнил их своими примечаниями; причем первоначальный текст сохранил в неприкосновенности. Ланжерон, желая придать своим запискам полную правдивость, писал их честно, с полной откровенностью и, конечно, с субъективной точки зрения, что особенно важно иметь в виду при чтении характеристики личностей. Хотя он и любил Россию, но к русским относился свысока, отдавая, однако же должное храбрости и выносливости нашему солдату. В своих честолюбивых стремлениях он не всегда верно и беспристрастно относился к подвигам других и его резкая и, часто, ядовитая критика порицает людей не всегда того достойных. Во всяком случае, записки гр. Ланжерона чрезвычайно интересны, а в историческом отношении представляют серьезный документ.

Насколько известно, он завещал свою объемистую рукопись библиотеке "Дома Инвалидов" в Париже, где они лежали 50 лет недоступными публике.

Помещая на страницах "Русской Старины" перевод части записок гр. Ланжерона, касающейся войны с Турцией 1806 -- 1812 гг., мы думаем, что дадим полную картину не только описания этой мало исследованной войны, но в характеристиках личностей и в рассказах бытовых читатели найдут описание эпохи того времени.

Е. К.

Примечание: Перевод записок гр. Ланжерона об Аустерлицком сражении 1805 г. напечатан в "Военном Сборнике" 1900 г. NoNo 8, 9, 10, 11 и 12. Перевод тех же записок о Березинской операции 1812 г. напечатан в "Изборнике Разведчика" за 1899 г. No XII. Первый перевод напечатан с некоторыми купюрами.

Перевод записок о войне 1805-1807 гг. печатается без сокращений. [433]

* * *

Кампания 1806 года.

Среди грома войн и гигантских сражений, разыгравшихся на Европейском театре, в течение 10 лет (Конца ХVIII и начала XIX столетий. -- Ред), возобновившаяся война России с Турцией быть может и не заслуживала бы внимания появиться в отдельном описании, но ввиду того интереса, который проявляют военные, изучающие свое дело, они найдут в настоящем описании несколько полезных наставлений.

Непростительные заблуждения и беспрестанно повторяющиеся ошибки всегда ведут к дурным результатам, но изучение их должно заставить избегать их, подобно тому, как благоразумная храбрость и таланты должны представлять образцы для последующих подражаний.

Некоторые операции наших генералов, в эту вторую семилетнюю войну, могут быть, в некотором роде также полезны для изучения, как и операции Фридриха II, в войну 1756 г. Изучение же географических подробностей свойства театра военных действий может быть полезно русским в случае новой распри с Оттоманской Портой.

Никогда еще война не велась так плохо и, между тем, ни разу не кончалась так неожиданно счастливо. Я сделал всю эту кампанию полностью, у меня были под командою весьма видные полководцы; я даже командовал в течение нескольких месяцев всею армией, но к счастью для меня, недолговременность этого командования избавила меня от тех ошибок, которые могли поставить меня в уровень как с моими предшественниками, так и преемниками.

Подробности этой войны мне хорошо известны. Я опишу их с полной правдивостью и откровенностью и не скрою тех заблуждений, ошибок и неустройств, которые служили препятствием к достижению цели и парализовали верный успех.

Ужас, внушенный французской республикой всей Европе, заставлял все державы, несколько раз, соединяться против нее, но все эти коалиции успеха не имели.

Ни один из государей и ни один из их министров не были на высоте обстоятельств и времени, настолько все государства были расстроены, раздроблены, потрясены и устрашены. [434]

Одна только Россия, отдаленная географически от места революции, оставалась тогда еще не втянутой в войну; и если под Аустерлицем ее армия была побеждена, тем не менее, ее территория не была затронута. Она даже воспользовалась этим общим расстройством, чтобы получить Корфу и часть берегов Иллирии и Далмации и заключить с Портою союзный и торговый договор, который был для нее весьма важен. Договор этот был заключен в 1798 году и возобновлен в 1805 г.

Ослепленные или напуганные турки, казалось, не рассчитали той опасности, которая представлялась им при утверждении русских на греческих островах. Они заметили только, что на завладение Корфу и Ионическими островами могли посмотреть как на похищение их территории и что это давало их естественным врагам большие преимущества для нападения на Грецию или же для возмущения ее в случае войны, которую они, рано или поздно, должны были предвидеть с Россией. Турки согласились пропускать корабли и войска через Дарданеллы и не ставить никаких препятствий к торговле на Черном море и, наконец, согласились заменять господарей Валахии и Молдавии не иначе как через каждые семь лет (В Италии видели турецкие войска в союзе с русскими и англичанами, для восстановления папы в его владениях, что было событием наименее удивительным в этой смешной и ужасной революционной выходке, которая тогда возмущала свет и меняла все интересы и все прежние отношения).

Господарями в то время были: в Молдавии Александр Мурузи, а в Валахии -- Константин Ипсиланти. Последний был сын старинного молдавского господаря (взятого австрийцами, в г. Яссах, в 1788 г., и, как пленника охраняемого в г. Брюне, в Моравии). Оба они принадлежали к русской партии, т. е. к той, которой Россия оказывала покровительство, способствовавшей поднятию их значения, что было единственным предметом их желаний и интриг.

Но на самом деле, все без исключения фанарские греки должны быть врагами России, которая поддерживает единственный источник их существования и гордости -- Молдавию и Валахию.

Мурузи обладал прекрасными качествами; это был единственный хороший администратор, появившийся в длинной серии мизерных князей, занятых всегда личными стремлениями к обогащению, но зачастую их успевали свергнуть или удалить раньше, чем они достигали своих целей.

Ипсиланти было 45 лет; умом он не отличался среди прочих греков, но также, подобно им, имел мало рассудительности [435] и последовательности в своих мышлениях; его чрезмерная гордость не соответствовала ни его средствам, ни его положению. Он задался мыслью сделаться королем Дакии или, по крайней мере, наследственным владетелем Валахии и Молдавии. Не надеясь достигнуть своих намерений без войны России с Турцией, он сделался главным действующим лицом в этой распре.

В конце 1805 г., после Аустерлицкого сражения, интриги Франции были очень успешны и, если ей не удалось заставить турок прервать связь с Россией, то все же она добилась ослабления влияния ее могущества.

Турки теперь нашли, что русские военные транспортные суда слишком часто проходят через Босфор. Кроме того, князья Молдавии и Валахии были сменены и, взамен прежних, были назначены Карл Калымаки и Александр Сутци, несмотря на то, что со времени назначения первых прошло не более трех лет.

Оба они принадлежали к антирусской партии, а Сутци был самый ужасный фанариот, безусловно преданный Франции.

Турки не имели никаких особых причин, чтобы сменить Мурузи, но для смены Ипсиланти их было слишком много. Поднявший восстание в Сербии, он, как подданный Турции, подлежал смертной казни, тем более что его интриги и честолюбивые замыслы были открыты. В свои грандиозные планы и надежды Ипсиланти (Ипсиланти умер в Киеве, в 1820 г. Его старший сын Александр, был генерал-майор русской службы, тот самый, который создал грандиозный по бессмысленности проект захвата Молдавии и Валахии презренной шайкой в несколько тысяч разбойников, бродяг и авантюристов. Как и следовало ожидать, он не имел успеха в своем предприятии, но, быть может, он был причиною восстания греков. Он долго содержался, как государственный изменник, в одной из крепостей (Богемии). Его участь никого не интересовала. Он был тверд при разрушении его планов и не имел ни одной черты, характеризующей партийного вождя) был вовлечен французским эмигрантом, который был его министром и первым советчиком. Это был маркиз Олер (Aulaire), знатного происхождения, высокого ума, один из выдающихся дипломатов того времени; человек честный, не интересант, но его бойкий ум, энтузиазм и пылкий характер вредили искренности его идей. Он ничего не видел и не делал иначе, как в порыве, в предубеждении или под влиянием минуты. Благонамеренный и безусловно преданный, он часто нам вредил в течение этой войны.

Князь Ипсиланти, будучи уверен, что Турция объявит нам [436] войну и что об этом следует предупредить, уверил русских (он действительно отправил в Румелию нескольких лиц, которые узнали, что против княжеств решено действовать как против мятежников1), что все турецкие крепости совершенно не подготовлены к обороне и не имеют гарнизонов (Приготовления к войне еще не было. Известно, что турки всегда начинали войну с того, что вводили в крепости сильные гарнизоны и снабжали их значительным запасом продовольствия. Наш военный министр должен был это знать и без сообщения Ипсиланти, но в то время он не был так наблюдателен) (что в действительности так и было). Он уверял, что в одну кампанию можно завладеть всеми княжествами, лежащими по левому берегу Дуная (что в самом деле было вполне возможно), что турки, не имея ни денег, ни значительных сил, не могут справиться даже с разбойничьими шайками, опустошающими Болгарию, и конечно не могли бы оказывать и нам серьезного сопротивления (однако же они и не могли желать объявления войны) и что после покорения трех провинций: Бессарабии, Молдавии и Валахии, подав руку помощи сербам и соединившись с ними в наших Иллирийских владениях, мы можем захватить всю Европейскую Турцию.

Этот проект, возможно, было бы исполнить, но при других обстоятельствах; теперь же воспользоваться им было бы не своевременно. Как только этот проект стал известен, он восстановил против России (без помощи которой Ипсиланти не мог ни на что надеяться) всех греков Фанары и даже зависящие от них племена. Мурузи и другие, которые теперь потеряли надежду на приобретение власти, теряли также, что было еще хуже для них, возможность грабить провинции, отныне ставшие добычей лишь одной фамилии. Если бы, в то время, русским посланником в Константинополе был человек более энергичный, чем г-н Италинский. то несомненно, что войны бы не было, и турки не подали бы повода к ее объявлению.

Италинский был малоросс; в 1805 г. ему было уже за шестьдесят лет. Высокого роста и представительной наружности, он был человек преданный своему делу, честный и хороший исполнитель приказаний свыше. Занимал видное положение в обществе, он хорошо поставил свой дом; но это не был государственный человек, он не готовился к дипломатической карьере. Сначала он был лекарем при русском посольстве в Неаполе, там же был назначен секретарем посольства и состарился бы в маленьком чине, если бы не милость императора Павла, который, не зная [437] Италинского, быстро его повысил и, как всегда доходящий до крайностей, как в немилостях, так и в фаворе, назначил его сначала камергером, а потом и посланником в Неаполь, а потом в Константинополь.

Италинский был человек ученый. Целые дни просиживал он у себя дома, изучая восточные языки. Редко покидая свой дом, он мало виделся с людьми, что очень неудобно для посланника, который должен быть популярен и хорошо изучить страну и общество, в котором вращается; правда, что для Константинополя это представляет менее неудобств, чем где бы то ни было, но все же это вредило как делам, так и положению, которое Россия должна была занимать в Оттоманской Порте.

Секретарем его был Бобров, личность вполне безцветная, пользовавшаяся довольно сомнительной репутацией.

Первым драгоманом русской миссии состоял Иосиф Фонтон (прежде он служил в французской миссии) (Род Фонтонов -- французский, более столетия просуществовавший в Константинополе. Во время революции 1789 г. они, как убежденные роялисты, покинули французскую службу). О нем и об одном из его племянников, Антоне Фонтон, я расскажу более подробно, когда буду говорить о Ясском конгрессе. Эти два драгомана были в состоянии руководить Италинским и имели на него большое влияние, но они не могли внушить ему нужной энергии и деятельности; да и вообще редкий подчиненный может руководить действиями своего начальника, как бы ни был искусен. К несчастию, другой племянник Иосифа Фонтона, Петр Фонтон, имел более влияния, чем его дядя и двоюродный брат. Влияние это было вредное. Петр Фонтон слыл за человека безнравственного и корыстолюбивого; он приобрел громадное состояние весьма сомнительным путем. Его обвиняли в том, что он нечестно распоряжался заведываемым им имуществом старого князя Ипсиланти, но об этом будет сказано ниже.

Хотя турецкое министерство и было сильно поколеблено интригами Франции, но все же оно было настолько далеко от желания войны, что когда Италинский объявил, что он, вместе с своим посольством, покинет Константинополь, если Порта не даст тотчас же удовлетворения по всем, приписываемым ей беззакониям, турецкие министры, говорю я, были сильно испуганы и не только соглашались на все требования России, но и выказали при этом малодушие, слабость и послушание -- качества очень редкие у турок, по отношению к русскому послу. Согласившись на все, министры еще спрашивали: будет ли довольна Россия? [438]

Получив все, что требовал Италинский (Двор приказал оставить Иосифа Фонтона, как уполномоченного, но чтобы придать больше значения своему заявлению, Италинский, по совету Фонтана, умолчал об этом), не сомневался более, что дружба и согласие между двумя империями будут возобновлены. Каково же было его удивление, когда, в конце ноября 1806 года, Рейс-Эфенди, министр иностранных дел, ночью послал разыскать Иосифа Фонтона и объявил ему, что русские войска, без объявления войны, вошли в пределы Бессарабии и Молдавии и уже заняли несколько крепостей. Министр спрашивал Фонтона о причине этого внезапного вторжения, но Фонтон настолько был поражен, что ничего не ответил, да и не мог ничего ответить. Турецкий министр по его удивлению мог понять, что он ничего не знал о действиях русских войск и не мог их предвидеть.

Случилось так, что курьер Италинского, который вез в Петербург депеши о согласии турок на условия России, еще не успел прибыть к месту назначения, как другой курьер привез из Петербурга приказания войскам о выступлении в поход. Вместе с тем, оттуда же были посланы инструкции в Константинополь, чтобы наше посольство покинуло столицу оттоманов, если турки откажутся исполнить наши требования. Италинский не мог себе представить, что его ответа не будут дожидаться.

На этот раз, справедливость, право, законность, все были на стороне турок. Фонтон уже ничего не мог предпринять и ожидал своего ареста. Это был варварский обычай турок -- подвергать заключению послов тех держав, с которыми Турция была в войне. Но Селим III был человек более гуманный и цивилизованный, чем все его предшественники, и министерство его было составлено из людей честных и деликатных. Рейс-Эфенди был человек честный, образованный, тонкого ума, культурный и прекрасно сознававший интересы своего министерства; он симпатизировал России и был врагом Франции.

Рейс-Эфенди объявил Фонтону, что хотя действия России и не заслуживают, чтобы турки слишком церемонились с русскими министрами, но что султан, дабы доказать самому Италийскому и лицам его посольства свое милостивое расположение и свою уверенность в том, что они были ни при чем во всем происходящем, позволяет им удалиться, куда угодно и каким угодно способом: морем или сухопутно.

Спустя трое суток, Италинский и все русское посольство выехали из Константинополя на кораблях английского флота на [439] остров Мальту, а оттуда, через Италию и Германию, они прибыли в Петербург.

Русское министерство, желая войны с Турцией, так было убеждено, что Порта не удовлетворит предложений, сделанных Россией, что начало неприязненные действия, как мы видели, раньше прибытия курьера от Италинского. Но и полученные депеши нашего посла не изменили планов Петербургского кабинета, который, по обстоятельствам того времени, не мог положиться ни на политику, ни на правдивость Турции (При других обстоятельствах, эта война, хотя и вынужденная, была необходима России. Она оставила туркам крепости: Килию, Измаил, Аккерман, Бендеры и Хотин, но дала возможности обладать Бессарабией между Дунаем, Прутом и Днестром. Эта провинция была населена татарами, которые могли бы легко выставить 30.000 конницы и неожиданным быстрым набегом разрушить Одессу и опустошить страну, которую хотели культивировать. Аккерман находится от Одессы только в 40 верстах, а Бендеры в 100. Эти крепости и кордоны линейных казаков не могли бы удержать набега татар; надо было там держать целую армию с большим количеством конницы и притом расположенную лагерем, что зимою было положительно не возможно. Вероятно, татары выбрали бы это время года для своего набега и тогда, по замерзшим Днестру и лиману Аккермана, они могли бы броситься на Одессу в 4 или 5 часов времени. Без Бессарабии Одесса никогда не достигла бы своего благосостояния и развития, а при иных обстоятельствах, она могла бы перестать существовать). Надо сознаться, что война была предпринята довольно легкомысленно.

В 1805 году Наполеон раздавил Австрию; в 1806 г. он уничтожил Пруссию в шесть недель и теперь он шел против России. Силы его были гораздо значительнее тех, которые мы могли ему противопоставить, и нам, конечно, не следовало разделять свои силы на два театра войны и искать новых врагов.

Прибывшие в Молдавию с Михельсоном 50 тысяч человек не только уравняли бы нашу армию в Пруссии, бывшую под начальством Беннигсена, но и дали бы значительный перевес в нашу пользу. С такими значительными силами Беннигсен мог бы долго и со славою бороться с Наполеоном.

Видимо турки были далеки от мысли объявлять нам войну. В их интересах было как можно более затянуть ход событий, чтобы к тому времени, как Наполеон своими быстрыми движениями окончит войну на одном театре, турецкая армия могла быть собрана вполне готовою к войне. Все это прекрасно понимали и были уверены, что турки не станут передвигать своей армии [440] зимой, и войска их могли появиться на Дунае не ранее, как в июне следующего 1807 года.

Итак, мы имели 7 месяцев, чтобы приготовиться к встрече с турками. В продолжение этих 7 месяцев можно было все, находящиеся в нашем распоряжении, силы направить на Вислу, а весною небольшую часть войск передвинуть на Днепр, куда перешла бы и сильная наша армия после счастливой войны с французами, даже и в том случае, если бы заключенный мир не был бы для нас удачным.

Все эти расчеты были чрезвычайно просты и понятны, однако же Будберг, наш министр иностранных дел, не мог понять их.

Будберг был уроженец Ливонии и состоял воспитателем великих князей. Это был человек гордый, тщеславный, заносчивый и жестокий; не обладающий дипломатическими талантами, но не глупый, он хотел, как он сам говорил, иметь готовый план, чтобы в случае неожиданного оборота в ходе войны, предложить его Наполеону. После обещаний Ипсиланти, он не сомневался, что мы сделаемся полными хозяевами Дуная через каких-нибудь 2 -- 3 месяца. Это и могло бы случиться, если бы не ошибки генерала Мейндорфа и трусость генерала Милорадовича.

Казалось бы, что надежда на это не должна умалять тех опасений, которые невольно возникли бы в случае несчастного окончания нашей войны с Францией. Можно было предвидеть, что через год вся турецкая армия обрушится на нас и мы будем вынуждены притягивать к Молдавии новые войска, которые нам были бы крайне полезны в другом месте (Будберг говорил, что, начиная войну с турками в то время, когда нам грозила более серьезная война с Наполеоном, нам надо было показать, что мы не страшимся этого. Это было чувство гордости, но расчет оказался не верным. Наполеон торжествовал победу над австрийскими, прусскими и нашими войсками! Ни отвага солдат, ни все средства, употребленные нами, не давали нам права относиться с презрением к такому опасному сопернику. Наши генералы еще не были тем, чем они оказались впоследствии, и если бы Провидение (что русские называют Богом) не дало им Беннигсена -- первого генерала, который сумел сопротивляться Наполеону, надолго задержать его и выказать себя достойным сражаться с ним, -- то война была бы еще гибельнее для нас. Из всех генералов, командовавших русской армией в царствование императора Александра, Бениигсен был единственным, достойным маршальского жезла (Позднее его заслужил Барклай, но никто иной. 1827 г). Но он его не имел. Это результат тяжелых обстоятельств, о которых я не должен здесь упоминать. Если это имело какие-либо основания, то доказывало несправедливость и неблагодарность, к счастью, подобного генерала).

Не я один был того мнения, что русское правительство действовало неполитично и даже несправедливо при тех обстоятельствах, в которых мы тогда находились относительно турок, особенно начав войну, не объявивши ее. Это темное пятно на памяти о великом и уважаемом императоре. [441]

Тогда Александр не придавал значения правосудию и не выказывал резко свои таланты, которых имел очень много. Он был очень умен и всегда поступал лучше своих министров, которых имел ошибку чересчур много слушать.

Генерал Михельсон тогда командовал на Волыни и в Подолии пятью дивизиями, из которых три недавно вернулись из Аустерлицкой кампании.

По полученному приказанию, он должен был отправить: две дивизии в Пруссию, одну послать взять Хотин и, затем, ее также направить в Пруссию, а с остальными двумя двинуться в Молдавию.

С ним должны были соединиться несколько казачьих полков, пришедших с Дона, и часть дивизии генерал-лейтенанта герцога де-Ришелье, губернатора Одессы, Херсонской и Екатеринославской губерний и Крыма.

Генерал Михельсон выступил в Молдавию в 1806 году с армией следующего состава:

11-я дивизия. Начальник дивизии генерал-лейтенант Милорадович.

Гренадерские полки:

Сибирский (3 батальона) генерал-майор

Бахметьев. Малороссийский (3 батальона) ген.-майор Герард.

Пехотные:

Апшеронский (3 бат) полковник Рейхель.

Нашебургский (3 бат) ген.-майор Ермолов.

Олонецкий (3 бат) ген.-майор Мичурин.

Одесский (3 бат) ген.-майор Ушаков.

11-й егерский (3 бат) ген.-майор Балла.

Драгунские:

Кинбурнский (5 эскадр) ген.-майор князь Владимир Долгоруков.

Северский (5 эскадр,) полковник Денисьев.

Гусарский Белорусский (10 эскадр) ген.-майор Кутузов. [442]

12-я дивизия. Начальник дивизии генерал-лейтенант граф Сергей Каменский.

Полки:

Фанагорийский гренадерский (3 бат) полковн. Гельфрейх.

Пехотные:

Орловский (3 бат) ген.-майор Палицын.

Новоингерманландский (3 бат) полковн. Цвиленьев,

Нарвский (3 бат) ген.-майор Ротт.

Новгородский (3 бат) ген.-майор Репнинский.

Смоленский (3 бат) ген.-майор Колюбакин.

Драгунские:

Стародубовский (5 эскадр) ген.-майор Нинов.

Тверской (5 эскадр) полковн. Бердасов.

Уланский Чугуевский (5 эскадр) ген.-майор Бедряга.

13-я дивизия была под начальством герцога де-Ришелье, но все полки, шедшие в Молдавию, находились под командою генерал-лейтенанта графа Ланжерона.

Пехотные полки:

Нижегородский (3 бат) ген.-майор Хитрово.

Ладожский (2 бат) майор Савин.

Бутырский (2 бат) полковник Стенье.

Егерские полки:

Алексопольский (3 бат) ген.-майор Ловейко.

Полтавский (1 бат) полковн. Золотницкий.

Переяславские драгуны (5 эскадр) ген.-майор Засс.

Кирасиры Его Величества (5 эскадр) ген.-майор Ласкин.

4 роты артиллерии (12-фунтовыя пушки):

Полковника Мертенса -- 12 орудий

Полковника Веселитского -- 12 орудий

Гвард. майора Рестье -- 12 орудий

Капитану Францевича -- 12 орудий

2 роты конной артиллерии:

Майора Тока -- 12 орудий

Донских -- 12 орудий

Полковых пушек -- 102 орудий

Казачьих полков:

Грекова 8-го, Власова, Янова, Мелентьева, Чернушкина (a после него Астахова), Бугский казачий;

затем: Исаева 1-го, Исаева 2-го и Мартынова.

Итого: 57 батальонов, 50 эскадронов, 11 казачьих полков и 174 пушки.

Это была армия в 50.000 человек прекрасных войск.

Теперь я должен дать некоторое понятие о генералах этой армии и о их качествах.

Михельсон доказывал, что если долго живешь, при хорошем здоровье, то можно достигнуть всего. Ему было 70 лет, и в эти преклонные годы он сохранил приятную внешность. Безусловно, что ни ум, ни рождение, ни таланты его, a тем более характер [443] не готовили его командовать армией. Это был ливонец, из незнатной фамилии, неширокого ума, ничего не понимавший ни в политике, ни в администрации несмотря на то, что он долгое время был генерал-губернатором. Он очень хорошо понимал военные операции на карте и даже в поле, когда ему их указывали, но самостоятельно он не был в состоянии составить плана кампании (В продолжение его командования молдавской армией всеми операциями распоряжался инженер ген.-м. Гартунг и подполковник главного штаба Толл).

Казалось, что он был обречен состариться в субалтернских чинах, но счастливый случай вывел его из неизвестности. Он имел счастье поймать и взять знаменитого Пугачева, бунт которого мог бы сделаться для России очень опасным, если бы его вовремя не потушили.

Эта важная услуга дала Михельсону чин генерал-майора, императрица пожаловала ему ленту св. Александра Невского, затем он был майором конной гвардии и генерал-лейтенантом. Он участвовал в Шведской войне и потерпел неудачу под С.-Михелем. После войны он был назначен губернатором в Белоруссию. В 1805 г. его сделали главным начальником над всеми армиями России, как старейшего из генерал-аншефов.

Сражения под Ульмом и Аустерлицем быстро окончили эту войну, и Михельсон не успел вступить в фактическое командование армией. Генерал Кутузов, командовавший первой армией, перешедшей границу, начал эту войну, и государь, не желая подчинять его Михельсону, отослал последнего в Россию, дав ему в утешение ленту св. Андрея Первозванного.

В 1806 году Михельсон, как мы уже говорили, получил командование армией, назначенной действовать против турок. Император сначала хотел поручить ее генералу Беннигсену (Государь поручил Беннигсену составить план войны против турок Он показывал мне его в Межибужье, и я с изумлением увидал, что мы затеваем новую войну, несмотря на грозившую нам войну с Францией), но, затем, назначил его командовать войсками против Наполеона, что было гораздо лучше.

Хотя поклонники Михельсона и уверяли, что у него очень доброе сердце, но характер его был настолько вспыльчивый и последствия этих вспышек были так жестоки, что невозможно было считать кротким того человека, который из-за малейшего предлога, а часто даже не имея такового, казнил несчастных, над [444] которыми простиралась его власть; за всю его жизнь таких казней можно насчитать до двадцати.

За месяц до вступления в Молдавию, его чрезмерное самолюбие заставило его думать (и он это всем говорил), что он был единственный генерал, которого страшился Бонапарт, и что тот, желая его отравить, избрал для этой цели его злополучного денщика, бывшего предметом ежедневных вспышек Михельсона и в конце концов повесившегося. Иной раз бешенство Михельсона было просто смешно; если какое-нибудь блюдо было нехорошо приготовлено, он вскакивал из-за стола, мчался на кухню, оставляя в недоумении своих гостей, опрокидывал кушанье на голову повару, бросал несчастного в реку и грозил его утопить, если свидетели этой ужасной выходки не вымаливали у него прощения. Однажды выдели, как перед Измаилом он приказал посадить комиссариатского чиновника в мортиру и приготовился уже приложить зажженный фитиль.

Если ничто не нарушало его покой, он был вежлив и кроток в обществе, но как только начинался приступ его бешенства, он выкидывал какую-нибудь курьезную или ужасную сцену (Этот самый Михельсон, такой горячий и жестокий со своими подчиненными и с теми, кого нечего бояться, трепетал перед лицом, игравшим роль при дворе или пользовавшимся милостью императора. Этот недостаток часто встречается у русских стариков, привыкших трепетать перед Орловыми и Потемкиными). Михельсон имел большое состояние; злые языки подозревали, что оно было приобретено незаконно, когда он был мафором конной гвардии и генерал-губернатором; но эти подозрения, быть может, и не основательны, чему я склонен верить, так как во время его командования Молдавской армией он выказал себя честным и неинтересаном. Михельсон был очень храбр, но храбрость его была храбростью партизана, а не генерала; с первого выстрела из пистолета он терял голову и несся в середину неприятеля.

Барон Мейндорф, ливонец, старинной почтенной фамилии; ему было около 60 лет; он прекрасно знал военную службу и считался самым искусным в маневрах. Но, как из ученика учебных плацов мирного времени, из него не могло выйти военного офицера. Мейндорф хотя и был деятельным, храбрым и образованным, но как генерал -- был средних дарований, у него не было твердости; малейший заход противника в тыл или неожиданное изменение в его планах заставляли его до такой степени [445] терять голову, что он делался неспособным отдавать приказания. Что касается его характера, то трудно найти более безнравственного, чем он; жажда добывать деньги самыми недостойными средствами была целью его помыслов и действий. Мало деликатный, игрок, он приобрел игрою большое состояние, которое бесконечно увеличивал всякими средствами.

Генералу Ротгофу было не более 30 лет. Он был воспитанник императора Павла в Гатчине, один из тех, которых мы называли гатчинцами (Надо объяснить это насмешливое прозвище, которое должно быть загадкой для всех тех, кто не был в то время в России или не существовал еще в конце царствования Екатерины II. Известно, что эта государыня, не любившая своего сына Павла, совершенно удалила его от всех дел и даже имела в виду устранить его от трона. Павел, никогда не имевший энергии и силы, чтобы овладеть принадлежавшей ему короной, был почти сослан в Гатчину, в дачную местность, в 40 верстах от Петербурга, где ему оставили для потехи и для удовлетворения его мании -- подражать пруссакам, и ради его исключительной любви к парадам, 5 или 6 несчастных морских батальонов, которые он истязал много лет и которые были жертвами его сумасбродства. Эти батальоны, одетые по прусскому образцу (т. е. как прусская армия в начале царствования Фридриха II), сделались предметом общих насмешек и хохота. Экзерцируясь по несколько часов в день и парадируя в остальные часы дня, они не имели ни праздников, ни отдыха, ни утешения. Офицеры, часто битые палкой и получавшие пощечины от Павла, десятками, ежедневно, сидевшие под арестом, ничего не знали кроме карцера и караульной. Они не имели других утешений, как напиться в небольшие интервалы их мучений, и все пользовались в полной мере этим единственным средством увеселения. Они были так презираемы в армии, что офицеры других полков не хотели их считать себе равными и не говорили с ними, но вскоре они увидели их своими инспекторами, начальниками бригад и дивизии.

Несчастные солдаты этих батальонов не были свободны и должны были служить и страдать, но офицеры, в конце царствования Екатерины II, пользовавшиеся неограниченной свободой и менявшие полки по желанию, всячески старались избавиться от такой тяжелой и в то же время курьезной службы. Там никто не хотел оставаться кроме самых жалких, завязших в долгах, пьяниц или изгнанных из всех полков и принужденных из-за нужды, стыда и бедности, добывать себе тяжелый кусок хлеба и пристанище в этом кабаке.

Когда Павел вступил на престол, он перевел всех своих офицеров и солдат в гвардию. Вскоре суровость и сумасбродство Павловских экзерциций разогнали большую часть прежних гвардейских офицеров, и гатчинцы, несколько времени спустя, стали назначаться в чины полковников и генералов. Таким образом, наша армия наводнилась этими выскочками, которые заставляли за себя краснеть. У русских, название "Гатчинец" употреблялось как бранное слово. Между тем, среди этих генералов было три уважаемых личности и хорошие военные люди, которые составляли исключение). Сын ливонского рабочего, он в 6 или 7 лет службы из младшего офицера возвысился до генерал-лейтенанта. Его молодость прошла очень бурно; излишество вина, употребляемого им, и дебоши уронили его в глазах общества и императора Александра, который никогда не хотел давать ему дивизии и вообще назначения, соответствующие его чину. Но, женившись, Ротгоф, своею примерною жизнью, загладил ошибки молодости.

Это был честный человек, очень прямодушный, очень храбрый, мягкий, скромный, прекрасно знавший детали службы, сильный в линейных ученьях и способный даже командовать отрядом.

Характеристика генерала Мирадовича изложена в записках 1805 г.

Засс был ливонец, лет 60-ти. Это был очень умный и любезный человек. На войне он был хладнокровен, храбр, [446] удивительно деятелен, смел в предприятиях и тверд в исполнении их. Он всегда распознавал хитрости своих врагов и умело действовал против них. Его изворотливый ум постоянно изобретал новые средства и соображения. Безусловно, он был один из лучших генералов нашей армии. Досадно было, что столько хороших качеств помрачались одним недостаком -- безнравственностью, которая возмущала всех. Ничто не было священно для него самого, и сам Мейндорф мог бы брать уроки у него.

Когда я описывал портрет фельдмаршала Каменского, я не даль портрета сына его, графа Сертя, который, к несчастью для него и других, походил на отца только лицом и, лишь отчасти, характером. Но фельдмаршал, говорят, был очень храбр, тогда как в войне 1806 года против турок граф Сергей этого качества не обнаружил, однако же в войне с Польшей, в сражении при Мациовицах, он выказал много отваги, командуя батальоном егерей; также и в Аустерлицком сражении, по реляции, он держал себя с твердостью.

Князь Петр Долгорукий, генерал-адъютант и один из любимцев императора, был назначен, на некоторое время, в армию Михельсона, относившегося к нему с доверием, равняющемуся страху, внушаемому ему Долгоруковым. Он был еще молод, имея не более 28 лет. (См. характеристику князя Долгорукова в записках моих 1805 г). Он недолго оставался в [447] нашей армии и вернулся в Петербург, чтобы прикомандироваться к армии Беннигсена. Вскоре по приезде он умер, и смерть его была величайшим счастием для России.

Князь Василий Долгоруков, старший брат князя Петра, не обладал ни его умом, ни его честолюбием.

Дежурным генералом (Дежурный генерал -- осведомленный во всех подробностях войны; это первое место около главнокомандующего. Надо иметь много твердости и честности, чтобы его хорошо выполнять) Михельсон назначил генерал-майора Цицерова. Все были очень удивлены этим выбором, так как Цициров ничего не представлял из себя, чтобы объяснить этот выбор (Цициров был один из трех гвардейских офицеров, известных своим бегством, в 1789 г., в морском сражении при Роченсальме. (См. их историю в записках моих о сражении 1790 г., часть 1-я)).

Наша армия заключала в себе нескольких весьма интеллигентных генералов, из коих генерал Жерар был офицером главного штаба. Очень храбрый, очень образованный и хорошо знающий свое дело, он мог делать прекрасные распоряжения на местности, но он не имел привычки двигать войска, что и привело его, однажды, во время дела, в большое смущение. Он умер в конце 1807 г. и для армии это была большая потеря.

Генерал Войнов, племянник Михельсона, сын турка, взятого в плен на войне 1736 г., обладал многими качествами, достойными уважения. Высоконравственный, любезный, обязательный, он был отличным товарищем, лучше которого не надо было и желать. Его мужественность доходила до безрассудства; и племянника можно было упрекнуть в том же, в чем и его дядю -- что он часто проявлял свои способности более в качестве партизана, нежели генерала. Его всегда можно было видеть впереди всех казаков, а это не было его местом.

Генерал-майор Павел Кутузов был достойный симпатии, как за свою блестящую отвагу, так и за свои уважаемые, милые качества.

Уланиус был финн, ему было 50 лет. Это был действительно военный человек, самый образованный и интеллигентный человек в армии. Если бы его происхождение и судьба могли способствовать производству его в высшие чины, то он мог бы быть главнокомандующим. В 1808 г., как жертва климата Валахии, он умер. Потеря его сильно чувствовалась в армии. [448]

Генерал Балла был геройски отважен, и это было его единственным качеством. Ему нельзя было поручить и небольшого отряда.

Ермолов -- храбрый, честный человек, обладавший практическим умом и справедливостью, но довольно апатичный и малодеятельный, не был в состоянии командовать отдельным корпусом.

Несмотря на то, что генерал Сергей Репнинский был очень умен и в одном деле выказал свои способности с весьма хорошей стороны, он не имел ни достаточной энергии, ни военных знаний, чтобы ему могли дать отдельный отряд. Несколько других генералов отличались качествами диаметрально противоположными тем, которых мы в праве требовать от человека, носящего военный мундир. Колюбакин, Цалицын, Ловейко (гатчинец) и Михаил Хитрово -- были самые невозможные трусы в Европе; в особенности последний, с большими претензиями, был невыносим на службе. Все эти господа не должны были быть в армии, и я не могу постичь, как они оставались в такой, известной своею отвагою, армии, как русская. По-видимому, там были черезчур снисходительны к подобным слабостям.

Михельсон, получив приказание вступить в Молдавию, собрал войска в начале ноября и в этом же месяце перешел Днестр по четырем мостам. К неделикатности ( -- иначе нельзя этого назвать) вступления в страну союзников неприятелем, без объявления и даже без предлога войны, присоединили новую, приказав обмануть начальников турецких крепостей, просто попросив у них пропуска, идти в Далмацию (Надо было быть настолько несведущими в географии и апатичными, каковыми были турки, чтобы дать себя обмануть подобным предлогом; ведь можно было пройти и через Хотин, чтобы попасть в Далмацию, но уж конечно Бенцеры, Аккерман, Килия -- не были дорогой туда! И какой начальник крепости, кроме турка, согласится отдать ее без особого приказа от своего повелителя (Пруссаки в 1806 г. (примечание 1827 г)). Предписано было взять все эти города, но только самым дружелюбным образом, а никак не иначе. Это стало новым словом в военном лексиконе.

Е. Каменский.

(Продолжение следует).

Текст воспроизведен по изданию: Записки графа Ланжерона. Война с Турцией 1806-1812 гг. // Русская старина, No 5. 1907.

* * *

ЗАПИСКИ ГРАФА ЛАНЖЕРОНА.
Война с Турцией 1806-1812 г.г.
(См. "Рyccкая Старина", 1907 г. май)

Перевод с французской рукописи, под редакцией Е. Каменского.

Если бы большинство не рассчитывало, в сущности, на трусость и глупость пашей, то мы мало имели шансов на разгром неприятеля; и мы увидим, что генерал Милорадович, начавший дело, так как не мог поступить иначе, имел из-за этого несколько неприятностей. Это был из ряда выходящий случай вести войну!

Генерал-лейтенант Эссен 1-й, генерал-губернатор Подолии и Волыни и начальник 10-й дивизии, имел свою резиденцию, Каменец-Подольск, в 207 верстах от турецкой крепости Хотин. Эта крепость, расположенная на правом берегу Днестра, выстроенная на скале, очень высоко возвышавшейся над рекою и деревней, была очень сильна и почти неприступна; она имела очень мало сооружений и улучшение ее в этом отношении сделало бы ее еще более сильной (В Хотине много работ поручено произвести инженеру Гартунгу, но он не высоко стоял в критике требуемых знаний (примечание 1827 г)).

Хотин был покинут турками в 1769 г. и занят князем Голицыным, который, перед тем, чтобы воспользоваться таким непостижимым оставлением крепости, должен был выдержать против всей их армии, на левом берегу Днестра, несколько упорных сражений и принужден был отступать с большими потерями. В 1788 г. Хотин был осажден герцогом Кобургским и графом Иваном Салтыковым. Осада была долгая и город должен был сдаться на капитуляцию. [578]

14 -- 26 ноября, генерал Эссен очень спокойно перешел Днестр и, к великому удивлению турок, обошел крепость с обеих сторон. Их удивление увеличилось еще более, когда они увидели, что город окружили и требовали сдачи его.

Ингурли-Мехмет-паша, командовавший этой крепостью, имел очень мало войск, но жители крепостей у турок все вооружены и, составляя ее гарнизон, могли защищать город, тем более, что Эссен не имел ни приказа, ни средств, взять его силою. Он обманул пашу, послав к нему переводчика Фогеля и приказав передать, что он хочет войти в Хотин и пробыть там несколько дней. Паша мог бы ответить, что можно обойти вокруг крепости, но не сообразил этого. Он дал себя уговорить и открыл нам ворота. После двухдневных переговоров Эссен вошел в город, поставил там гарнизон и ввел порядок и дисциплину, которые, казалось, удовлетворили жителей.

Некоторое время спустя, Эссен, получивший за этот подвиг орден Владимира 2-й ст., был вызван с своей дивизией в Польшу, против французов, а в Хотине оставил два батальона Украинского и Пензенского полков.

22-го ноября генерал Мейндорф с полками: Малороссийским гренадерским, Нашебургским, Новгородским и Нарвским мушкатерскими, 11-м Егерским, Стародубовским и Северским драгунскими, тремя казачьими полками и артиллерией, перешел Днестр у Дубоссар по понтонным мостам и двинулся на Бендеры так быстро, что турки не успели опомниться. 24 ноября он появился перед городом в то самое время, как один молдаванин Катаржи, служивший России с последней войны, старался убедить пашу сдать город.

В это время Мейндорф построил свои войска в длинные колонны и заставил их ходить перед крепостью взад и вперед, то в киверах, то в фуражках, то в парадной форме, то в шинелях, чем старался, перед глазами турок, усилить впечатление о числительности своих войск и заставить их думать, что у него под начальством сильная армия. Мейндорф аплодировал себе за этот стратегический маневр (bedit shtratacheme), который ему удался, и город сдался.

Гассану-паше, коменданту Бендер, было за 80 лет, и он не сомневался, что его обманывают.

Бендеры расположены, как и Хотин, на правом берегу Днестра; окружающие его, довольно правильно, валы облицованы камнем и сделаны по новейшему способу, но они не имеют ни прикрытого пути, ни откосов, а иные куртины были так непомерно [579] велики, что даже с бастионов нельзя было производить перекрестного огня.

С другой стороны Днестра, на русской территории, в городе, имеется командующая высота, поставленная на которой одна батарея в 100 или 120 туазов могла бы сокрушить турецкий город, a тем более дом самого паши и его внутренние апартаменты.

Мейндорф вызвал из Одессы генерала Хитрово с Нижегородским полком и несколькими пушками и поставил его на этой возвышенности; но так как дело обошлось без его помощи, то его отправили к герцогу де-Ришелье.

В 1770 г. Бендеры были взяты русскими войсками, под командою графа Панина, приступом; осада была долгая и трудная.

В 1789 г. князь Потемкин взял Бендеры, не осаждая их. Он появился перед городом и напугал турецкого пашу, сломив ударом кулака стол; город сдался.

Герцог Ришелье велел построить мост у деревни Майок, в 35 верстах от Одессы, и 28-го ноября перешел Днестр с двумя батальонами Бутырского полка, тремя Алексопольского и двумя полками казаков. Он оставил на мосту Нижегородский полк, возвратился к Бендерам и пошел на Паланку. Прежде это была турецкая крепость -- громадный квадратный редут, расположенный на возвышенности. Крепость была видна от дер. Майока и казалась более грозной, чем была в действительности.

Первоначально предполагали писать диспозицию для атаки крепости, но там никого не нашли.

29-го ноября герцог Ришелье, с пол-дороги на Акерман, послал инженерного офицера Фестера и князя Кантакузена -- атамана Бугских казаков, потребовать сдачи города, а 30-го ноября герцог подвинулся еще на 10 верст, но тут полковник Фестер встретил его с докладом, что его ждут в крепости с большим нетерпением (Из моих записок об Аустерлицком сражении видно, что благодаря клевете гр. Буксгевдена, я попал в немилость после войны 1805 г.; я не получил дивизии в будучи свободным, я поехал в Одессу, где рассчитывал определиться к герцогу Ришелье, моему другу. Несмотря на то, что генерал Веннигсен предупреждал меня в Тульчине, я никак не ожидал войны против Наполеона и уже сделал несколько попыток быть полезным; но вместо того, чтобы быть посланным туда, я получил в Одессе приказ от императора, чтобы поступить в армию Михельсона, которому также послано приказание о принятии меня в его армию. Приказ этот был получен за 2 дня до Акерманской экспедиции, и потому я сопровождал Ришелье). [580]

Мы вошли в город в 11 ч. утра, в полном параде. Паша Таир, арнаут, магометанин, человек лет 40, казалось, был в восторге от встречи с нами (Невежество и апатия турок подтверждаются, если знать, что Таир-паша не имел ни малейшего понятия об Одессе, тогда как в течение 10 лет жил в городе, расположенном всего в 35 верстах от резиденции герцога Ришелье. Он так мало знал о наших нравах, что когда у знал, что я женат и не имею детей, то предложил мне продать ему мою жену и купить одну из его жен, чтобы иметь потомство. Он говорил совершенно серьезно. Случай этот курьезен, но вот другой, ужасный! Ночью прибегает ко мне один из его слуг, грек, бросается в ноги и умоляет спасти жизнь одной из жен паши, которая ему разонравилась и которую он велел зашить в мешок и бросить в Днестр, я побежал разбудить Ришелье, который поспешно дал мне инструкции, но... было уже поздно. Вот каковы турки!

В Акермане мы встретили старого турка, которому было 104 года авали его Мустафа-Кондур-Оглы. Он был взят в 1733 г. под Очаковом фельдмаршалом Минихом и был отослан в Петербург, откуда кн. Голицын возил его в Париж, Вену и проч. Он говорил немного по-русски, немного по-французски. После мира он вернулся в Акерман и жил в маленькой хижине, откуда его выгоняли во время войн 1769 и 1788 г.г. Вернувшись, он не поинтересовался посмотреть Одессу. Он расспрашивал нас о своих старых знакомых, лет 50 уже не существовавших, между прочим, о фельдмаршале Кейте, убитом в. 1758 г. в сражении при Дюнкирхине).

Ришелье сделал ему визит; он отдал его час спустя. Пили кофе, много курили. Комендантом города Ришелье назначил одного майора и одного плац-адъютанта. Им велели выставить наши посты и в 2 часа все было кончено.

Акерман расположен в 25 верстах от моря и от устья Днестра, на правом берегу лимана, в 7-8 верстах от самого широкого места, против которого протекает Днестр. Против Акермана, на левой стороне реки, и в 35 верстах от Одессы, русские построили, после мира, в 1791 г., крепость Овидиополь (город -- Овидия).

Эта крепость угрожала Акерману, как Тирасполь Бендерам; но ни та, ни другая, не могли принести пользы, чтобы удержать набеги татар. Для того, чтобы сохранить существование Одессы и часть Херсонской губернии, надо было взять турецкие города Бессарабии и прогнать турок с Дуная, что и было сделано.

Акерман, расположенный на возвышенном утесе, был построен генуэзцами, которые, раньше, будучи здесь хозяевами, торговали на Черном море и строили много крепостей. Укрепления Акермана выстроены в готическом стиле. Генуезцы ставили стену на стену, которые, таким образом, подымались все выше и выше; ров был [581]..[582] внимания, была большою ошибкой. Засс совершил таковую же, не взявши на себя смелости занять Измаил; хотя у него было и мало войск, но на первое время их было бы достаточно.

Болгарские разбойники были еще далеко от Измаила и, в случае их нападения, одного батальона с его драгунами, соединенных с жителями, было бы достаточно, чтобы довольно долго защищать этот город. Засс прекрасно знал, что через несколько дней он получил бы помощь. Эта бездеятельность и нерешительность Засса тем более удивительны, что этот человек был очень храбр и предприимчив на войне. Как бы то ни было, эти две ошибки двух генералов повлекли за собой гибельные последствия и им можно приписать, также как и ошибкам Милорадовича в Бухаресте, все опаздывания и отступления в этой войне, как мы это и увидим ниже.

6 декабря мы пошли в Бендеры. Я не могу описать того удивления и разочарования герцога Ришелье, когда он увидал, что Мейндорф не собирается воспользоваться таким редким и счастливым случаем для успеха кампании. Ришелье никак не мог постичь тех соображений, которыми руководствовался Мейндорф в своей бездеятельности в такую важную минуту. Об этом я буду говорить после, но в то время ни Ришелье, ни я никак не могли понять его. Мы приписали это нерешительности его характера а это заставляло нас опасаться за дальнейшие действия Мейндорфа. Настоящую причину мы узнали позднее.

Гергоц Ришелье сейчас же должен был послать курьера к Зассу с положительным приказом занять Измаил. Он бы имел время для этого, но он этого не сделал. Это была вторичная ошибка. Он бы мог послать в Килию два батальона, остававшихся в Акермане, а Нижегородский полк перевести из Майока в Акерман. Между тем, Михельсон с Милорадовичем, Сергеем Каменским, князем Долгоруковым, Уланиусом и полками: Сибирским и Фанагорийским гренадерскими, Орловским, Смоленским, Апшеронским и Олонецким пехотными, 6-м егерским, Стародубовским, Кинбурнским и Тверским драгунскими, Бело-русским гусарским, Гущевским казачьим регулярным и тремя казачьими Донскими полками, перешел через Днестр 12 декабря, а 16 его авангард вошел в Яссы. Кн. Петр Долгоруков, командовавший авангардом, войдя в Яссы, тотчас же захватил и арестовал французского консула Реньярда, хотя мы тогда еще не вели войны с Наполеоном, и это покушение на чужую свободу со стороны Долгорукова не было одобрено ни генералом Михельсоном, ни Двором. Однако же Михельсон слишком боялся влияния [583] Долгорукова, чтобы даровать свободу Реньярду, отправил его к Ришелье, откуда, по повелению императора, он был выслан за границу.

Молдаване не ожидали нашего визита и несмотря на постройку моста в Молдавии, не могли себе представить, что мы серьезно хотим занять их княжество. Между тем, как это им ни было неприятно, они встретили нас очень хорошо; впрочем, иначе они и не могли поступить.

Михельсон оставался в Яссах около месяца. Он выдвинул вперед некоторые свои отряды под командою Милорадовича и Сергея Каменского и занял Бырлад и Фокшаны. Отсюда он мог угрожать Браиловскому гарнизону и войскам Мустафы Байрактара, который находился в Бухаресте. В это время, казалось, Михельсон не имел намерения перейти границы Молдавии.

Как только русские заняли Яссы, князь Карл Каллимаки сейчас же бежал оттуда. Его княжение продолжалось всего один день, и он даже не знал, что был свергнут и заменен Александром Мурузи, по распоряжению русского правительства, которое, однако, не было уверено в признании Портой такой замены. С занятием княжества, Михельсон назначил князем Молдавии Ипсиланти, следовавшего за нашей армией, и сам возвел его на этот важный пост.

Тщеславный, интриган Ипсиланти и не подозревал тогда, что мечта его -- добиться наследственной короны в Дакии -- не осуществится и что он жестоко разочаруется в своих надеждах.

Между тем, быстрое и неожиданное овладение четырьмя крепостями дало Михельсону право предполагать, что Измаил взят и что достаточно оставить 4 или 5 тысяч на р. Серете и столько же гарнизонами, с остальными 40 тысячами, находившимися в его распоряжении, можно бы захватить Браилов, Журжево и Турно, а затем занять весь левый берег Дуная. Это предположение заставило его создать грандиознейший план, который был сильно раскритикован, а между тем он имел бы полный успех, если бы только Мейндорф занял Измаил и послал бы взять Мачин, как лишенный всех средств защиты. Это местечко дало бы нам возможность блокировать Браилов, который и принужден бы был сдаться нам до весны.

Взять Журжево было труднее. Мустафа Байрактар мог собрать 20 тысяч в Рущуке и затруднять наше наступление, снабжая съестными припасами через Дунай; надо было занять острова и рукава, омывающие Журжево, и отрезать все сношения между двумя городами. Имея 40 тысяч, сделать это было не трудно и гораздо скорее, чем турки могли бы собрать свою армию. [584]

Проект Михельсона хотя и не мог считаться выдающимся, однако он не был лишен надежды на успех, а его система действий делала ему честь. Вообще его операции в эту кампанию, несмотря на ошибки Засса, Ришелье и Милорадовича и поступок Мейндорфа, парализовавший успехи нашей армии, были более всех достойны похвалы.

Гартунг и Толь помогали Михельсону, но тем не менее только он один сумел понять и привести в исполнение их указания и советы.

Михельсон направил Милорадовича в Бухареста, Сергея Каменского в Браилов, а князя Долгорукова в Галац; но Долгоруков совершал свое передвижение так медленно, что рассерженный Михельсон послал туда генерала Ушакова с Одесским пехотным полком, который и занял Галац раньше прибытия туда драгун.

Галац -- очень большой, прекрасно построенный и очень богатый город, но не укрепленный. Он расположен на возвышенности, в 57 верстах от р. Серета, в 157 верстах от Браилова и в 157 верстах от р. Прута; его положение, на левом берегу Дуная, до разветвления рукавов этой реки, очень выгодно для торговли, и он служил складочным пунктом для 3-х провинций.

Михельсон потребовал сдачи Браилова и просил прохода для наших войск. Ахмет-Назир-паша, комендант Браилова, человек умный, храбрый, привязанный к своему повелителю и родине и которого мы позднее увидим великим визирем, играющим большую роль в этой войне, ответил Михельсону, что он весьма удивлен его предложением, так как великая Порта не находится еще в войне с Россией и что он не согласен на пропуск наших войск в Молдавию; если же нам надо было идти в Далмацию, то Браилов совсем не по дороге; но что если бы мы нуждались в провианте, то он снабдит нас за деньги; при этом он добавил, что если он не производит на нас нападения, то только потому, что не получил об этом приказа от Султана, но если бы мы атаковали его, то он будет защищаться, а не поступит так, как поступили паши Хотинский, Бендерский и Акерманский (Сдача этих трех крепостей тем более удивительна, что я могу заверить, что паши их не были подкуплены и взятие крепостей не стоило России ничего, кроме чести).

Мустафа-Байрактар, один из знаменитых разбойников Порты, создал себе совершенно независимое положение в Рущуке, [585] где он заменил собою знаменитого Терсенек-Оглу, казненного немного раньше (Полагают, что Терсенек был казнен по настоянию Себастьяни, французского посланника в Константинополе, надеявшегося в Мустафе найти человека преданного ему; но доказательств этого предположения нет). Мустафа занял Бухарест сперва с 500 чел., a затем с 2.000, под предлогом необходимости поддержать князя Александра Сутцо, недавно назначенного Портой господарем Валахии (Г-ну Италийскому удалось передать владение Валахией Ипсиланти, спасавшегося в России. Г-н Кириков, консул России, получил приказание заставить Диван Бухареста не признавать более Сутцо, но когда угнали о вступлении русских в Молдавию, то Мустафа счел нужным поддержать Сутцо).

Ипсиланти желал, из этого поступка Мустафы, создать перед русским правительством акт враждебных действий Порты, а самый набег Мустафы он выставил как наступление авангарда, что ему и удалось; при чем 2.000 чел. были увеличены, в депешах его в Петербург, до 30.000 чел.

В то время, наше министерство можно было обмануть легко, так как если бы оно лучше знало положение дел и все то, что происходило в Турции, то оно ясно видело бы, что Мустафа, бывший иногда непокорным Порте и отнюдь не проводником ее политики, двинул войска в Валахию вовсе не для поддержки Сутцо, а только для того, чтобы воспользоваться в своих интересах немилостью Ипсиланти и лично убедиться, может ли он овладеть или, по крайней мере, разграбить эту богатую провинцию. Доказательством того может служить то обстоятельство, что он смотрел уже на Валахию, как на свою землю, так как во время пребывания в Бухаресте войска его вели себя отлично, а управление страною он оставил в руках народа; но Сутцо, вернувшийся в страну как князь, не признал свое положение безопасным и скоро покинул столицу.

Вступление русских в Молдавию сильно помешало Мустафе. Сначала он хотел войти в союз с русскими, но потом он сообразил, и не без основания, что если русские возьмут Валахию, то наверно не для него. Тогда он переменил свое первоначальное предположение и признал, что ему выгоднее идти против русских. Он послал в Бухарест 4 -- 5 тыс. чел., под начальством одного из верных ему пашей Ахмета, а адъютантом к нему назначил ужасного разбойника Махмута-Тирана, внушавшего ужас и страх не только в жителях Бухареста, но [586] и в Журжевском паше. Эти разбойники прибыли в Бухареста 30 ноября.

Узнав об аресте Реньярда в Яссах, Ла-Мар -- консул Франдии, и Ладукс -- вице-консул, тотчас же потребовали, как возмездие, ареста русского консула Кирилова. Его тотчас же арестовали и отправили в Рущук, где он пробыл целый месяц в тюрьме, ежедневно опасаясь быть на завтра повешенным, как ему каждый вечер обещал это Мустафа. Волосы Кирикова совершенно поседели за это время. Вообще Кириков не отличался мужеством.

Милорадович приехал в Валахию гораздо раньше, чем его ожидали турки. С ним прибыли полки: Аншеронский, Олонецкий, Орловский, 5-й егерский, Белорусские гусары и два казачьих полка. Эти полки составляли авангард, начальником которого был Уланиус.

11 декабря, двигаясь из Бузео в Урзичени, Уланиус узнал, что из Бухареста выступили тысяча или полторы турок с Махмутом-Тираном во главе. Получив приказание Милорадовича атаковать их, Уланиус, встретив турок около деревни Глодиани, в 7 или 8 верстах от Урзичени, вступил с ними в бой и легко опрокинул их. Его конница и казаки преследовали их до Урзичени, где масса их потонула в маленькой речке, протекающей там, и в озере, находящемся возле города. Те из них, которые бросились на мост, должны были перейти очень длинную и грязную плотину; столпившись на ней, большинство было изрублено саблями гусар. Только некоторые спаслись бегством на Слободзею и Обилешти, где и скрылись по деревням, напугав мирных людей, следовавших за Милорадовичем (18 ноября, когда я выехал в Бухареста, ночью, мои ямщики, несколько раз останавливались, чтобы распрячь лошадей и удрать; они ежеминутно ожидали увидеть турок, так что я должен был употребить силу, чтобы заставить их ехать в Бухарест; но я уверяю, что подобное путешествие не представляло ни малейшего удовольствия); иные же спрятались в тростниках; при чем, один из них убил капитана Белорусского гусарского полка Ставицкого, который проезжал верхом, преследуя беглецов (Потеря русских в этом деле была незначительна. Турки же потеряли более, 100 чел. и 2 знамя).

Те, которые, спасаясь, бежали до Бухареста, распространяли ужас между турками и, чтобы извинить свое бегство, они говорили, что вся русская армия в Урзичени. Эти слухи вызвали беспокойство и среди начальников турок, которые собрали совет для [587] обсуждения положения дел. Махмут, обозленный тем, что его так легко разбили, предложил сжечь город и затем уйти в Рущук (Еще после отъезда Мустафы, Махмут приказал сжигать или грабить все имения и монастыри в окрестностях Бухареста).

Этот варварский план, наверное, был бы приведен в исполнение, если бы Милорадович не помешал им, прибыв в Бухареста с такою поспешностью, которая делает ему честь и которая особенно была полезна жителям города.

Под конец Гладианского сражения, Милорадович успел соединиться с Уланиусом. К нему приезжали из Бухареста депутаты, посланные тайно жителями, чтобы приехать как можно скорее, если он хочет спасти город. Как только его главные силы соединились с авангардом, он тотчас же двинулся в путь, не давши войскам ни минуты отдыха. Сделав 50 верст в 24 часа, Милорадович рано утром, 13-го декабря, появился перед Бухарестом и выслал переводчика с письмом к начальнику турецких войск, где говорил, что если он сожжет хотя бы один дом, то он острием меча переколет всех турок. Это письмо застало турецких офицеров еще на совещании; оно было написано по-французски, и никто из этих господь не понял его, что заставило их просить австрийского консула Бреннера перевести письмо. Пока он переводил, Милорадович уже приехал. Он приказал 2 раза выстрелить из пушки, поставленной около очень длинного моста, находящегося по большой дороге, верстах в трех от города. Эти два пушечных выстрела произвели на турок магическое действие, чему трудно было бы поверить, если бы то не было подтверждено самими жителями города. Моментально все члены военного совета, офицеры, солдаты-турки, пораженные ужасом, кто пешком, кто верхом, поспешили к воротам в Журжево. Между тем, Милорадович приказал окружить город. Генерал Мичурин с Олонецким полком пошел вправо и, направляясь между Керастрели и Бонаке, вышел у Домбровицы на дорогу в Питешти. Уланиус с остальной пехотой двинулся влево и, также пройдя Домбровицу, вышел на Журжевскую дорогу со стороны монастыря Викарести. Тут он встретил турок, бежавших в страшном беспорядке. Если бы с ним была кавалерия, он мог бы уничтожить их во множестве, но он имел только нескольких казаков, которых и послал преследовать беглецов. Казаки гнались за ними до Сибирского моста у Синтешити и многих из них перебили. [588]

Между тем, 300 арнаутов, преданные Ипсиланти и поддерживаемые русским консулом, предложили сначала защищать Бухарест, но крайне осторожный Кириков не согласился на это: тогда эти арнауты (или хорваты), боясь турок, заперлись в монастыре Раульвода. Построенный в центре города, монастырь был обнесен зубчатой стеной, удобной для защиты. Турки не могли их осадить, и арнауты оставались несколько дней запертыми, имея впрочем, запас съестных припасов. Как только они услыхали пушечный выстрел, данный по приказанию Милорадовича, и увидели бегство турок, они тотчас же вышли из монастыря и соединились с бывшими в городе и готовыми выступить для преследования.

Милорадович, извещенный о всех этих волнениях, галопом, с саблей в руке, и более храбрый, чем осторожный, влетел в город с своими гусарами, и в 4 часа вечера в Бухаресте уже не было ни одного турка.

Милорадовича встретили как освободителя города и действительно он был таковым.

Вечером, арнауты устроили Милорадовичу маленькую овацию, которая по своей идее достойна того, чтобы быть записанной для составления понятия о нравах этой варварской нации. Как только они узнали, что дом князя Гики (Валахский князь в 1827 году) назначен для русского генерала, они собрали все турецкие головы, отрубленные ими, и положили их в два ряда по лестнице, на дверях и в галерее дома; против каждой головы они поставили зажженный факел. Милорадович, занятый расположением войск, возвратился домой очень поздно и был провожаем арнаутами (хорватами) с большим триумфом. Видя издали иллюминацию, он был в восторге от нее, но когда он вошел во двор и увидел это ужасное зрелище, он на несколько минут потерял сознание. Он не захотел оставаться в этом окровавленном дворце и поместился там только, несколько дней спустя, когда все было вымыто и очищено.

Около 1.000 турок были умерщвлены в городе или во время бегства, остальные без остановки бежали до Журжево.

Милорадовича упрекали, что он не пошел тотчас же туда. Этот упрек не основателен. Его войска были измучены 100 верстным, безостановочным походом, а от Бухареста до Журжево считается 88 верст; он мог пройти их только в 2 дня и то с большим трудом. В сущности он мог бы захватить укрепления Журжева, бывшия в самом дурном состоянии, и сжечь [589] слободу, но более чем сомнительно, чтобы он мог овладеть укреплениями, где находились оставленные Мустафой свежие войска. Но это был не такой человек, который испугался бы, как один из его предшественников, который, в войну 1771 г., после того как потерпел неудачу около монастыря Вакарести, покинул Журжево, тогда еще не имевшее правильных укреплений.

Эти два сражения: под Гладиано и Бухарестом -- были первыми в этой долгой и жестокой войне. Они не понравились Двору, который воображал, что три провинции эти будут заняты без ружейного выстрела. Милорадович, вместо того, чтобы получить благодарность, которую он заслужил, получил замечание.

17 декабря Михельсон приехал в Бухарест; я его догнал 18-го. Граф Сергей Каменский уже прибыл туда со своим Фанагорийским полком, оставив в Фокшанах полковника Цвиленева с Новоингерманландским полком.

Все бояре Валахии, бежавшие в Трансильванию, возвратились на свою родину, и Бухареста сделался очень оживленным. Во время зимы давали балы, устраивали блестящие праздники, и эта столица, в которой в продолжение двух месяцев царили страх и ужас, вдруг сделалась центром веселья и удовольствий.

Кампания 1807 года

Генерал Михельсон, желая занять Турно -- маленькую крепость, построенную при впадении р. Ольты в Дунай, назначил меня начальником этой экспедиции и сформировал для сего отряд из двух батальонов, 4-х эскадронов, сотни казаков и 4-х двенадцати-фунтовых пушек.

Для меня было большим счастием, что обстоятельства изменили это предположение (по крайней мере пока турки сами не призвали меня в Турно, как они это сделали в Килии), так как с таким небольшим отрядом, да еще находясь под огнем Никопольских укреплений, я конечно был не в состоянии овладеть сильным укреплением с 5-ю бастионами, окруженным палисадом. В данном случае, начинать приступ было немыслимо, так как я сам подвергался нападению со стороны Никополя, Систово и Зимницы, силами, превосходившими мои. Моя звезда предохранила меня от этого дела, очень затруднительного во всякое время, но особенно неприятного для меня именно теперь, когда мне необходим был успех.

В конце декабря, Михельсон, узнав о поражении Мейндорфа [590] перед Измаилом и Засса при Замагури (я об этом буду говорить после), зная также, что герцог Ришелье страдал нервной горячкой и что болезнь эта настолько опасна, что не оставляла никакой надежды на выздоровление, не мог уже больше (или по крайней мере надолго) рассчитывать на него и, сердясь на Мейндорфа и Засса, передал мне командование отрядом Ришелье, приказав отправиться в Бессарабию, Акерман и Килию.

Я выехал из Бухареста 28 декабря 1806 г. и, проехав Фокшаны и Галац, прибыл в с. Тормоз, около Прута, где находился Мейндорф, чтобы передать ему полученные приказания Михельсона.

Проезжая через Вадылуйсаки, где был тогда генерал Жирар, я узнал от него печальные и в то же время смешные известия о событиях, происшедших в Бессарабии, причиной которых, отчасти, был Мейндорф. Жирар также предупредил меня, что я буду терпеть большие неприятности, служа с Мейндорфом, в чем он и не ошибся.

Деревню Тормоз я нашел окруженною батареями и тремя густыми цепями часовых. Увидев это, я предполагал, что турки, по крайней мере, в 20 верстах от нас, но вскоре я узнал, что все это были только предосторожности, принятия Мейндорфом; а турки по-прежнему оставались в Измаиле, отстоящем от Тормоза в 80 верстах. Мейндорфа я нашел очень печальным и не знающим, что ему делать. Я пробыл у него только один день.

Перед тем, как я начну говорить о своих операциях в Бессарабии, я должен изложить, что произошло там со времени моего отъезда из Бендер. Я покинул этот город 6 декабря, а Мейндорф еще 3 числа был уведомлен герцогом Ришелье о желании жителей Измаила принять русский гарнизон. После такого важного известия, всякий другой в тот же день отправился бы туда сам или, по крайней мере, послал бы сильный отряд, чтобы занять Измаил; это было такое интересное событие и такая полезная и легкая экспедиция, что ни один человек корпуса Мейндорфа не сомневался в том, что он решится на нее. Можно свободно думать, что судьба этой кампании, а может быть и всей войны зависела от этого решения; надо было вспомнить, чего нам стоил Измаил в 1789 году!

У Мейндорфа было: 15 полных батальонов, 15 эскадронов, два казачьих полка, много артиллерии и проч., в общем более 10.000 человек. Если бы он не хотел брать с собой в Измаил все войска, он мог бы отрядить туда хоть три батальона, 5 эскадронов и полк казаков, вверив их генералу Войнову, как [591] храброму и деятельному начальнику. Этого было бы вполне достаточно для такого полезного и необходимого предприятия. Но Мейндорф, на этот раз, совершенно независимо от своей постоянной нерешительности, имел совсем другой расчет.

Жадный к деньгам, он сообразил, что эта полезная и почетная экспедиция, требовавшая быстроты исполнения, не могла принести ему никаких материальных выгод. Он объяснял свой поступок недостатком продовольствия, но этот мотив был не только не основателен, но даже смешон по своей невозможности.

Полки, во время перехода из Дубосар в Бендеры, употребили только часть сухарного запаса и если бы собрать все оставшиеся в обозах сухари, то этого вполне хватило бы всему отряду на 15 дней. Сухарей было более чем достаточно. Затем, в 7 верстах от Бендер, в магазинах Тираспольского полка было также очень много сухарей, которыми свободно можно было располагать в случае необходимости. Но Мейндорф хотел со всеми войсками идти в татарские деревни и там собирать продовольствие; он хорошо знал, что там можно найти всего в изобилии, а главное -- что ему отдадут все даром.

Получив все припасы, он, по соглашению с теми офицерами, которые всегда очень склонны к подобным поступкам, поставил очень высокие цены, будто бы заплаченные за припасы. Расчет его вполне удался и доставил ему много выгод, в совершенный ущерб казны.

Мейндорф был в дурных отношениях с Михельсоном, который хорошо знал его и вовсе не уважал. Мейндорф просил у него денег, но получил отказ; тогда Мейндорф стал настаивать, и их переписка стала обостряться; наконец, Михельсон уступил. Но время уже было пропущено. Переписка о деньгах затянулась, и Мейндорф мог выступить к Измаилу только 17 декабря, т. е. на 13 дней позже (Если бы Мейндорф так крайне нуждался в деньгах, он мог бы взять из казенных сумм, как это сделал Беннигсен в Прусской кампании 1806 года).

Оттоманская Порта совершенно не была подготовлена к войне. Вызов России застал ее врасплох. Не имея достаточного числа войск, чтобы выставить их против нас, и зная, что все крепости в Бессарабии и по Дунаю не в состоянии служить защитой, Турция приняла такие меры, которые делают честь как ее энергии, так ее предусмотрительности и политике. Она объявила России войну. Султан послал всем недовольным и возмутившимся [592] своим подданным, бежавшим в Болгарию, фирман, которым даровал им прощение за нарушение закона и бегство, утверждал за ними те должности и чины, которые они захватили силою, во время бунта, если только они согласятся направить своих единомышленников соединиться с войсками султана и вместе с ними отразить нападение неприятеля. Фирман этот имел большой успех; мятежники были очень довольны, что все их беззакония прошли безнаказанно и что за. ними останутся присвоенные ими должности.

Мустафа-Байрактар был склонен, еще до войны, занять коронную должность паши Рущука, а состоявшаяся амнистия султана окончательно утвердила его в этом звании. Байрактар, еще до получения фирмана, уже отправил форсированным маршем знаменитого Пегливана, свою креатуру и первого друга, с тем, чтобы он с корпусом в 4.000 человек занял бы Измаил. Весть об этом привела в ужас мирных жителей Килии и Измаила.

Пегливан прибыл к Измаилу 24 декабря. Жители заперли ворота города и он был принужден расположиться на острове Четал. Из начатых с жителями переговоров он узнал, что русские уже подходить к городу. Тогда та часть жителей, которая не хотела сдаваться русским, хотя их было и меньшинство, поддержанная Пегливаном, заставила и остальных отстаивать город и воевать с русскими. Таким образом, Пегливан вошел в город 25 декабря, а Мейндорф подошел только 26-го. Он даже мог видеть последние войска Пегливана, переправлявшиеся через Дунай.

Злодей Пегливан, уже успевший выказать свое вероломство, приказал казнить всех тех, которые показывали какую-нибудь склонность к русским, a затем вооружил всех остальных жителей, вселяя в них не столько доверия, сколько ужаса.

Прибывшего Мейндорфа Пегливан встретил очень дурно и на требование Мейндорфа сдать город послал ему гордый и надменный ответ, упрекая Мейндорфа в манере, с которой мы начали вести войну.

Мейндорф подошел к городу без всяких военных предосторожностей и, попав под огонь крепостных орудий, сильно пострадал. В одном каре Новгородского полка, где он сам находился, было убито 40 чел. Таким образом, потеряв всего более 200 чел., Мейндорф принужден был удалиться, унося с собой печальное сознание неудачи занятия Измаила. Единственным утешением ему оставались те тысячи дукатов, которые он выгадал за сухари, при своем опоздании. [593]

Три дня Мейндорф оставался перед Измаилом, как вдруг, 28 декабря, Пегливан со всей своей конницей сделал внезапную вылазку, смял Житомирский драгунский полк и, открыв дорогу в главную квартиру, намеревался напасть на самого Мейндорфа; но в это время, храбрый полковник Денисов, с двумя эскадронами Северского полка, ударил во фланг турок и заставил их отступить. В этом деле Денисов был опасно ранен пистолетом в ногу.

Потрясенный неудачею и внезапной вылазкой Пегливана, Мейндорф совершенно потерял голову и отступил с такою поспешностью, что даже забыл о 12 пушках, которые должны были прибыть в этот самый день к нему в лагерь, под прикрытием двух батальонов 11-го егерского полка с полковником Сандерс. Мейндорф отступил или, вернее сказать, исчез к озеру Ялтух, а Сандерс двигался к Измаилу совсем по другой дороге. Он уже был очень близко к городу, когда, к счастью для него и для его пушек, какой-то встречный казак предупредил его о всем происшедшем и посоветовал возвратиться обратно.

Бессарабские татары, до сих пор очень мирно остававшиеся у своих очагов, легко могли примкнуть к Пегливану, и для нас было очень важно помешать этому намерению; мы должны были силою ли страха или убеждения, но заставить их присоединиться к России.

Местоположение, политика и даже сам здравый смысл должны были заставить Мейндорфа расположиться в нескольких верстах от Измаила -- или вправо, около оз. Ялтух, или влево -- около Котлебух и тесно разместить войска по квартирам в бесчисленных деревушках, занимавших почти всю эту часть Бессарабии. Там он мог бы всегда получить все нужные припасы и фураж для всего корпуса, на несколько месяцев. Но он ничего этого не сделал, оправдываясь боязнью нападения Пегливана с фронта и татар с тыла, что впрочем было совершенно неправдоподобно. Но и в этом случае, со своими 10.000 русских и отрядом Засса, подошедшим к Измаилу, чтобы соединиться с ним, он мог бы всю инициативу дела держать в своих руках.

Мейндорф начал дело совсем не так, как следовало; он расположил войска по р. Пруту, от Рени до Фальчи, оставив только свой авангард, под начальством Войнова, у оз. Ялтух.

Засс отступил к Килии, и через это вся Бессарабия осталась открытой. Татары, удивленные поражением Мейндорфа, испуганные угрозами Пегливана, соблазненные его обещаниями и связанные с ним единством религии, получив фирманы султана, призывавшего [594] их на защиту веры, согласились сначала выслушать предложения наших врагов и кончили тем, что приняли их.

Пегливан начал с того, что разрушил все деревни, находившиеся вблизи Измаила, заставил жителей этих деревень войти в город и, таким образом, увеличил свои силы; a затем собрал все зерно, которое ему нужно было для продовольствия.

И так, весь неуспех кампании 1807 г. можно приписать (как я уже говорил в журнале 1806 г) поведению Мейндорфа. Если бы он взял Измаил, что, как мы видели, было очень легко сделать, тогда бы все Бессарабские татары были бы принуждены удалиться внутрь России, да и Михельсон мог бы располагать лишними 25.000 чел., чего было более чем нужно, чтобы взять Браилов, Журжево, занять Мачин, причинить некоторое беспокойство туркам на их правом фланге и за Дунаем и перевести свои главные силы в Валахию. Тогда бы война приняла совсем другой оборота и, перед перемирием, весь левый берег вполне мог быть занята русскими.

Михельсон был очень недоволен Мейндорфом. Поведение этого генерала было до того непростительно, а мотивы, которыми он руководствовался, так неверны, что генерал-аншеф должен бы был отнять от него командование, которого он оказался так мало достоит. Но Михельсон не посмел этого сделать и в России часто так бывает, что гибельная снисходительность к ошибкам виновных влияет на ход военных действий.

Судя по успехам произведенной Мейндорфом экспедиции и занятому им расположению войск, я был невысокого о нем мнения, а двухчасовой с ним разговор еще более убедил меня в этом. Его боязнь турок, нерешительность действий, страх перед предстоящими событиями -- все это вполне очерчивало мне его характер, а его штаб уже не внушал мне больше никакого доверия.

Когда генерал всецело отдается расчетам, подобным тем, которые руководили Мейндорфом во время его движения на Измаил, то он должен, по крайней мере, быть снисходительным к своим подчиненным и позволять им, в малом, то, что он сам делает в больших размерах

Но в этом случае, Мейндорфу не нужно было желать ничего лучшего, так как он имел около себя четырех самых отчаянных грабителей, то были: его адъютанта Широков, через год, [595] наконец, выгнанный со службы князем Прозоровским; один провиантский чиновник, по фамилии Зотов, известная личность, даже среди людей менее добросовестных его профессии; его дежурный маиор Деконский и один армянин Голациани, служивший переводчиком. Эти четыре господина составляли тайный совет Мейндорфа. Из всех людей, окружавших Мейндорфа, достойным можно было назвать единственно (исключая генералов) барона Клодта фон-Юргенбург. Это был человек честный, храбрый и знающий свое дело, но его беспечность и апатия были так велики, что они вредили его хорошим качествам. Он делал только то, что ему приказывали, и то еще не особенно усердно.

Я прибыл в Бендеры 1 января 1807 г. и нашел там Нижегородский полк с его командиром генерал-майором Хитрово; он с большим усердием забирал в городе и зерно, и лес, и все, что только могло пригодиться ему для украшения его домов и имений в Одессе. В Акермане, по примеру Хитрово, работал генерал Ловейко, хотя и не так явно. Но все эти плутни подчиненных казались детскими играми в сравнении с тем, что происходило в Килии. Как мы уже видели, 9 декабря занял ее Засс и оставил там свою пехоту, a кавалерию расположил по деревням, от озер Килии и Котлибух до самого Измаила.

Если бы Засс, этот прекрасный офицер, имел бы тогда ту опытность в командовании, которую он приобрел после, он непременно занял бы Измаил. Не имея приказания, он не считал себя в праве занять город, но зато через три года он сделал это по своей инициативе.

Нерешительность и боязнь скомпрометировать себя часто парализуют действия генералов в начале их карьеры, а Засс командовал отрядом в первый раз. Но если он был слишком робким в военных предприятиях, то далеко он не был таковым в финансовых спекуляциях, отдаться которым не возможно было с большим жаром. Состоящий под его командою драгунский полк составлял тот источник, которым он пользовался для добычи денег.

В Бессарабии не было магазинов, но в покинутых деревнях и даже в тех, где были жители, было много зерна и фуража, стоящего только одного труда, чтобы его собрать. Этими продуктами можно было бы, без ущерба для государственной казны, прокормить войско в шесть раз больше того, чем было у нас. Засс захватывал все эти продукты, а в рапортах писал, что он покупал [596] их, но так как он сам был и старшим начальником этого отряда, то он же сам и назначал цены, совершенно произвольные, доходившие до чудовищных размеров. Провиантская комиссия, с которой он делился некоторою частью своих выгод, выплачивала ему какие угодно цены, а сам он и командиры полков получали огромные суммы за эти воображаемые покупки.

Все эти подробности не касаются истории войны, но все-таки нужно знать дух хищения, царствовавшего в эту эпоху в русской армии! Содержание этого корпуса в Бессарабии стоило нисколько миллионов; но при строгой, честной и ловкой администрации, государственная казна не только не потратила бы их, а наоборот, могла бы извлечь из Бессарабии несколько миллионов, которые не были бы потеряны, если бы только герцог Ришелье оставался во главе корпуса или, еще лучше, если бы он был на месте Мейндорфа.

Генералу Зассу, во всех его меркантильных спекуляциях, всегда помогал инженерный полковник Ферстер, выгнанный из прусской службы и приехавший искать богатства в России, где все эти праздношатающиеся еще находили приют. Пробыв некоторое время учителем математики, затем гувернером в одном доме в Москве, он поступил на военную службу. Он был очень плохим инженером, но прекрасным артиллеристом, смелым, деятельным и энергичным. Если бы он был честным человеком, то был бы достойнейшим офицером, но он был самый безнравственный развратник, какого я когда-либо встречал.

Прибыв, для принятия от Ришелье командования отрядом, я был страшно возмущен всеми этими злоупотреблениями, но ничего не мог сделать для прекращения их, так как Ришелье, в это время, был совсем уже при смерти, и я не мог его просить открыть глаза государю на все происходившее. Сам же не мог этого сделать потому, что не имел ни средств, ни силы Ришелье и в это время был еще в немилости. Я обратился, секретно, к Мейндорфу, но это вышло с моей стороны крайне неудачно, так как он сам слишком нуждался в снисходительности, чтобы проявить строгость к другим. Тогда я обратился к Михельсону, но директор канцелярии его, Юковский, к которому он питал полное доверие, был на стороне Мейндорфа, и все злоупотребления нисколько не удивляли и не шокировали его. Я мог бы обратиться к военному министру, но это было бы слишком похоже на возмущение, на что я не был способен, так как в моем поступке тогда видели бы желание выдвинуться. Можно было бы назначить следствие, [597] но те, которым оно было бы поручено, вероятно не могли бы открыть никаких доказательств злоупотреблений, так как слишком много лиц было заинтересовано в этом деле, чтобы не суметь скрыть следы своих деяний. Печальное положение, в котором я тогда находился, повлияло и на мое поведение, которое совсем не согласовалось ни с моим характером, ни с моими убеждениями. Итак, я принужден был только тайно страдать и стонать, чего мне уже никто не мог запретить.

Генерал Засс, Ферстер и др. начальники частей не только заставляли государственную казну дорого платить за те продукты, которые они получали даром, но они отправляли излишнее зерно, на купеческих кораблях, в Одессу, где и продавали его; или же они продавали его на месте разным торговцам, авантюристам и скупщикам грекам, русским, французам и итальянцам -- толпами приезжавшим из Одессы и Херсона. Подобные же злоупотребления, как с зерном, творились и со скотом. Татары, по натуре своей народ ленивый и непривычный к земледелию, питались молоком и немного мясом; их доход, главным образом, составляла торговля скотом и лошадьми. Они мало сеют пшеницы и ячменя, а разводят только маис (турецкая рожь), который молдаване называют кукурузой. Великолепные пастбища Бессарабии так велики, что они позволяли в каждой деревне не только держат по 20, 30 и до 100 голов скота, но даже венгры и трансильванцы пользовались ими, пригоняя туда на зиму огромные стада баранов и платя за каждую голову небольшую сумму денег, составлявшие доход страны.

Командиры полков и разные спекуляторы из Одессы и Херсона сначала покупали скот по очень низкой цене, отправляя его вниз по Днестру и продавая его там по дорогой цене, но затем, им надоело покупать скот у татар и они стали приобретать его, по более дешевой цене у казаков, которые воровали его у татар, что не представляло никаких затруднений, так как стада паслись без всякого призора и охраны. Несчастные татары, разграбленные и разоренные, пробовали жаловаться, но бесполезно, так как никто их даже не выслушивал. Возмущенные до последней крайности, они решили примкнуть к Пегливану.

Нет сомнения, что большую помощь, в этом отношении, оказал им Мейндорф, который воспользовался их добычей с полным бесстыдством. Он сам, публично, продавал русским и молдаванским купцам огромное количество скота, которое похищал атаман казаков и делился с ним. Остававшийся на [598] Днестре майор Власов укрывал все эти воровства и, конечно, при этом, не забывал и себя ((1827 г) Этот Власов, будучи уже генералом и командуя кубанской линией, наконец, понес кару наказания за целую серию краж, совершенных им в продолжение 30 лет. Он был лишен всех чинов и отдан под суд).

Если бы тогда начальство в Бессарабии было поручено генералу деятельному, честному и, главное, хорошему администратору, то Измаил был бы ухе занят 6-го декабря. Крым и берега Днестра и Днепра были бы заселены татарами; государство обогатилось бы несколькими миллионами прекрасного скота и лошадей (много этого скота куплено венграми и уведено из наших границ); содержание и продовольствие армии не стоило бы никаких издержек, а продажа зерна, в покинутых татарами деревнях, дала бы в государственную казну значительную сумму денег (Не только не воспользовались этим зерном, найденным в деревнях, но я даже крайне нуждался в нем для своего отряда и был принужден купить в Килии 1000 мер пшеницы, что в России называют четвертью (одной четвертью достаточно прокормить 4-х человек в месяц, давая им ежедневно по 3 ф. хлеба). Эти 1000 четвертей, стоящих мне так дорого, были куплены в магазинах Засса и Ферстера, которые имели дерзость утверждать, что пшеница ими куплена у турок, и предъявили мне квитанцию, впрочем, вполне правильную).

Одни только Акерманские солончаки могли бы принести массу дохода, но в 1807 г. никто не думал об этом, и все жители берегов Днестра приходили и брали соли сколько им было нужно; остальное пропадало. И так, никто и не позаботился обратить эту массу неистощимых богатств на пользу казны. В 1808 г. солончаки были переданы Молдованскому Дивану, а также и привилегия на продажу водки, которая обогащала только антрепренеров, комендантов и разных мелких чиновников.

Киллийские прегрешения могли бы быть очень выгодны, если бы ими пользовались надлежащим образом. Никогда еще государство не было так обкрадываемо и ему так плохо служили, как в эту войну (Государственный кредит, назначенный на содержание войск в Бессарабии, вскоре был совершенно истощен и части войск остались с неудовлетворенными большими требованиями, которые непреклонный князь Прозоровский, через 2 года, совершенно уничтожил. Командиры страшно возмутились и, по обыкновению, показали, что эти суммы были издержаны из сумм полков, при этом они страшно кричали об убытках и несправедливостях, но Прозоровский не обратил на это никакого внимания и был прав, так как все это было своровано).

Чтобы еще более увеличить беспорядки и грабительства в [599] Бессарабии, герцогу Ришелье пришла роковая мысль -- сформировать волонтерные полки. Подобную идею я могу отнести только к его слабости, охватившей его во время болезни, так как к этой мере не должен был прибегать такой человек, как он.

Можно было заранее сказать, что эти полки никуда не будут годны, и что при составлении их не будут обращать особенное внимание на выбор, но обыкновенно воображение не доходит до истины. Они были сбродом Одессы, как он сам был беглецом из Европы.

Если бы уже хотели увеличить число наших войск в Молдавии, нужно было бы набирать в рекруты жителей страны и, главным образом, валахов, которыми так хорошо воспользовались австрийцы для своих батальонов и которые были гораздо лучшими солдатами, нежели молдаване. Из них можно было бы составить роты или даже батальоны и присоединить к регулярным войскам, назначив офицеров из этих же полков. Но герцог Ришелье составил отдельные батальоны и командование ими вручил уволенным офицерам или вышедшим из канцелярий. Эти штатские офицеры были еще худшего состава; это был положительно всякий сброд из греков и молдаван -- презреннейших из своих наций, русских -- выгнанных со службы, писарей, приказчиков, одесских купцов и лакеев больших вельмож, бежавших из Москвы. Солдаты все были негодяи, дезертиры всех корпусов и всех наций, евреи, цыгане и проч. Никогда еще я не видал более развратного сборища. Герцог Ришелье был слишком болен, чтобы самому председательствовать при выборе офицеров, и грамоты на это звание покупались в его военной канцелярии, управляемой тогда сыном солдата, Захаровым, пополнявшим вакансии всеми теми, кто только мог заплатить ему за это право.

Вооружение этих волонтеров было еще ужаснее, чем личный состав: некоторым были даны турецкие ружья, другим выдали ружья разных калибров и систем, набранных из арсеналов Одессы и Херсона, прочие же были вооружены пистолетами, заржавленными саблями, пиками и алебардами. Люди эти напоминали мне отвратительную народную толпу в Париже в начале революции.

Из этих волонтеров было составлено, так сказать, 6 полков: три пехотных и три кавалерийских, каждый в 500 чел. Командиром их Захаров назначил молдаванина майора Визириана, подполковником Батзила -- грека, кацитанами Гулдари и Земиота, служащего при канцелярии Ришелье, Мелгунова -- отставленного от службы за аферы и одного француза, майора графа Отонна, племянника графа Виомезвюль, денежные дела которого были очень [600] пошатнувши, и это заставило его выйти из гусарского полка и искать себе такой службы, где бы он мог поправить свое состояние. Тогда он был храбрым и деятельным офицером.

Полковник Ферстер тоже изъявил желание выставить в Килии целый легион, который должен был состоять из 500 чел. пеших и 500 конных. Он, по примеру Засса, представил требования на провиант и фураж, что для него, как для начальника, было конечно очень выгодно. Кавалеристов у него в полку было не более 150, но зато пехотинцы, состоявшие из старых солдат и дезертиров, служили очень хорошо. Ферстер оставил за собой самое основательное из этого легиона, т. е. денежный ящик и выдачу провианта, самое же командование он передал ливонцу капитану Гельфрейху, адъютанту герцога Ришелье, офицеру с отличными качествами.

Все эти начальники волонтеров (исключая Гельфреха), принимая и покупая полки, имели только одну цель -- составить себе состояние, грабить и допускать грабеж. Подчиненные их были отлично посвящены в их виды и потому, где бы они ни появлялись, вносили с собой полное опустошение. Когда они меня сопровождали, я был принужден опасаться всегда за свою жизнь.

Составление этих банд герцог Ришелье поручил князю Кантакузену, оставившему службу в чине подполковника. Он был родственник инженера Мелиссино и большой протеже Ришелье, который тогда был не особенно счастлив в своих выборах. В 1788 г. Кантакузен делал вид, что он служит на войне, в этой же войне он даже и этого не делал. Он очень дурно экипировал своих волонтеров, за то увеличил свой конский завод и стада со своих имениях (Быть может, найдут, что я слишком распространяюсь об этих низких и бесчестных поступках, но я не мог обойти их молчанием. Они имели роковое влияние на кампанию 1807 г. и гласность их объяснить многое, что иначе для нас было бы загадкой; затем они открывают нам виновных, которые должны быть названы, чтобы быть презираемы своими компатриотами. Должно заметить, что большая часть этих лихоимств и прегрешений, которые нас так печалили в эту войну, не были совершены русскими; Мейндорф, Засс, Штрандман (о котором я буду говорит позже) были ливонцы, Ферстер был немец; тем не менее эти господа причинили очень много зла против русских).

После войны 1791 г., большая часть праздношатающихся молдаван, греков, валахов, несколько солдат, прежде служивших в русских войсках, дезертировавшие венгры, эмигрировавшие сербы, несколько русских помещиков, которых прельщал [601] климат -- перебрались на Буг, где императрица Екатерина дала им земли, даровала большие привилегии и освободила от податей, на условиях, чтобы они несли службу подобно Донским казакам. Эти колонисты составили четыре полка, одетых почти так же, как и казаки; ездили они верхом довольно хорошо, но все-таки этим жалким служакам было очень далеко до настоящих казаков. Они стояли даже ниже волонтеров, так как те все-таки хоть тогда участвовали в сражениях, тогда как Бугские казаки решительно отказывались от этого. Один турок заставлял обращаться в бегство 30 таких казаков, так что после первого же сражения принуждены были их отослать в Польшу для содержания таможенных кордонов.

Командиры этих полков: Ельчанинов и Балаев были страшные грабители; они опустошили Бессарабию на столько, на сколько мог сделать это и сам Пегливан.

Атаманом этих казаков был генерал-майор Донского войска Краснов, мужественный и прекрасно знающий свое дело офицер, но взяточничество и лихоимство, к которым он прибегал, вынудили герцога Ришелье, под начальством которого он находился, сменить его и заместить князем Кантакузеном, о котором я только что говорил. Кантакузен, в продолжение всей кампании, оставался в Кишиневе, под предлогом сушки сухарей для армии, оставляя казаков и волонтеров сражаться вдали от себя, хотя, впрочем, надо им отдать справедливость, они очень мало сражались.

Герцог Ришелье прислал нам также греческий батальон, из 180 человек, в котором офицеров было больше, чем солдат. Прежде они были корсарами в Архипелаге и служили под начальством некоего Ламбро Козиони, отличавшегося в этом мало достойном ремесле; затем, он с своими товарищами по грабежу, избежавши виселицы, приехал в Одессу, где им дали землю и они завели свою торговлю. Они таскали с собой свои лавки, что для нас не было особенно полезно. Я расположил их на аванпостах и дал им суда, которые они вооружили, и всем этим я был очень доволен.

Генерал Засс также сформировал конную артиллерию из 8-ми шести-фунтовых пушек, взятых в Бендерах и в Килии. Эти пушки, английского образца, были прекрасны, а главное легки. Засс купил отличных лошадей и набрал артиллеристов из своих драгун, греков и волонтеров, и эта маленькая батарея была нам чрезвычайно полезна.

Драгунский полк генерала Засса пал жертвой его расчетов, подобно тому, как отряд Мейндорфа пострадал через своего [602] генерала. Засс разместил свои эскадроны по деревням с тем, чтобы они вымогали у жителей деньги, собирали фураж и помогали бы обозам, направляющимся в Килию. Три эскадрона, бывших под командою графа Кизано, француза, молодого человека, очень деятельного, но тогда еще мало опытного, были размещены в дер. Самогшуре, в 40 верстах от Измаила, на берегу озера Китай (или Колочегул), которое было у них в тылу. Это озеро никак нельзя было переплыть и поэтому, чтобы возвратиться в Килию, надо было делать 40 верст обхода.

21 декабря 1806 г., Засс приехал осмотреть расположение Кизано и нашел его очень неудачным, хотя он сам и указал его своему командиру. Уезжая, Засс сказал, что на другой день он пришлет приказание переменить расположение. На другой день, т. е. 22 декабря, в 8 ч. утра, Пегливан, извещенный о положении этих эскадронов, прискакал туда с двумя или тремя тысячами конницы и тысячью пехоты. Бывший на аванпостах, с своими Бугскими казаками, подполковник Балаев, как только заметил приближение турок, тотчас же обратился в бегство.

Тем не менее, Кизано имел время, чтобы приготовить к бою свои три эскадрона и, несмотря на многочисленность турок, надеялся одержать над ними победу, но неожиданность нападения застала эскадроны врасплох. Один эскадрон, под начальством майора Брила, отступил, a другие два были совершенно рассеяны; у 80 драгун были отрезаны головы, а остальные с трудом спаслись. Сам Кизано, опасно раненый пулей в низ живота, все-таки имел достаточно сил, чтобы обогнуть все озеро и верхом добраться до Килии. Он с трудом вылечился от своей раны.

Пегливан сжег многие деревни около Самагшуры и, умертвивши многих жителей молдаван, возвратился обратно в Измаил.

Корпус войск в Килии, которым я был назначен командовать, состоял из 12 батальонов, 10 эскадронов, двух казачьих полков, четырех волонтерских, 24 пушек и флотилии.

В Бендерах стоял генерал Хитрово с тремя батальонами Нижегородцев, двумя Ладолщев (которые я перевел в Килию) и 5 эскадронов кирасир ее величества, совершенно бесполезных в войне с турками, а потому я их отправил обратно в Россию.

В Акермане стоял генерал Ловейко с двумя батальонами Алексопольского полка. [603]

В Килии -- генерал Засс со следующими войсками:

1 батальон Алексопольского полка,

2 батальона Бутырского полка,

1 батальон Полтавского полка,

5 эскадронов Переяславских драгун,

Казачий донской полк Мартынова,

2-й Бугский казачий полк,

2 полка пеших волонтеров,

2 полка конных волонтеров,

1 греческий батальон,

1 полк запорожцев Ферстера.

У генерала Мейндорфа находились: генералы Ротов, Жерар, Войнов, Репнинский, Ермолов и Балла и следующие войска:

3 батальона Нарвского полка,

3 батальона Малороссийского,

3 батальона Новгородского,

3 батальона 11-го Егерского,

5 эскадронов Смоленского драгунского,

5 эскадронов Северского драгунского,

5 эскадронов Стародубского драгунского,

1 полк волонтеров,

3 казачьих донских полка: Петрова, Янова и Протопопова.

12 пушек 12-ти фунтовых.

Как видно, наши силы были весьма значительны; мы имели под ружьем 25.000 чел., т. е. на 8 тысяч больше, чем имел фельдмаршал Румянцев при Кагуле, когда он атаковал более ста тысяч турок, а теперь мы были в оборонительном положении против 5 тысяч разбойников, так как Пегливан не мог и не смел тогда выпустить больше из Измаила.

Невыгода и неудобство нашего оборонительного положения еще более увеличивались тем, что Мейндорф занимал совершенно бессмысленную позицию вдоль р. Прута и своими советами способствовал занятию Зассом берегов Черного моря и Днестра. Изменить этого я никак не мог.

Я находился в Килии, в 450 верстах от Мейдорфа (по прямой линии выходило не больше 150 верст, но приходилось делать большой обход). Мои курьеры, чтобы прибыть в Фальчи, должны были проезжать через Татарбонар, Акерман, Бендеры, Кишинев и Лапушну. Мне нужно было 8 или 10 дней, чтобы получить от него ответ, а так как он менял свои планы и мнения по 10 раз в день, можно себе представить, какое доверие я мог [604] иметь к тем приказаниям, которые были написаны 5 -- 6 дней назад.

Тем неменее, он писал мне беспрерывно, и все его письма были полны проектов о том, как бы задержать татар или заставить их двинуться в Россию. Но все эти проекты были не применимы и оставались одними иллюзиями.

После того как он пропустил занять Измаил, оставалось единственное средство, которое могло бы заставить татар перейти Днестр -- это быстрым налетом его корпуса, вместе со мной, настичь их и пригнать, как стадо, к Днестру; ничего лучше этого не могло быть. Я предложил ему, что буду двигаться к Котлибухскому озеру, тогда как он направится к Ялпуку, вместе с несколькими батальонами и 2 полками казаков, которые стали бы заслоном перед Измаилом, где находился Пегливан, и замаскировали бы наше движение. Но Мейндорф отказался от этой полезной и легко достижимой экспедиции. Пегливан внушал ему слишком много ужаса! Мне кажется, что и Михельсон боялся его не меньше Мейндорфа, что видно из того, что 13 января он мне писал, что бы я принимал величайшие предосторожности, дабы помешать ему пройти через Дубосары в Польшу, на соединение с Наполеоном. Я нарочно сохранил это письмо, как редкий образец глупости и бессмысленности.

Конечно, я не боялся, что Пегливан пойдет на Кенигсберг, но я страшился движения его внутрь Бессарабии, так как этих набегов, ни я, ни Мейндорф, в силу занятых нами положений, никак не могли остановить.

Пегливан находился в самом центре, окружность которого мы занимали, и мог делать все, что бы ни захотел; но не всегда он мог осмелиться приводить в исполнение свои смелые замыслы. Против него, в Измаиле, была большая партия; все возрастающие жестокости отчуждали от него даже тех, которые не мешали ему войти в город. Ему было очень опасно выйти из города со всеми своими силами, и он мог производить свои операции только с тремя, четырьмя тысячами, оставляя столько же для охраны в городе. Набеги эти не могли возбуждать в нас беспокойства, как большие военные операции, но они были крайне надоедливы и утомительны.

Мейндорф предполагал, что, взяв у татар нескольких заложников, он заручится их верностью, но он ошибся; судьба этих заложников очень мало интересовала татар, тем более, что они слишком хорошо знали русские нравы, чтобы думать, что они их убьют. Мейндорф взял заложников из главных деревень и [605] четверых прислал ко мне. Содержание их мне стоило очень дорого, но они решительно ни для чего не были пригодны. Один из этих татар, на которого Мейндорф более всего рассчитывал, назывался Реджен, человек ловкий, смелый и очень хитрый. Он воспользовался доверием генерала, узнал распоряжение наших войск и предупредил об этом Пегливана, в Измаиле.

Генерал-майор Войнов был начальником авангарда, расположенного в нескольких деревнях, очень удаленных одна от другой, так что, в случае внезапной тревоги, один полк не мог бы поддержать другого. Мейндорф, отказавшись отрезать путь татарам в Измаил, должен бы был, по крайней мере, сосредоточить все свои войска в одном пункте, для чего представлялось полная возможность, так как в Бессарабии и вдоль Прута расположены довольно большие селения, в которых можно было бы собрать значительные силы.

Генерал Войнов находился в с. Пелене, в 15 верстах впереди Ялпухской долины, тогда застроенной деревнями; там были расположены: батальон 11-го егерского полка, под командою полковника Васильева, 2 эскадрона Стародубовских драгун, под начальством полковника Нани, 2 орудия Донской артиллерии с полковником Суворовым и казачий полк Платова. Регулярные войска находились в огромной деревне Мосанде, а казаки в Каракутае, в Шумае и др. деревнях, лежащих в 5 -- 10 верстах от Мосанда и в 6 верстах от с. Табак, куда они должны были делать постоянные набеги; но Платов, племянник атамана, надеясь на протекцию своего дяди, целые дни был пьян, позволяя напиваться и спать также и своему полку.

Пегливан, уведомленный обо всем Редженом, составил заранее обдуманный план, по которому, 9-го января, предполагалось произвести внезапное нападение на русских и захватить весь отряд в Мосанде. Прибыв с 4.000 конницы и 2 орудиями в с. Табак, Пегливан провел там ночь, чего казаки наши и не подозревали, а из числа живущих в этом селении татар, которых там было 500 домов, ни один не пришел предупредить об этом русских -- это только доказывало их доброе отношение к нам!

10 января, на рассвете, Пегливан, оставив влево от себя Каракутай и Шуму, неожиданно напал на Мосанду, не встретив на своей дороге ни одного казака. Перед Мосандой не было но только пикетов, но даже и часовых, так что если бы Пегливан сразу вошел в деревню, он мог бы перебить весь отряд. Но так как у своего врага всегда предполагают больше ловкости, [606] нежели он ее имеет, то и в этом случае Пегливан захотел подтянуть своих людей, из которых многие растянулись при переходе грязного ялпухского ручья, и поставить свои 2 пушки на небольшом возвышении в 100 футах от первых домов деревни.

Этот промежуток времени спас отряд. Некоторые егеря, узнав о приближении противника, еле успели проснуться и кое-как одевшись побежали к назначенному для сбора батальона месту, где и составили из себя небольшое каре, которое все увеличивалось по мере того, как прибегали другие и присоединялись к ним. Их огонь остановил турок. Прибывший с 2 своими орудиями Суворов первым удачным выстрелом подбил одно турецкое орудие. Драгуны стали за егерями, а казаки заняли возвышенности на флангах турок.

Три или четыре атаки со стороны турок окончились совсем неудачно, и Пегливан, опасаясь прибытия к Мосанде помощи, а также видя своих людей совершенно измученных и в полном беспорядке, решился вернуться в Измаил, увезя с собой в повозке и подбитую пушку, но оставив на поле сражения 300 убитых и 4 значка.

Это сражение делает много чести Мосандскому отряду, особенно майору Васильеву, также офицерам и солдатам его батальона. Войска, застигнутые самим неожиданным образом, зимой, на рассвете, отражают нападение в 4 раза сильнейшего неприятеля, без сомнения заслуживают похвал и больших наград; но никто ничего не получил.

Во Франции Платов наверное был бы расстрелян и он действительно того заслуживал, a здесь его даже не выбранили.

После этого дела, Войнов подкрепил и усилил свои аванпосты, что он должен был сделать гораздо раньше.

29-го января, один из отрядов Засса был также застигнут врасплох в с. Курманкин, как и отряд Войнова в Мосанде, и также вышел победителем.

Нельзя обвинять Засса в том, что он слишком растянул свои силы. С. Курманкин находится только в 18 верстах от Килии; в нем был размещен один батальон Алексопольского полка, под командою полковника Будберга, очень храброго офицера. Чтобы добраться до этого батальона, турки должны были совершить огромный обход озер Котлибух и Кочегул, а потому немыслимо было допустить, чтобы они рискнули на это, тем более, что аванпосты были выставлены перед озерами. [607]

В этот день, 3.000 турок вышли из Измаила, чтобы защитить, в случае надобности, направлявшийся туда татарский обоз. Турки и не собирались нападать на Курманкин, но по дороге они натолкнулись на аванпосты казаков; то были Бугские казаки, которые, завидя турок, ускакали за 30 верст. Турки бросились за ними и, преследуя, достигли, таким образом, деревни Курманкин, куда они и влетели почти одновременно с казаками. Было раннее утро, и Будберг едва успел собрать свой батальон и двумя выстрелами картечью остановил турок. Два эскадрона Переяславских драгун произвели несколько энергичных атак, в то же время полковник Мартынов с казаками ударил во фланг. Во время одной из происшедших стычек, офицер Переяславского драгунского полка Поляков, чтобы спасти своего товарища, кинулся в самую середину турок, ударом сабли отсек голову тому турку, который намеревался это же сделать с ним самим, и вернулся обратно, без малейшей раны.

О нападении турок один казак предупредил полковника Золотинского, находившегося в с. Нерушае, в 25 верстах от Курманкина, и Золотинский тотчас же двинулся туда с батальоном Полтавского полка.

В начале нападения турок было не очень много и впереди были лучшие всадники, но мало-помалу, к полудню, когда туда прибыл полковник Золотинский, турок собралось очень много, и Будберг спешил скорее окончить дело. Своим прибытием Золотинский оказал ему большую услугу. Засс же несмотря на то, что ему надо было сделать только 18 верст, прибыл к трем часам. Причиною тому было то обстоятельство, что, когда он собрался выступать, лошади его конной артиллерии отказались двигаться и везти орудия; таким образом, провозившись с ними, он потерял 4 часа. Когда он прибыл к Курманкину, то турки уже бежали, оставив на поле сражения 200 убитых. Мы потеряли 3-х убитых офицеров, 4-х раненых и 80 нижних чинов. Во время этого дела я был в Акермане. Несмотря на все мои старания, к сожалению, я никак не мог наградить ни Золотинского, ни Будберга, ни Полякова, ни Розена (командира драгун), ни Мартынова, ни одного офицера, ни нижних чинов, которые так прекрасно вели себя в этом сражении.

Хотя Мейндорф и много раз писал мне, что татары наши лучшие друзья, но я не питал к его словам ни малейшего доверия и все время ожидал их эмиграции, чего другие никак не хотели предвидеть.

Заложники (о которых Мейндорф так мало заботился) хотя и [608] были в наших руках, и, хотя мы и порешили часть татар, живущих около Бендер, Таланчи и Акермана, переселить в Россию, но несмотря на это, большая часть их передалась Измаилу и каждый день туда перекочевывали целые деревни. Так как они передвигались со всем своим имуществом и скотом, то несколько кавалерийских набегов внутрь страны могли бы остановить многих из них.

10 февраля, Пегливан желая обезопасить их передвижение ж заставить их всех сразу подняться, прибыл с 5.000 человек ж 6-ю пушками в с. Кинбей, очень большую деревню, расположенную в долине, в 15 верстах от с. Табак и более 40 верст от Измаила, по прямой дороге в Бендеры.

Как только узнал об этом движении генерал Войнов, тотчас же собрал вблизи расположенные войска и двинулся в Кинбей. С ним выступили: три батальона Новгородского полка, три батальона 11-го егерского полка, 5 эскадронов Стародубовского полка, 2 полка казаков и 6 орудий конной батареи Фока, под начальством капитана Кривцова.

Войнов сделал все, что он должен был сделать, но его обвинили, что он не дождался приказаний Мейндорфа и не соединился вместе с Ротовым, который, будучи в чине генерал-лейтенанта, должен был принять командование отрядом. Но Войнов никогда не предавался подобным расчетам; его главною целью было не потерять ни одной минуты, так как он не мог предполагать, чтобы Пегливан остался бы в Кинбее более двух дней, и он не должен был пропустить случай разбить этот отряд. Но распоряжения его были неправильны. Он сформировал две колонны: одну из кавалерии, а другую из пехоты, а не смешал их, как это всегда должно делать в войне с турками. Кавалерийская колонна, бывшая направо, прибыла раньше пехотной. Турки набросились на эту колонну и опрокинули казаков и драгун, захватили две, оставленные драгунами, пушки и перерубили всех артиллеристов в куски. В это время, с другой стороны, показалась пехотная колонна; турки, освободившись от кавалерии, двинулись в деревню, где они воздвигли очень плохой ретраншемент, перед двумя ветряными мельницами, и поставили там свои орудия.

Генерал Репнинский приказал двум ротам Новгородского полка, под командою полковника Манаксина, храброго офицера, но который, в этом случае, был также несчастлив, как и под Аустерлицем, атаковать батарею. Обе эти роты, не получив подкреплений, были окружены турками и все перебиты; одно орудие, [609] которое они без всякой пользы тащили с собой, было взято. Maнаксин и 3 или 4 солдата были единственными, которым удалось спастись из этой резни. Остальная часть русской пехоты так и осталась на холме, возвышавшемся у деревни, по дороге в Табак. Кавалерия вся была рассеяна и собрать ее было трудно. Войнов, потеряв в этом деле 3 пушки и более 400 человек, отступил. Если бы он был более осторожен и менее презирал своего врага, то это, наверное, кончилось бы тем, чем и должно было кончиться, т. е. полным поражением турок. Он должен был, составив колонны из всех родов оружия, рассчитать так, чтобы придти в Кинбей до рассвета и, заняв Измаильскую дорогу, пересечь путь туркам; тогда успех был бы верный.

Пегливан, вследствие своего неосторожного поведения, чуть было не подвергнулся ужасной опасности. Один турок, из его свиты, через год после этого дела, на своем восточном наречии, сказал мне: "часто Провидение строит себе напрасные предопределения относительно людей, которые перед ним нечто иное, как ручьи воды. Оно одним дрожанием земли может переменить все их течения. Вы должны были быть поражены при Мосанде, а вышло, что мы все были разбиты. При Кинбее мы все должны были погибнуть, а вы отступили"!

Пегливан, приведя в исполнение задуманный им план и сделав все возможнее, чтобы помочь татарам в их переселении, возвратился, через 2 дня после дела, в Измаил.

Михельсон был страшно рассержен на Воинова и действительно имел на это право, сгоряча он написал ему обвинительное письмо, но все-таки, так как Войнов приходился ему племянником, он не сделал никакого донесения ко Двору относительно трех потерянных пушек, и это стало известным только через 6 месяцев. Михельсон отдал приказ, чтобы никогда не доверять пушек драгунам.

Мейндорф, получив известие об этом поражении, совершенно растерялся. Он собрал все свои войска и двинулся вперед, по берегу; потом он вдруг повернул назад, решительно не зная, что он делает и куда идет. Он приказал Хитрово оставить один батальон в Бендерах, а с остальными двумя прибыть к нему, но Хитрово не послушал его, так как был задержан в Бендерах своими мелкими интересами, а также он боялся оставить на один батальон весь город, где еще было 4 или 5 тысяч турок.

Я получил приказание сделать большой обход и соединиться с Ротовым в с. Табак, но благодаря нашим порядкам, я [610] получил это приказание только через 4 дня как оно было написано, а на следующий день мне была прислана отмена этого приказания; при этом было приложено письмо Репнинского, который умолял меня приехать к нему. Он писал мне, что он уже не состоит более ни под чьею командою и что Мейндорф совсем потерял голову и решительно не способен ничего соображать; но о чем он не упомянул ни одним словом, так это о Кинбейском поражении, и я узнал об этом только через 14 дней из письма из Одессы. Генерал Засс был единственным, который угадал это. Он услышал канонаду, которая, казалось ему, удалялась в сторону Табака, из этого он заключил, что Войнов был разбит. В тот же день у нас тоже произошло небольшое столкновение (о котором я пишу ниже), но окончившееся более счастливо.

В день поражения Войнова я был более счастлив при оз. Котлибух. Я знаю, что татары собираются со всех сторон для переселения в Измаил и что главным сборным местом назначена долина р. Кондукты, в которой расположены были тогда десятки деревень.

Я двинулся туда с четырьмя батальонами, пятью эскадронами, Донским казачьим полком, Шемиотскими волонтерами и 12-ью пушками. Обогнув Кочегульское озеро, я настиг, между этим озером и оз. Котлибух, бесчисленную толпу татар. Сопровождавший их небольшой конвой был разбит нашими казаками и драгунами, и мы захватили множество повозок, лошадей и скота, но так как, когда мы натолкнулись на татар, было уже довольно поздно и вскоре наступила темнота, то почти половину добычи мы потеряли, но и другой части было достаточно, чтобы обогатить весь отряд.

Это была единственная экспедиция, давшая мне, и притом довольно законным образом, несколько тысяч дукатов. Я имел много подобных случаев, но так как я никогда ничем не хотел пользоваться, то на меня смотрели как на дурака. Но я все-таки согласился казаться таковым; Засс же, наоборот, выказал себя в этом случае, как и во всех других, человеком с большим умом.

После Киндейского дела, татары как-то совсем исчезли, а с ними исчезли также и их деревни, которые они сами, большею частью, разрушали, а оставленные ими дома, построенные из глины, не продержались и месяца, как обвалились. От этих, когда-то великолепнейших деревень Бессарабии не осталось и помину; [611] следы их существования можно было найти только по густой и темной траве, выделяющейся на лугах.

Некоторые из этих татар, как мы уже говорили раньше, были принуждены отправиться в Россию, а три четверти всех эмигрантов направились в Измаил, куда они увезли с собой почти все свои богатства, скот и лошадей и, поселившись там, дали городу больше 4.000 защитников, которых теперь насчитывалось там до 12.000 человек (Хитрово в Бендерах, Ловейко в Акермане и Кантакузен в Кишиневе могли бы много оставить этих татар России, но они не хотели или не умели действовать самостоятельно и всегда спрашивались Мейндорфа, распоряжения которого или совсем не приходили или получались слишком поздно).

Покидая свои деревни, татары оставили там всех своих домашних животных и птиц, которые почти все погибли от голода. Когда случалось приближаться к прежнему селению, то на далекое расстояние слышалось мяуканье, кудахтанье и бесчисленное множество кошек, индеек, кур, гусей и уток появлялось перед человеком, как бы умоляя о помощи своего законного покровителя. Долгое время наши казаки и солдаты питались одной только птицей.

Мейндорф, испуганный всем происшедшим, ужасно просил меня охранять Килию, но я был совершенно спокоен за судьбу этого города.

Килия, так же как и Акерман, в последнюю войну, была готической крепостью, построенной генуэзцами. Тот самый инженер, который перестраивал и уменьшил Измаильские верки, также срыл и Килию, перестроив ее по-новому; но перестроенная крепость далеко не так была сильна, как прежняя. Это было каре из четырех бастионов, облицованных камнями и обнесенных палисадом, ров был широкий, но не глубокий, там был проложен прикрытый путь. Килия не могла быть взята приступом, а для осады ее требовалась от 10 до 12 дней. Верхнюю часть вала, насыпанную из песчаной земли, можно было легко снести полевыми батареями; также без особого труда, даже без устройства брешь-батарей, можно было разнести эту маленькую крепость, не имевшую ни блиндажей, ни казематов. Для защиты ее нужно 1.500 человек.

Я хотя и не опасался атаки со стороны турок, но все же, чтобы успокоить Мейндорфа, приказал окружить предместье ретраншементами. Замечательно, что в исполнении этой меры предосторожности сами турки, жители Килии, с большим усердием [612] помогли нам в этих работах и предлагали нам принять их для защиты крепости, так велик был страх, внушаемый им Пегливаном. Я так был в них уверен, что принял их предложение.

Если действительно Мейндорф боялся, чтобы турки не предприняли чего-нибудь против Килии, он мог бы помешать им, приказав произвести демонстрацию перед Ялпухом.

Турки могли бы пройти в Килию вдоль Дуная, по очень узкой, грязной и перерезанной дороге, на которой я разрушил все мосты и, в том месте, где дорога входит в предместье, построил редут; кроме того, в Климетце, что в 20 верстах от Килии, поместил 8 канонерских лодок.

Флотилия наша была довольно многочисленна, и вся собрана в Килии, куда прибыла из Николаева -- места ее сооружения. Про нее свободно молено сказать, что она почти что никуда не годилась как по своей конструкции, так и по составу и значительно уступала флотилии, взятой нами в 1790 г. в Измаиле.

Наша флотилия состояла тогда из кораблей всех размеров и особенно из Lancons очень больших и, в то же время, очень легких. Имея на своих бортах большие пушки, они могли открывать сильный огонь даже во время движения и действовать на оба борта, новые же канонерские лодки, сделанные по самым плохим моделям, были страшно тяжелы, дурно ходили под парусами и очень медленно под веслами; они имели по одной пушке на носу и на корме. Пушка, находящаяся на носу, действительно вертится как бы на стержне, но маневр этот так затруднителен и медлителен, что выстрелы из этой пушки можно считать только прямыми. Огонь из фальконетов и камнеметных мортир также очень незначителен и мог служить только для обстрела причаливания; для такой стрельбы надо было постоянно ставить судно поперек реки, чтобы метить на берег. Думают, что эти тяжелые мортиры представляют много выгод для действий против земляных батарей и во всех случаях, когда берега возвышенны, или когда судовые орудия не могут удачно действовать против береговых закрытий, но флотилия сама должна преодолеть множество трудностей, а в узкие каналы ей даже опасно входит. На каждой из таких лодок было по 3 или 4 матроса и по 2 артиллериста, тогда как нужно было, по крайней мере, человек по 25 солдат из сухопутных войск, для наблюдений за действиями выстрелов, да и вообще требовалось много народа, которого мы не в состоянии были дать.

В 1790 г. наша флотилия представляла толпу корсаров, [613] авантюристов и других негодяев, но в 1807 г. она была регулиризована, разделенная на экипажи, дивизии и состояла в ведении Императорского флота. Тем не менее, состояние флотилии в настоящее время, по сравнению с 1790 г., не было лестно для ее начальников, так как если в 1790 г. служившие в нашей флотилии поражали дерзостью своих действий, то моряки 1807 г. были осторожны и предусмотрительны более, чем это требовалось. Я думаю, что употребление флота на реках и озерах будет полезно только в том случае, если заведывание им будет поручено офицеру сухопутных войск, не следящему так тщательно за компасом и не прибегающему к постоянному предлогу -- противному ветру, составляющему вечное оправдание моряков, не желающих ничего делать.

Если бы в 1790 г. русский флот был бы поручен морским офицерам, он наверное не вышел бы из Крымского порта в октябре месяце, не вошел-бы в устье Сульвинии, вблизи Измаила, и мир не был бы заключен в следующем году. Рибас, который постоянно говорил: "я не знаю, что значит ветер и хочу быть в Измаиле" -- действительно достиг своего и взял город.

Я был единственным, который заставил флот войти в берега Дуная, через устья Килии; моряки же утверждали, что глубина была недостаточна для канонерок. Действительно там была большая песчаная мель, но которая все же не могла препятствовать плаванию наших лодок. Такова-то была в то время в России небрежность, распространявшаяся решительно на все! Мы хотя, за последние два года войны, и заняли Килию, Измаил и остров Четал, но не было ни одной точной карты, ни сухопутной, ни морской, ни речной.

Генерал Кутузов, командовавший в 1791 г. в Измаиле, не поставил себе в труд сделать что-нибудь по занятии города. Он выходил из своей комнаты только для того, чтобы пройти к одной из своих владычиц. В 1790 г. я видел запорожский флот, вошедший в Дунай через устье Килии в самую низкую воду. В 1807 г., напротив, вода была очень высока. Прежде всего, я приказал измерить глубину и, найдя, что воды достаточно, я велел сделать карту и отдал приказание войти в устье. Моряки долго противились, но, наконец, послушались. Не принимая спешных предосторожностей, они под парусами вошли в реку и измерили глубину. С этих пор и другие суда делают то же самое. При высокой воде, канонерские лодки могут свободно плавать, для того же, чтобы они могли держаться и при низкой, непременно нужно облегчить их, сняв груз. [614]

Первым вошел в Днестр капитан-лейтенант Машин с 8-ю судами, за ним следовал контр-адмирал Семен Пустошкин.

Де-Траверсе, адмирал и начальник флота на Черном море, постоянно занятый преувеличиванием заслуг своих подчиненных и стараясь нравиться им, представил двору этот вход в открытое устье реки как необыкновенный подвиг. Пустошкин, малодушный человек и весьма средний офицер, удостоился получить Анну. Он даже не потрудился сесть на одну из лодок, а просто приехал в карете из Одессы к Днестру. Он соглашался войти в устье Дуная, только через Сулин, когда редут, защищающий вход, будет, по моему приказанию, взят. К счастью, я избавился от него, так как его перевели в Севастополь, командовать флотом. Он (как увидим дальше) оказался очень плохим командиром. Машин остался начальником Днестровской флотилии.

Я нашел в Килии много небольших турецких лодок, которые я вооружил 3-х фунтовыми пушками и фальконетами и придал их греческим батальонам, которые принесли мне много пользы.

Зная по опыту, приобретенному мною в войну 1788 г., что Измаил молено блокировать только в том случае, если будет взята Тульча, я составил план взятия Тульчи. Предполагая поручить эту операцию полковнику Ферстеру, я предназначил дать ему 4 батальона, 2 полка волонтеров и сотню казаков. Он должен был, с помощью флотилии, взять редут в устье Сулины и затем двинуться на Тульчу, которая, тогда, не будучи ни защищена, ни укреплена, могла легко попасть в наши руки. Я сделал большую ошибку, что не привел в исполнение свой план, не испрашивая на то разрешения у Мейндорфа, но еще большей ошибкой был отказ его мне и приказание прибыть к нему на соединение с его войсками. Быть может, только из-за этих двух ошибок нам и не удалось взять Измаил, который мы пропустили уже во второй раз в этой кампании. Я думал, что мне, по крайней мере, удастся добиться этой осады, заняв остров Четал, но, как увидим ниже, я также ошибся и на этом пункте.

Не более счастливее я был и в моем проекте расположить в нашу пользу и вооружить русских эмигрантов, известных под именем некрасовцев (Когда великий князь Владимир принял христианство и крестил народы в X век, он выписал из Константинополя священные книги и картины (образа) и велел перевести их на русский язык. Через несколько веков, патриарх Никон, человек большого ума, нашел, что картины (образа) плохо писаны, а книги плохо переведены, он переделал и то и другое. Много русских, привыкших к старым обычаям, не захотели принять эти перемены и, таким образом, произошел раскол. Эти упрямцы получили название староверов и раскольников. Среди них-то Петр I и встретил больше всего сопротивления в цивилизации своей нации. Особенно сильно они держались своих бород. Петр их преследовал, и число раскольников значительно уменьшилось; но все-таки много их осталось на Волге и среди Донских казаков. Во время царствования императрицы Анны, около 1735 г., жестокий Бирон, ее фаворит, снова начал преследовать раскольников, и многие из них погибли от смертной казни. Атаманом Донских казаков, в то время, был Данила Ефремов, который делал все возможное, чтобы остановить отчаяние этих несчастных; но тем не менее он не мог помешать жителям четырех деревень эмигрировать за Кубань, под главенством простого казака Игнатия Некрасова. Из Кубани они перешли в Крым, затем на правый берег Днепра, Буга, Днестра и Дуная, по мере того как они занимали у турок земли, лежащие между этих рек. Наконец, они совсем сдались туркам, которые очень хорошо с ними обращались и выносили все их фанатические верования -- это все, что должна была сделать и Россия. В России все еще много оставалось приверженцев этих секты все Уральские казаки и много крестьян из южных губерний. Так называемые староверы, поселившиеся по Днестру и в Бессарабии, менее других ожесточенные, остались в своих деревнях, даже тогда, когда русские вошли туда. Суеверие их состоит в том, что они не могут курить табак, не терпят присутствия собак или кошек в комнатах; они не хотят даже иметь их изображения на картинах или в книге). Эти некрасовцы самые ужасные и [615] злые враги России; несчастны те солдаты, которые попадают к ним в руки, они их страшно терзают. Засс послал к ним лазутчиков, с которыми они ужасно скверно обращались; мои разведчики были приняты также не лучше. Некрасовцы занимаются земледелием, рыболовством и торговлей; они очень богаты, имеют большие деревни по берегам моря и Дуная; самая значительная из них называется дунаевцы.

Они сложились, чтобы помочь деньгами Пегливану, который сильно в них нуждался, и выставили ему 250 казаков, вооруженных и одетых так же, как и наши казаки. Пегливан выбрал себе из них гвардию, никогда его не покидавшую и к которой он имел больше доверия, чем к своим туркам.

Е. Каменский.

(Продолжение следует).

Текст воспроизведен по изданию: Записки графа Ланжерона. Война с Турцией 1806-1812 гг. // Русская старина, No 6. 1907.

* * *

ЗАПИСКИ ГРАФА ЛАНЖЕРОНА.
Война с Турцией 1806--1812 г.г.

(См. "Русская Старина" 1907 г., июнь)

Перевод с французской рукописи, под редакцией Е. Каменского.

Решив наступление на Измаил, Мейндорф дал мне приказание следовать за ним. Приказание это я получил 13 февраля, а 14 уже выступил в поход. Я должен был направить свое движение на с. Каракурт, но я решительно не знал, где находится это селение, так как у нас не было других карт Бессарабии, кроме тех, которые составил генерал Бауэр еще в 1771 г., времен фельдмаршала Румянцева; о применении карты времен Потемкина никто и не подумал. На карте Бауэра были довольно верно обозначены горы, реки и озера, но деревни были перепутаны. Я сам составил небольшую карту страны, а Мейндорф, со своей стороны, тоже начертил свою, но обе наши карты оказались не верными; а так как я получил копию с карты Мейндорфа уже после нашего свидания, то я никак не мог следить, где он находился и куда направился.

Я пробыл в пути 14, 15 и 16 февраля, идя почти на удачу: единственным моим руководителем был компас, по которому я и следовал; по дороге же я не встретил ни одной души, от которой можно было бы узнать дальнейшее направление пути. Взятые из Килии проводники не узнавали больше местности и совершенно терялись в этих огромных равнинах, где все деревня были разрушены. Таким образом, мы с Мейндорфом долго искали друг друга, и только 17-го февраля наши разведчики встретились, и в тот же вечер мы соединились. [70]

В Килии я оставил полковника Ферстера с 2 батальонами, в Акермане остался 1 батальон, в Бендерах три, да я имел с собой 4 батальона, 5 эскадронов, 2 полка казаков и 1 полк волонтеров.

Несмотря на все мои старания и ходатайства в пользу тех турок, которые оставались в сдавшихся нам крепостях; несмотря на человечность и правосудие, требовавшие милосердия к сдавшимся, Михельсон и Мейндорф, после объявления войны Портой, приказали, чтобы к ним относились как к военнопленным, отняли бы у них оружие и отправили бы их внутрь России. Эти несчастные, которые так хорошо приняли нас, кормили и даже предлагали стать с нами в ряды для защиты от врагов, от нас же терпели страшные жестокости. Их оторвали от их родины, земли и отправили в Россию как преступников. При этом они потеряли множество вещей, из коих многия были дерзко похищены, а с другими они должны были расстаться по неволе, продавая их по самой низкой цене, так как им было отказано в перевозке, а на сборы дали только один день.

Хитрово и Ловейко, всегда трусившие всего, а может быть желавшие воспользоваться бедственным положением этих несчастных, писали бессчетное число рапортов о той опасности, которая будто бы грозила нам, если бы эти турки были оставлены среди нашей армии. Они также намекали на открытие ими какого-то заговора, существовавшего разве только в их воображении или в воображении греков и молдаван, которых раздражало положение турок. Сначала у них отняли оружие, на что ими не было оказано никакого сопротивления, хотя оружие их поразительно по своей роскоши и часто составляет все их богатство. Оружие это, частью расхищенное, частью переданное волонтерам, не принесло никакой пользы. Причиною переселения турок можно считать и то обстоятельство, что для Измаила требовалось много войск, a присутствие при армии турок требовало наряда войск и оставления их в крепостях.

Хотя мне и удалось ненадолго оставить килийских турок у их очагов, но все же, в конце концов, я получил приказание отправить их. Мне тем более печально было это приказание, что я не верил ни грозящей опасности, ни заговорам, существовавшим только в головах Хитрово, Ловейко и Мейндорфа, а потому у меня не было никаких причин удалять этих добрых и миролюбивых жителей. Я им, по возможности, протежировал и они очень были мне благодарны. Среди них были и очень богатые, но и они, были доведены до судьбы самых несчастных бедняков. [71]

По соединении моих войск с отрядом Мейндорфа, наш корпус состоял: из 19 батальонов полного комплекта, 20 эскадронов драгун, 4 полков Донских казаков, 1 полка волонтеров, 24 двенадцати-фунтовых пушек, 4 пушек Донской артиллерии и 30 полковых пушек. Всего у нас было 14 -- 15 тысяч человек.

1-го марта мы начали свое наступление в боевом порядке, тремя колоннами, из которых две пехотных двигались в голове первой линии, а остальные во второй. В первой линии, под моей командой было 4 каре: одно малороссийских гренадеров, одно новгородских стрелков, одно из полтавского батальона и одно из ладожского. У меня под начальством были генерал-майоры: Жерар, Репнинский и Билла, и также? 18 пушек. Второй линией командовал генерал-лейтенант Ротов; она состояла также из 4-х каре: одно из двух батальонов последних двух полков, одно из 11-го егерского полка, одно из Нашебургского и одно из Бутырского и Александропольского полков. Этими каре командовали: полковники: Рагоцкий, Либгарт и подполковник Будберг. Вся же кавалерия состояла под начальством Засса и при нем были генералы Войнов и Гампер и полковники Денисьев и Челищев. В составь кавалерии Засса входили: Северский, Смоленский, Стародубовский и Переяславский драгунские полки, затем Донские казаки Янова, Мартынова и Протопопова, Бугские казаки и Шелиотские волонтеры. Из Каракурта мы двинулись на Бабан, деревню, расположенную близ Измаила. Нам снова пришлось идти по необозримым равнинам, на которых произошло несколько стычек между нашими аванпостами и турецкой кавалерией.

На другой день, т. е. 2 марта, когда турки уже успели собрать все свои силы, мы двинулись на них в боевом порядке. Пегливан со всем своим гарнизоном, состоящим из 8 тысяч, из коих 6 тысяч было конницы, начал нас атаковать. Сильным подкреплением ему служили татары, которых он сам так неосторожно и неудачно направил на нас. Пегливан не боялся вывести из Измаила весь свой гарнизон, так как оставленные там татары отвечали ему за порядок в городе.

Мы продолжали наше движение, все время отбивая нападения турок, на протяжении 7 верст. По мере нашего наступления турки отступали, но все еще держались в порядке. Тогда я в первый раз увидал турецкие регулярные войска, известные под названием низам-дундис. Они состояли из двух пехотных [72] линейных полков, имеющих, также как и мы, в центре два знамени. Эти знамена красного и желтого цветов были невероятных размеров и почти совсем новые; издалека, с отражающимися на них лучами, производили впечатление каких-то пылающих домов. Эти полки держались все время очень далеко от нас и отступали в порядке.

Пегливан хорошо сделал, что не взял с собою пушек, так как они, все равно, были бы отняты; но за то когда мы подошли совсем близко к городу, он уже не мог бояться за них. Он выставил свои 9 пушек и внезапно открыл такой огонь, что причинил нам много потерь. В это время, я выставил 12 пушек на большом кургане, вправо от нас и в 1,5 версте от города, на том самом кургане, на котором стоял Суворов в 1790 г., и моя батарея в одну минуту заставила замолчать 8 турецких пушек, которые и были увезены обратно в город. Наша конница несколько раз со всех сторон кидалась в атаку на конницу турок и Пегливан, после 8 часового боя, потеряв несколько сот человек, в 4 часа вечера, заперся в Измаиле.

Мы потеряли 120 человек. Донского войска майор Протопопов был сильно ранен выстрелом из пистолета; многие из наших казаков были ранены татарскими стрелами и между ними мой ординарец, офицер Павлов, Бугский казак. Стрела пролетела мимо меня и вонзилась ему в руку; по всем вероятиям стрела была отравлена, потому что рука страшно вздулась, и его спасли только тем, что прижгли больное место.

Собственно это сражение, само по себе ничтожное, заслуживает внимания тем идеальным порядком, который господствовал среди наших войск. 7 верст войска двигались с боем, как на учении, не теряя дистанции, a кавалерия атаковала развернутым фронтом, без малейшего беспорядка или колебания в строе.

Мейндорф мог бы сделать прекраснейшее донесение об этом деле, оно наверное бы стоило всех прочих описаний наших побед над турками, но он ограничился, сказав только, что турки вышли навстречу, а мы их опрокинули. Это уже было очень скромно, но что было совсем лишнее так это его прибавление, что на следующий день он собирается взять приступом Измаил, как это сделал Суворов. Этот рапорт был напечатан, но так как Мейндорф конечно был далек от мысли, чтобы исполнить свое обещание, то лучше было бы его и не объявлять.

2 вечером мы отошли версты за две от валов крепости и расположились лагерем в боевом порядке. [73]

Большой курган оставался от нашего фронта всего в 800 шагах, и я рассчитал, что так как он не занят, то ночью я приказал выстроить сильное укрепление и поставить там орудия. Мейндорф, который совершенно упустил из вида это обстоятельство, очень благодарил меня за эту мысль. Если бы мы не выстроили этого редута на кургане, то наверное турки заняли бы его, а если бы они поставили на нем орудия большого калибра, то мы бы были принуждены перенести наш лагерь на далекое расстояние от города.

3 марта, вместо того, чтобы начать приступ, Мейндорф разделил свой корпус на три отряда, первый, под начальством Ротова, поставил на правом фланге; свою главную квартиру Мейндорф расположил на том месте, где была квартира Суворова в 1790 г. Но бедный Мейндорф только и сделал, что стал на это место, но не совершил подвига, который бы сделал его героем России. Зассу поручено было командование отрядом левого фланга, а Войнову -- центральным. Я же должен был отправиться в Килию, собрать флотилию, привезти ее и занять остров Четань.

Нам нужно было двигаться всю ночь, чтобы занять намеченные места. Погода все время стояла великолепная, но в 5 часов вечера вдруг полил сильнейший дождь, продолжавшийся до 10 часов, a затем повалил снег, при 10^о мороза. Шинели наших солдат, промокшие от дождя, совершенно заледенели и стали тверды, как железо. Этот ужасный ураган и снежная метель продолжались всю ночь и как бы соответствовали предшествующему дню. Мейндорф все-таки был принужден продолжать начатое движение, но тут произошла ужасная путаница, генералы не могли найти своих полков, те не знали, где их начальники и офицеры, и поэтому творилось что-то невообразимое! Потерянные крики слышались всю ночь. Войнов стал слишком близко к правому флангу, а Засс дошел до своей позиции только 4 марта в 8 ч. утра, когда уже несколько разъяснилось. Но тут на него напали турки, отразить нападение которых ему стоило не мало труда, так как лошади и люди были прозябши, а ружья не могли дать ни одного выстрела.

4 марта я отправился в Килию. Мне дали конвой из 50 Бугских казаков, но после того как на меня нападали несколько раз в дороге турецкие наездники, я принужден был присоединиться к Зассу. Когда же турки ускакали обратно в город, я стал продолжать свой путь, но мои казаки встретили на дороге стада скота, покинутого татарами, и занялись ими гораздо больше, чем мной, так, что я должен был возвратиться в Килию один.

Во время урагана все волонтеры Шемиотского полка [74] растерялись и он, много времени спустя, с трудом мог собрать только половину.

Измаил, как я уже заметил, стал много меньше, но зато сильнее, чем он был в 1790 г. Тогда он имел в окружности 6 -- 7 верст; вдоль Дуная не было построено никаких ретраншементов, а на возвышенности, налево от нее, где находилось Молдаванское предместье, было сооружено укрепление. Это предместье, почти такое же большое, как и самый город, отделялось от него оврагом, по которому протекал маленький ручей. Этот ручей составляет теперь одну из преград города; а на месте огромных земляных укреплений, на половину обсыпавшихся, с плохо поставленным полисадом, не представлявших нам серьезных препятствий, при штурме 1790 г., выстроена правильная каменная анвелопа, тянущаяся вдоль Дуная, которая никаким образом не может быть взята приступом. Обстоятельство это Мейндорф должен был знать прежде, чем объявлять о приступе, на который он тем не менее не рискнул -- и хорошо сделал. Каменный бастион, построенный на берегу Дуная, вправо от города, стоивший нам стольких жертв в 1790 г., существует и теперь и в том же состоянии, как и прежде.

Измаил построен на левом берегу Дуная; четверть города лежит на одном уровне с рекой, а остальная часть поднимается амфитеатром, так что валы, окружающие город, с нашей стороны значительно выше уровня реки.

Город находится между озерами Янпухом и Сафьяно; направо от города лежит глубокая долина, где Дунай, разливаясь, образует озеро, называемое Броска. Далее протекает небольшая речка Распида, которая представляет не что иное как канал, соединяющий озеро Калолони с озером Кагулом. Берега Распиды покрыты тростником и болотами; между речкой и озером Броска находятся возвышенности, на которых Мейндорф расположил свой отряд правого фланга. Войнов занял равнину, в 3 верстах от правофлангового отряда, так что его правый фланг был в версте от озера Броска. Засс был в 5 верстах от Войнова, на возвышенностях, защищаемых глубокой долиной, а его левый фланг был в двух верстах от Дуная. Так как турки имеют привычку строить свои дома на тех же местах, где были постройки раньше, но были разрушены неприятелем, то вся низменная часть города, вдоль Дуная, была более всего заселена, дома и улицы там были очень скучены, но в 1807 г., как и в 1790 г., между городом и укреплениями, построенными на возвышенностях, оставалось пустое пространство. [75]

Дунай у Измаила имеет 280 или 300 фут. ширины и версты две выше города делал поворота. В 5 верстах он разделяется на два рукава, протекающие: один у Килии, а другой у Сулина; этот последний рукав делится еще на 2 рукава, образуя, в 5 верстах ниже Тульчи, Георгиевскую ветвь.

Между Килийским и Сулинским рукавами находится остров Четал, почва которого очень низка, болотиста, весной совершенно затапливается и во многих местах прорезана каналами, a влево от Измаила имеет озера и речку Шут. В 1790 г., когда мы атаковали Измаил, остров был совершенно сухой, и потому я думал, что он будет таким же и в 1807 г. Это предположение сильно влияло на все мои планы предстоящих действий к овладению островом и Тульчей, прежде приступа к Измаилу.

Это доказывает, что военному начальнику не только необходимо знать местность, где происходить война, но также и влияние времени года на местность и последствия дождливых и сухих годов.

В 1807 г. остров Четал был почти совсем непроходим, исключая прибрежной полосы Дуная, где была проложена дорога, идущая через небольшое возвышение, менее подверженное наводнениям и по почве более твердой, чем внутренность острова. По этой дороге были построены редуты.

Осада Измаила могла быть произведена только после занятия острова Четала; осада эта, долгая и трудная сама по себе, затруднялась еще тем, что турки всегда могли снабжаться припасами через Тульчу, откуда легко могли прибыть к ним и войска.

Для того чтобы произвести правильную осаду, необходимо иметь осадную артиллерию, но так как таковой у нас не было, то заменить ее можно было бы пушками из Килии; но все это возможно было бы только тогда, если бы мы имели более решительного и предприимчивого начальника, чем Мейндорф, который боялся приступа такого противника, как Пегливан, могущего взять наши пушки в траншеях. В таком случае, зачем было оставаться перед Измаилом, если взятие его считалось невозможным?

Между Измаилом и Тульчею 18 верст, соединяющая их дорога идет по побережью Дуная; в 9 верстах от города дорогу пересекает канал, называемый Старо-Дунайский, через который построен мост, в 300 футов длины, сделанный из крепких дубовых досок.

Полнейший недостаток воды также составлял одну из трудностей осады Измаила со стороны Бессарабии, и центральный отряд [76] для того чтобы поить своих лошадей, должен был водить их за 10 верст от лагеря, к р. Рапиде.

Турки, наученные опытом 1790 г., не замедлили укрепить остров Четал и Тульчу. Они построили: один редут против левой частя Измаила, один направо, против р. Рапиды, один ниже и четвертый посредине острова Четала; кроме того было построено три редута перед Тульчей и три вдоль правого берега реки.

Кто знает с каким ожесточением турки защищают свои укрепления, тот может судить, на сколько трудно овладеть этими десятью редутами.

Не будучи в состоянии исполнить свой план по занятию Тульчи и овладению о. Четалем, я задумал изменить его и предполагала или занять весь остров Четал (это оказалось невозможным по случаю разлития Дуная) или же, спустившись с частью флотилии вниз по реке, утвердиться в том месте, где Дунай разделяется на 2 рукава, верстах в 5 -- 6 выше города. Оттуда я бы мог силою занять деревянный мост на Тульчинской дороге и, таким образом, отрезать все пути сообщения между этим городом и Измаилом. Я так мало сомневался в успехе этого предприятия, что приказал приготовить в Килии 10 канонерских лодок и нагрузить на них 10 восемнадцати фунтовых пушек и все необходимое для постройки укрепления вправо от города.

В 1790 г., наша флотилия, в которой служил и я, не только преградила реку перед Измаилом, но еще стали на шпринг, в 40 футах от того места на берегу, где стояли 103 пушки и 30 военных судов под покровительством огня этих пушек, и оставались там: первый 4 часа, а второй 6 часов, отстреливаясь огнем. Тоже самое собирался сделать я и в 1807 году. Но разница та, что в 1790 г., к счастью для нас и к славе Рибаса, у него было только 2 -- 3 офицера императорского флота (которые во всех операциях все-таки вооружали против себя Рибаса), а в 1807 г. командирами судов были только эти господа, весьма осторожные и методичные. Я нисколько не стесняюсь сказать, что русские моряки кажутся как будто бы другой нации и служащими другому царю, чем сухопутные офицеры.

Я оставался в Килии до 11 марта. 6-го произошло довольно серьезное дело в Войновском отряде. Турки напали на него с ожесточением, но Войнов был не такой человек, чтобы позволил бы побить себя во второй раз. Собрав весь свой отряд, Войнов отразил нападение, хотя и понес при этом много потерь. В этом деле особенно отличилась кавалерия. Смоленский полк поддержал свою славную репутацию, созданную им в польскую [77] войну 1792-1794 гг. 4 эскадрона этого полка, вместе с четырьмя эскадронами Стародубовского полка, храбро напали на турок и гнали вплоть до самых валов города. Мы потеряли при этом подполковника Бреммера, четырех офицеров и около 80 нижних чинов.

Это было одно из самых блестящих дел этой войны, где кавалерия так отличилась. 700 драгун напали на 3.000 турок и хотя эти последние потеряли только 150-200 человек, но Пегливан был страшно опечален этими потерями, так как в числе убитых погибли почти все энергичные и предприимчивые из его любимцев.

Все три наши отряда были удалены друг от друга, и поэтому явилась необходимость в укреплениях; тогда начали строить ретраншементы, которые, увеличиваясь с каждым днем все более и более, мало-помалу, образовали из нашего лагеря целую крепость с очень глубокими рвами. Численность войск также увеличилась. К нам прибыли кирасиры ее величества (которые, впрочем, не долго оставались здесь), три пехотных полка волонтеров, кавалерийский полк графа Д'Орурка, два батальона милиции, один батальон Алексопольского полка, один Нижегородского, один Бутырского и один Пензенского, прибывшего из Хотина; но эти войска заместили собой лишь то, что нам стоили ежедневные потери и больные. Генералы Хитрово и Ловейко тоже прибыли к нам в лагерь, но они не составили для нас большего подкрепления.

11 марта я приказал капитан-лейтенанту Машину, командовавшему флотилией, приготовить суда, которые я предполагал поставить перед Измаилом, но он не послушался меня, объясняя, что это невозможно, так как все суда будут расстреляны и затоплены. Тогда я очень энергично выразил ему свое неудовольствие и отнял у него командование. Самый старший после него, кому я собирался передать начальствование, был тогда мертвецки пьян; я посадил его под арест, а сам обратился к Мейндорфу, прося его насильно заставить провести флотилию, при чем я предложил, что сам проплыву вместе с ней. Мейндорф, всегда нерешительный и медлительный, никак не мог согласиться на такое приказание. Тогда я отправился к нему, чтобы склонить его на такое решение, но он потребовал от Машина письменного объяснения. Машин выставил в рапорте все те причины, которые заставили его не исполнить моего приказания; но причины эти, для меня, решительно ничего не значили. Между тем, Мейндорф признал их основательными и, несмотря на все мои доводы, я не только не [78] мог убедить его не разделять заблуждений Машина, но он приказал мне совершенно отказаться от моего плана действий.

После этого я убедился, что Измаил уже не будет нашим и что я сделал большое упущение, не приведя в исполнение мой план взятия Тульчи и рукавов Сулина, еще в январе, не ожидая на то разрешения. Исполнить это тогда было легко, теперь же представлялось все больше и больше затруднений.

И так, Мейндорфу оставался только один способ взятия Измаила, хотя он стоил бы много крови, но наверное бы удался: нужно было выбрать пункт атаки и начать наступление правильными траншеями, хорошо защищаемыми закрытыми редутами.

У нас, правда, не было осадной артиллерии (в России ее очень мало), а парк, находившийся в Киеве, был очень стар, не имел полного состава и в данное время исправлялся (он присоединился к армии только через 2 года), но мы могли заменить его, взяв 24 восемнадцати-фунтовых пушек из Килии и Бендер, что мы и сделали. Но взяв 20 пушек, мы их поместили в редутах и, таким образом, они служили нам скорее для защиты, чем для атаки. Лафеты этих пушек были ужасно скверны, а колеса из совсем сырого дерева, так что они были ужасно тяжелы и двигать их стоило неимоверных трудов.

Я хотел организовать осадную артиллерию в Одессе, взяв несколько пушек из крепостей, и герцог Ришелье готов был нам усердно помогать, но так как у него не было выработано никакого плана для такой организации, а Михельсон и Мейндорф не воспользовались моей идеей, то она так и осталась невыполненной.

Флотилия была расположена вдоль левого берега Дуная, и мы несколько дней оставались спокойны, не высаживаясь на остров и никуда не двигались. Турки же каждый день производили вылазки, нападая на аванпосты всех трех наших отрядов.

12 марта они появились с 4 орудиями на острове Четале и начали обстреливать мою флотилию, тогда все суда, отойдя от левого берега, также стали обстреливать турецкую батарею, желая заставить ее замолчать, a затем прогнать. Огонь продолжался целый день и даже после того, как исчезли турки.

Все мои усилия прекратить этот бесполезный огонь не имели успеха. Моряки записывали каждый выстрел, так как считали, что чем больше они выпустят снарядов, тем больше будут иметь успеха. Результаты этого мелочного тщеславия были тем более печальны, что у нас было мало зарядов, a многие суда израсходовали даже все свои запасы. [79]

Прибывший из Николаева с новыми лодками капитан-лейтенант Попандопуло, грек по национальности, был старше Машина и потому принял командование флотилией.

Мейндорф, видя, наконец, но уже слишком поздно, что необходимо занять Тульчу и устья Сулина, собрал, на одной из канонерских лодок, военный совет, на котором присутствовал и я. Решение совета вполне одобрило мое предложение, чтобы посадить батальон Бутырского полка, под командою храброго майора Баркова, на 25 канонерских лодок и приказать Попандопуло выйти из Дуная через Килийский рукав и снова войти в него через Сулинский. Редут, защищающий Сулинский рукав, должен быть взять пехотою. Попандопуло был хотя и более предприимчив, нежели Машин, но все-таки в нем недоставало той решимости, какая требовалась для этого предприятия; да и войск для этого было назначено слишком мало. Было бы не лишним назначить еще пять батальонов, которые Мейндорф смело мог отделить из своего корпуса, но я сделал большую ошибку, не попросив их у него.

В продолжение всей этой, памятной по своей безрассудности, осады, мы не сделали ни одного рассчитанного шага, не имели ни одного последовательного плана, мы жили событиями дня. Это тривиальное выражение вполне представляет всю нескладность наших операций, хотя мы сражались ежедневно.

Попандопуло вышел 16 марта, a накануне мы опять перенесли страшнейший ураган; если бы он продолжался 2 дня, я уверен, мы были бы совсем занесены снегом. В продолжение 24 часов немыслимо было выйти из палаток; а в это время двое турок, из ведета, что близ города вместо того, чтобы возвратиться к себе, попали в лагерь Засса и произвели довольно комичный переполох. Наши солдаты, полузамерзшие и ослепленные снегом, никак не могли отыскать тех траншей, которые они должны были занимать.

17 марта турки снова появились на острове Четале, против нашей флотилии, и имели намерение строить укрепление; но к счастью они прибыли днем, так как если бы они выстроили этот редут ночью и на том месте, которое они так удачно выбрали, тогда я уже никаким образом не мог бы оставаться на острове, и наша флотилия также должна была отойти. Как только я заметил турок, приготовлявшихся работать, я тотчас же высадил на остров, волонтеров-запорожцев с 3-х фунтовыми фальконетами, но турки прогнали их и отняли фальконеты. Тогда я двинул на турок майора Бетцеля с двумя батальонами [80] Алексопольского полка и инженерного поручика Голковича, они выгнали турок и отняли у них наши факольнеты, забрав множество разного инструмента (Бетцель получил георгиевский крест за это дело. Заслужил он его очень дешево, но надо отдать ему справедливость -- он себя прекрасно вел).

Наконец, 28 марта, я высадился на остров, вместе с генералом Ловейко, двумя батальонами Алексопольского полка и одним батальоном 11-го егерского, под командою полковника Сандерса, человека храброго, но несколько сумасшедшего, одним полком волонтеров и 300 запорожцев. Я утвердился в 2 верстах от города, вдоль небольшого ручья, как раз на том самом месте, где 20 лет тому назад я соединился с генералом Арсеньевым, командовавшим отрядом, очень много рисковавшим перед осажденным городом.

Так как берега Дуная были покрыты ветвистыми деревьями и фруктовыми садами, а середина острова -- очень высоким камышом, мне стоило больших трудов расчистить все место вокруг лагеря, который я окружил сильными укреплениями. В 800 шагах впереди лагеря был построен редут, а в 250 шагах от него флеш (Там были помещены татары, чтобы помешать дезертирству жителей Измаила. Для того же, чтобы попасть в Тульчу сухопутно, другой дороги не было). С другой стороны Дуная, на болотистом берегу, отделяющем отряд Засса от реки, я выстроил новый редут, чтобы помешать туркам спуститься к реке и появиться между мною и Зассом. Флотилия была расположена по обеим сторонам реки.

Желая изучить местоположение середины острова, я отправил, 30 марта, майора Бетцеля с 300 чел. произвести рекогносцировку. Он достиг большого моста по Тульчинской дороге, где напал на 50 татар, защищавших мост, многих перебил, а остальных заставил разбежаться. Но вскоре я увидел, что дальнейшее движение будет невозможно, так как те 10 верст, которые они должны были пройти по колена в воде и грязи, доказали мне, насколько трудно попасть на противоположную сторону острова; особенно тяжело и неудобно было тащить с собою пушки, которые в то время были нам необходимы, чтобы утвердиться на назначенном пункте. Другая сторона берега была защищена редутом и укреплениями и потому также не была удобна для движения.

27 марта Сулин был занят. Отправившись в плавание, Попандонуло, 16 марта, был уже в открытом море. Ему все время [81] мешал противный ветер, так что он был принужден высадить Баркова с его батальоном на пустынном берегу, между устьев Килии и Сулина. Барков, имея знакомых среди жителей этих мест, которые могли указать ему дорогу, воспользовался их помощью и двинулся по тростникам и кустарникам, сильно затруднявшим его путь. Проходя через одну из покинутых деревень, он увидал там две маленькие лодки, которыми и решил тотчас же воспользоваться. Приказав перенести их на руках к Дунаю, на протяжении 7 или 8 верст ниже устья Сулина, он в два дня, на этих лодках, переплыл в этом месте Дунай и, не будучи замечен турками, 27 марта, до рассвета, направился к неприятельской батарее, находившейся на правом берегу. Турки были очень далеки от того, чтобы ожидать какого-либо нападения с этой стороны; они все были в кофейнях, находившихся в версте от батареи, и совершенно спокойно пили свой утренний кофе. Заметив наших, они бросились бежать к своей батарее, но Барков был уже там, и прежде, чем они успели предпринять что-либо для обороны, батарея была взята. Ударом в штыки, батальон Баркова положил на месте 125 турок, 154 некрасовца и самого начальника батареи Ибрагима-Агу.

Этим подвигом Барков выказал свое мужество, решимость и свой характер, замкнутый, но твердый. Батальон вел себя прекрасно. Офицеры, с саблями в руках, первые ворвались на батарею и собственноручно побили многих турок. Они взяли у неприятеля 8 пушек, забрали много пленных и освободили 2-х русских матросов. Матросы эти, два дня тому назад, шли на канонерке и были захвачены турками. Начальник их, будучи пьян, принял Сулинское устье за Килийское и, войдя туда, принужден был сдаться. Турки отправили его, со всем экипажем. как пленников, сначала с Измаил, а оттуда в Константинополь, оставив при себе этих двух матросов с целью получить от них сведения о движении судов на море.

Барков в этом деле потерял только 11 человек; он получил георгиевский крест, который трудно было заслужить лучше (Батальон бутырцев взял батарею один, без всякий помощи со стороны флотилии; но если ему принадлежит честь этого дела, то на долю моряков досталась вся выгода. Им заплатили (очень дорого) за взятые пушки, смотря по калибру -- это уже такой обычай у моряков. Попандопуло, получив эти наградные деньги, ничего не выделил из них для Бутырского батальона)

В этот же день Попандопуло подошел к батарее, а 29 марта вошел в Дунай и приблизился к Тульче. Если бы он захотел [82] там быть скорее и вообще приложил бы к этому предприятию больше энергии, он мог бы захватить Тульчу, так как турки и не подозревали о нашем движении, а Тульча не имела гарнизона. Заметив наше намерение, Пегливан тотчас же отправил войска в Тульчу и, таким образом, взятие ее сделалось затруднительным.

По приказанию Мейндорфа, 4 апреля, я отправил сухим путем батальон Ладожского полка, под начальством майора Афонасьева, на помощь Попандопуло. Чтобы достигнуть цели своего движения, этот батальон перенес много трудностей; они пробыли очень долго в дороге, много страдали при переходе ручьев и болот, но все-таки догнали Попандопуло на половине пути, движению которого все время препятствовал противный ветер.

Михельсон присылал мне одно приказание за другим, предписывая мне занять остров Четал; и все его указания были правильны и дельны, но Мейндорф исполнял их очень дурно.

Видя, что занятие Измаила стало невозможным, Мейндорф желал свалить на меня всю ответственность за этот неуспех. Я был в немилости и вообще мое положение было очень непрочно, особенно с таким начальником, как Мейндорф, который ежедневно присылал мне несколько разноречивых приказаний.

Поправшийся от болезни герцог Ришелье прибыл ко мне, и мы провели несколько дней вместе. Однажды, утром, когда мы с ним шли с острова к лагерю Мейндорфа, он был свидетелем, как я по дороге получил от моего начальника семь приказаний, из них в четырех отменялись самые незначительные вещи.

Мейндорф каждый день составлял по 20 проектов, из коих один был нелепее другого. Однажды у него явилась мысль перенести по суше все лодки флотилии до реки Рапиды. В продолжение двух дней мы разрабатывали это предположение, а на третий оно уже было забыто.

В Галаце находилось много вооруженных турецких судов, взятых нами у неприятеля. Мейндорф отправил за ними генерала Жерара с несколькими моряками, имея намерение переправить через Дунай целый отряд, для движения на Исакчу и Тульчу. Конечно, это был проект минуты, но из всех других он был лучшим. Суда эти оказались слишком малыми и требующими починки, а потому проект был заброшен, как и другие. Тем не менее, Мейндорф потребовал девять маленьких баркасов к правому флангу своего расположения; суда эти более исправные, чем другие, были готовы в три дня. С этими судами Мейндорф хотел запереть вход в Дунай около Исакчи, но это было бы [83] совершенно бесполезно, так как 9 маленьких судов было недостаточно, чтобы привести в исполнение предположенный план, и они наверное достались бы неприятелю. Правый берег Дуная принадлежал туркам, и они, очевидно, не допустили бы этим маленьким суденышкам держаться на назначенном пункте и, при первой возможности, захватили бы их, что они и сделали на самом деле.

29 марта эти лодочки, под начальством мичмана Иванова, подошли к Измаилу. Турки, высадившись на острове Четале, открыли такой сильный огонь из пушек и ружей, что несчастные баркасы наши должны были сдаться; они были отправлены в Измаил. Сам Иванов был опасно ранен выстрелом из ружья. Пегливан известил об этом Мейндорфа, который сейчас же послал к нему хирурга, но Иванова уже нельзя было спасти, и он на другой день умер.

Через несколько дней возвратился Жерар, не найдя никакой возможности перейти Дунай у Галаца.

Турки имели обстрел из своих батарей острова Четаля и, кроме того, в устье Рапиды и на левом берегу Дуная они имели 2 канонерские лодки и пехотный пост. Лодки эти часто поднимались вверх по реке и обстреливали правый фланг лагеря Мейндорфа. Ночью, 2 апреля, майор Здекуский (дежурный штаб-офицер при Мейндорфе), с 100 волонтерами, напал на этот пост, перебил всех турок и захватил обе лодки с их пушками.

За это дело Здекуский получил георгиевский крест. Хотя по статуту он и имел право на эту награду, но при всем том как-то печально было видеть такой крест на его груди.

Мейндорф, зная хорошо, на какое далекое расстояние стреляют турецкие пушки, при том способе, как они их заряжают, расположил свой лагерь на разумной дистанции. Отвести лагерь дальше значило увеличить расстояние, отделяющее один его отряд от другого, а пространство это и так было довольно значительно. Несмотря на это, турецкие снаряды все-таки достигали до нас, а снаряды большого калибра нередко даже перелетали наш лагерь.

Мейндорф был ужасно этим недоволен, но так как сам он, лично, был очень мужествен, а чувство чести не позволяло ему отодвинуть свой лагерь, то мы, вследствие этого, в продолжение 3-х месяцев, простояли на одном месте, подвергаясь опасности от неприятельских выстрелов, которые, впрочем, не так много убили у нас людей, как мы того боялись. В начале, эти пролетающие снаряды заставляли молодых солдат наклоняться, движение весьма естественное для тех, кто не бывал под огнем, [84] но затем к этому настолько привыкли, что солдаты под огнем совершенно спокойно обедали, учились, играли и бегали.

Засс, имевший слабость к монументам, придумал выстроить какое-то возвышение, на котором красовался бельведер. После обеда, он поднимался туда, любовался городом и курил. Это возвышение или холм, очень широкий в своем основании и высокий, в общем, походил на Вавилонскую башню в маленьком виде. Турки скоро заметили этот холм и выставили против него 12 орудий большого калибра. Однажды, когда мы обедали у Засса в палатке, находящейся у подножия холма, семь пролетевших снарядов потревожили наш обед, но мы все-таки из самолюбия не пожелали его прерывать и только обошлись без кофе. Вскоре Засс принужден был уничтожить свою затею, а палатку перенес на другое место. В другой раз снаряд 24-х фунт, пушки пролетел около самого моего барака, где я в то время играл в бостон, а моя жена подавала гостям чай. Бомба упала в 20 шагах от нас и как раз посредине, между 20-ти зарядных ящиков, наполненных картечью, которые я так неосторожно оставил в лагере. Если бы турецкий снаряд задел их, что было весьма возможно, то мы бы все были взорваны; но из нас никто не испугался, даже моя жена, часто присутствовавшая на аванпостных стычках, была спокойна; единственно, полковник Стенье, командир Бутырского полка, игравший с нами в бостон, так перепугался, что запрятался под стол! Весьма остроумная предосторожность, особенно когда снаряд уже пролетел. Молодой лесок, покрывавший остров Четал, чрезвычайно благоприятствовал турецким стрелкам, которые ежедневно приходили туда и затевали перестрелку с нашими егерями.

От моего лагеря до флеши и до редута я устроил для прогулки что-то в роде английского парка и когда к нам приезжали гости из другого лагеря: граф Венансон, Термонте, граф Рошешуарт, офицеры генерального штаба, атташе при герцоге Ришелье и присланные им для службы в моем отряде, мы вели гостей своих в этот парк, откуда можно было следить за перестрелкой. Моя жена ни разу не пропустила ни одной из таких прогулок, и когда она, однажды, идя вместе с нами, взяла под руку одного из егерей, чтобы перейти ручей, вдруг спутник ее упал, убитый наповал пулей. На следующий день поручик Фрейтаг получил рану в то время, когда он подавал ей букет, нарванный им под пулями и ядрами. У нас также было в моде и считалось хорошим тоном, чтобы при проезде из лагеря Мейндорфа в лагерь Засса не объезжать редуты вокруг, и [85] мы обыкновенно ездили прямой дорогой, идущей так близко от Измаила, что нам редко удавалось проскочить без обстрела неприятельскими выстрелами. Для того, чтобы из лагеря Засса приехать на остров Четал, нужно было делать большой объезд, чтобы миновать возвышенности, находящиеся на левом берегу острова Четаля, но обыкновенно мы сокращали эту дорогу, пересекая болота, которые, надо сказать, так близко примыкают к городу, что мы были принуждены мчаться галопом мимо турецких пикетов, в 30 человек, которые постоянно в это время в нас стреляли. Один раз они так усердно меня преследовали, что я чуть было не попался им и спасся единственно благодаря быстроте моей лошади. Скача от настигавших меня 5 или 6 турок, я домчался наконец до нашего редута, построенного на левом берегу Дуная, но офицер, бывший в редуте, никак не ожидавший меня с этой стороны, сначала принял за турка и чуть было не начал стрелять. Все эти безрассудства, достойные скорее молодых волонтеров, чем старых генералов, принудили Мейндорфа дать нам строжайший приказ избегать этих опасных путей.

Измаил защищался самыми энергичными разбойниками: Базкиатом-агой, Гусейном-агой и Джиауром Исманом (этот последний был молдаванским священником ренегатом); эти разбойники, привыкшие в продолжение 20 лет сражаться между собой, имели постоянное желание продолжать всякого рода стычки. У нас также, стоящие во главе не отличались особым благоразумием; Засс, Балла, Сандерс, Ферстер, граф Д'Олон и особенно Войнов, все они, не будучи казаками, любили иногда принимать их роль; все драгунские офицеры также не проводили ни одного дня без того, чтобы не начать перестрелки с турками перед городом.

Чтобы начать дело с ними, не нужно многого: выезжали 5 или 6 всадников, за ними около 20 других; наши тоже выходили с подкреплениями и вскоре втягивалось в дело 3 -- 4 тысячи человек. Такие шутки происходили у нас каждый день; но все же эти шутки стоили обеим сторонам не мало людей. Генералы были всегда среди этих головорезов; но все это не заслуживает похвалы и не достойно подражания. В продолжение этой осады у всех было такое приподнятое настроение, что я никогда не забуду всех этих глупостей, сделанных с отчаянною смелостью и весельем. В общем, я могу сказать, что я никогда не проводил так приятно время на войне. В наших лагерях проживали красивые женщины, всего у нас было в изобилии, в каждом лагере было много лавок, где можно было найти всевозможные товары; у нас были и кафе, и бильярдные, и все это под пулями. Хотя несколько [86] лавок и были разрушены, но все-таки желание получить побольше барышей заставляло торговцев продолжать продавать нам вино и другие предметы роскоши и удовольствия, испытывая в то же время опасность. Женам генералов и офицеров, приехавшим к своим мужьям, были сделаны прелестные бараки из тростника и листьев, и все это было украшено цветными материями и шалями. Задавались ужины, балы, делались визиты, словом, жизнь в лагерях текла совсем по-городскому. Танцы и игры происходили под пулями, и только когда которая-нибудь из них пролетит слишком близко от дам, они немного наклоняли головы и затем, вследствие своей человечности, спрашивали: не убила ли кого эта пуля?

Независимо от этих стычек, на которые смотрели уже как на обычное вечернее зрелище, в течение лета произошло также несколько серьезных дел.

В конце марта, турки, узнав о прибытии в отряд Войнова кирасир ее величества и не дав им даже времени устроить себе прикрытие, напали на них в числе 3 тысяч человек. Нападение было так неожиданно для кирасир, что они едва только успели вскочить на коней, как турки уже были около них. Но несмотря на внезапность этой атаки, полк прекрасно повел дело. На помощь кирасирам прискакал Войнов с другими полками и, ударив во фланг турок, заставил их отступить.

Жена командира кирасирского полка г-жа Ласкина, желая спастись из этой сумятицы, побежала к своему бараку и потеряла свои хорошенькие розовые туфли, одну из которых подняли турки и как трофей привезли с собой в Измаил.

Как только Засс окончил постройку редута перед левым флангом своего лагеря, на вершине возвышенностей, окружавших его, турки решили атаковать его, соединив все силы своей пехоты и кавалерии. Для защиты редута Засс отправил 4 батальона пехоты; турки напали на это подкрепление и заставили отступить к самому лагерю. Затем, они ворвались в лагерь через левый фланг, менее укрепленный, чем центр и правый фланг, и самым разбойническим образом стали грабить казачий лагерь. Я в это время возвращался от Мейндорфа и хорошо видел нападение турок на лагерь Засса. Так как он сам в это время находился в деле, то я принял на себя все распоряжения и приказал одному батальону Алексопольского и одному Бутырского, находившимся в резерве, а также батальону Нашебургского полка двинуться вперед, наперерез туркам, и атаковал их в штыки. Сумятица была ужасная, но, наконец, турки не выдержали и [87] отступили, оставив на месте много убитых. Мы также потеряли много народу; генерал Балла был ранен в плечо; опасно ранены подполковник Будберг и майор Корицкий.

4 апреля, турки, под руководством одного дезертира Нарвского полка, на рассвете, подошли к редуту, расположенному в долине, между лагерем Мейндорфа и Воинова, для защиты колодца, бывшего единственным нашим источником, и атаковали его. К счастию, защита этого редута, в этот день, была поручена одному капитану Нарвского полка с двумя батальонами этого же полка. Капитан этот всегда отличался храбростью и до того был осторожен, что его распоряжения всегда вызывали насмешки товарищей, никогда не принимавших никаких предосторожностей. Действительность показала, что подсмеивавшиеся над ним служили хуже его. Турки, подкравшиеся до редута незамеченными, бросились на штурм врассыпную, но на редуте уже все было готово для встречи их. Они были приняты так, что уже не явится у них желания испытать нападения во второй раз. Некоторым из турок хотя удалось взобраться на бруствер и убить двух канониров, бывших у пушек, но они тотчас же были отбиты ударами штыков, а затем, под сильным ружейным огнем, должны были отступить. На месте нападения турки оставили 200 убитых. По возвращении в город они сейчас же умертвили дезертира, предложившего им эту вылазку.

Мейндорф, наконец, объявил мне, что он непременно хочет отрезать туркам дорогу в Тульчу, и для этого я должен сначала взять турецкий редут, находящийся налево от города или другой, построенный на Дунае, в 2 верстах ниже первого. Никто никогда не составлял более неразумного и невозможного по исполнению плана.

Первый из этих редутов был расположен под огнем турецкой флотилии и русской канонерки, взятой в Сулине. После взятия его, там нельзя было оставаться без того, чтобы не быть расстреленным. Для того же, чтобы взять второй редут, нужно пройти под огнем первого и если предположить, что нам удастся его занять, то является вопрос: какими средствами возможно будет доставить туда разные жизненные припасы? Турки, отрезав ту часть острова, которая была затоплена, помешали этим подать помощь гарнизону редута, и он принужден будет через два или три дня сдаться пленным.

Я представлял Мейндорфу сильнейшие доводы всей безрассудности подобного предприятия и даже отправил ему, по этому поводу довольно дерзкий рапорт, но все было бесполезно. Мейндорф [88] (который, как мне кажется, никогда не выказывал такой решительной настойчивости, как в этот единственный раз) послал мне сказать, что он это приказывает и хочет, чтобы до Пегливана дошел слух об этом.

Хотя я и сделал все возможное, чтобы формально протестовать против такого плана, но все-таки я должен быть послушным и исполнить это приказание, заставившее нас понести большие потери.

Никогда еще не было более несчастного дела, а главное -- я все это предвидел и обо всем предупреждал. Я льстил себя надеждою, что по крайней мере редут будет взять, и что нам хватить времени срыть его, а на его месте поставить пушки; это было все, на что я мог надеяться, но и это мне не удалось.

Я поручил эту атаку генералу Ловейко (ошибка, за которую можно меня упрекнуть), назначив ему: батальон его Алексопольского полка, 200 егерей под начальством полковника Сандерса и 100 волонтеров под командой капитана Гельфрейха. Батальон Алексопольского полка был одним из лучших во всей армии; командир его, прекрасный солдат и настоящий гатчинец, обожал свой батальон и страшно его баловал и портил. Прекрасно обученный, этот батальон, как и все слишком хваленые и сберегаемые войска, ничего не стоил на войне. Ловейко тоже стоил не больше этого батальона; но тогда я еще сомневался в этом, тем более, что он всегда выказывал много усердия.

Накануне этого дела, Засс, ночью, выдвинул к городу 12 пушек, большого калибра, из которых открыли огонь с левого берега Дуная. Хотя снаряды и долетали до редута, но турки так удачно прятались за насыпи, что среди них не было не только убитых, но даже ни один не был ранен.

Мейндорф сделал мне, однако, замечание за то, что я не воспользовался этим огнем, чтобы на следующий день атаковать и занять редут. Подобный упрек был крайне смешон.

8 апреля, в час утра, я собрал свои войска для штурма. Я заставил людей снять тесаки, перевязи, верхнюю одежду и оставил при них только по 10 патронов, которые они уложили в карманы мундиров. Я по опыту знал, что во время приступа самое худшее, когда солдаты стреляют. Зная также, что Ловейко не всегда умел владеть собой, я весь вечер не упускал его из виду, но как только моя колонна начала свое движение, он как-то ускользнул от меня и сейчас же направился в свою палатку, где и выпил большой стакан водки, совершенно его опьянивший. Сделано это было, как он говорил, для придания себе храбрости; очень жаль, что для этого требуются такие возбуждающие средства. [89]

Когда колонна подошла к редуту, турки зажгли бочку смолы, помещенную на жерди, и через это я понял, что мы были открыты. С рассветом дня, войска атаковали редут. Запорожцы довольно живо напали на левый фланг, но в это время их начальник, молодой Гельфрейх, был убит, и они, без своего предводителя, рассыпались в беспорядке. Егеря ворвались в редут, но, к крайнему своему изумлению, нашли там второй ретраншемент, заставивший их остановиться. Все турки, находившиеся между этими двумя укреплениями, были убиты, но, несмотря на это, мы все же не могли перейти это неожиданное препятствие.

Алексопольский батальон повел дело крайне неудачно; хотя офицеры и храбро жертвовали собой только для того, чтобы показать пример, гренадеры все-таки запрятались в ров и скорчившись там стреляли на воздух, выпустив, таким образом, то небольшое количество патронов, которыми я их снабдил. Турки же с своей стороны, оставаясь за бруствером, стреляли по прицелу в каждого, кто только отделялся от толпы.

Я был в резерве, состоящем из батальона Бутырского полка. Ловейко обратился ко мне за помощью, и я дал ему две роты, которые возобновили атаку, но оба капитана были убиты, а солдаты с большими потерями отступили (В этом виноват отчасти Ловейко, который, не имея ни малейшего военного опыта и будучи совершенно пьян, вместо того, чтобы атаковать в колоннах, развернул обе роты и повел в атаку на редут захождением к центру своих обоих флангов).

В это время я подходил с двумя другими ротами не для того, чтобы начинать новую атаку, от которой я не ожидал успеха, но чтобы помочь отступлению своих, которым я приказал так поступить вследствие донесений, полученных мною от Венансона и Рошешуарта; они извещали меня о всех происшедших событиях и сообщали, что турки, в больших массах, собираются высадиться на остров недалеко от редута.

Отступление произведено было в большом беспорядке. Я собрал всех не раненых и построил их позади двух рот Бутырского полка, остававшихся у меня в полном порядке, и двигаясь вперед, таким образом удержал несколько натиск турок. Я собрал также всех раненых, но еще имевших силы двигаться; остальные же были замучены турками, особенно некрасовцами, самым ужасным образом. Когда они излили всю свою жестокость на этих несчастных, они им отрезали головы, a тела бросили в Дунай. Я в продолжение целой недели с состраданием глядел, как перед моими глазами плыли эти изувеченные трупы. [90]

Мы взяли 2 знамени -- трофеи, стоившие нам так дорого! Один артиллерийский офицер заклепал пушку, но потерял ухо, которое ему отрезал турок саблей. Наши потери в этом несчастном деле заключались: убитыми 8 офицеров и 158 солдата, ранеными: генерал Ловейко, 16 офицеров и 220 солдата, всего 408 человека, из коих 200 было из батальона Алексопольского полка. Турки потеряли 200 человек из 600, бывших в редуте; а Мейндорф, еще накануне, уверял, что ему отлично известно через шпионов, что там их не больше 150 человек.

Подозревая, что такой человек, как Мейндорф, способен донести на меня, я сознал, что мне ничего более не остается, как оградить себя от подобных выходок с его стороны. Для этого я написал донесение, в котором подробно и точно объяснил ему свое поведение, а также изложил, что он, по моему мнению, дол-жен был сделать. Это донесение конечно его очень компрометировало; он почувствовал и понял, с какою целью я это сделал. Я просил его передать мой рапорта генералу Михельсону, но он этого не сделал, и Михельсон мог узнать истинное положение дела через меня несколько времени спустя. Было положительно жутко служить под начальством такого генерала, против которого приходилось принимать такие предосторожности.

В этом деле, как и во многих других, бывших в начале этой войны, наши офицеры выказали необыкновенные способности, но иногда я переставал узнавать старых солдата 1790 г. ((1827 г.) Но я узнал их опять в 1812, 1813 и 1814 гг.; они всегда считались и будут считаться лучшими солдатами всей Европы; вполне понятно, что под Аустерлицем и в 1907 г. они нуждались в опытности; они были храбры, но всему удивлялись. Прежде, русская пехота составлялась только из великоруссов, малороссы же считались негодными для пехоты, но прекрасными кавалеристами. Со времен Павла все было перепутано и в состав пехоты вошли также: 1) поляки -- хорошие солдаты у себя, но не с особенным усердием сражавшиеся за Россию; 2) финны, ливонцы, и вся эта смесь только портила русскую пехоту. Солдата утомляли и отвращали от службы совершенно бесполезными ученьями или заставляли их делать именно то, что обыкновенно не делается, да и не может делаться на войне. Суворов -- единственный русский генерал, высокий гений которого так хорошо знал в судил дух своей нации, Суворов, на которого должно смотреть как на величайшего генерала, бывшего когда-либо в России, практиковал свои войска обучением вымышленных сражений, делавших их непобедимыми. Он заставлял их взбираться на укрепления, производил настоящие атаки кавалерии на пехоту, пропуская первую сквозь раздвинутые ряды второй. Эти упражнения были настоящими сражениями, во время которых нередко бывали и раненые, но за то, таким образом, он приучил своих солдат к виду войны и выучил их, как надо брать приступом, рассеиваться, собираться и т. д. Со времен же Павла, войска упражнялись только ружейными приемами, пустячными, но в то же время очень утомительными; еще более пустячной гарнизонной службой и мирными маневрами, где требовалась геометрическая точность, что на войне конечно немыслимо. Но если солдаты со времен Екатерины стали гораздо ниже, офицеры этого периода значительно поднялись против прежних. Образование в России сделало большие успехи, и многие молодые люди, еще до поступления на службу, в своей семье проникались идеями образования, которое, до этих пор, не приходило им в голову. Затем, во время царствования Екатерины, всякий более или менее достаточный дворянин записывался в гвардию, где всегда находилось от 8 до 10 тысяч сверхштатных офицеров. (См. подробности Русской Армии). Теперь же в гвардию принимали только по штату, а остальные дворяне, желающие служить, принуждены были поступать в армейские полки. В настоящее время, во всех корпусах, среди офицеров, можно найти молодых людей из хороших семей, воспитанных и образованных, тогда как прежде встречались только неучи, из крестьян, просидевших 10 -- 15 лет в нижних чинах и обладающих всеми пороками их происхождения и общим недостатком образования и принципов). [91]

Для отвлечения внимания от истинного направления атаки на редут я приказал сделать сначала фальшивое нападение на нижний редут.

Поручение это я возложил на Шелиота с его волонтерным полком, состоявшим тогда из 300 человек.

Люди эти отступили назад, в город, в страшном беспорядке, но Шелиота с ними не было, и я думал, что он убит.

Дней через десять после этого, мы как то заметили в камышах вооруженного человека, с трудом двигавшегося и жалобно стонавшего. Я приказал привести его в лагерь и, к нашему удивлению, этот человек оказался Шелиотом; он был ранен, бос, с ранами на ногах, одежда в лохмотьях. Мы ухаживали за ним, лечили его и, через несколько дней, он настолько поправился, что мог говорить. История, которую он нам рассказал, так необыкновенна, что я не могу не занести ее сюда.

Он рассказал нам; как он подошел к редуту, когда турки уплыли на лодках, как двое татар, остававшиеся перед укреплением, выстрелили из ружей, и все его волонтеры обратились в бегство. Он сам был ранен и взять в плен, где с ним очень дурно обращались в продолжение 6 дней, а главное -- очень мало кормили. Встретившись случайно, среди турок, с одним татарином, которому он, некогда, оказал какую-то услугу в Одессе, он воспользовался его помощью, которую тот из [92] благодарности к нему предложил, он, ночью, бежал. 5 дней он бродил по болотам, питаясь одним тростником и, наконец, он набрел на наш лагерь.

Вся эта истории была тем менее правдоподобна, что при нем оставались его часы и кошелек, которых, конечно, турки не оставили бы у него, если бы он действительно находился в плену. Все турки, которым я говорил о нем, во время перемирия, уверяли меня, что они ничего не слышали об этом анекдоте; а затем, что у них принято оставлять нескольких пленных офицеров, будь они ранены или нет, у себя. Таких пленников они посылают своим начальникам, a те уже отсылают их в Константинополь. С другой стороны, какой интерес был Шелиоту мучить себя и, оставаясь без пищи, бродить 10 дней по болотам. История эта остается загадкою для всех.

Шелиот был поляк, атташе при герцоге Ришелье; его брат заведовал одной из его канцелярий. Это был умный и деятельный человек. Он получил орден св. Владимира и если все, что он рассказывал, правда, то полученный им крест приобретен дорогой ценой.

Неудача этого нападения очень меня опечалила и привела Мейндорфа в крайне затруднительное положение. Его реляция об этом деле была очень тонко запутана, но все же она обманула Михельсона и весь двор, и офицеры получили награды.

30 апреля, Засс захотел выстроить редут перед своим фронтом, недалеко от города для того, чтобы помешать выходить туркам. Если бы для этого редута выбрать другое место, то он был бы очень полезен, но полковник Ферстер, когда намечал его, был по обыкновению пьян и построил его в версте от лагеря и в 250 футах от крепости.

В 6 час. утра турки открыли его и атаковали. Огонь продолжался до 8 ч. вечера. Засс выслал Нижегородский и Ладожский полки в помощь рабочим, которые одни никак не могли окончить своей работы.

Эти четыре батальона были построены в оврагах, бывших прежде рвами городских стен, и так столпились там, что можно было пройти по головам солдат. Редут отстояли; турки потеряли много народа, также как и мы, но все это было совершенно бесполезно. Засс приказал срыть этот злосчастный редут, который лучше бы и не строить.

Во время дела одна турецкая бомба попала в середину редута; тогда один офицер Одесского греческого батальона, по фамилии Скори, служивший в сформированной Зассом конной артиллерии, [93] бросился плашмя, животом, на эту бомбу и, потушив собою огонь фитиля, бросил ее в ров. Этот Скори держал в Одессе кабак, но храбрости был невообразимой! Он получил Владимирский крест, но по статуту заслужил Георгиевский, который ему не дали из-за его ремесла.

Генерал Мейндорф взял у меня Ловейко и Алексопольский полк. Он хотел назначить мне, вместо него, Нижегородский полк, но командир полка, Хитрово, боялся переправиться в лодках через Дунай. Вот это действительный храбрец!

Мне прислали прекрасный Нашебургский полк, под командою генерала Ермолова, человека умного, хладнокровного, храброго и прекрасного начальника.

Теперь только Мейндорф увидел, но уже поздно, что нельзя взять Измаила, не заняв Тульчи. Недовольный Попандопуло, который, как он находил, был слишком медлителен во всех своих операциях, он послал на его место Микронкова, капитана 2 ранга, недавно прибывшего из Николаева, чтобы командовать флотилией. Он был не более предприимчив, чем другие, но, пожалуй, деятельнее их.

Я дал ему 2 роты Бутырского полка и послал их ему по реке Шуте; этот путь я открыл при помощи одного инженера Голковиуса, очень деятельного и умного офицера.

Река Шута пересекает остр. Четал, протекая с востока на запад, а в 7 -- 8 верстах ниже Тульчи, впадает в Дунай. Река Шута очень узкая, и берега ее покрыты развесистыми ивами, низко склоняющимися над водой. Чтобы иметь возможность проехать по реке, надо срезать все эти ветви. В пяти верстах от устья реки, встречаются болотистые озера, соединенные между собою каналами, которые ведут к самому Дунаю.

В 10 верстах от Дуная войска высадились у Казачьего поста, чтобы снова сесть на лодки перед самой Тульчей. Дорога эта и не удобна и не верна, так как, если бы турки послали по Дунаю или по суше небольшой отряд, по направлению этих озер, то они легко могли бы захватить все, что им встретилось. Затем, путь этот сам служит только для маленьких лодок или рыба-чих челноков, а для переправы одного батальона понадобится таких лодок 50 или 60.

Несмотря на это, я все-таки, мало-помалу, переправил целый батальон и даже, благодаря ловкости офицеров Греческого батальона и деятельности Черноморских казаков, нашел возможность снабдить их, в достаточном количестве, провизией. Мне даже удалось перевезти им несколько 12 фунт, пушек, предварительно [94] сняв их с лафетов. Можно себе представить все трудности, с которыми сопряжена была эта переправа! Микронков доложил Мейндорфу, что он не только не может взять Тульчу, но что он не может даже и думать об атаке ее (и он был вполне прав). Тогда Мейндорф послал через Шуту генерала Жерара с батальоном Бутырского полка и полком волонтеров, a затем я прислал ему еще два батальона Малороссийского и три Нашебургского полков и один волонтерный, под начальством Ермолова. Вследствие этих передвижений мой отряд на острове сократился до трех батальонов, что заставило меня уменьшить мой лагерь и сузить защиту укреплений.

Тульча расположена на правом берегу внешнего рукава Дуная, в 18 верстах от Измаила. Она поднимается как бы амфитеатром вдоль реки, и в версте от города тянутся горы, покрытые лесами.

Местоположение Тульчи очень живописно; она вся окружена садами и фруктовыми деревьями, тянущимися вдоль Дуная, а немного ниже города находится остров, также покрытый садами. Около Тульчи Дунай течет очень быстро; в этом месте имеются водовороты, которые мешают подниматься вверх, помимо военных препятствий.

В версте выше города, у локтя, который образует Дунай, турки имели два хорошо укрепленных редута, один в 5 верстах ниже другого, у разделения рукавов Сулина и св. Георгия.

Город был окружен турецким укреплением, а в середине возвышался каменный дворец с башнями.

Пегливан, видя прекрасно из Измаила, как мы отправляли наши войска, со своей стороны, делал то же самое, но только по более короткой дороге. Так как Тульча окружена возвышенностями со всех сторон, исключая той, где течет Дунай, Пегливан велел быстро выстроить укрепленный лагерь, на плато. Этот лагерь соединялся с городом. В городе находилось до полуторы тысячи войск, чего было более чем достаточно против наших предприятий.

Наша флотилия все более и более увеличивалась; она состояла тогда более чем из 100 судов и еще около 60 таковых было около Тульчи; в числе коих было 25 канонерских лодок Черноморских казаков, прибывших с Кубани и с Азовского моря и имевших 12 ф. пушки и 24 ф. каронады. Эти казаки, старые запорожцы, поселились на другом берегу Черного моря, вдоль реки Кубани, которую они так усердно защищают с моря и с суши от черкесов. Они находятся под ведением герцога Ришелье и для него [95] очень полезны. Привыкшие к малой войне, которую они постоянно ведут с черкесами, они вследствие этого храбры, смелы и смышлены и, если бы они были с нами, когда мы подходили к Измаилу, они бы наверное взяли город. Жерар встретил флотилию у разветвления двух рукавов Сулина и св. Георгия, двинул ее вперед, разрушил турецкий редут, защищающий фарватер, и после того подошел к Тульче. Он поставил флотилию у входа в город, под прикрытием о-ва, находящегося на середине Дуная. Он также отдал приказание войскам расположиться биваком на острове, рядом с флотилией. Осмотрев Тульчу, он увидел, что порученное ему предприятие далеко не так легко, как то воображал Мейндорф. Он несколько раз пробовал высаживаться около Тульчи, но всякий раз безуспешно; он потерял много народу, но все-таки никак не мог утвердиться в садах, где турки так отчаянно защищались. Он хотел высадиться ниже, но в тот момент, когда все шлюпки спешили к месту своего назначения, вдруг поднялся страшнейший шквал, часто повторяющийся на Дунае, и разогнал всю флотилию. Одна из лодок, управляемая начальником Черноморских казаков, подполковником Поливадовым, налетевшим ветром была отброшена в сторону и наскочила на мель. Турки сейчас же явились к ней, взяли ее, убили Поливадова и 40 гренадер Ладожского полка, оставив в живых только одного сына Поливадова, молодого человека 15 лет, которого Пегливан увел с собой, и мы его уже больше никогда не видали. Жерар оставался, таким образом, около месяца перед Тульчею, не будучи в состоянии ничего предпринять. Мейндорф был в отчаянии. Я предложил ему поехать туда и все осмотреть самому; он согласился, и 14 мая я уже был около Тульчи. Я увидел, что надежда на взятие Тульчи положительно немыслима без огромных потерь и даже с этими потерями мало было надежды на удачу. Сначала надо было снести укрепленный лагерь, а для этого необходимо высадиться за 15 верст ниже, в рукаве св. Георгия, около деревни некрасовцев, взять редут, только что построенный турками, затем дойти до возвышенностей, пройти 20 верст, обойти укрепленный лагерь и атаковать его по Бабадагской дороге. В то же время флотилия обстреливала бы город, а другой отряд атаковал бы другие два редута, построенные выше (Почему-то опасались нападения со стороны турецкой флотилии на этот пункт, но это опасение лишено всяких оснований. Турки не имели никакого превосходства на море, и их флот, a тем менее флотилия не рискнула бы на это предприятие).

Я и Жерар сделали все нужные распоряжения для этой [96] генеральной атаки, и я поехал к Измаилу, чтобы сообщить о всех своих приказаниях Мейндорфу, но его там не нашел; вместо него командовать войсками прибыль сам Михельсон.

Михельсон, недовольный Мейндорфом и наскучавшись этой вечной осадой Измаила, прибыл из Валахии, чтобы посмотреть, не будет ли он счастливее своего подчиненного, и попробовать исправить его ошибки.

Мейндорф уехал в Яссы, мотивируя свой отъезд болезней. Михельсон, которому я донес о позиции турок и о всех трудностях этого предприятия, решился отказаться от этого плана и вернул Жерара и все войска обратно. Часть флотилии осталась около Тульчи, а другая часть была отправлена к устью Сулина, где я приказал выстроить сильное укрепление на левом берегу ее. Так как почва в этом месте песчаная и часто затопляема, то постройка этого редута на сваях с балками и древесными ветками стоила нам очень много труда.

Михельсон привел с собой б эскадронов Белорусского гусарского полка и пехотный Одесский полк. Он разместил свою главную квартиру на том же месте, где была квартира Мейндорфа, и передал командование левым флангом генерал-лейтенанту князю Гика, который заменил Рогова, уехавшего в Дубоссары навестить свою больную жену (Это путешествие было для него роковым. Князь Прозоровский, проезжая через Дубоссары, увидел его и, сознавая важное значение порученного ему дела перед Измаилом, стал его подозревать в неблагородных замыслах и никогда не мог ему этого простить).

Под начальством Михельсона осада, или вернее сказать, наше положение перед Измаилом, оставалось все по-прежнему. Сражались каждый день без всякого смысла и цели. Старый маршал князь Прозоровский, прибывший на юг России для инспектирования формировавшейся тогда милиции, находившейся под его начальством, приехал также и к нам в начале июня, посмотреть на эту знаменитую осаду. Его приезд не понравился Михельсону. Злобный старикашка сильно прохаживался и острил на счет расходов, произведенных Мейндорфом и Михельсоном. Михельсон рассердился, и между ними произошла довольно крупная сцена. Прозоровский хотел посетить все наши отряды и остаться 3 -- 4 дня в нашем лагере, но турки, видевшие как подъехал его огромный экипаж, выставили все свои пушки, крупного калибра, против главной квартиры и начали адскую канонаду. Часовой, стоявший у палатки Михельсона, был убит. Бомбы со всех сторон падали в лагерь, и Прозоровский быстро собрался и на другой же [97] день уехал, говоря, что он не для того приехал сюда, чтобы быть так глупо убитым; и он был прав.

16 июня Михельсон выстроил два редута вправо от своего лагеря, против реки Рапиды. Это доказывало, что он ожидает сражения и оно действительно произошло. Турки толпами вышли из своего лагеря и сражались с нашими в продолжение 6 часов на равнине. Огонь из полевых пушек и из редутов был так силен, что казался одной огневой линией. К вечеру все разошлись к себе, и это совершенно бесполезное сражение кончилось только тем, что с обеих сторон убили около 400 человек. Подполковник Белорусского гусарского полка Ставрович был ранен двумя снарядами, из которых один 18 фунт., вырвал ему кусок бедра, а другой попал ему в правую руку и раздробил его саблю, которую он держал в это время в руке. Через три месяца я видел этого офицера совершенно поправившимся и танцующим на балу в Одессе.

24 июня, в день ангела Михельсона, он велел произвести генеральную канонаду, на которую турки ответили выстрелами из всех городских пушек и, таким образом, с двух сторон совершенно бесполезно истратили 2.000 снарядов.

25 июня Михельсон велел выстроить новый редут, флеши и траншеи на правом фланге. Как и нужно было ожидать возгорелось новое дело, очень живое и кровопролитное. Турки напали на работавших; тогда Михельсон сам направился к месту постройки, взяв с собой Белорусский и Одесский полки. Командир последнего генерал-майор Ушаков был ранен в бедро. Командир Белорусского гусарского полка, храбрый генерал-майор Кутузов атаковал турецкую конницу и гнал ее вплоть до самых стен города. Пехота вела себя также достойно. Одесские стрелки подошли к левому флангу и собирались завладеть турецким редутом, выстроенным перед отрядом Войнова, и уже покинутым турками, как вдруг Михельсон дал приказание без всякой причины отступать, также как он, без всякой необходимости, вдруг начал это дело. Задуманный им фортификационный проект был внушен ему бригад-майором Здекуским, и цель его, как говорят, была завязка сношений. Эти сношения стоили нам 400 чел., а туркам 600 чел.

Михельсон уже раскаивался в своем прибытии перед Измаилом и попал в такое же затруднительное положение, как и Мейндорф. Он вскоре увидел, что взятие крепости было невозможно, а чтобы произвести правильное движение против Тульчи, [98] нужно было вызвать новые войска; но, во-первых, таковых войск, которыми мы могли бы располагать, в Валахии не было, а во-вторых, одно событие заставило нас совершенно изменить ход дела.

Великий визирь, приехав в Силистрию, начал угрожать, что он перейдет Дунай; эта неожиданность вывела Михельсона из его трудного положения и заставила прекратить нашу печальную осаду. Генералы были очень довольны, так как от этой осады они не предвидели никакой славы, а напротив, в октябре месяце, вероятно должны были ожидать самого постыдного отступления, после 7 месячного пребывания перед крепостью 4 класса, которую Михельсон называл дурно укрепленным местом. Он был совершенно неправ, но все-таки, по крайней мере, это не был Гибралтар. 27 июля, князь Никита Волконский, флигель-адъютант государя и состоящий при Михельсоне, отправленный 7 недель тому назад из Бухареста в польскую армию с двумя депешами государю, возвратился назад вместе с одним французом инженерным офицером Геламино (Теперь (1827 г) он генерал-лейтенант на службе у французского короля, граф, посланник в Константинополе. Он был в Испании начальником главного штаба армии, командуемой дофином). Они привезли нам роковое известие и еще более дурное из Тильзита. По некоторым данным этого мира, мы должны были заключить перемирие с турками и очистить провинции, занятые нашими войсками. Михельсон сообщил об этом Пегливану, а г. Геламино, 29 июля, вместе с поручиком Гельмерсеном, корпуса инженеров, уехал в Силистрию, чтобы предупредить великого визиря. Перед своим отъездом он осмотрел все наши траншеи и если он действительно сведущ в своем деле, то он, вероятно, не вынес высокого мнения о талантах наших инженеров.

Переговоры с Пегливаном окончились обоюдным соглашением на перемирие и уже в тот же вечер весь Измаил был в нашем лагере; он был полон турками, от которых мы не знали, как отвязаться. Босняк-Ага, Гусеин-Ага, Дусиатр-Иман уже не выходили от нас; они очень полюбили наш пунш, который называли шербетом. Только один Пегливан ни разу не посетил нас. Он прекрасно принимал всех русских офицеров, ездивших в Измаил (а число их было очень велико), но будучи очень недоверчивым и подозрительным, он не хотел совсем оставлять себя в наших руках. [99]

В это время великий визирь Мустафа-Чемба переправился через Дунай и разбил лагерь у Калараша. Это была превосходная позиция, откуда можно было проникнуть внутрь Валахии и отрезать нас от Бухарестского отряда.

Михельсон, несмотря на содействие Геламино, очень опасался такого оборота дела и поэтому он, 10 августа, взял с собою 3 полка и много артиллерии и отправился в Валахию. Наши силы были и так уже значительно уменьшены болезнями, и мы остались теперь перед Измаилом крайне немногочисленными. Если бы мир не был заключен, Пегливан ни за что бы не оставил нас в покое. Михельсон послал в Яссы предупредить Мейндорфа о своем отъезде, приказав ему возвратиться и принять снова командование войсками, находящимися перед Измаилом. До его приезда, я, как старейший, должен был принять это командование, но Михельсон, имевший секретное предписание от государя не поручать мне больше одной бригады (я ничего не подозревал об этом приказании, да оно и никому не было известно), был в очень затруднительном положении и, наконец, решил разделить временное командование войсками между мной и князем Гика. Гика получил правый фланг, т. е. его отряд и войска Воинова, а я -- левый, т. е. отряд мой и Засса. Так как я не знал причины этого странного положения дела, оно мне и показалось именно таким, каким оно и было, т. е. очень смешным. У меня с Михельсоном, перед его отъездом, произошла сцена, которую я конечно бы избежал, если бы я только знал, что он не мог поступить иначе, и что я его видел тогда в последний раз ((1827). Я узнал об этом приказании государя только через 4 года после этого, когда я уже командовал армией. Я нашел его в секретных бумагах, которые я должен был пересмотреть. Я был очень удивлен, что государь меня снова берет в свою армию к не хотел поручить мне командование, на которое я имел право по своему чину. Если бы Михельсон не сохранил бы это в таком секрете и сообщил бы мне это приказание, я бы наверное тотчас же покинул Россию и моя судьба была бы иная. Тем не менее, все-таки важно заметить, что повелитель поручает в 1811 году командование армией в 100.000 человек такому генералу, которому, в 1807 г., он не хотел дать бригады). К счастию, чтобы прекратить это разделение командования, Мейндорф прибыл через три дня. Он встретился по дороге с Михельсоном и между ними произошла ужасная сцена, во время которой Мейндорф вызвал Михельсона на дуэль, она была бы довольно смешна между двумя генералами 72 и 60 лет. Михельсон, чтобы покончить [100] с этим инцидентом, вскочил в свою коляску и уехал, хотя лошади еще не были вполне запряжены.

Михельсон поехал сначала в Бузео, но затем, видя, что со стороны турок нам решительно нечего опасаться и что великий визирь соглашается снова перейти Дунай и возвратиться в Силистрию, направился прямо в Бухареста.

Е. Каменский.

(Продолжение следует).

Текст воспроизведен по изданию: Записки графа Ланжерона. Война с Турцией 1806-1812 гг. // Русская старина, No 7. 1907.

* * *

ЗАПИСКИ ГРАФА ЛАНЖЕРОНА.
Война с Турцией 1806-1812 г.г.
(См. "Русская Старина" 1907 г., июль)

Перевод с французской рукописи, под редакцией Е. Каменского.

События в Валахии

Теперь я хочу дать описание о военных и административных событиях, происшедших в Валахии и в главной квартире генерала Михельсона, до и во время осады Измаила.

Мы уже видели, что в декабре месяце 1806 года Михельсон имел намерение попытаться атаковать Турно, но затем, увидев, что эта маленькая крепость гораздо сильнее, чем он это предполагал, он отказался от этого плана, который он собирался поручить мне. Взятие этого пункта было бы очень полезно, если бы мы могли снести крепость в 24 часа, а правильная осада ее потребовала бы много людей, дабы в то же время иметь силы отразить всякую помощь осажденным и заставить неприятеля вывести все войска из Бухареста; в противном случае положение наших войск в Валахии не было бы выгодным. Природа этой страны и крепости, которые турки имели на обоих берегах Дуная, легко давали им возможность не только беспокоить нас, но и при желании они могли бы овладеть нашими передовыми позициями. В течение всей зимы происходили бесконечные стычки, которые не имели никакой важности и кончались только потерями с обеих сторон и утомлением людей и лошадей.

Генерал Уланиус был начальником аванпостов; его пехота была расположена вдоль Кильнешти, a кавалерия между pp. Аржиш [312] и Ольтой, на расстоянии около 140 верст. У него были войска даже в Обилешти. Граф Сергей Каменский был в Слободзее и наблюдал за Силистрией. Галац был охраняем генералом Ушаковым с его Одесским полком. Малая Валахия была почти совсем еще не занята, а войск было очень мало для такой растянутой операционной линии. Нужно было сконцентрировать большую часть войск около Бухареста для того, чтобы защитить этот город и всю эту богатую и населенную страну, против каких бы то ни было действий из Рущука, предпринятых Мустафой Байрактаром, смелым разбойником, могущим всегда собрать банду в 20.000 человек. На зиму в окрестностях Браилова осталось так мало войск, что если бы Назир-Ахмед знал бы нашу слабость, он мог бы ею воспользоваться и произвести набеги на Фокшаны, на Рымник, на Бузео и даже на Бырлад, завладеть нашими конвоями, курьерами, разведчиками, а так как зима этот год была очень теплая, то лошади могли бы находить свой корм прямо в поле, где пастбища были покрыты высокой травой. Когда генерал Михельсон отправил генерал Каменского в Слободзею, он дал ему приказание овладеть Каларашем, но Калараш был взят и без помощи Каменского. Один капитан Белорусского гусарского полка Ольшевский, имевший с собой только 70 человек гусарь и 25 казаков, находился в Обилешти; Михельсон приказал ему прогнать турок из всех окрестных мест, но так как они были в десять раз сильнее его, то он, разведав об их силах, не решился на активные действия и донес об этом Михельсону, прося его отменить приказание. Михельсон ужасно рассердился и послал ему грозное требование исполнить его приказание. Ольшевский, который больше боялся Михельсона, чем турок, бросился на них и настиг их при Ульмени, в 15 верстах от Обилешти. Они обратились в бегство и очистили от своих войск Ольтеницу, что перед Туртукаем, и даже Калараш, перед Силистрией, -- так что граф Каменский был лишен возможности сделать прекрасное и длинное донесение.

Мы видим, что положение Михельсона было не безопасно, но тем не менее серьезной опасности ему не угрожало. В продолжение всей зимы у него было только одно значительное дело, которое, впрочем, окончилось очень невыгодно для нас. В январе месяце, 3.000 человек турецкой конницы вышли из Турно и из Ольтеницы с намерением потеснить наши аванпосты и разграбить богатая деревни, существовавшие еще в то время между Кильнешти и Ольтой, на Веде и на р. Кольмарице. Полковник Ставровский командовал тогда аванпостами и генерал Михельсон [313] послал к нему полковника Кикина, флигель-адъютанта государя, и бригад-майора Бухарестского корпуса; этот последний, молодой еще человек, храбрый и мужественный, но довольно легкомысленный и без военной опытности, а может быть желавший получить крестик (всегдашний предмет желаний всех молодых офицеров, приезжавших в армию из Петербурга), склонил Ставровского сразиться с неприятелем. Это было очень неосторожно со стороны Ставровского, не имевшего пехоты, так как регулярная кавалерия, окруженная своими фланкерами, не всегда может безопасно действовать. Ставровский собрал 3 эскадрона своего полка, 2 эскадрона Кинбурнских драгун, два чугуевских, несколько казаков, две пушки донской артиллерии и напал на турок около Магуры. Он был совершенно разбит, потерял одно орудие, более 300 человек у него было убито или взято в плен (между прочим целый эскадрон Кинбурицев) и, наконец, он был принужден отступить, что было весьма похоже на бегство. Турки разорили несколько деревень и возвратились к себе.

Кикин сам отправился с донесением об этом поражении к Михельсону; при этом ни одним словом не обмолвился о своем в нем участии, и весь гнев Михельсона обрушился на бедного Ставровского, очень храброго и умного офицера, имевшего только слабость не посметь противиться флигель-адъютанту государя.

Но если зима не была особенно богата военными событиями в Валахии, то была очень богата интригами. Бухарест всегда был и будет для них распространенным местом. Бояре Валахии, даже среди фанариотов и среди жителей двух провинций, прослыли за самых безнравственных и алчных интриганов. В моих описаниях этой страны и ее жителей, еще полудиких, и в картинах, которые я начертил, я довольно ясно объяснил причины, заставляющие их предпочитать ярмо турок владычеству русских. В Молдавии бояре более цивилизованны, чем в Валахии, они не давали такой воли своим чувствам; по крайней мере, не препятствовали нам в наших операциях, но в Валахии, где встречается масса греков, господствует фанарский дух, и все интриги там почти открыто направлены против русских. В Бухаресте был только небольшой кружок бояр, расположенных к князю Илсиланти и к русской партии. Во главе этой партии стоял Варлаам, который, в войну 1769 г., служил офицером в Апшеронском полку, a затем долгое время был в Петербурге и в Москве. Это был человек искренне преданный русским, но по своей слабохарактерности часто поддающийся влиянию недостойных своих союзников и неумело действовавший в своих сношениях, [314] хотя сам по себе он был очень честен, насколько может им быть валах. Князь Ипсиланти, покидая Валахию, сделал его каймакамом, т. е. вице-президентом страны. Варлаам с мужеством и успехом продолжал дело, начатое князем, т. е. постройку наших магазинов. Благодаря его усердию и заботам наша армия получала прекрасную провизию, не делая никакого ущерба казне.

Когда знаешь, как трудно в Валахии скрывать подобные дела, как много Ипсиланти и Варлаам насчитывали врагов среди своих соотечественников, как легко Варлаам мог своими действиями возбудить подозрения турок, которые всегда легко могли зародиться, и которых было вполне достаточно, чтоб головы виновных или невинных скатились бы с их плеч, когда знаешь все это, то поймешь, какого восхищения заслуживает мужество этих двух людей, особенно последнего, который даже после отъезда Ипсиланти остался в Бухаресте, a Россия вечно должна чувствовать себя им обязанной. Варлаам, в наших глазах, имел еще большую заслугу, так как он действовал только или по приказанию или из расположения к нам, а не по тем политическим причинам, которыми руководился Ипсиланти. Но за все свои труды, он не получил никакой награды.

Михельсон был только солдатом и, как я уже говорил, не имел понятия ни о политике, ни об администрации. Воспитанный так, чтобы служить только в низших чинах, он, благодаря счастливым и необыкновенно сложившимся обстоятельствами; достиг такой должности, которая своим высоким положением не соответствовала его посредственности.

Как я уже говорил, он был очень ограниченный и дрожал перед двором и всеми, кто только, как он подозревал, были там в милости. Уверенный, что Милорадович пользовался этой милостью, так как этот последний много сам говорил о ней и ему верили на слово, Михельсон совершенно подпал под его влияние и силу.

Милорадович, который знал науку управления не лучше Михельсона, имел больше смелости, гордости и упрямства, пленился дочерью одного из первых бояр Валахии по имени Филипеско, хотя она и не была красавицей, но ему она очень нравилась и он не разбирал, кому она принадлежит, нашим друзьям, или врагам, a вскоре ее отец завладел всей администрацией. Константин Филипеско наибольший враг русских (Кутузов, будучи в Константинополе, в посольстве, получил от двора полный список врагов России, в Валахии, во главе их был Филипеско), главный агент [315] Александра Сутца, начальника французской партии в Константинополе, будучи самым скрытным и вероломным из всех валахов, воспользовался этой непростительной слабостью Милорадовича и, продав ему свою дочь (Эта молодая девушка, по своим хорошим качествам, не заслуживала быть жертвою безчеловечных разсчетов своего отца, но она, по своей молодости и неопытности понадеялась на обещание Милорадовича жениться на ней -- обещание, которое он забыл, уже выезжая из Бухареста), овладел его доверием, а через него и доверием Михельсона. Ему удалось бросить подозрение в измене на Ипсиланти и удалить его; поссорить с ним Михельсона, который также сменил с должности Варлаама и начал преследовать, как его, так и всех сторонников России, которые по своим делам никак не заслуживали такой неблагодарности. Из-за этого -- многие сторонники России, возмущенные таким недоверием, перешли на сторону наших врагов. Все места были розданы смертельнейшим врагам России и известнейшим шпионам из французов и турок.

С этих пор можно было предвидеть и неуспех войны и разорение страны, производимое Филипеско и его сообщниками с дерзостью и быстротой, свойственными только подобным администраторам.

Все те потери и неудачи, которые мы понесли вследствие изменнических действий Филипеско, недостаток жизненных припасов, который мы скоро начали чувствовать, болезни, происшедшие из-за этого разорения государственной казны, недостаток средств, получаемых со страны, которая могла бы прокормить и содержать все войска и даже пополнить несколько казну -- все это произошло вследствие опрометчивости и безумств Милорадовича. О всех этих интригах я более подробно буду говорить в журнале кампании 1809 г.

Вместе с Михельсоном приехал также некто Родофинаки, действительный статский советник и член министерства иностранных дел. Он был грек, очень умный и хитрый, посвященный во всю мусульманскую политику и фанарские интриги. Он отлично все видел и понимал, но ему ничего не удалось сделать кроме как поссориться с Милорадовичем и поэтому, конечно, с Михельсоном. Он исполнял должность дипломата и администратора княжества; ему была поручена вся корреспонденция и охранение Дивана Молдавии и Валахии. Он не ошибся в своих подозрениях, относительно цели всех интриг Филипеско, но он также подпал под влияние Милорадовича, под которым уже находился Михельсон. [316]

Вскоре он был удален от всех должностей, a затем отправлен в Сербию, как агент России при Георгии Черном. Через год на его место назначили Лошкарева, армянина, человека очень маленького роста, всего четырех фут вышины; он имел, кажется, только одно хорошее качество, а именно: превосходно знал все восточные языки, это и заставило его в 1791 году, на Ясском конгрессе, сделаться переводчиком. Он очень недолго оставался в нашей армии.

Князь Ипсиланти, собиравшийся несколько времени назад казнить Филипеско, как турецкого шпиона, и, к сожалению, не сделавший этого, был ужасно удивлен и возмущен, увидев его во главе управления в Валахии.

Раздор между Михельсоном и Ипсиланти дошел до последней степени. Утомленные постоянными спорами, они продолжали свою ссору и в письмах, по-французски. Письма Ипсиланти были написаны г-н Сен-Олифом, обладавшим красноречием и ядовитостью, тогда как письма Михельсона составлялись Соколовым, из министерства иностранных дел, и были настолько же бессмысленны, насколько и нелитературны. Донесения, сделанные Михельсоном двору, имели больше успеха, нежели его письма. Наш министр, начинавший уже раскаиваться в этой начатой роковой войне, на которую его сильно склонял Ипсиланти, перенес на него всю тяжесть затруднений, которую она ему причиняла, а также и свое неудовольствие. Кончилось тем, что Ипсиланти потерял оба княжества и уехал в Киев, где и поселился, как частное лицо. Перед этим он побывал в Петербурге, где сначала был принят очень хорошо, a затем все к нему как-то переменились и стали относиться очень дурно. Сен-Олиф, посланный в мае месяце в Польшу, в императорскую главную квартиру, благодаря своему уму, сумел объяснить Будбергу все положение дел в Валахии и все те ложные меры, которые там принимались. Вследствие его разъяснений, решили, что Михельсон будет отозван обратно, и на его место назначен генерал-лейтенант граф Петр Толстой. Но в это самое время Ипсиланти, всегда непоследовательный и легкомысленный, сделал большую ошибку, приехав в лагерь Михельсона (перед Измаилом) и, помирившись с ним, они оба стали согласно писать двору. Михельсон остался на своем месте, тем более что перемирие обещало будущий мир с турками; а Толстой был назначен посланником в Париж.

Если Ипсиланти стал жертвой своего честолюбия и ошибок русских генералов, то несчастный отец его еще более пострадал от честолюбия своего сына. Вот какие слухи ходили тогда, как [317] достоверность, относительно несчастного конца этого семидесятилетнего старика. Известно, что в 1789 г. он был князем в Молдавии, что он был захвачен в Яссах австрийцами и долго жил в Брюне, в Моравии. Во время мира он возвратился в Константинополь, где и зажил совершенно скромно и покойно, насколько это возможно в такой ужасной, деспотической стране, где ни один принцип нравственности, или правосудия не останавливает министра-варвара от исполнения капризов или жестокостей своего слабоумного и большею частью обманутого повелителя. Ипсиланти жил бедно, но считался богатым, -- непростительное преступление в Турции. Когда его сын так открыто объявился против турок, старику предложили выехать в Одессу.

Он воспротивился этому, под предлогом, будто бы он будет раскрывать интриги своего сына в Константинополе, но на самом деле причиной этого было желание спасти и скрыть свои богатства. Его оставили, но министры Селима приговорили его к казни. В течение 29 дней он, а также и его зять Мано, были подвергнуты мученью самыми ужасными пытками (нет другого народа более искусного в этих жестокостях, как турки), но все-таки ни в чем не признались. Его выдал один из его секретарей, не выдержавший всех мучений и открывший место, где его патрон скрыл 800.000 пиастров. Эти деньги были найдены и взяты, а старого князя и Мано все еще продолжали пытать.

Наконец, видя, что и Мано стоит на своем и не открывает им ничего, они отпустили их. Страдания и мучения были слишком велики, и он вскоре после своего освобождения умер. Удивляются еще, как он, при своей дряхлости и болезни, пережил все эти пытки, возобновляемые каждое утро в продолжение 4 часов. Предполагают, что он, вероятно, не имея сил больше терпеть их, начал обвинять и проклинать Магомета, султана и всех его палачей, как будто приглашая своих мучителей ускорить его конец. Но его пытки не так бы скоро окончились, если бы в это время английский посланник Арбутнот не попросил бы аудиенции у великого визиря. Султан думал, что предметом разговора будет испрошение милостей для Ипсиланти, дабы даровать ему жизнь, поспешил приказать его казнить. Враги французского посланника Себастиани обвинили его в участии в пытках Ипсиланти и даже приписали их его влиянию. Я способен верить ((1827 г). Г-н Франкини, теперь драгоман русской миссии, а тогда французской, уверял меня, что их посланник не принимал никакого участия в несчастии Ипсиланти, напротив, он даже просил за него султана, но тот отказал ему в какой бы то ни было милости для Ипсиланти. Но все-таки г-н Франкини не уверил меня в истине своих слов. Я предлагаю читателю просмотреть в журнал кампании 1790 г. то, что я писал про европейских драгоманов в Константинополе. Франкини был самый безнравственный из всех этих ужасных интриганов. Г-н Франкини также сообщил мне, что все богатства князя Ипсиланти были доверены г-ну Петру Фонтону, и что они-то стали основанием гигантского богатства этого неверного человека. В этом случае, я думаю, что г-н Франкини сказал правду) этому, потому [318] что действия Себастиани в этом роде весьма возможны и не должны никого удивлять.

Это ужасное событие произошло во времена Селима, одного их самых человечных и интеллигентных султанов, которые когда-либо занимали трон. Поэтому можно судить, что происходило во время правления других султанов, что такое они были сами и кто были турки!

В конце февраля, Михельсон, чтобы помешать Мустафе Байрактару послать помощь в Измаил и, в то же время, чтобы сжечь и разрушить богатые деревни Каю и Журжево, где турки стояли по квартирам, и откуда они черпали свое продовольствие, выступил к Измаилу.

Он взял с собой генералов Милорадовича, Исаева, Уланиуса, Бахметьева, Кутузова, Ребиндера, князя Владимира Долгорукова и полки: Сибирский, Апшеронский, Орловский, Белорусский гусарский, Кинбурнский, Житомирский драгунский, Чугуевский уланский, батальон Олонецкого полка, казаков и 40 пушек, в общем, всего он взял около 10.000 человек.

В Бухаресте он оставил генерала Мильшутина с двумя батальонами Олонецкого полка. Собрав свои силы в Копачени, он затем двинулся через Калугарени к Даю. Погода стояла чудная, но 3-го марта, когда они были уже около Дая, их вдруг застиг ураган подобный тому, как мы испытали перед Измайлом. Много солдат погибло от мороза, растерялись экипажи, дороги были занесены снегом. Михельсон не мог уже больше продолжать свой поход, а 4-го марта было уже невозможно предпринять что-либо, так как люди и лошади страдали от мороза и не могли больше двигаться по дурным дорогам.

5-го марта, спускаясь с возвышенности Дая, он разделил свой корпус на два отряда: Генералы Исаев и Уланиус отправились налево, вместе с егерями, уланами и несколькими казаками, и атаковали деревню Чадир-Ошу, где находилось около 800 турок, под начальством Махмута-Тирана, о котором я уже писал [319] в журнале 1806 года. Это нападение было для него совершенно неожиданным, но, тем не менее, он храбро сражался вместе с своей конницей. В конце концов, он принужден был скрыться в укрепленном строении, род блокгауза, окруженного кустарником, где и защищался с ожесточением. Его никак не могли заставить сдаться и принуждены были перейти к блокаде. Ему уже не оставалось никакой надежды на спасение, но меня уверяли, что Уланиус, бывши старше Исаева, считал для себя большим оскорблением быть под его начальством после того, как он уже всю зиму командовал авангардом, поссорился с Исаевым и, вместо того, чтобы принимать необходимые совместные действия против турок и Махмута, они были заняты своими взаимными распрями. В это время, Махмут с отрядом турок, выбрав удобный момент, ночью бежал; они спаслись через озеро, охраняемое только одним пикетом, так как, по правде сказать, нельзя было предполагать, чтобы они решились на подобную переправу. Махмут заставил сдаться пикет и хотя потерял много людей, но за то открыл себе возможность спастись в Журжево. Русская кавалерия преследовала его, нанеся ему много потерь. В общем, он потерял 500 человек, а у Уланиуса выбыло из строя 10 офицеров и 140 солдат. В это время Михельсон атаковал Турбат, Кират и все деревни Каи. Турки вышли из своего лагеря числом около 5.000 человек и атаковали нашу кавалерию. Кутузов со своими гусарами действовал прекрасно, чего нельзя сказать про Житомирских драгун; они вызвали страшный гнев Михельсона, который, более солдат, чем генерал, с саблею в руках ходил в атаку, в то время когда ему было уже 72 г. Турецкая конница была оттеснена, часть их пехоты укрылась в каменном строении, которое было взято приступом стрелками Сибирского и Орловского полков. Защищавшие его турки ни за что не хотели сдаться, они спрятались в погреб, и там все были взорваны.

На другой день, т. е. 6-го марта, Михельсон, соединившись с Уланиусом, в боевом порядке, подошел к предместью Журжево; турки вышли оттуда, но лихими действиями Уланиуса, командовавшего левым флангом, были отброшены; причем, Уланиус был контужен в плечо осколком бомбы. В центре и на правом фланге турецкая конница была также отбита. Михельсон опять принимал личное участие в атаке вместе с гусарами. Старший сын генерала Исаева (тот самый, который был прикомандирован к моей колонне в Аустерлице) был убит. После довольно продолжительного сражения турки возвратились в свои [320] укрепления, которые Михельсон не решился атаковать, ограничившись только обстреливанием их. Турки также отвечали ему сильным огнем. Вот все, что было в сражении при Турбате, во время которого погибло более 1.000 человек со стороны турок и около 300 человек русских. Об этом сражении Михельсон говорил как о Катульской битве и за это дело Милорадович, всегда им покровительствуемый, получил орден Св. Владимира 2-ой степени, a все офицеры и генералы также были награждены.

Собственно говоря, это не было таким большим подвигом, так как с 9-ю или 10-ю тысячами русских и 40 пушками нетрудно было прогнать 5 тысяч турок, не имевших у себя пушек. 7-го марта Михельсон разместил свои войска по деревням вокруг Журжево и оставался там шесть недель. За это время произошло несколько стычек, но ни одного интересного дела не было. Наконец, Михельсон велел разорить все деревни, уничтожил все запасы и возвратился в Бухарест.

Если он не мог взять Журжево, то он мог бы занять менее укрепленный пункт около Слободзеи, построенного в 5-ти верстах от этого города, обладание которым было бы для него очень полезно. Корпус генерала Милорадовича был снова расположен около Аржиша и Кильнича. Граф Каменский был послан в Браилов, а князь Владимир Долторукий в деревню Слободзею. В начале мая, как мы уже видели, Михельсон прибыл в Измаил, в Бухаресте он оставил Милорадовича, Исаев же, с некоторыми войсками, был послан в Малую Валахию.

Граф Сергей Каменский, под начальством которого были полки: Фанагорийский, Ново-Ингерманландский, Орловский пехотные, Тверской драгунский и несколько эскадронов кинбурнцев, в марте месяце, отправился из Слободзеи, через Одою и Каю в Браилов, откуда вышел корпус турецких войск под начальством Пегливана (не того, который был в Измаиле). Каменский заставил их отступить, Пегливан был убит, а 60 человек турок взяты в плен.

После дела при Турбате, Михельсон приказал Каменскому сжечь все турецкие деревни в окрестностях Браилова и Бузео; он исполнил это приказание и расположился лагерем около Бузео. Но по непростительному заблуждению, которое решительно ничем нельзя было объяснить, Каменский расположился на левом берегу этого потока, страшно разливающегося после дождей, так что через него даже невозможно перейти; этот поток разделял его тогда от князя Долгорукого, бывшего в Слободзее.

Князь Ипсиланти не мог больше оставаться в Бухаресте, где [321] Милорадович и Филипеско слишком открыто выказывали ему свою ненависть и после отъезда генерала Михельсона, он решил покинуть Валахию, где всегда исполнял должность князя, но где теперь у него не было ни могущества, ни кредита и отправился в Яссы, вместе с г-м Радофинаки. Филипеско, узнав об отъезде, довел свою подлость до того, что сообщил об этом Браиловскому назиру. Как бы то ни было, назир, осведомленный о дне отъезда Ипсиланти, решил схватить его и поручил эту операцию молодому Чалану-Оглы (В продолжение четырех лет мы видим этого Чалана играющим прекрасную роль в конце этой войны. В 1807 году, имея от роду 21 год, он получил звание трехбунчужного паши; он был любимым сыном старого Чалана, фамилия которого владела в Малой Азии значительной частью земель и считалась там такой могущественной, что на членов ее смотрели скорее, как на ленных владетелей султана, чем как на подвластных ему).

Бузео находится в более чем 100 верстах от Браилова, Чалан прошел это пространство с 3-мя тысячами человек конницы и пропустил Ипсиланти только на один час. Он бы схватил его без совета Радофинаки, который, будучи умнее и тоньше самого князя и более его беспокоющийся относительно того, в чем может выразиться ненависть его врагов, заставил его пройти Бузео, хотя этот поток был тогда очень быстр и в переходе его заключалась большая опасность. Чалан захватил сначала некоторые экипажи Ипсиланти, перерезал горло несчастным жителям Бузео и сжег город, который тогда был очень важен. Все это он проделал на глазах Каменского, который не мог ни атаковать Чалан-Оглы, ни спасти город. Поток же сделался непроходимым.

Князь Долгорукий хотя и прибыл из Слободзеи, но слишком поздно. Эти два генерала прошлись, ничего не встречая и взаимно обвиняя друг друга в этой неудаче. Оба они были неправы, но Каменский был более виноват.

Чалан-Оглы возвратился в Браилов так лее быстро, как он и ушел оттуда, произведя самое смелое предприятие в течение всей войны (Молодой Чалан прибыл с многочисленной конницей, чтобы подкупить Браиловский гарнизон). Он прошел между двух неприятельских корпусов и если пропустил Ипсиланти, то причиной этому была только случайность. Он рисковал многим, но вероятно он также хорошо знал таланты и дарования тех, с которыми имел дело. Каменский последовал за ним и дошел до стен Браилова, где [322] 5-го и 6-го июня он имел дело с гарнизонной конницей этого города. Это дело, также как и все дела с турками в открытом поле, произошло в виде продолжительной стычки: причем турки потеряли 300 человек, a Каменский 150. Я был свидетелем гнева Михельсона, когда он узнал о походе Чалана-Оглы. Его неудовольствие выразилось в страшном приступе ярости, которая удвоилась, когда он получил от Каменского реляцию об его сражении перед Браиловым на восьми страницах (реляции графа Каменского составляли большой талант его). Михельсон ответил ему грозным приказанием, начинавшимся так: "По Вашему длинному и красноречивому письму и по Вашим высоким действиям, я вижу, что Вы скорее великий оратор, нежели великий полководец". Бедный граф не был ни тем, ни другим, это доказывала его реляция, но тем не менее он был награжден так же, как и все офицеры его отряда. Он получил Владимирскую ленту. Михельсон написал очень неприятные вещи, а в то же время, при дворе, расточал ему похвалы. Когда Браиловский назир узнал, что Каменский получил награду за это дело, он шутливо заметил; "Я не знал, что в России существует обычай награждать тех генералов, которым нужно было бы отрубить голову".

После сражения 6-го июня, Каменский возвратился в Бузео и оттуда направился в Максимени на Серете. Перед Браиловым турки наконец собрали что-то вроде армии из янычар и анатолийцев, из гарнизонов крепостей Болгарии и нескольких праздношатающихся и доставили великому визирю Мустафе-Челибею корпус, силою в 25 или 30 тысяч человек. Движение этой армии было очень хорошо направлено; в этом можно было узнать советы и проекты французов и особенно генерал-адъютанта Мариажа, посланного Себастиани в турецкую армию для того, чтобы руководить операциями; но мало было только указать туркам, что им делать, нужно было еще заставить их исполнить все указания я конечно Мустафа-Челибей, как царедворец, очень любезный (как и гласит самое его насмешливое прозвище Челибей) (Челибей -- турецкое выражение, которое по переводу на французский язык означает petit-maitre. Понятно, что un petit maitre, иначе -- странная личность), но без всякого военного опыта не был человеком, который мог бы исполнить те предприятия, в которых требовалась бы деятельность, энергия и привычка к войне. В конце мая он прибыл в Силистрию, перешел там Дунай, расположился лагерем на острове, [323] который образует Борец, занял Калараш, на левом берегу этой реки и укрепился там.

Вместо того, чтобы укрепляться, ему следовало бы поспешить к Слободзее и Бузео (что конечно сделал бы Ахмет, браиловский назир, если бы он командовал армией), приказав в то же время Муставе-Байрактару двигаться на Бухаресте, как было сказано в плане, данном и тому и другому французами. Назир Браилова должен был в это время атаковать графа Каменского, который бы наверно отступил и очень далеко. Милорадович, конечно, никуда не мог спастись иначе как в Австрийскую Трансильванию. Осада Измаила была бы снята, и русские принуждены были бы отступить до Серета, а может быть и дальше. Исаев, отрезанный совершенно в Малой Валахии, ничего другого не мог бы сделать, как тоже отдаться австрийцам или углубиться в Сербию. Вот до чего довел бы нас слишком обширный план кампании, составленный нами, на операционной линии в 800 верст. План составлен против всех правил военного искусства и, в то же время имел полный успех, если бы (как мы уже видели) Мейндорф согласился бы взять Измаил.

В Бухаресте распространилась паника, которая тогда действительно имела свои основания. Милорадович наскоро отправил артиллерийские парки, одежду, больных, жен офицерских и солдатских, которых тогда много было в русской армии. Все это разбежалось в Бузео, в Фокшаны и проч. Бояре Бухареста (Филипеско во главе их) бежали в Трансильванию, а Милорадович получил приказание от Михельсона возвратиться на Серет. Этот молодой генерал, обыкновенно так рассеянный и внушавший опасение вследствие своей неопытности в военных операциях и часто смешной в своих личных делах, выказал деятельность, решительность и рассудительность, которые сделали бы честь и более старым генералам. Он оказал своему отечеству большую услугу, но в то же время это была единственная, которую он оказал во всю свою военную жизнь.

Я знаю, общее мнение армии и жителей Валахии, что Милорадович только следовал советам Уланиуса, который и составил план всей этой экспедиции. Верно, что Уланиус очень заносчив и страшно хвастался этим, но Милорадович никак не мог заставить его замолчать (Когда Милорадович в награду за это блестящее и счастливое Обилештинское дело, которое я опишу ниже, получил золотую шпагу, украшенную бриллиантами с надписью: "за храбрость и спасение Бухареста", он, со своим обычным хвастовством, поставил эту шпагу в свою залу в шкаф со стеклянными витринами. К нему приходили все его приближенные бухарестские зеваки, чтобы полюбоваться на нее. Уланиус, также как и другие, отправился туда и, находясь перед шкафом, когда в зале было много народу, стал долго и внимательно осматривать шпагу. Кто-то спросил его: на что он смотрит? "Я смотрю на мою шпагу, отвечал он, она очень хороша!"), но если даже план этот и был составлен [324] Уланиусом, Милорадович все-таки имел большую заслугу, так хорошо и точно исполнив его.

По плану, составленному французом Мариажом и турками, Мустафа-Байрактар вышел из Журжева с 16-тью тысячами человек и подошел к Бухаресту, но великий визирь вместо того, чтобы самому идти на Бузео, удовлетворился тем, что послал слабый корпус в 4 или 5.000 человек с 5-тью пушками на Обилешти, куда он мог отправиться сам, что было бы гораздо лучше, чем двигаться на Бузео. Эти 5.000 человек должны были двигаться в Бухарест, от которого Обилешти находится всего в 50 верстах.

31-го мая Милорадович собрал весь корпус в Бухаресте, выставив аванпосты из регулярных и иррегулярных казаков на реке Сабаре, чтобы обмануть турок. Сильный отряд отправил в Урцичени для охраны вагенбурга. Затем он приказал сломать все мосты на Аржише в Калагурене, в Фалаштоке и в Капачени. К счастью дожди так подняли реки, что все места, обыкновенно проходимые в брод, стали непроходимы. Вместо того, чтобы идти в Бузео, оставив Бухарест, как это ему было приказано, и что сделать было очень легко, Милорадович двинулся на Обилешти в надежде, что если удастся ему разбить неприятельский корпус, двигавшийся на Бухареста, он мог бы еще спасти город. -- Он так и сделал; выступив двумя колоннами: первая под командой Уланиуса, состояла из 4.000 волонтеров, под начальством серба Никича, 400 казаков, одного эскадрона улан, двух эскадронов гусар, оной сотни казаков Ипсиланти, двух эскадронов драгун, трех батальонов своего полка, 6-го егерского, двух Апшеронского полка, шести 12-ти фунтовых пушек, шести орудий конной артиллерии и одной Донской. Вторая колонна, под начальством генерал-майора Бахметьева, состояла из трех батальонов Сибирского полка, одного батальона Олонецкого, трех эскадронов гусар, трех улан, 400 казаков и десяти 12-ти фунтовых пушек.

В тот же день, 31-го мая, в 11 часов вечера эти две колонны вышли из Бухареста, а 2-го июня в 6 часов утра подошли [325] в Обилешти. Турки, уведомленные об этом движении, уже ожидали Милорадовича по Бухарестской дороге по правому берегу болотистого ручья, образующего далее пруд, на левом берегу которого и расположено Обилешти. Этот пруд оканчивается большой плотиной, по которой и проходит дорога из Бухареста в Силистрию, но Милорадович, оставив ручей вправо, пошел по его левой стороне, откуда турки его никаким образом не вдали. Но как только они его заметили, они вышли из своего лагеря, расположенного по обеим сторонам пруда, и двинулись на русских. Милорадович тотчас же отдал диспозицию, по которой вся колонна была построена в пять каре, a кавалерия за ними, во второй лиши, и продолжал свое движение по гладкой равнине, где ничто не препятствовало ему, и которая представляла все преимущества, какие можно только желать против турок. Турки, по своему обыкновению, бросились на каре и опрокинули левый фланг Милорадовича, но генерал-майор граф Петр Пален, храбрый и решительный офицер, будучи во главе трех эскадронов гусарь, атаковал их с такой смелостью, что хотя и был момент, когда они окружили его, но он отбросил их, и турки разбивались. Успехом этого дня мы обязаны только ему, и атака, которую он произвел, была самым выдающимся, хотя и единственным событием. Во время этой атаки каре двинулись вперед.

Турки атаковали и правый фланг, где Уланиус встретил их очень живым огнем картечи, соединенным с огнем егерей, размещенных у оврага, около правого фланга. Когда неприятель был несколько расстроен нашим огнем, кавалерия правого фланга, под командой генерала Ребиндера, также атаковала их и, соединившись в центре вместе с кавалерией графа Палена, принудила турок обратиться в бегство. Они еще пытались защищаться за оврагом, где находился их лагерь, около новой деревни Обилешти, но двинутая на них вся наша линия войск заставила их в страшном беспорядке бежать на Силистрийскую дорогу. В своем бегстве они потеряли одну пушку, два зарядных ящика и пять знамен. Наша кавалерия преследовала их несколько верст, a пехота заняла позицию около Обилешти.

Если Милорадович выказал смелость и решительность в атаке турок у Обилешти, то не менее выказал он энергии и предусмотрительности, прекратив преследование, и в тот же вечер форсированным маршем возвратился в Бухарест, куда он прибыл 3-го, вместе с своей кавалерией.

Мустафа-Байрактар, испуганный его приездом и не имевший возможности никак предотвратить от себя все происшедшее, [326] потеряв много времени при переходе р. Сабара и при постройке мостов, удалился в Журжево.

Итак, менее чем в четыре дня Милорадович сделал 104 версты, разбил один турецкий корпус, а другой обратил в поспешное бегство. Совершенно лишнее было ему раздувать этот успех бесполезной болтовней, ради тщеславия; сами факты говорили довольно за себя. Никакой необходимости также не было писать в своей реляции, что турок было 12.000 ч., когда, на самом деле, сражавшихся было только 5.000 чел., и они имели с собой только 5 пушек. У Милорадовича было такое же число людей и 37 пушек. В Бухаресте все то немногое число жителей, которое там оставалось, встретило его с большим триумфом. Он приказал выгравировать свой портрет с подписью, которую он сам продиктовал; вот она: "Милорадович -- спаситель Бухареста". Хотя он действительно был им, но все же лучше было бы предоставить говорить об этом другим. В сражении при Обилешти у него было убито 30 человек, а у турок около 200 человек. В свой реляции число убитых турок он увеличил до 3.000 ч., тем более что это ничего не стоило ему. Они потеряли только одну пушку и 29 пленников, но ведь дело от этого не становится менее важным.

Великий визирь был ужасно перепуган этим поражением и после него не делал никакого движения. Он чуть не умирал от страха в Каларашских укреплениях. Мустафа-Байрактар тоже не двигался из Журжева. Оба они имели вооруженных более 50.000 человек, а у Милорадовича их было только 6.000 ч. Я еще раз повторяю, что вести войну с турками очень удобно, и я сам испытал это, находясь, два года спустя, почти в таких же обстоятельствах, как Милорадович, и из которых я вышел так же счастливо, как и он.

После этого дела Милорадович оставил батальон Олонецкого полка в Обилешти и отправил другой батальон этого же полка, два эскадрона драгун и 300 казаков, под начальством генерала Мичурина, в Слободзею для того, чтобы занять этот поста, бывший только в 40 верстах от турецкой армии. Этот отряд подвергался большой опасности.

В тот же день, как Милорадович отправился в Слободзею, он встретил на дороге незначительный турецкий отряд, который он и прогнал; но лишь только он прибыл к месту назначения, он тотчас же получил извещение, что другой турецкий отряд хочет атаковать вагенбург в Урцишени. Мичурин, у которого там оставались выздоравливающие и офицерская прислуга, [327] отправился защищать его и совершенно позабыл о своих шести солдатах и офицере, посланных для того, чтобы разрушить одно турецкое судно и в то же время выпить не много вина в монастыре. Эти семь человек хотели догнать свой батальон, но у них не хватило для этого времени. Турецкий отряд окружил деревню, офицер был убит, а один солдат спасся. Мичурин думал, что остальные солдаты пропали, но эти пять героев не только спаслись, но им даже удалось еще обратить в бегство около 400 турок, на которых они нападали в продолжение 24 часов. Произошло это так: Слободзейский монастырь окружен крепкими и толстыми стенами, на которые невозможно было взобраться, там были только одни ворота из крепкого дуба с железными запорами, которые они, желая защищаться, закрыли и баррикадировали. Один капрал, как старший, провозгласил себя губернатором крепости и стал распоряжаться, два солдата остались около двери, a другие два с комендантом поднялись на башенку и, соединившись с четырьмя вооруженными болгарами, которые тоже находились в монастыре, открыли очень сильный огонь из окон башни и из дыр в стенах. Турки, не будучи в состоянии принудить сдаться этот гарнизон, хотели сжечь дверь. Болгары, не имея у себя достаточно воды, тушили огонь вином. В продолжение целой ночи длилась перестрелка, а на рассвете турки, предполагая, вероятно, что туда в скором времени прибудет помощь, отступили, оставив на месте 30 убитых и в числе их знаменщика вместе с знаменем.

Эти храбрые девять человек убили и ранили более 100 ч. турок, а из них ни один ни был ранен. Капрал по фамилии Дьяконов был повышен в чине унтер-офицера и так же, как и другие четыре солдата, получил Георгиевский крест, который, без сомнения, они заслужили. Мичурин возвратился в Слободзею и для того, чтобы упрочить свое положение, велел выстроить редут в версте от левого берега Яламицы, чтобы скрыться там в случае новой атаки.

Отступление Мустафы-Байрактара к Рущуку и необыкновенно осторожное поведение великого визиря на некоторое время освободили Валахию от опасного движения и от постоянно возрождающихся страхов и опасений. Купцы и бояре возвратились в Бухарест, вместе с ними вернулся также и Филипеско, очень огорченный, в глубине сердца, о неуспехе турок. Исаев был очень слаб в Малой Валахии, и если бы Мулла, видинский паша вместо того, чтобы заниматься сербами, вошел бы в Малую Валахию, русский генерал не мог бы ему в этом препятствовать, хотя [328] этот паша и был прекрасно осведомлен о недостатке сил у своего противника (ему сообщили об этом бояре страны, расположенные к нам не лучше бояр Большой Валахии). У Исаева был только один батальон Олонецкого полка, под командою капитана Рогачева, и пушек Донской артиллерии, под начальством полковника Карпова, полк казаков и бандуры этой страны.

С такой горстью людей он не только сумел оградить всю страну от набегов, но также сделал одно блестящее и полезное нападение в Сербии.

Сербы, теснимые Муллой, обратились за помощью к Исаеву; Исаев отправился к ним, взяв с собой батальон Олонецкого полка, 4 пушки Донской артиллерии, 350 хорватов и 1.000 бандуров.

17 мая, с этим отрядом он уже побил и рассеял у Извора и Аибе, в 2 верстах от левого берега Дуная, турецкий отряд в 600 человек и взял 7 знамен. 23-го мая он захватил на Дунае пять богато нагруженных судов. Добыча была так велика, что на долю каждого офицера пришлось 200 или 300 дукатов, а говорят, Исаев взял себе их несколько тысяч.

17-го июня, на лодках, взятых им у турок, он переправился через Дунай и соединился с 5.000 сербов, под командою самого Георгия Черного и Меленко Стуаковича. Георгий Черный, которого уверили, что у Исаева были большие силы, не мог выдержать, чтобы не выразить ему свое удивление и недовольство, увидя его с таким небольшим количеством войск. Исаев, задетый этим замечанием, отвечал, что ему не нужно больше войск для того, чтобы атаковать и разбить бывших против него турок, и что если он не захочет следовать за ним, он, Исаев, пойдет один. И он тотчас же двинулся в путь.

29 июня он был уже в Маланице в 25 верстах от Дуная, где нашел 4 или 5.000 турок, расположенных в девяти редутах и ретраншементах, взаимно поддерживающих друг друга.

Турецкая конница вышла из Маланицы, но ее так хорошо встретили артиллерией и казаками, что она была принуждена возвратиться в редуты, которые Олонецкий батальон, по приказанию Исаева, храбро и смело атаковывал. Турки бежали в Виддин, оставив на месте 4 пушки, мортиру, 13 знамен и более тысячи убитых. У Исаева не было и 50 человек убитых и раненых. Добыча досталась нам огромная; они взяли все вещи Муллы-паши, который накануне дела очень предусмотрительно отправился в Виддин своей персоной, но оставил все свое имущество.

Среди его бумаг нашли письмо Себастиани, где он сообщает [329] о мерах, которые он заставил принять турок, чтобы прогнать русских из Валахии; хотя эти меры и были очень хорошо рассчитаны, но все-таки они не имели никакого успеха. Это сражение при Маланице конечно было самое смелое и блестящее во всей войне; оно заставило сербов проникнуться восхищением к русским и подняло их мужество.

После этого дела Исаев блокировал Неготинскую крепость около Дуная, перед которой был турецкий лагерь и где каждый день происходили стычки. Виддинский паша не сделал никакого движения, чтобы выручить крепость, которая никаким образом не устояла, если бы в это время не совершилось перемирие. Исаев получил об этом известие 2-го августа и возвратился в лагерь в Малую Валахию.

Е. Каменский.

(Продолжение следует).

Текст воспроизведен по изданию: Записки графа Ланжерона. Война с Турцией 1806--1812 гг. // Русская старина, No 8. 1907.

* * *

ЗАПИСКИ ГРАФА ЛАНЖЕРОНА.
Война с Турцией 1806-1812 г.г.
(См. "Русская Старина" 1907 г., август)

Перевод с французской рукописи, под редакцией Е. Каменского.

Кампания 1808 года

Главнокомандующий южной армией князь, Прозоровский расположил свои войска по зимним квартирам в Бессарабии, Молдавии и в обеих Валахиях следующим образом:

1) В Малой Валахии отряд генерал-майора Исаева 1-го:

Штаб квартирка в Краиове,

8 баталионов пехоты,

4 -- 12-ти фунтовых пушки,

6 орудий казачьей донской артиллерии,

2) Корпус генерал-лейтенанта Милорадовича.

Штаб квартира-Бухарест,

12 батальонов пехоты,

20 эскадронов конницы,

8 -- 12-ти фунтовых пушек,

12 конно-артиллерийских орудий.

Понтонный полубатальон,

1 батальон пионеров,

3 полка казаков.

Отряд генерала Исаева находился в подчинении генерала Милорадовича, а авангардом его корпуса командовал генерал-майор Уланиус.

3) Авангард армии под командой генерала Платова.

Штаб-квартира -- Бузео.

6 батальонов пехоты, [564]

12 орудий конной артиллерии,

6 полков казаков.

4) Корпус графа Сергея Каменского.

Штаб-квартира -- Фокшаны.

(Галацкий отряд генерал-майора Колюбакина был также подчинен графу Каменскому).

12 батальонов пехоты (из них один был составлен из Киевского ополчения).

20 эскадронов конницы,

12 -- 12-ти фунтовых пушек,

1 понтонный полубатальон,

1 казачий полк.

5) Отряд генерал-лейтенанта Засса.

Штаб-квартира -- Калараш на Пруте.

Отряд, расположенный в Рени под командой генерал-майора Ловейко, был подчинен генер.-лейт. Зассу.

7 батальонов пехоты,

10 эскадронов конницы,

10 донских орудий,

2 сотни казаков.

6) Отряд генер.-лейтенанта графа Ланжерона.

Штаб-квартира -- Формоза.

12 батальонов, из них 2 из Киевскаго ополчения,

12 -- 12-ти фунт, пушек,

8 полков казаков.

7) Отряд генер.-лейтенанта Рота.

Штаб-квартира -- Килия,

9 батальонов пехоты, из которых 1 гарнизонный,

1 батальон пионеров,

5 эскадронов конницы,

1 казачий полк.

8) Отряд генер.-лейтенанта князя Гика.

Штаб-квартира -- Яссы.

7 батальонов пехоты,

12 донских орудий,

6 полков казаков.

9) Резервный корпус ген.-лейт. Ртищева.

Штаб-квартира -- Кишенев.

6 батальонов пехоты,

12 донских конно-артиллерийских орудий,

6 полков казаков,

1 понтонный батальон. [565]

10) Гарнизоны: 1 батальон в Хотине,

1 батальон в Бендерах,

3 батальона Полтавского ополчения в окрестностях Бендер.

Итого:

80 эскадронов,

82 батальона (из которых 9 ополченских и гарнизонных),

48 -- 12-ти фунтовых пушек,

48 конно-артиллерийских орудий, из которых 24 Донской артиллерии 110 полковых пушек,

2 понтонных батальона,

2 пионерных батальона,

27 казачьих полков.

Всего 80.000 человек.

Князь Прозоровский провел зиму в Яссах, где был расположен и его штаб. Роскошь, богатство и порядок, господствовавшие в главной квартире, выказывали в главнокомандующем барина, достойного представителя России; он три раза в день приглашал к себе за стол более 100 человек. Несмотря на преклонные годы кн. Прозоровского, его деятельность была необыкновенна. Он не имел ни минуты покоя, который был ему так необходим.

Его умственная деятельность, связанная с неусыпной любовью к работе, входила во все подробности жизни войск его армии; магазины, канцелярия, транспорты, почта -- все было устроено им в полном порядке, а служба во всех частях была так хорошо организована, что и при преемниках его, менее сведущих, сохранился его дух. Его ревность к службе, иногда даже чрезмерная, его лета, чин и представительность, которой он себя окружал, все внушало к нему уважение. Его желание славы своему отечеству и государю, его патриотизм и глубокая честность заставляли относиться к нему с уважением даже тех, которые имели дело с его строгостью. Тем не менее, он со всеми нами обращался как с детьми, не имевшими никакого понятия о войне и о службе. Я слышал, как он говорил генералу Аракчееву, которому было 52 года, и генералу Кутузову 64-х лет, что они были слишком молоды, чтобы знать то, о чем он им говорил. Прозоровский привез с собой своих клевретов, но его выбор был редко удачен.

М. Кушников был прежде его адъютантом, a впоследствии адъютантом у Суворова в Италиянской кампании, потом вице-губернатором в Москве, губернатором в Петербурге и сенатором. [566]

Прозоровский назначил его председателем совета в Валахии и в Молдавии. Это был человек умный, исполнительный, приветливый и хорошего общества, знающий дело и строгий.

Говорили, что он сумел воспользоваться выгодами, представлявшимися в этих двух деморализованных областях, которыми он управлял, где раньше не знали, что можно обойтись и без подкупов. Я думаю, что на него клеветали и что ему приписывали вины его подчиненных, которые, как и все служащие в России, были не без греха. Кушников был особенно виноват, приблизив к себе человека низкого происхождения, по фамилии Крупинского, молодого, умного, ловкого, но страшно испорченного и безнравственного, который продавал места и негласно делился взятками с сенатором; но все это не доказано, а потому я и не могу это утверждать. Кушников никогда не был тем, чем его считали; он всегда был честным человеком.

Нужно отдать ему справедливость, что он вручил гражданское управление Молдавии таким людям, которые действительно заслуживали отличия, и что эта область была во время войны настолько хорошо управляема, насколько это возможно в стране, где нет законов, правосудия и нравственности. Старый Георгий Больший, принадлежавший к одной из знатнейших фамилий страны, был казначеем и, фактически, первым министром и оставался им до самой смерти. Преемник его Козат Разнован сохранил за собой это место, вопреки господствующего обычая страны ежегодно сменять чиновников; он был человек большого ума, но совершеннейшей корректурой Большого.

Остальные члены Дивана были также хорошо выбраны. Но если Кушников делал удачный выбор служащих в Молдавии, то в Валахии он не проявил ни прозорливости, ни твердости или вернее он уступил влиянию Милорадовича, с которым был дружен еще с Итальянской кампании. В чем действительно можно было упрекать Кушникова, так это в деле Роя -- Ротина. Когда турки назначили туда пашу и учредили округ под названием Роя (такой же как и Браилов в Аргиеве и других крепостях), как содержание паши, они веяли для этой цели земли молдавских бояр, дав им за это солидное вознаграждение. Когда же мы заняли области, то бояре эти потребовали обратно свои земли, на которые они уже не имели никаких прав. Кушников приказал возвратить им эти земли, несмотря на большой доход, который они приносили стране; это странное распоряжение вызвало разговоры, что Кушников получил не малый куш за свое благодеяние. [567]

Князь Прозоровский поручил свою канцелярию немцу Безаку, человеку, обладавшему необычайной памятью, прекрасно владевшему русским, французским и немецким языками, сведущим в деле, одним словом, соединявшим в себе все качества, чтобы законно пользоваться доверием своего начальника; но при всем этом, он был человек крайне безнравственный. Государь знал его, но нисколько не уважал и с неудовольствием видел, что Прозоровский пользуется его услугами. Безак и раньше служил в нескольких канцеляриях, но был уволен оттуда без права поступления куда-либо. Несмотря на этот приказ, Прозоровский все-таки принял его и приблизил к себе. Как и все самолюбивые люди, старик был уверен, что Безак, будучи под его начальством и направлением, не позволит себе ничего несвойственного его положению; однако говорят, что он ошибся, и в подтверждение этих слухов перечисляют несколько фактов, которые заставляют верить... но во всяком случае я ничего не могу утверждать; впрочем, я поговорю еще об этом подробнее в журнале кампании 1809 года. Князь Прозоровский привел также с собой много волонтеров из Москвы и Петербурга. Они состояли, главным образом, из сановников, камер-юнкеров, камергеров, адъютантов свиты государя и гвардейских офицеров, содействовавших блеску и величию главной квартиры.

В 1806 году, во время войны с французами, в России было собрано ополчение в 400.000 человек, снаряжение и содержание которого, а равно и пожертвования народа, делало честь патриотизму и энергии русских и устрашило Наполеона.

Это ополчение было разделено по губерниям и вверялось старым отставным чинам, в числе которых были лучшие русские фамилии как-то: граф Орлов, князь Сергей Голицын и др. Князь Прозоровский имел удивительную слабость к этим новым ополчениям, так что даже после роспуска ополченцев он принял всех офицеров, служивших там, в канцелярии, комиссариаты, склады и почты. Многие из них по своим способностям были гораздо ниже занимаемых должностей, но так как все равно должности эти должны были быть замещены офицерами из строя, что конечно ослабило бы армию, то приходилось мириться с этим недостатком. Мало того, кн. Прозоровский выхлопотал зачисление всех этих офицеров в полки, теми же чинами, которые они занимали в ополчении. Большинство этих новых офицеров, никогда не служивших в армии, а вышедших из чиновников губернских канцелярий, не только не оправдали сделанного им [568] доверия, но скорее, по своим неудовлетворительным качествам, составляли бремя учреждения, где они служили.

Вследствие такого наплыва новых офицеров, служившие в войсках унтер-офицеры из дворян потеряли всякую надежду на скорое производство в офицерский чин.

Если так много было сделано для ополченских офицером, то совершенно иначе поступили с нижними чинами ополчений, которые были собраны только для войны с французами и по окончании оной должны были быть уволены по домам. Однако же из этих ополченцев было взято насильно более 100.000 человек, которыми и была укомплектована армия. Служили они плохо, многие из них бежали и были даже случаи возмущения целых батальонов, но все они силою наказаний были приведены к послушанию.

Главнокомандующий кн. Прозоровский распределил все ополчения по разным полкам, что можно поставить ему в заслугу: этим и следовало бы ограничиться, но он обращался с виновными бесчеловечно. Беглые солдаты и крестьяне, попавшие в ополченцы, были возвращены первые -- в свои полки, a вторые -- своим господам; это было мерою благоразумной строгости. Но бродяги эти были арестованы, закованы и долгое время содержались в Яссах, где они в цепях бродили по улицам и под конвоем полицейских просили милостыню. Впоследствии они были отправлены в Кавказскую армию, бывшую против турок; отсюда многие бежали и были очень полезны персам. Жалованья ополченцам за прошлое время заплачено не было и даже их командиры и офицеры не получили ни провиантских, ни фуражных денег. В этом отношении кн. Прозоровский ничего не сделал.

В конце 1807 года прибыла 16-ая дивизия; она была только что сформирована из пограничных Сибирских и Оренбургских линейных полков. Это были лучшие солдаты в России, но офицеры, переведенные большею частью из гарнизонных войск ил поступившие из уволенных в отставку, были только посредственны. Исключение составляли только офицеры Новгородского и Камчатского полков и произведенные из кадет и пажей.

Дивизия состояла: Пехота:

Новгородский полк (этот полк были прежде в 12-ой дивизии) -- Шеф г.-м. Репнинский

Нейшлотский -- полк. Балл.

Мингрельский -- г.-м. Унгернстернберг

Камчатский -- г.-м. Тучков. [569]

Охотский -- генерал-майор Лидерс.

29-ый Егерский -- полковник Карамонишев

Драгуны.

Дерптский -- генерал-майор граф Пален.

Тираспольский -- генерал-майор Войнович, а после его смерти генерал-майорРепнинский.

Гусары.

Ольвиопольский полк -- генерал-майор Потонов, а после его смерти генерал-майор Дегтерев.

Вскоре начальником дивизии был назначен г.-л. Николай Ртищев. Это был более канцелярский, кабинетный деятель, чем военный человек. Генерал-от-кавалерии Степан Апраксин, сформировавший эту дивизию, был одним из самых важных и богатых сановников в России, и через это занимал высокое общественное положение в Москве; но он не был хорошим военным. Князь Прозоровский не любил его и, будучи крайне недовольным его назначением, скоро избавился от него, доложив государю, что ввиду старости и дряхлости Апраксина и большого числа незнакомых ему, Прозоровскому, генералов в его армии, он нуждается в помощнике, которому бы он мог больше доверять, и просил о назначении Кутузова.

Прозоровский страшно ошибся в своем выборе и некоторое время спустя ему пришлось очень раскаяться в своем избрании.

Это назначение не было очень лестным для Кутузова, который уже командовал русскими и австрийскими армиями в войне с Наполеоном, здесь же, в войне с турками, он уже являлся вторым, но, в силу своего характера, он легко подчинялся всяким требованиям и поэтому согласился на предложение Прозоровского. Он мог бы быть даже полезным князю, если бы не его обычная слабость к вину и интригам (Не совсем справедливая и односторонняя характеристика Кутузова которому Ланжеров оставил только ум и счастье. -- Ред).

Кутузов, будучи очень умным, был в то же время страшно слабохарактерный и соединял в себе ловкость, хитрость и действительные таланты с поразительной безнравственностью. Необыкновенная память, серьезное образование, любезное обращение, разговор полный интереса и добродушие (на самом деле немного поддельное, но приятное для доверчивых людей) -- вот симпатичные стороны Кутузова; но за то его жестокость, грубость, когда он горячился или имел дело с людьми, которых нечего бояться и в то же время его угодливость, доходящая до раболепства по отношению к высокостоящим, непреодолимая лень, простирающаяся на [570] все, апатия, эгоизм, вольнодумство и неделикатное отношение в денежных делах, составляли противоположные стороны этого человека.

Кутузов участвовал во многих сражениях и получил уже настолько опыта, что свободно мог судить как о плане кампании, так и об отдаваемых ему приказаниях. Ему легко было различить достойного начальника от несоответствующего и решить дело в затруднительном положении, но все эти качества были парализованы в нем нерешительностью и ленью физической и нравственной, которая часто и была помехой в его действиях.

Однажды, в битве, стоя на месте, он услыхал издалека свист летящего снаряда; он настолько растерялся, что вместо того, чтобы что-нибудь предпринять, даже не сошел с своего места, а остался неподвижен, творя над собой крестное знамение. Сам он не только никогда не производил рекогносцировки местности и неприятельской позиции, но даже не осматривал стоянку своих войск, и я помню, как он, пробыв как-то около четырех месяцев в лагере, ничего не знал кроме своей палатки.

Слишком полный и даже тяжеловесный, он не мог долго сидеть на лошади; усталость настолько влияла на него, что после часового ученья, которое для него казалось целым веком, он уже не годился больше ни для какого дела.

Эта же лень его простиралась и на кабинетные дела, и для него было ужасно трудно заставить себя взяться за перо. Его помощники, адъютанты и секретари делали из него все, что им было угодно, и несмотря на то, что Кутузов без сомнения был умнее и более знающий, чем они, он не ставил себе в труд проверять их работу, a тем более поправлять ее. Он подписывал все, что ему ни подавали, только бы поскорее освободиться от дел, которым он и так-то отдавал всего несколько минут в день, возлагая их главным образом на дежурных генералов армии.

Вставал он очень поздно, ел много, спал 3 часа после обеда, a затем ему нужно было еще два часа, чтобы прийти в сознание.

Кутузов ужасно легко подчинялся женскому влиянию, и женщины, какие бы они ни были, господствовали над ним самым неограниченным образом.

Это влияние женщин на толстого, одноглазого старика прямо было смешно в обществе, но то же время и опасно, если страдающий такой слабостью назначался во главе войск. Он ничего не скрывал от своих повелительниц и ни в чем им не [571] отказывал, a вследствие этого возникала конечно масса неудобств. Но этот же Кутузов, такой безнравственный в своем поведении и в своих принципах и такой посредственный, как начальник армии, обладал качеством, которое кардинал Мазарини требовал от своих подчиненных: он был счастлив. Исключая Аустерлица, где его нельзя упрекать за бедствия, потому что он был только номинальным начальником, фортуна въезде благоприятствовала ему, а эта удивительная кампания 1812 года возвысила его счастье и славу до высочайшей степени.

Кутузов был ранен несколько раз, из них одна рана, между прочим, очень оригинальная: в Крыму, во время атаки одного редута, он был ранен в голову, между висками (Он мне рассказывал, что во время своего путешествия в Голландию, он узнал, что один знаменитый профессор хирургии и анатомии должен был защищать диссертацию относительно ран и доказать, что рана, которую будто бы, как говорили, получил Кутузов, есть не что иное, как сказка, потому что с такой раной трудно остаться в живых и уже совершенно невозможно сохранить зрение. Кутузов отправился его слушать и, после лекции профессора, он встал и сказал ему перед всей аудиторией: "Г-н профессор, вот я здесь и я вас вижу"), и его спасение тем более чудесно, что он даже не потерял зрения и продолжал видеть так же хорошо, как и прежде, но в 60 лет он потерял один глаз и теперь опасался потерять и другой ((1827). Кутузов умер 68 лет в 1813 г. в Бунцлау, в Силезии).

Молдаване тотчас же воспользовались приездом Кутузова, чтобы за деньги купить места в таможнях, которые Прозоровский имел слабость им уступить...

Прозоровский сместил дежурного генерала Цицерева, заменив его генералом Тучковым; но выбор этот не был удачен. Хотя Тучкове и обладал умом и знаниями, а в войне был предприимчив и талантлив, но он был, в то же время, ленив, неспособен и корыстолюбив; при нем творились неслыханные грабительства.

Генерал-лейтенант Платов, атаман Донских казаков, тоже прибыл с несколькими полками казаков, воевавшими в Пруссии. Платову было уже около 60 лет; сначала он был простым казаком, затем офицером, командиром полка и всегда во всех чинах он был самым храбрым, самым блестящим казаком в армии. Покровительствуемый князем Потемкиным, он не раз отличался, служа под его начальством. В царствование Павла он был лишен всех милостей и заключен в крепость на 8 лет, a затем благодаря непостоянству решений и [572] противоположностей этого государя, составлявших главную основу его характера, он, наконец, получил свободу и был назначен Донским атаманом, что считалось важным и завидным постом.

Павел хотел его послать в Индию с 40.000 казаками, чтобы уничтожить там могущество англичан, и Платов уже был в дороге, когда Павел скончался.

Платов, хотя еще по-прежнему храбрый, не был уже так деятелен, как раньше. Состарившийся и утомленный продолжительной опалой и тремя годами крепостного заключения, он уже не имел прежнего усердия и свежести ума, но все-таки сохранил еще все наклонности казака.

Это был человек корыстолюбивый, не особенно щепетильный в способах приобретения денег, которые он, вместе со скопленными им на Дону богатствами, помещал чуть не по всем банкирским конторам в Петербурге. Наконец, будучи без всякого образования, он был совершенно неспособен командовать регулярными войсками, к которым питал глубочайшее презрение; к тому же он был нелюбим и казаками за свою двуличность царедворца, которую особенно явно проявил при князе Потемкине.

Платов и его казаки вошли в моду в Петербурге, где всегда ко всяким событиям относятся уже слишком пристрастно. Правда, казаки хорошо послужили в Прусскую кампанию, но их успехи уже слишком превозносили. Взятие нескольких обозов, нескольких французских генералов и поражение нескольких эскадронов, уже разбитых кавалерией, не составляли еще особенно гигантских подвигов, чтобы оправдать те чины и кресты, которыми так усердно награждали казаков, и Георгиевский крест 2-ой степени, так легко доставшийся Платову.

Мы были очень удивлены поведением Прозоровского, так ненавидящего всегда всех фаворитов и сторонников Потемкина, не только разделяющего пристрастие последнего к Платову, но из всех сил покровительствующего ему (Также далеко не беспристрастна характеристика Платова. -- Ред).

С Платовым прибыли также: генерал Денисов, человек весьма посредственный; Николай Иловайский, храбрый казак, но ничего больше и Павел Иловайский. Последний был одним из лучших офицеров, способный не только командовать своими казаками на аванпостах, но и быть начальником регулярных войск и отдельных корпусов. Он был очень хорошо воспитан и, обладая достойными качествами, как человек и как служака, пользовался всеобщим уважением. [573]

Прибытие всех этих войск и генералов не предвещало мира, мы даже вскоре убедились, что его и не ждали особенно, так как еще весной и зимой прибыли еще три дивизии, из которых две участвовали в Прусской войне; а одна только что возвратилась с Ионических островов. Эти три дивизии были 8-ая и 22-ая, прибывшая из Польши, и 15-ая из Корфу. Состав их был следующий:

8-ая дивизия.

Начальник дивизии -- генерел-лейтенант Пур-Эссен 8-й.

Пехота.

Полки:

Архангелогородский -- граф Николай Каменский и полковник Эссен. Шлиссельбургский -- полковник Керен.

Староингерманландский -- генерал-майор Энгельгард.

Воронежский -- полковник Сутков.

7-ой Егерский -- генерал Мюллер, a после его отставки, полковник Лаптев.

Драгуны.

Петербургский -- генерал-майор граф Мантейфель.

Ливонский -- генерал-майор Ильинский.

Волынские уланы -- полковник граф Д'Орурк.

22-ая дивизия.

Начальник дивизии генерал-лейтенант граф Макар Олсуфьев.

Пехота.

Полки:

Выборгский -- ген.-лейт. Олсуфьев. Полковник Емельянов.

Вятский -- полковник Санти, а потом полковник Бертизеев.

Олонецкий -- полковник Турчанинов. Этот полк впоследствии был переведен в Молдавию в дивизию Милорадовича.

Пензенский -- полковник Шеншин (убит в 1808 г).

Старооскольский -- полковник Шкапский, a после него полковник Желтухин. [574]

29-ый Егерский -- полковник Каламоничев. Сначала этот полк входил в состав 16-ой дивизии, но потом его заменили 27-ю, которым командовал полковник Гримгаммер.

Кирасиры Ее Величества, -- этот полк возвратился в Россию и не вернулся оттуда.

Переяславские драгуны -- генерал-лейтенант Засс.

Чугуевские уланы -- генерал-майор Лисаневич.

15-ая дивизия.

Начальник дивизии генерал-лейтенант Евгений Марков.

Пехота.

Полки:

Козловский -- полковник Радецкий.

Куринский -- генерал-майор Назимов.

Витебский -- генерал-майор Степанов.

Колыванский -- генерал-майор Попандопулло.

13-й Егерский -- генерал-майор Стеллер.

14-й Егерский -- князь Борис Вяземский.

Драгуны:

Смоленский -- ген.-майор Гампер.

Житомирский -- ген.-майор Ребиндер.

Генерал-лейтенант Засс, несмотря на то, что был гораздо старше Олсуфьева, находился все-таки в его дивизии. Государю было известно все происшедшее в Килии, и он не любил и не уважал Засса. Подобное отношение должно было бы заставить Засса уйти со службы, но он не сделал этого, а только открыто жаловался всем. Прозоровский, зная его военные доблести и считал его одним из лучших генералов армии, доложил государю, что Засс был обойден по службе, вследствие чего, его назначили начальником дивизии, формировавшейся в Москве; но Прозоровский задержал его и дал ему 16-ю дивизию, а Ртищева, от которого хотели избавиться, отправили в Москву (Затем Ртищев был послан на Кавказ, где он и командовал несколько времени. Он прекрасно послужил своему Отечеству, всегда выказывая ум, осторожность и энергию. Ему удалось удачно окончить воину с персами и поддержать мирные сношения с воинственными и враждебными России племенами, которые со всех сторон окружали наши владения. Собственно говоря, он заслуживал гораздо больше наград, чем он получил. Ему была пожалована лента св. Александра и он был произведен в полные генералы). [575]

Все эти новые дивизии были превосходны и поражали выправкой и обучением, после тяжелой и кровопролитной войны с французами, когда целые полки бывали много раз разбиты. Можно было думать, что видишь перед собой войска, в течение долгого времени, не покидавшие своих стоянок. Это доказывает, как хороши элементы, составляющие русскую армию, и что в короткое время из них можно образовать прекрасные войска. Достаточно того, чтобы в полку оставалось немного офицеров и старых солдат я, через год, такой полк был бы наравне с лучшими. Вообще легкость, с которой можно сформировать, в короткое время, хорошие войска, большое счастье для России, где материал для воинской повинности огромный.

Граф Аракчеев, тогда военный министр, совсем не государственный человек, не политик, и чрезвычайно мелочной, вздумал обнародовать ежегодную убыль в полках; эти вычисления ужаснули нас; в полгода, без войн, убыль равнялась 24.000 солдатам, умерших и бежавших! Следовательно, ежегодную убыль можно считать в 48.000 человек, т. е. равную 6-ой части существующей тогда регулярной армии. Я не думаю, чтобы в какой-нибудь другой армии потери пропорционально приближались бы даже и к половине наших.

Особенно много умирает и дезертирует рекрутов, несмотря на заботы, которыми их окружают со времен Павла I. Большая часть их очень молоды и им ужасно трудно переносить расставание с родной деревней; горе, которое они испытывают при этом, настолько сильно, что вгоняет их в чахотку и другие болезни, от которых они и умирают. Затем, чтобы прибыть в свои полки, они должны делать огромные переходы, от 2-х до 3-х тысяч верст, и при тяжелом снаряжении русского солдата (всего он несет 60 русских фунтов) для мальчика 16-ти, 18-ти лет, какими обыкновенно бывают рекруты, слишком непосильный труд. Нужно было бы установить закон, воспрещающий принимать на службу моложе 20-ти лет.

8-ая дивизия особенно отличалась прекрасным составом и порядком. Архангелогородсхий полк считался лучшим в армии, и в этой войне он поддержал свою репутацию. Другие полки были также хороши. С.-Петербургский драгунский полк прославился в Прусской войне, где он участвовал под начальством полковника Дехтерева. Ливонский полк был превосходен, а граф Д'Орурк был отличным офицером.

Генерал-лейтенант Эссен 8-й был из гатчинцев, но он довольно равнодушно относился к чести принадлежать к такой [576] дивизии. Это был человек весьма уважаемый, неутомимый работник и храбрый солдат; он хорошо знал службу. Единственно, чего ему не хватало, так это образования. Он не мог скрывать этого недостатка и делался ужасно нерешительным, стоя во главе, но в то же время он был незаменим, как лицо второстепенное, соединяя в себе хладнокровие, мужество и привычку командовать частями всех родов оружия.

15-ая дивизия вся состояла только из старых служак, которые пробыли 7, 8 лет в Корфу и блестяще действовали в Эпире; о чем к несчастью мало кому было известно. Эта дивизия, в лице Попандопуло, имела своим начальником одного из самых интеллигентных генералов армии. Старый Стеллер был также из лучших генералов; но князь Василий Вяземский, хотя и образованный, не имел никаких военных талантов. Что же касается Степанова и Назимова, то они были ниже всякой посредственности, а их начальник Марков был еще ничтожнее их.

В состав 22-ой дивизии входили очень хорошие полки. Начальником этой дивизии был Олсуфьев, человек храбрый, честный, но чрезвычайно слабый, не достаточно образованный и не получивший военного опыта, необходимого при его чине.

Офицеры 8-ой и 22-ой дивизии, гордые войной с Пруссией, относились к нам свысока, презирая нас за то, что мы не участвовали ни в одной кампании. На турок они смотрели как на стадо баранов, которое должно было бы быть прогнано бичом и что для того, чтобы прогнать их, вполне достаточно одних казаков. Но эти бараны не так легко подчинялись и фанфаронство этих двух дивизий было жестоко наказано, так как они больше всех пострадали в этой войне.

Прибытие этих трех дивизий пополнило нашу армию до 6-ти полных дивизий, которые, с 11-ю батальонами 18-ой дивизии, состоявшей под моим начальством, и 3 батальонами 9-ой дивизии, составляли, в общем итоге 122 батальона, 200 эскадронов, 17 казачьих полков и многочисленную артиллерию; всего было более 100.000 вооруженных людей. Конечно, такие силы не были собраны исключительно для ведения переговоров, поэтому никто уже более не верил в мир, который должен был быть заключен в Париже.

Граф Петр Толстой, наш посол во Франции, должен был вести переговоры, и Наполеон, который, благодаря своей гениальности, предвидел, во что обойдется союзникам эта война, веденная при данных обстоятельствах, не должен был, согласно [577] своим планам, ни советовать, ни помогать им. Целых 18 месяцев тянулись переговоры и обмен мнений.

Только в зиму с 1808 на 1809 год было решено (что будет видно ниже), что мира не будет, потому что Франция его не желала.

Все было спокойно в продолжение зимы, которую я проводил в Формозе, в Бессарабии и в Фальгах на Пруте, где я и заболел сильным нервным расстройством. Отряд, которым я командовал, был расположен по р. Пруту по очень хорошим деревням.

Главный квартирмейстер армии, полковник Хоментовский, человек очень не самостоятельный и настолько скупой, что даже не держал ни экипажа, ни лошадей, не умел распорядиться подчиненными ему офицерами и даже не подумал в течение шести кампаний о необходимости иметь точный план местности, занятой нашими, войсками (Точный план местности, где мы веди сражения, был исполнен офицерами главного штаба, прикомандированными к различным отрядами согласно приказанию частных начальников), а вполне довольствовался старыми и мало точными картами, на которых много покинутых и разрушенных деревень были показаны существующими. Я уже говорил, что в Бессарабии татарские деревни были в 1807 году покинуты своими жителями, а их дома были так быстро уничтожены, что через шесть месяцев с трудом можно было найти даже расположение этих деревень, но на картах они все еще значились. Еще в 1771 году генералом Бауером были точно нанесены на планы долины, горы и реки, но деревни кочевников Бессарабии еще не были обозначены, а также и пути движения войск; впрочем, постоянное движение войск в то время настолько разорило обитателей деревень и далее городов, расположенных на больших дорогах (Фокшаны, Рымник, Бузео) и заставило жителей укрыться в горах, что совершенно изменило страну, и при таких условиях уже никакая карта не могла служить указанием для расположения войск по квартирам. Нашему квартирмистру пришлось приложить много энергии и знаний, чтобы вновь исправить все карты; напр., на Пруте значился город Троян, когда-то очень значительный и многолюдный, но в 1808 г. в нем было всего три дома; между тем Хомеитовский поставил туда целый полк. Нижегородский полк был размещен в трех деревнях, в которых, в 1807 году, значилось от 500 до 600 домов, но где, в 1808 г., уже не существовало ни одного дома. [578]

Доложив о сем Прозоровскому и указав, что во время перемирия нет надобности оставлять полк против Измаила, я все-таки не получил разрешения перевести его; вследствие чего и был принужден построить для полка землянки, которые, будучи выстроены в начале зимы, были так сыры, что в полку развился скорбут и из целого полка осталось только 180 человек. Перевести их в Бендеры я получил разрешение только через четыре месяца.

Прозоровский прямо ненавидел командира этого полка, генерала Хитрово, за грабительства, которые он позволял себе и о чем было известно Прозоровскому. Он сам видел, как полковые лошади и повозки, нагруженные казенным лесом и хлебом, отправлялись через Одессу в имения командира, и его справедливое негодование на командира несправедливо падало и на полк.

Когда Прозоровский узнал о том ужасном положении, в котором находился этот несчастный полк, он отправил генерала Ртищева, меня и одного доктора из штаба армии для производства строжайшего расследования. Мы сговорились все донести, что единственная причина болезни -- сырость землянок и что отношение Хитрово к своим больным было самое теплое и заботливое (это было так на самом деле), но Прозоровский не положился на наше заключение и, вследствие его упрямства, этот прекрасный полк, так много стоивший мне хлопот во время суровой и снежной зимы, когда еще совсем не было проложено дорог, совершенно погиб.

Отряд Ротова, расположенный в Килии, тоже в землянках по берегу Кочегульского озера, не был счастливее, так как оба его полка: Бутырский и Нарвский были истреблены. Эта зима стоила двум нашим отрядам 4.000 человек, несмотря на заботы, труды и издержки начальников.

Такое расположение войск было совершенно бесполезно, но Прозоровский воображал, что мы продолжаем вести войну с турками, поэтому приказал мне установить сигнальные посты, совершенно излишние и очень утомительные.

1-го апреля Пегливан сообщил мне о том, что перемирие кончается и что, если, благодаря переговорам, мы получим Измаил, то он будет защищать его и против нас и против турок, так как желает оставить его за собой. Я ответил ему, что мне было известно о заключении мира и что я не имею приказаний возобновлять войну.

Князь Прозоровский, которому я сообщил о нашей переписке, предположив, что Пегливан хочет атаковать нас и, опасаясь, [579] чтобы он не овладел нашими 6-ю знаменами и 6-ю пушками Нижегородского полка, остававшимися без защиты, приказал мне поспешно собрать в батальонов 11-го Егерского и Нашебургского полков и отправил меня с ними в землянки, где я и провел очень неудобно и совершенно бесполезно целый месяц.

В мае 1808 года, вернулся во Францию французский посол в Константинополе и наш злейший враг Себастиани... Он проехал через Шумлу, Рущук, Бухарест и Яссы, и везде ему были оказаны большие почести. Отовсюду для сопровождения его были высылаемы эскадроны, а охрана его была точно такая же, как и для нашего главнокомандующего. Последний же, по слабости ли, из желания ли угодить своему двору, или из страха, который внушал тогда Наполеон, забыл о своих летах, чине и достоинстве и был уже слишком приветлив к французскому послу. Себастиани заметил эту слабость и воспользовался ею, чтобы угнать все, что ему было нужно. Он был однако очень любезен к князю и, между прочими любезностями, обращенными к князю, он выразил свое удовольствие, чествуя Нестора генералов. Этот комплимент был не особенно удачен, но Прозоровский нашел его очень лестным.

Впрочем, Себастиани, который знал, чего держаться во время этой войны, поведал ему с большей откровенностью, чего от него можно было ожидать, что мы должны приготовиться испытать большие затруднения в этой войне и что он, прекрасно зная турок и их способы вести войну, сам посоветовал им укрепляться до последней деревушки и уже там ожидать нас, но ни в каком случае не давать сражения в открытом поле. Князь Прозоровский уже знал об этом от генерал-адъютанта Марияжи, который, уехав от Мустафы-Байрактара, проехал Яссы раньше Себастиани. Советы, которые этот посланник дал туркам, были так хороши, что они их исполнили в точности.

В мае месяце князь Прозоровский вместе с своими войсками расположился лагерем, так как был уверен, что мы все еще находимся на боевых позициях. Такое размещение было совершенно бесполезно. Было бы без сомнения лучше, если бы он поставил свои войска по деревням, расположенным в горах, которые граничат с Трансильванией, Буковиной и проч.; тогда, быть может, он сохранил бы около 12.000 человек, погибших в лагерях от болезни.

Исаев расположился около Краиова, а Милорадович -- около Бухареста, в Капачени, и здесь постоянная беспечность, недостаток заботливости по отношению к своим войскам, а также [580] плохой провиант, который поставляли его друзья валахи, стоило жизни почти четвертой части несчастных солдат, состоящих под его начальством. Сам он оставался в Бухаресте, в доме Филипеско, и только изредка посещал лагерь. 15-ая дивизия, которая прибыла значительно позднее, расположилась около Фокшан. Князь Прозоровский и генерал Кутузов вместе с 8-ой и 22-ой дивизиями, а также и частью 12-ой и 16-ой провели лето в большом Кальяновском лагере.

С. Кальяни расположено около Сербонешти, между Серетом и Потурно, -- в 25 верстах от Фокшан и в 20 верстах от Текуч. Здесь, в 1789 году, останавливался фельдмаршал Суворов. Это была великолепная оборонительная позиция, и нам только не доставало неприятеля.

Генерал Кутузов покинул Яссы только для того, чтобы посетить Кальяни; он скоро вернулся обратно в Яссы, не выходя никуда из своей комнаты или из кареты.

Князь Прозоровский издал приказ, по которому все женщины должны были быть изгнаны из лагеря. Военный министр граф Аракчеев подтвердил этот приказ, но это ни к чему не привело, и я никогда не видал в лагерях такого множества женского персонала, как тогда. Кутузов не мог существовать без их общества, и они окружали его толпами. Прозоровской не знал об этом или делал вид, что не знает, но только Кальяновский лагерь был переполнен всевозможными интригами.

Князь Прозоровский, всегда деятельный и желавший все видеть сам, беспрестанно наезжал в Хотин, Болтини (навстречу 15-ой дивизии), Бухарест и в Бессарабию.

Я расположился в с. Табак, а Ротов в Татарбунаре. Князь Прозоровский издал диспозицию общую для всей армии. Для всех этих поездок он велел выставлять через каждые 15 верст по 80 полковых лошадей и на каждом из этих этапов были расположены батальоны егерей, эскадроны кавалерии и казаки для его конвоирования; он все воображал, что турки непременно что-нибудь против него предпринимаюсь.

На одной станции, около Табака, в ожидании лошадей, он вместе со мной и генералом Гартингом, сопровождавшим его в этом путешествии, прошел с пол-версты вперед. Навстречу нам шли наметом возвращавшиеся с разъезда 50 казаков. Прозоровский, вообразив, что это турки, пустился бежать, насколько ему позволяли его 80 лет, а нам с Гартингом ничего больше не оставалось делать, как бежать за ним, чтобы его остановить; [581] мы это и сделали; но это бегство трех генералов действительно было комично.

В Татарбунаре у князя Прозоровского произошли неудовольствия против генерала Ротова за то, что тот приказал снять часовых лагеря и охрану постов и собраться к своим полкам, которые должны были продефилировать мимо князя. Некоторое время спустя пришел и мой черед попасть в немилость из-за той же причины. Наш старый фельдмаршал был чрезвычайно точен во времени, и его строгость, вернее сказать, педантичность, доходила прямо до необычайности; в этом отношении он разделял мнение фельдмаршала Румянцева, под начальством которого и служил. Улучшения, которые ввел князь Потемкин в солдатской жизни, одежде и службе, казались ему оскорблением порядка, a невнимание к каким-нибудь мелочам -- преступлением.

Он сам назначал число караулов, которое должно было иметь в лагерях; число их было так велико, что оно равнялось почти четверти всех находящихся под ружьем. Было две цепи часовых, до того сжатых, что издали их принимали за линейные войска.

Это страшно утомляло войска, что при жарком климате Молдавии и Валахии и при употреблении не зрелых плодов, поедавшихся солдатами без всяких предосторожностей, а также и при недостатке внимания, вследствие чего они ужасно страдали в холодные ночи, -- все это было причиной многих заболеваний, развившихся в лагере. В одном Кальяновском лагере, в госпитале, было более 4.000 человек, а ежедневно умирало от 20-ти, до 30-ти человек. Число дезертировавших солдат, устраивавших свое бегство с помощью жителей, дошло до невероятной цифры. Жалея солдат более, чем Прозоровский, и зная хорошо по опыту климат берегов Дуная, я сделал распоряжение, чтобы часовые на день снимались и требовал, чтобы солдаты одевались теплее, а ночью покрывались бы шинелями, запретил употребление в пищу плодов и даже арбузов, разрешенных прежде, так как солдаты съедали даже и корки арбузов. Этими предосторожностями я достиг, что лихорадки прекратились и, в моей дивизии, в каждом полку было не более как по 50 человек больных. Это служит доказательством, что заботами и хорошим питанием можно ослабить эпидемию, уносившую так много жертв из нашей Молдавской армии.

Один солдат, бежавший из лагеря, был пойман и приведен к главнокомандующему, который всегда сам опрашивал дезертиров. Солдат сознался, что он убежал, когда цепь [582] часовых была снята (конечно, такое сообщение было для меня очень неприятно). Показание солдата привело в ярость князя Прозоровского, и он послал мне следующее собственноручное письмо:

"По тому способу действий, как Вы исполняете приказания Ваших начальников, я вижу, что Вы начали службу в России во времена князя Потемкина, когда служба была совершенно испорчена. Я должен Вам сказать, Ваше Превосходительство, что модная филантропия не пригодна к военному делу и что главная обязанность подчиненного генерала состоит в точном и слепом послушании своего начальника. Почтение и уважение, которое я к Вам питаю, составляют единственную причину, по которой я не решаюсь придать этот упрек гласности".

Я думал, что этим дело и кончится, но это письмо не помешало нашему почтенному старцу сделать мне публичный выговор в приказе по армии. Мне служило утешением все-таки, что я спас жизнь не одной тысяче человек!

Тем не менее, по окончании кампании, суровый, но справедливый князь Прозоровский не мог не отдать мне благодарности в приказе (в противоположность предыдущему) за мои заботы об армии и за сохранение жизни солдата.

В сентябре месяце кн. Прозоровский, зная, что Пегливан укрепился в Измаиле, сталь опасаться sa Бессарабию (где, собственно говоря, он ничего не мог потерять кроме выжженной солнцем травы) и заставил меня перейти И8 с. Табак к озеру Котлибух, где я и расположился в 25 верстах от Измаила. Передвижение это было совершенно бесполезно.

Прошло более 2-х месяцев, как мой отряд соединился с отрядом генерала Ротта, передвинутым из Татарбунара, где было оставлено 2 батальона совершенно больных солдата. В Килии же остались маленький гарнизон и флотилия.

В продолжение всего лета я поддерживал очень деятельную и крайне дружескую переписку с Пегливаном, который, по-видимому, не хотел ничего предпринимать против меня.

Он предупредил меня о готовящихся мятежах 19-го мая и 16-го июля, низвергнувших с престола султанов Селима и Мустафу и возведших на кровавый престол султана Махмуда. Ниже, (в объяснительной записке) я изложу исторические подробности этих событий.

Эта вторая революция, когда Мустафа-Байрактар, рущукский ага, сменил великого визиря, дала Пегливану большие надежды на будущее благосостояние.

Мустафа, также как и Пегливан, были разбойники, связанные [583] между собой общими интересами, но третья революция 2-го ноября, стоившая жизни новому великому визирю, разрушила все радужные надежды Пегливана. Обеспокоенный своей судьбой, он был так неосторожен, что открыл мне все свои планы.

В положении Пегливана необходимо было иметь деньги, а так как Пегливан знал, что таковые имеются у бабадагского аги, то он решил поехать туда и преследовать его различными угрозами до тех пор, пока тот не согласится дать ему средства для Измаильского гарнизона.

Отсюда видно, как один паша грабит у другого награбленное же имущество. Какая нация! Какое управление!

Прежний великий визирь Мустафа Челибей, сверженный с престола и смененный Мустафой, был совсем ограблен, лишен всех своих имений и отправлен в Измаил, где он и его приближенные и оставались, находясь под постоянным страхом потерять свою жизнь, в ожидании приказания Пегливана.

Е. Каменский.

(Продолжение следует).

Текст воспроизведен по изданию: Записки графа Ланжерона. Война с Турцией 1806-1812 гг. // Русская старина, No 9. 1907.

Записки графа Ланжерона.
Война с Турцией 1806-1812 г.г.

(См. "Русская Старина", сентябрь 1907 г)

Перевод с французской рукописи, под редакцией Е. Каменского.

Граф Аракчеев наш военный министр

Нашим военным министром был тогда граф Алексей Аракчеев. Это был Сезон -- Тиверия, Тигеллин -- Нерона и Марат -- французской революции. Этот человек был извергом свирепости как в своих принципах, так и во всех действиях. К несчастью, этот всеми ненавидимый и презираемый человек играл слишком важную роль, и я не могу не уступить своему желанию поподробнее описать эту личность.

Аракчеев происходил из небогатой и незнатной дворянской семьи. Сначала он служил преподавателем в кадетском корпусе, а затем стал офицером корпуса и профессором математики.

Когда Павел I, еще в бытность свою великим князем, обратился к генералу Мелессино, директору 1-го кадетского корпуса, с просьбой дать ему офицера для командования его огромной Гатчинской артиллерией (состоявшей, кажется, из трех-фунтовых пушек), Меллесино исполнил просьбу Павла и дал ему Аракчеева. Этот выбор был пагубой для всей России. Аракчеев быстро понял, что нужно было делать, чтобы быть полезным и приятным великому князю, и настолько сумел ему угодить, что когда Павел вступил на престол, то он тотчас же приблизил к себе Аракчеева, возложив на него исполнение самых важных поручений; награждая его по своему усмотрению так, что тот в 28 лет был уже генерал-лейтенантом. Эту благосклонность к [154] Аракчееву, к несчастью, унаследовал от своего отца и Император Александр, который оказывал ему даже больше милостей, нежели Павел.

В действительности Аракчеев был первым министром и настоящим деспотом России, хотя на самом деле не только не носил этого звания, но даже не имел никакого титула. Он вмешивался во все дела и от имени государя писал генерал-губернаторам и даже министрам записки и заметки, которые становились для них высшими приказаниями и указами, долженствующими быть немедленно исполненными. Когда же обращались к нему лично, то он отвечал обыкновенно, что он сам по себе ничто и что он не входит ни в какие дела.

Он должен был докладывать государю выписки всех решений Комитета министров и Государственного Совета, но никто не присутствовал при его докладах, а поэтому и не знали, насколько он сокращал эти постановления, а также верно ли сообщал он приказания государя, редко писанные под диктовку его величества.

Он заведовал тайной полицией -- этим опасным оружием в руках такого бессердечного и неделикатного человека. Он приобрел такое сильное влияние, что, вместо привлечения сердец к монарху, он отвергал их и если Александр к концу своей жизни был нелюбим некоторыми, то этим он обязан исключительно Аракчееву. Влияние, которое имел Аракчеев на Александра, тем более удивительно, что он обладал такой слабостью, которой Александр никогда не прощал никому другому: он был чрезвычайно труслив на войне. Страх его доходил иногда прямо до комизма. Однажды, во время войны 1813 года, одно ядро пролетело в 100 саж. от него; это было единственное ядро, свист которого он когда-либо слышал, и эта музыка так ему не понравилась, что, несмотря на то, что он был начальником артиллерии, он до того перепугался, что лег животом на землю под лошадь. Такая трусость сделала его посмешищем всей армии. Император Александр, узнав об этом, каждый раз предупреждал его, когда ожидался звук выстрела и тогда начальник артиллерии спасался за 20 верст! Его могущество было так велико, что он удалял всех тех, которых ум, таланты и добродетели могли приобрести заслуженную благосклонность и, таким образом, затмить его. Он не терпел никого, кто бы мог его затмить или заменить и тем более того, кто этого добивался. Злословие, клевета и козни, проявляемые тайно или явно, все направлялось к тому, чтобы уничтожить своего соперника. Он [155] даже выдумал особое слово "Гог-Магог" -- этимология которого неизвестна, но тот, который получал это название, мог быть уверен, что не будет долго занимать то место, которое приближало его к государю. Ему удалось даже низвергнуть князя Петра Волконского, признательность и забота которого были столь необходимы государю. Какова же была сила этого человека, каково было его обаяние, если он мог внушить подозрения к такому уважаемому и почтенному слуге Императора, каковым был князь Волконский. Влияние Аракчеева распространялось на всех и на все; к тому же он был чрезвычайно деятелен и все, что на него ни возлагалось, он делал вполне основательно. Он умел распутывать сложные дела и представлять их в кратком, ясном и точном изложении; но при этом он не стеснялся пускать в ход все средства, чтобы заслужить расположение своего повелителя. Он ему облегчал работу и сумел сделать себя необходимым и желанным советником, что составляет большую заслугу министра.

Из всех злодеяний, совершенных Аракчеевым, я приведу здесь только два, но их вполне достаточно, чтобы ознакомиться с его личностью.

В 1797 году он был прикомандирован к Преображенскому полку и командовал батальоном. На одном учении этот батальон плохо учился, что вызвало гнев императора Павла, и он выразил Аракчееву свое неудовольствие. Что же сделал тогда Аракчеев? Он вызвал из строя трех лучших солдат 1-ой шеренги и приказал их бить до смерти, покуда окровавленных и в бессознательном состоянии их не отнесли в госпиталь, где они и умерли через 2 или 3 дня. Когда государь случайно посетил госпиталь, то полковой адъютант Дятлов, ненавидевший Аракчеева, показал умирающих людей великому князю Александру, сопровождавшему Императора, в надежде, что он остановить перед их кроватями государя, и что Аракчеев будет уничтожен, но великий князь посмотрел на них, вздохнул и удалился, не смея доложить об этом отцу.

В 1825 году, слуги этого изверга умертвили другого, такого же тирана; это была его подруга, из крепостных прислуг, не приобревшая дружбы тех несчастных, которые страдали от жестокостей тирании.

Аракчеев не знал тех, которые ему отомстили за других. Он арестовал нескольких своих людей и предал их страшным мукам (неизвестным в России и запрещенным законом). Более половины этих людей были невинны. Как он смел это [156] сделать? Как он мог найти людей для исполнения своей преступной воли? Государь знал об этом, но чем же объяснить тогда его молчание? Как объяснить те письма, которые он писал ему и которые Аракчеев осмелился напечатать? Как оправдать постоянную благосклонность к этому палачу? Все это можно объяснить только одним: Александр считал его преданным себе и необходимым для своей безопасности.

Аракчеев был удален императором Николаем, и мы имеем право надеяться, что, несмотря на все его старания, он уже не получит никакого назначения.

Чтобы составить нам резервную армию, граф Аракчеев приказал отделить от каждого пехотного полка вторые батальоны. Мера эта была ошибочна, так как оставшиеся в полках по два батальона, выделив из себя еще лучших офицеров и унтер-офицеров, не представляли уже ничего серьезного и даже не могли больше служить. Численность же пехоты уменьшилась на одну треть.

Все эти батальоны преобразовали в полки и, с добавлением кавалерии и артиллерии, составили резервный корпус Молдавской армии. Командиром резервного корпуса назначили генерал-лейтенанта Эссена I.

По взятии Хотина, генерал Эссен I участвовал в прусской войне 1807 г., а затем вернулся в нашу армию; но это назначение ему не понравилось, и он слишком явно выказал это князю Прозоровскому, чем и вооружил его против себя.

Ничтожный Аракчеев, уверенный, что нельзя быть на войне хорошим офицером, не изучив основательно всей службы капрала, приказал отправить в Петербург из всех полков старейших капитанов для держания экзамена и выдержавшим таковой дать право производства в майоры, если они были достойны этого, т. е. если они знали бы в совершенстве то, чего они могли бы и не знать, для получения предназначенной им награды. Одним словом, от них, главным образом, потребовалось знание уставов. Командиры полков, бригад и дивизий были не довольны этой оценкой заслуг, так как они лучше знали достоинства своих офицеров на войне. Отвлечение этих капитанов от войск, в военное время, особенно ослабило действующую армию, так как эти боевые офицеры были в большинстве случаев командирами батальонов. Кроме того, многие из них были отличными в боях, но мало сведущими в мелочах гарнизонной службы, на которую сам Аракчеев, невежественный и упрямый, смотрел как на единственную и полезную науку, [157] Прозоровский имел слабость отпустить из армии этих капитанов, большинство которых пропало или в дороге или в Петербурге. Там они оставались более года, не получая никакого пособия. Многие из них даже не были произведены! Они-то и были лучшими офицерами, наиболее пригодными на войне (Два года спустя, гр. Каменский отказался высылать их туда, но государь заставил его исполнить сделанное распоряжение. Военным министром был тогда Барклай, человек умный и уважаемый, но и ему не удалось помешать исполнению этой пагубной меры.

В зиму 1810 -- 11-го годов, когда я приехал в Петербург, то я встретил там нескольких капитанов моей дивизии, сменивших других, уже получивших надлежащую подготовку в войсках гвардии. Познания, приобретенные ими после долгих трудов, на деле оказались неприменимыми, так как уставные правила менялись через каждые, шесть семь месяцев я, вследствие этого, они являлись в полки совершенными неучами. Многие из них являлись ко мне со слезами на глазах и просили пособия; никто не заботился об их довольствии и требованиях; а если кто из них являлся в поношенной иди неисправной одежде, того сажали под арест. Жалованье их так было ничтожно, что годового не хватало и на 1 месяц. Посещения этих несчастных меня совершенно разоряли; они мне стоили от 3-х до 4-х тысяч, но я не жалел об этом; отчаяние этих несчастных доходило до того, что многие из них хотели окончить жизнь самоубийством. Нужда и усталость преследовали их; они нигде не бывали, кроме как на ученьях, караулах, исполняя обязанности прапорщиков и подпоручиков в караулах у городских застав. Они потеряли права на производство за отличие на войне, где они имели много случаев выделиться. Они также лишились и тех наград, которые получили их товарищи, оставшиеся в полках. Эта несчастная мания к солдатизму достигла до абсурда, но никогда безумие это не достигало такой степени. Это был результат роковой мании повелителя, так выдававшегося своим умом и уважаемого за свои качества, добродетель и гуманность. Как слабы люди, по крайней мере, на этом поприще. Можно, во всяком случае, упрекнуть Барклая, что он слишком мало заботился о войсках).

Продержав совершенно бесполезно войска в лагерях, во время перемирия и в период дождливой и холодной осени, Прозоровский приказал занять зимние квартиры армии только в ноябре. Корпус же, которым я командовал, оставался в лагере до 5-го декабря, чтобы окончить постройку трех огромных редутов, которые князь Прозоровский заставил меня выстроить у деревни Табак, как говорят, по совету Гартинга, на берегу озера Котлибух и озера Китта, с целью удерживать вылазки Измаильского гарнизона. Мера эта была ошибочна, так как редуты эти были расположены на 40 -- 50 верстах, и они могли быть заняты только одной пехотой. В случае же набега турецкой конницы моя пехота не могла ни остановить, ни преследовать ее. Я сделал об этом [158] представление, но оно не было принято. Невозможно вообразить тот труд и ту работу, которых мне стоили постройка этих укреплений в стране, лишенной леса, и куда привозить его, для постройки землянок, приходилось за 100 верст.

Прозоровский сам начертил план этих укреплений в четыре бастиона. Эти постройки я не мог начать раньше октября, а тогда начались такие морозы, что рыть мерзлую землю можно было только при помощи топора. Прозоровский был очень сконфужен своей настойчивостью, которая повела за собой гибель Нижегородского полка, в зиму 1807/8 г., во время стоянки в землянках, а чтобы оправдаться, он свалил причину бедствий полка на дурную постройку землянок. Поэтому новые землянки он заставил меня строить прямо наподобие дворцов. Вся эта постройка должна была окончиться 5-го декабря, но с 1-го числа начался страшный, снежный ураган, продолжавшийся пять дней, так что мы не только не могли продолжать свои работы, но даже были принуждены просидеть 3 дня в ямах, не имея возможности выйти оттуда и питаясь все время одними только сухарями. Два же батальона, застигнутые ураганом в дороге, перенесли много лишений и даже потеряли несколько человек, замерзших в дороге.

Пегливан никак не мог понять, что удерживало меня так долго в лагере, и беспрестанно спрашивал меня о моем отъезде. Не имея возможности объяснять ему причину своей задержки, я молчал; уезжая же, дал ему знать о своем выезде.

В каждом из построенных редутов я поставил по одному батальону, ежемесячно сменявшемуся.

В феврале месяце наш Бутырский полк потерпел большие потери. Три батальона этого полка, возвращаясь под командой полковника Трескина на свои квартиры в Бендеры, в дороге были застигнуты страшным ураганом. Почти 150 человек были свалены с ног сильным ветром и занесены снегом; но многие из этих несчастных, переживших это бедствие, остались с отмороженными членами.

Князь Прозоровский и граф Аракчеев произвели по поводу этого печального события строжайшее следствие, но так как никто не был здесь виновен, то некого было и наказывать.

Зиму я провел в Фальчи, где и получил болезнь скорбут и полное заражение крови. Болезнь эта была очень опасна, и я вылечился от нее только весной. Это была уже четвертая, но далеко еще не последняя болезнь, которой я подвергался во время этой войны.

В зиму 1808--09 г. воевали с Швецией. Эта война была для [159] нас очень счастлива, так как мы отняли у этой страны большую часть ее территории, а также заняли и приобрели всю Финляндию.

Отважная экспедиция по льду, совершенная генерал-лейтенантом Барклай-де-Толли и князем Багратионом, приблизила нас к Стокгольму.

Молодой король Швеции Густав IV революцией был свержен с престола, а его дядя, старый герцог Зюдерманский (тот самый, которого я уже описывал в 1-й части журнала кампании 1790 года и которого, не безосновательно некоторые лица подозревали в участии в заговоре против своего брата Густава III, павшего от руки убийцы) был возведен на престол под именем Карла XIII.

Молодой Густав IV, очень добрый и прямодушный, вследствие своего слабоумия, был совершенно не способен к правлению. В 1807 году, когда Наполеон вызвал на войну Россию, он написал Густаву, предлагая ему соединиться с ним. Густав отправил это письмо своему зятю Александру, который, кажется, скоро забыл о нем. Благодарность не есть добродетель повелителей, и кровные узы, тем более здесь, не признаются.

Эта война не была народною войной в России, и Прозоровский никогда иначе не говорил мне о ней, как со стыдом и печалью. Наполеон был главным подстрекателем этой войны, которая окончилась гораздо скорее и гораздо лучше, чем он предполагал. Она принесла России больше выгод, чем славы.

Министром иностранных дел был у нас тогда граф Николай Румянцев. Государь, убежденный, наконец, в ничтожестве и сумасбродстве Будберга, согласился сменить его.

Румянцев не обладал никакими талантами; это был человек весьма пустой, щеголявший своей болтливостью, которую государь, впрочем, принимал за красноречие, и которая ослепляла иногда его слушателей, если они не особенно углублялись в нее и не искали в ней смысла.

В политическом же отношении его ум совершенно не соответствовал той деятельности, которая предстояла ему, призванному руководить государственной дипломатией. Обольщенный, обманутый или вернее сказать ослепленный Наполеоном, он побудил государя начать эту безнравственную войну с Швецией, возобновить войны с турками и принять участие в наибезнравственнейшей и самой пагубной войне с Австрией в 1809 году. Он вскоре сделался предметом ненависти своих соотечественников, смотревших на вещи гораздо правильнее его. Наполеон же говорил, [160] что у него в России только два друга: государь и граф Румянцев. Государь, конечно, был далек от мысли быть другом Наполеона, но он опасался его политики и боялся новой войны с ним.

Вот причина полного самоотвержения и кажущейся подчиненности Александра; на самом же деле он с нетерпением ожидал того момента, когда он снова мог бы оправиться (1827. Трудно, высоко поднявшись и прославив себя более геройскими подвигами, связанными с сильным характером и неустанной энергией заставить забыть минутную слабость, вызванную обстоятельствами).

Распределение по квартирам нашей огромной армии осталось неизмененным. Из новоприбывших войск образовали большой корпус для Кутузова, который, также как и Эссен I, командир резервного корпуса, своей зимней квартирой имел Яссы.

Князь Прозоровский провел еще одну зиму в Яссах и по обыкновению предавался там деятельному труду. Самым важным делом, поглощавшим все его заботы и внимание, был конгресс о мире, который, наконец, после 18-ти месячной нерешимости и бесполезной переписки, был назначен в Яссах. Об этом конгрессе знали заранее, что он не окончится ничем. Турки, руководимые тайно Францией и явно Англией (которая вследствие нашей слабой и нерешительной политики восстала против нас единственно на этом пункте), явились на конгресс -- с непоколебимой решимостью не уступать нам ни одного фута из земель, лежащих на правом берегу Днестра. В наших же намерениях было приобрести Дунай или, по крайней мере, Серет.

В феврале месяце 1809 года в Яссы прибыл Рейс-Эффенди (я уже упоминал о нем). С ним, в качестве переводчика, приехал драгоман Порты князь Дмитрий Муррузи (брат того, который последнее время был князем). Он был, как и все Фонарские греки, человек тонкий, хитрый, посвященный в политику дивана; умный, знающий и умеющий быть приятным в обществе (Мы называли его князем, т. к. привыкли называть так всех, которые имели из своей фамилии князей в Молдавии иди Валахии, но по-настоящему этот титул принадлежал только княжествующему лицу и никому больше из его семейства. Они назывались Бедсаблей -- что значило "сыновья князя").

Князь Прозоровский членами конгресса выбрал ген.-лейт. Милорадовича, сенатора Кучникова и ген.-майора Гартинта. Кучников был человек весьма умный и сообразительный; Гартинг обладал географическими сведениями, что еще несколько оправдывало этот выбор, что же касается Милорадовича, то он уже совсем [161] не годился в дипломаты, так как вследствие своего легкомыслия поддавался влиянию наших врагов, забывая при этом всю политику в серьезных и важных делах.

Но дело в том, что ему сильно протежировал Аракчеев, который и устроил ему это назначение через Двор и князя Прозоровского, имевшего также слабость к Милорадовичу, и только поздно понявшего, что он обманывался в его талантах и качествах.

Г-н Иосиф Фонтон, статский советник, был назначен первым переводчиком России, а Безак -- секретарем конгресса. Молодой граф Браницкий, камер-юнкер Багреев и еще несколько молодых людей, прикомандированных к главной квартире, получили разные должности в этих конференциях, церемониал которых князь Прозоровский установил самым точным образом.

Иосифу Фонтону было более 60-ти лет, он быль француз; мы уже раньше видели причины, заставившие его перейти с французской службы на русскую (см. журнал 1806 г). Никто из драгоманов, причисленных к Европейским миссиям Оттоманской Порты, не знал лучше его ума и характера турок и Фонарских греков, а также их привычки и язык. Это был дипломат умный, предусмотрительный, образованный, ловкий, любезный, но, как и все драгоманы, слишком привязанный к Константинополю, где он родился и где желал бы кончить свои дни. Как говорят, он был очень богат, но считался очень скупым. В такой подкупной стране, где все греки нуждаются в протекции русского и французского дворов, все приобретается за плату; а поэтому неудивительно, что и Фонтон принимал плату за свои услуги, тем более что подобные примеры так часто встречаются среди азиатов.

Затем, как я слышал, он был предметом большой сплетни (я говорю сплетни, потому что я вполне уверен, что это неправда). Говорили, что Молдавские и Валахские князья делали ему дорогие подарки, имея в виду сохранить, таким образом, свои отношения к Порте, если даже обе эти провинции останутся за Россией. Фонтона публично обвиняли во время Ясского и Бухарестского конгрессов в том, что он более покровительствовал -- Фонару, чем России. Уверяли также, что будто Порта во время Бухарестского конгресса обещала ему большую сумму денег, если он окончит дело миром, ограничив наши владения Прутом.

Я передаю все эти разговоры, потому что они распространились в армии. Во всяком случае виною всего этого были обстоятельства, а не Фонтон. Обстоятельства, в которых находилась Россия в [162] 1812 году, сложились так, что мы кроме Прута ничего не могли требовать и были счастливы, что могли получить хоть эту границу. Антон Фонтон, племянник Иосифа, молодой человек, 27 лет, не принимал участия в дипломатии дяди, хотя и в совершенстве знал турецкий язык.

Г-н Дукс, французский консул в Бухаресте (о котором я уже говорил в журнале 1807 г), прибыл в Яссы, кажется специально для того, чтобы интриговать или чтобы тайно протежировать своим хорошим друзьям туркам. Он действовал по инструкциям, полученным от г-на де-ла-Тур-Мабура.

После отъезда Сабастиани, вместо него, заведывающим французскими делами остался молодой граф Пушкин, бывший атташе при министре иностранных дел, которого затем назначили к князю Прозоровскому.

Благодаря своей ловкости Пушкин добыл инструкции и тайные письма Дукса. Тут-то мы увидали все вероломство французского кабинета и его желание увлечь нас снова в эту дорогую и бесконечную войну, чтобы затем, опять напасть на нас. Все это было отправлено графу Румянцеву, что значило то же самое, что адресовать министру Наполеона. Но это интересное открытие ничего не изменило в стране и взглядах нашего министра.

Чтобы покончить здесь со всем, что касается министра, я скажу, что если в течение 1809 года наш двор не освободился от графа Румянцева, то нашей армии удалось наконец освободиться от Аракчеева, который оставил военное министерство, где засиделся слишком долго, и был заменен генералом Барклаем-де-Толли. Барклаю тогда было уже 50 лет, он родился в Ливонии, но происходил из купеческого Ирландского рода. Барклай начал свою военную карьеру с роли адъютанта у уважаемого князя Д'Ангальта; он был ранен в Швеции, в том самом деле, в котором убили самого князя. Затем он служил в армии, но в чинах подвигался весьма медленно и 1806 году был еще только генерал-майором. Под Прейсиш-Эйлау он получил тяжелую рану, но за то за свою отличительную храбрость и военные таланты был произведен в чин генерал-лейтенанта, а через год, вместе с князем Багратионом, во время шведской кампании, был сделан полным генералом.

Назначив Барклая, Государь не мог сделать лучшего выбора, так как последний был человек весьма умный, образованный, деятельный, строгий, необыкновенно честный, а главное замечательно знающий все мелочи жизни русской армии.

Аракчеев остался председателем большого военного совета, [163] учрежденного Государем в 1809 году, для ведения и решения государственных и военных вопросов. Этот совет состоял из высших людей, занимающих высокое служебное положение и из стариков, поседевших на службе. Но, несмотря на такой состав, это учреждение не достигло желаемых результатов, и также, как и сенат, сделалось подвластным неограниченной власти Государя (Этот совет, также как я сенат, сделался судилищем. Государь учредил выдачу пенсий важнейшим лицам государства, которым он уже не желал больше поручать свои армии, корпуса, министерства, посольства или губернаторства или тем который уже настолько состарились, что были не в состоянии нести дальнейшую службу. Теперь уже вошло в пословицу говорить про губернатора или генерал-губернатора, не способного к службе, что это новобранец большого совета).

Он не мог помешать ни Шведской, ни Турецкой кампании, ни этому роковому и постыдному свиданию в Эрфурте, куда Александр поехал, чтобы, так сказать, сложить свой венец у ног Наполеона и приготовить разорение Австрии, своей естественной союзнице, и единственной защите, остававшейся тогда у Европы и у самой России.

Е. Каменский.

Текст воспроизведен по изданию: Записки графа Ланжерона. Война с Турцией 1806-1812 гг. // Русская старина, No 10. 1907.

ЗАПИСКИ ГРАФА ЛАНЖЕРОНА

Война с Турцией 1806-1812 г.г.

(См. "Русская Старина", 1907 г., октябрь)

Перевод с французской рукописи, под редакцией Е. Каменского.

Революция в Константинополе 1807-1808 г.г.

Я думаю, что моим читателям будет интересно узнать некоторые подробности о необыкновенных (1827 г. Лица желающие узнать более обстоятельные подробности этих трех революций, могут найти в сочинениях полк, французского генерального штаба, M. Degocherode St Denis "Revolution de Constantinople; г. Дегошер находился в Константинополе в эпоху этих событий, которые он описал с большим беспристрастием и точностью. Его труды представляют очень интересное и прекрасно написанное сочинение) событиях революции, бывших в Константинополе в 1807--1808 г.г. В это время сменилось несколько повелителей, но вновь возведенные на престол были из той же династии. Мои заметки дадут некоторое представление о бессмысленном управлении в Турции, которое было так деспотично, так жестоко и в то же время так шатко, что легко могло быть низвергнуто.

Результатом такой жестокости бывает обыкновенно восстание народа, который, выведенный из терпения, с оружием подымается на своих тиранов, чтобы умертвить их и, таким образом, освободиться от их ига (Эти подробности я нашел у Петра Фонтана, а здесь я только сократил его рассказ). Селим 3-й, сын Мустафы 3-его, вступил на Оттоманский престол в 1788 г., после смерти дяди своего Абдул-Гамида. По вступлении на престол, он сейчас же велел [428] казнить нескольких фаворитов своего дяди, которых он обвинил в том, что его дурно содержали во время тюремного заключения, а также он считал их виновными в формальном заговоре на его жизнь, чтобы корону передать сыновьям АбдулГамида: Мустафе и Махмуту.

Эти жестокости предвещали суровое и тираническое правление, но оказалось совсем иначе. Селим; отомстив некоторым лицам, которых он подозревал в заговоре, стал добрым, снисходительным и даже слабым правителем. Эта-то слабость и была причиной всех несчастий как его, так и Империи. У него никогда не было детей, и эта бесплодность, в глазах мусульман, была дурным знаком. К женщинам Селим питал отвращение.

Воспитанный, как и все оттоманские принцы крови, в Серале, называемом Кафес (клетка), где все они находятся в заключении, под бесконечным присмотром, он инстинктивно начал чувствовать все невежество своего народа. Ему захотелось цивилизовать свою страну и изменить образ правления. Он полюбил христиан, стал покровительствовать им и старался установить сношения с европейскими державами, но никак не мог добиться желаемого мира и спокойствия. Он вступил на престол, когда началась война с русскими и австрийцами, окончившаяся лишь в 1791 г. Через некоторое время французы завладели Египтом, но после заключенного между ними мира, мамелюки захотели восстановить свое прежнее владычество в этой стране.

Селим послал албанцев усмирять их, истребить бунтовщиков и разрушить Египет, но водворить там свою власть ему не удалось. Однако паши оказались непокорными его приказаниям; разбойники и мятежники составляли партии, начальники которых овладели несколькими крепостями и начали войну с ним, продолжительную и беспокойную, особенно в Болгарии (как мы это видим в журнале кампании 1807 г) Сербы также подняли мятеж. Ни при одном еще султане Оттоманская Империя не волновалась так внутренними раздорами и внешними войнами. При нем правительство совсем потеряло свою силу, уважение и авторитет. В свое правление Селим ничего не добился несмотря на то, что имел в виду сделать много хорошего и полезного для своей Империи, ему пришлось бороться с двумя ужасными препятствиями -- суеверием и предрассудками, которых было достаточно, чтобы помешать всякому прогрессу. Селим старался, беря пример с европейских народов, ввести у себя и распространить науки и цивилизацию. Он вызвал в свою страну иностранных артистов и рабочих для обучения разным ремеслам, затем [429] он очень покровительствовал иностранной литературе и при нем много сочинений было переведено, издано и напечатано на турецком языке. Он велел выгравировать географические карты, и они тогда быстро пошли в ход; также он выстроил фабрики и заводы и учредил школы математические, инженерные и медицинские. Грекам он позволил завести свои учебные заведения в Константинополе.

Турецкая артиллерия была тоже не забыта, для нее было построено: казармы, литейные мастерские и т. д. И действительно, конная артиллерия отличилась в войну 1808 г., а пушки, вылитые по английскому образцу, могли служить моделью. Армия улучшилась во многих отношениях вследствие стараний английских, французских и шведских офицеров, которые были приглашены Селимом для обучения войск. Наконец, этот энергичный султан решился на смелое предприятие, он захотел разрушить чудовищную милицию "янычар", которая была столь многочисленна и опасна для султанов и в которой насчитывают столько же грабителей и убийц, сколько и находившихся там лиц (1827 г. Правитель страны только тогда может добиться желаемых преобразований, когда он истребит своих противников, перемену же в жизни и привычках народа можно ввести только с помощью силы. Так делал Петр Великий и также делает и нынешний султан Махмуд. Он уничтожил янычарскую милицию, повелел казнить массу народа, затем образовал регулярную армию, и мы увидим дальше, что с ней сталось. Живущие в Константинополе не сочувствовали ему и полагали, что армия не может быть опасной для врагов, но я не разделяю их мнений и уверен, что со временем она усовершенствуется и принесет большую пользу). Он хотел достигнуть этого сформированием регулярной армии, и если бы ему это удалось, то армия, могла бы быть весьма страшной, так как храбрость, деятельность и усидчивость, присущие туркам, прекрасные данные для составления хорошей армии.

Но если Селим был одарен гением преобразовать отечество, то у него никак не хватало энергии выполнить это. Принужденный сделать значительные затраты для всех своих новых учреждений, он увеличил налоги и установил новую финансовую систему, создав совет, члены которого следили также за всеми текущими делами. Таким образом, авторитет визиря сделался значительно ограниченнее, и он стал только исполнителем постановлений совета. Юсуф-Ага был самым преданным другом Селима, он был управляющим дворцом матери султана, султанши Валиде, к которой он чувствовал глубокое уважение и безусловную преданность. [430]

Эта новая милиция, известная под названием Низам-Джедида (новые полки), препятствовала фанатизму, честолюбию и интересам многих турок, а формирование ее шло в разрез их предрассудкам, что и было причиной недовольства среди фанатиков. Недовольство перешло в ропот, а ропот -- в революцию. Янычары, предвидевшие свое падение, естественно хотели избежать его и начали бунт; но их скоро усмирили; только в Румелии и в Валахии еще продолжались волнения. За ними поднялся и простой народ, а начальники разбойничьих шаек воспользовались происшедшими смутами и начали разорять страну. Многие жители эмигрировали в Азию и Валахию, а разбойничьи шайки дошли до того, что даже подступали к самому Константинополю. Начальники этих банд сумели заставить Селима отдать им в ленную зависимость города, которые они занимали. Эта слабость со стороны султана остановила на некоторое время разбой, но затем они снова принялись за старое, тем более что они прекрасно понимали, что своей силой могут многое сделать. Тогда во главе движения стали Гасан-Оглы (Один турок, по имени Гасан-Оглы, собрал себе партию в Видинской крепости и прогнал оттуда пашу. Вскоре он объявил себя независимым; ему помогли в этом его средства, нажитые им торговлей и грабежами. Он два раза разорял Малую Валахию и поджигал Крайову (Krауоvа). В Порте не могли его усмирить. Кинчук-Гуссеин-паша, генерал-адмирал и фаворит Селима III, осадил Видин, но не мог его взять. В конце концов, султан был принужден уступить мятежнику и сделал его Видинским пашою, не дождавшись от него верности), Мустафа-Байрактар Эмик-Оглу (Я уже говорил о Мустафе-Байрактаре и о Пегливане, а дальше я буду иметь случай говорить о Босняк-Аге и о Емик-Оглы; последние не равнялся с другими по смелости и находчивости, но он был менее жесток и не внушал столько ужаса болгарам) и еще пятьдесят других злодеев, которые овладели несколькими селениями между Дунаем и Балканами, крепостями, находящимися на берегу Дуная и городами во внутренней Болгарии. Таким образом, эти богатые, прекрасные провинции перестали принадлежать султану. Желая поселить вражду между ними, султан старался вооружить одних против других, но он не добился желаемых результатов; напротив, они все более и более продолжали бунтовать, и шайки их все увеличивались.

Несчастные болгары сделались жертвой этих бродяг и часто должны были с ними воевать.

Каждая деревня, каждый маленький городок был огорожен, что впоследствии, во время нашего похода в Болгарию, значительно затрудняло наши переходы. [431]

Всякий из начальников этих мятежников имел в Константинополе подкупленного покровителя из министров или из любимцев Селима; благодаря им, они всегда были уведомлены о решениях Дивана. Пегливану даже покровительствовала мать Селима. Странное управление!

Вскоре мятеж вспыхнул и в других провинциях Империи, и большая часть султанских владений сделалась добычей разбойнической партии. Селим же, оскорбленный и поруганный непокорными пашами, только тогда добился их усмирения, когда снова примирился с ними.

Эта эпоха напоминает нам то время, когда болгары при греческих императорах являлись под стены Бизанса, оскорбляли их, а города обкладывали контрибуциями.

По этому можно судить о положении этой несчастной страны: торговля потеряла свою прежнюю деятельность, доставка жизненных припасов сделалась крайне затруднительна, лихоимство и воровства практиковались безнаказанно. Все эти бедствия народ приписал Низам-Джедиду и верховный совет сделался предметом всеобщей ненависти. Султану Селиму, конечно, было известно недовольство народа, но не будучи основательно знакомым с настоящим положением дел своей Империи, он тем менее знал о причинах, породивших эти бедствия. Главные его министры и любимцы были заинтересованы в учреждении Низам-Джедида, чтобы сохранить свое влияние и могущество; поэтому они скрывали от правительства мнение народа об этом учреждении и советовали все сносить, не обращая особого внимания. Все дела, как внешние, так и внутренние были в полнейшем беспорядке, что представляло большие опасения в виду воинственного настроения всей Европы. Селим и его двор могли бы побороть все эти волнения, если бы султанша Валиде прожила дольше, но она умерла в 1805 г. и, таким образом, лишила Селима своих советов, или, вернее сказать, советов Юсуфа-Аги, который, потеряв свою покровительницу, перенес массу неприятностей и интриг от Несим-Ибрагима-эфенди, занимавшего одну из главных должностей при дворе и сумевшего добиться милости Селима.

Несмотря на то, что после смерти султанши, Юсуф-Ага решительно отказался от занимаемых им государственных должностей и хотел заставить других забыть о себе, но Ибрагим не удовлетворился этим, ибо надеялся возвыситься только по удалении своего соперника из столицы.

После смерти Валиде, Селимом окончательно овладела его сестра, султанша Билгам, с которой из всей семьи он был [432] в лучших отношениях. Несим-Ибрагим пользовался у нее большим доверием. Прислуживаясь к султанше насколько хватало сил, он старался всегда поступать согласно ее мнению, исполнял все ее капризы и желания, а когда ей надо было уплачивать по счетам за свои огромные затраты, он всегда умел снабжать ее большими суммами. Удаление Юсуфа-Аги, столь желанное для Ибрагима, совершилось, он уехал в Мекку. Слабохарактерный Селим, подпавший под влияние тех, которые были против его любимца, нарушил клятву, данную им матери, когда она была уже на смертном одре. Она просила его, чтобы он в память ее оставил при себе этого уважаемого человека. Султан поклялся исполнить ее желание, а немного спустя, сам советовал Юсуфу уехать на поклонение святым местам, куда тот и отправился в августе 1806 г.

Несим-Ибрагим приобрел огромнейшую власть, что имело гибельные последствия и для двора и для султана. Внутренние беспорядки и положение Дивана, дела которого велись столь нерешительно, были причиной войны с Россией и Англией. Русский посланник уехал из Константинополя в декабре 1806 г., а английский в январе 1807 г.

Во время войны с Россией янычары должны были также стать в ряды армии. Министры и другие государственные лица, не сопровождавшие великого визиря в армию, думали, что во время этой войны Низам-Джедид может очень возвыситься и получить еще большее значение. Великим визирем был тогда Мустафа Челибей, о котором я уже говорил раньше.

Уллемасы (Улемасы (Uleimas) -- в переводе значит: "люди закона" справедливости и религии; это могущественнейшая каста в империи, влияние и власть которой возбуждали общую зависть), роптавшие в продолжение нескольких лет на положение дел и на могущество совета, задумали, зная настроение народа, свергнуть этот Низам-Джедид, а вместе с ним и его партизанов. Как открылось потом, тайным начальником этого заговора в 1807 г. был Муфтий (Муфти, как начальник Улемасов и человек религиозный, имел огромное влияние), его помощник, визирский наместник Муса-Паша, посвятил в эту тайну Агалар-Агасси и Сеймен-Баши (Сеймет-Баши -- 1-ый офицер в корпусе янычар после Ага, он его заменял, когда тот бывал на войне; Агаларь-Агасси -- это бунтовщик, назначенный начальствовать над прочими ага и быть шефом янычар). Вспыхнувшее в мае месяце 1807 г., [433] возмущение Ямаксов (Ямаксы -- войско, составляющее гарнизоны в хорошо укрепленных фортификационных сооружениях) было сигналом бунта в Фонораки (Фонораки -- это греческая деревня, расположенная у канала, проведенного из Черного моря; там находится маяк для входа в Босфор), и предлогом для сего послужил султанский фирман, которым Селим предписывал гарнизонам Босфора принять на себя обмундирование регулярных войск (Головной убор Бостанджисов (des Bostangis) сделан из красного сукна и весьма недурно. Бостанджисы -- это садовники, которым поручены сады дворца великого повелителя, надзор за внутренностью этого дворца, казенными домами и дворцом в Босфоре. Начальник Бостанджисов назывался Бостанджи-Баши; он считался большою персоной. Когда султан ездил кататься на лодке, то он был его рулевым); это было 15-го мая.

Ямаксы уже несколько лет как были обучены европейским приемам и вооружены ружьями со штыками, но, несмотря на это, все-таки сохранили свою прежнюю форму и не принадлежали к партии совета Низам-Джедид; они были страшно недовольны, когда получили приказание переменить форму.

Махмуд-Эффенди (Махмуд-Эффенди -- был посланником в Лоидоне; его заместил Рейс-Эффенди) в качестве хранителя ключей, в этот день находился в Фонораки, где ему и был передан султанский фирман, офицером Хассеки (Хассеки -- один из офицеров Бостанджисов), который получил приказание немедленно привести приказ в исполнение. Ямаксы, не желавшие повиноваться, взялись за оружие, и Хассеки пал их первой жертвой. Махмуд, чтобы избежать их ярости, бежал в Фонораки, но враги преследовали его, и он погиб в Буюк-дере (Буюк-дере, деревня в 8-ми верстах от Фонораки, в 18-ти вер. от Константинополя; иностранные министры имеют там свои дачи, а иные и дворцы).

С этих пор поведение Фоноракийских ямаксов приняло характер полного возмущения, а ямаксы других пунктов и гарнизоны всех батарей, расположенных по эту сторону пролива, как на Европейском берегу, так и на Азиатском, приняли участие в бунте. Это совершилось в Буюкдерской долине, где жители соединились с войсками Кавакш-Оглы, человека с довольно темным прошлым, несмотря на что, он был найден достойным стать начальником мятежной партии, и решение идти в столицу последовало тотчас же после избрания его в начальники. Быстро подвигаясь вперед и прибыв вооруженными в [434] Тофано (Тофана -- местечко, расположенное против Константинополя на берегу моря; там находятся главное артиллерийское управление и литейные заводы), революционеры без всякого труда принудили восстать Топчисов (Топчисы (Les Topschis) артиллеристы) и заставили их идти вместе в Константинополь, куда раньше их доставили мармит -- (знамя) (Казан, Мармит (Cazan, Marmite) для турок то же, что для европейских войск -- знамя, к нему относятся с большим благоговением. Когда оно выносится на какую-нибудь церемонию, ему отдаются такие же почести, как и султану).

По дороге к Константинополю к ним присоединилось еще много недовольных, так что бунтующие все увеличивались, а в городе они еще усилились примкнувшими к ним янычарами. Мятеж сделался общим; мятежники остановились в Этмейдо (Этмейдо -- это часть г. Константинополя, в которой находится главная казарма янычар). Тут они дали волю своим буйствам; общее спокойствие, уважение чужой собственности -- все было попрано. Призвав к себе муфтия, они потребовали от него руководства, которое он охотно и принял. Этот представитель закона, один из главных тайных зачинщиков революции, приказал в силу закона Фества (Фества -- постановление из Корана, переведенное Муфтием), поддерживаемый Казиаскерами (Казиаскеры -- главные судьи, их два: один из Румелии, а другой из Анатолии; такое назначение влечет за собою право на повышение в Муфтии), умертвить главных правительствующих лиц страны. Султан Селим, уведомленный об этом движении, вместо того, чтобы подумать о средствах положить конец бунту и воспользоваться услугами тех, которые бы могли спасти его своим мужеством и энергией, думая таким образом усмирить мятеж, -- послал бунтовщикам некоторых из своих приближенных, и, между ними, Бостанжи-Баши (который умолял султана позволить ему пожертвовать своею жизнью, надеясь этим спасти от смерти своего повелителя), обещая отмену Низам-Джедида и восстановления некоторых прав янычар. Слабость Селима увеличивала, как это и следовало ожидать, смелость мятежников. Различные приказания, даваемые султаном, не производили никакого действия, напротив, они скорее -- только вооружали их против него.

Начальствующие лица, изменяя интересам султана, а может быть и из страха, переходили на сторону янычар, сближались с мятежниками и даже сами управляли народным движением, [435] в то время как Селим, в надежде избегнут угрожающей ему участи, пожертвовал несколькими своими фаворитами. Бунтовщики сами судили чиновников; жертвы избирались Кавакши-Оглаем.

Нелим-Ибрагим-Эффенди был поставлен во главе конскрипционного списка. Однажды он был схвачен, свезен в Этмейдо и там растерзан на части. Останки его тела и клочья одежды с триумфом были отправлены в город. Хаджи-Ибратм-Эффенди (Хаджи-Ибрагим-Эффенди: хаджи -- значит пилигрим. Ибрагим, получил это звание потому, что он ходил в Мекку. Последовательно он занимал все главные должности в Порте, за исключением должности великого визиря, которую он никогда не хотел согласиться принять. Это был человек твердый, неподкупный и один из самых горячих приверженцев Низам-Джедида; он предчувствовал последствия мятежа и спрятался далеко от своего дома. Один из его слуг, знавший о том, где он находится, предал его. Янычары отыскали его и перерезали ему горло, но и с предавшим его они поступили очень жестоко), один из прежних сотрудников Селима и самый почтительный из его министров, думал спрятаться, но был найден, выведен из своей засады и затем избит до смерти. Другие известныя личности, будучи предметом ненависти янычар, были также умерщвлены в этот день. Сиркиатиби (Этого Сиркиатиби звали Ибрагимом; это был человек ума, с большими связями; он был очень предан Селиму и разделял все его идеи относительно реформы. Предвидя революцию, он давно просил отставки, которой однако не получил) -- секретарь великого повелителя, преследуемый в своем доме, искал спасения на крыше, но упал на улицу и расшибся до смерти.

Челебей-Мустафа-Эффенди (Челебей-Эффенди (не великий визирь, но носивший, по курьезному совпадению, одинаковое имя) занимал крупную должность и был даже Рейс-Эффенди. Постоянный поклонник Низам-Джедида, он был одним из представителей ненавидящих янычар), министр -- должен был быть одной из первых жертв, но его смелость и хладнокровие спасли его. Едва узнав о народном движении, он предупредил опасность. Вместо того, чтобы искать спасение в бегстве, -- он предал себя янычарам и просил их, чтобы они взяли его под свое покровительство. Эта уловка ему прекрасно удалась. Ни кровавые казни, ни обещания султана, ни жертвы, которые он принужден был совершать, не могли удовлетворить янычар, они хотели докончить совершенно свое дело, т. е. свергнуть Селима с престола.

Собравшись в Этмейдо, они объявили, что в продолжение [436] нескольких лет, поведение Селима было постоянным нарушением закона пророка и спрашивали муфтия: был ли султан достойным царствовать? Ответ муфтия, как и должно было ожидать, вполне удовлетворил мятежников, он дал им право свергнуть султана и они, тотчас же вооружившись, направились к сералю султана и объявили с шумом и криком, что они не признают его более своим повелителем, а на его место провозгласили Мустафу 4-го, его двоюродного брата, сына Абдул-Гамида.

Селим не выказал никакого сопротивления их воле, которую ему объявил муфтий (1807 г. В трудах г. Иншереара можно прочесть о лицемерном и бесчестном разговоре муфтия с султаном) и, предоставив корону Мустафе, заперся у себя. Мятежники остались верными своему слову: общественная тишина была восстановлена, также как и уважение к чужой собственности. Ни один дом с тех пор не был разграблен, а когда один янычар позволил себе какую-то жестокость по отношению отменно честного человека, он был тотчас же умерщвлен своими товарищами. Это великое событие произошло в 1807 г., между 18-30 мая месяца.

Султан Мустафа, возведенный на престол, уничтожил Низам-Джидид, следствием чего явились распущенность и отсутствие дисциплины в регулярном войске. Все поступки нового повелителя, казалось, были направлены к тому, чтобы утвердить мусульман в варварстве и невежестве, которые Селим старался уничтожить.

Юсуф-Ага, выехав из Мекки, где был для поклонения св. местам, находился во время революции в Бруссе, где получил изданный новым султаном приказ о его смерти. Он принял его с редким спокойствием и просил только своих палачей дать ему время для совершения омовения и последней молитвы. Его имения и имения всех остальных жертв народной ярости были конфискованы в собственность государственных имуществ. Кавакши-Оглы был назначен смотрителем дворцов Фонораки и начальником батарей.

Возведенный на престол, султан Мустафа не имел никакой возможности выказать свою власть. Вся власть долго еще оставалась в руках мятежников, а султан вынужден был им только повиноваться, вместо того, чтобы повелевать самому. Несколько раз он старался было возвысить свой авторитета, но все его попытки были напрасны. Оставленный [437] муфтий возложил на него корону, но не передал власти. Предводители волновавшегося народа, сами, часто, должны были уступать воле муфтия, выражавшейся в чрезвычайно резких формах.

Кавакши-Оглы, не будучи в состоянии управлять всеми своими солдатами, которые собственно и возвели его в свои начальники, вскоре предался чрезмерной невоздержанности и распутству.

Е. Каменский.

(Продолжение следует).

Текст воспроизведен по изданию: Записки графа Ланжерона. Война с Турцией 1806-1812 гг. // Русская старина, No 11. 1907.

* * *

ЗАПИСКИ ГРАФА ЛАНЖЕРОНА .
Война с Турцией 1806-1812 г.г.

(См. "Русская Старина", ноябрь, 1907 г)

Перевод с французской рукописи, под редакцией Е. Каменского.

В 1881 году исполнилось 50 лет хранения рукописи гр. Ланжерона в библиотеке "дома Инвалидов" в Париже -- срок, назначенный автором, в своем завещании, после которого записки эти предоставляются в общее пользование. Император Александр III, как любитель и знаток военной истории, придавая весьма важное значение этим запискам, пожелал ознакомиться с ними и повелел, на свой счет, списать с них копию, которая и была первым списком с подлинника в России.

Полного перевода на русский язык записок гр. Ланжерона, до сих пор, в печати не появлялось. Наиболее интересная часть записок, об эпохе войн России в начале прошлого столетия, имеет то огромное для истории значение, что автор записок, по своему уму, образованию, наблюдательности и служебному положению, имел широкий кругозор, обнимавший события не только с исторической точки зрения, но и с бытовой; автор знакомит читателя с политикой, историей, нравами воюющих народов, дает целый ряд картин войны, характеристик отдельных лиц, биографий. Критика его разумная, умеренная, хотя и небеспристрастная, вызывает на размышления и тем увеличивает интерес к запискам.

Начатый печатанием (майская книжка 1907 г) в "Русской Старине" перевод его записок о войне России с Турцией 1806-1812 г.г. вызвал большой интерес в читателях и особенно в людях, изучающих военную историю; интерес этот увеличивается тем, что записки печатаются полностью, без пропусков; при чем, иногда слишком откровенное описание частной жизни нисколько не затеняет значения наших народных героев.

По описанию войны 1806-1812 г.г. мы имеем только 2 сочинения, одно -- официальное Михайловского-Данилевского, а другое -- частное Петрова. [478]

Ни то, ни другое не удовлетворяют исследователей эпохи этой войны и, когда еще перевод записок не появлялся в печати, то многие академисты разыскивали рукопись гр. Ланжерона для своих научных работ.

Таким образом, значение начатых печатанием в "Русской Старине" записок гр. Ланжерона весьма важно как в историческому, так и в бытовом отношениях. Важность записок приобретает особую ценность, когда они будут доведены до конца. Многие наши ошибки, сделанные 100 лет назад, к несчастью, повторяются и теперь, а потому изучение их представляется насущно необходимым.

В ноябрьской книжке "Русской Старины" за 1907 год записки гр. Ланжерона оборвались на 1808 годе, по-видимому, еще не законченном, но, судя по истории, наибольший интерес должны представлять последующие годы, когда обе воюющие армии сформировались и начались более активные действия при новых главнокомандующих. Осада Силистрии, сражения под Шумлой, Дерикиой, под Батиным, Рущуком, Слободзеей... все это представляет величайший интерес и появления на страницах "Русской Старины" описания этих событий мы ждем с большим нетерпением. [479]

Читатель.

* * *

Несмотря на некоторую суровость со стороны Мустафы, народ господствовал в правлении, анархия царствовала в столице, и каждый день опасались новых вспышек. Министр финансов и министр военный были в очень дурных отношениях и постоянно враждовали между собой (В военное время в Турции назначаются два министра; один министр остается около султана, а другой следует за великим визирем в армию).

Мустафа-Байрактар, один из самых грозных разбойников Болгарии, намеревался преследовать министра финансов и, в то же время, будучи заклятым врагом великого визиря Челебея, приводил в исполнение свой отважный замысел, -- снова возвести на престол Селима. Уверяют, что мысль эту ему подал г. Себастьяни (Господин Себастияни был очень привязан к Селиму; ни один министр в Константинополе не пользовался такой благосклонностью, какая была оказана ему Селимом. Он часто видался с ним частным образом и даже обедал с ним tete a tete; таких примеров еще не встречалось в летописи Оттоманской империи), который; встретив Мустафу-Байрактара в Рущуке, отлично рассчитал, что безначалие и общее недовольство ему сильно помогут в задуманном предприятии. Повелитель не мог сделать то доброе, которого ждали от него.

Когда народ увидел, наконец, что революция не имела других результатов кроме как насыщение ненависти некоторых личностей и партий, что с отменой Низам-Джедида увеличилась распущенность войска, и что новые налоги не уменьшились, то начал сожалеть о Селиме. Мустафа-Байрактар понял, что для приведения своего замысла в исполнение, ему необходимо примириться с великим визирем Мустафой -- Челебеем, что он и не замедлил сделать, посвятив Челебея в свой замысел.

Оба тотчас отправились в столицу с войском в 40.000 ч., из которых половина принадлежала Байрактару. Дорогой, Байрактар отделил часть храбрейших людей и отправил их в Фанараки, чтобы захватить Кавакши, который и был умерщвлен ими 30 июня 1808 г. Смерть начальника мятежников сильно [480] ослабила их самих. Между тем, ямаксы, придя в себя от первого чувства ужаса, пытались отомстить за смерть Кавакши, или вернее, думали о собственной безопасности. Конница Байрактара наверное бы погибла, если бы не получила внезапного подкрепления, благодаря которому ямаксы были разогнаны. Самая стычка произошла у деревни Фанараки, которая была затем сожжена.

В то время, как этот корпус конницы действовал на левом фланге, остальные корпуса прибыли и расположились в Дауд-Паша (Дауд-Паша -- равнина, лежащая в 10-ти верстах от Константинополя, там были расположены войска великого визиря). Неизвестно, чем объяснили Челебей и Байрактар султану перемену направления армии и движение ее к столице, но мы знаем, что они сумели так обмануть султана, что тот не имел никаких подозрений и не выразил ни малейшей боязни и сомнений; они его уверили даже, что действовали так, чтобы возвысить его авторитет (Мустафа, царствовавший всего два месяца, был так презираем и ненавидим, что никто не интересовался его дальнейшей судьбой).

Султан Мустафа вышел к ним навстречу с Санджиак-Жерифом (sandgiak-sherif) (Санджиак-Шериф (Sandjiak) значит дворянское знамя. Европейцы называют его знаменем Магомета. (Это вроде того, что раньше во Франции называлось l'oriflamme -- государственная хоругвь). Оно тщательно оберегается во внутреннем серале и выносится только, когда великий визирь идет на войну; оно с большой церемонией несется в лагерь. Ни один христианин не может встретиться по пути, и многие безумцы платились жизнью за свое сумасшедшее любопытство. Это знамя оборачивается вокруг того, кто его несет. Турки уверяют, что оно никогда не попадало в руки врагам, но это не достоверный факт), в тот день, когда эта королевская хоругвь прибыла в столицу.

Великий визирь спокойно занимал свой пост в Паша-Капусси (Паша-Капусси (Капусси значить дверь) называется дворец великого визиря; там же помещаются различные комитеты (бюро); из-за этого дворца и произошло название Порта (la porte -- дверь), la sublime Porte -- блестящая Порта. Сам дворец -- это огромное здание, выстроенное из дерева). Войско Мустафы Байрактара расположилось близ города, соблюдая строжайшую дисциплину, а сам он ежедневно ездил в Константинополь, где султан предложил ему занять Ейуп (Ейуп -- предместье города Константинополя; оно получило название от мечети, которую соорудил Магомет II после взятия города, в честь Ейуп, начальника сарацин. Они осадили Константинополь раньше Магомета, Ейуп был убит, и турки считают его, также как и всех погибших в этой войне с христианами, мучениками, умершими за веру. Они утверждают, что сабля, которую одевают султану при вступлении его на престол -- принадлежала Ейупу), -- [481] дворец одной султанши, но он не воспользовался этим предложением и каждый вечер возвращался в лагерь, проводя ночь со своим войском. Он имел несколько совещаний с султаном Мустафой и сумел внушить ему такое доверие, что тот назначил его генералиссимусом и дал ему неограниченные полномочия.

Байрактар уговорил своего повелителя удалить от дела и выслать муфтия, двоих казиаскиеров и отставить от должностей некоторых баловней судьбы, продолжая притворствовать до 4/10 июля.

В этот день он выступил в Порту, во главе многочисленного своего войска и собственною властью удалил великого визиря, которого он ужасно обманывал все это время, но услугами которого пользовался постоянно, и приказал отвезти его в лагерь Ауда-Паши, а государственную печать передал Чауш-Баши, первому экзекутору. Всем членам министерства он приказал тотчас же собраться в серале, объявив, что он сам сейчас же прибудет. Действительно, он вскоре явился со своим войском. Въезд его в первые ворота дворца прошел без всяких препятствий и встреч, которых никто ему не хотел делать, а толпившемуся, близ дворца, народу, Байрактар раздавал золото. Дверь второго двора он нашел запертой, и когда ему отказали открыть ее, он приказал проломить ее и взять стены приступом. Лишь только он произнес команду о штурме, -- как вдруг ворота раскрылись и Байрактар увидел окровавленный и изуродованный труп Селима. Султан Мустафа, которого низложенный визирь успел предуведомить о заговоре Байрактара, вообразил, что он, погубив Селима и выставив его тело на показ заговорщикам, помешает их замыслам.

Несчастный Селим был казнен во внутреннем серале самым бесчеловечным образом. Байрактар, в ужасном горе, проливал слезы над трупом Селима, но один из офицеров напомнил ему, что теперь не время плакать. Тогда, опечаленный Байрактар сказал, что народ недоволен правлением Мустафы и объявил султаном брата его Махмуда. Султану Мустафе не оставалось никаких средств, чтобы отвратить этот удар, и он сошел с престола с такою же покорностью, с какою и взошел на него 11 месяцев тому назад. Это был человек трусливый и жестокий, как и большинство султанов.

Серальная пушка возвестила Константинополю о том, что султан Махмуд занял место своего брата. Общественная тишина нисколько не была нарушена во время всей революции. -- На другой [482] день Мустафа-Байрактар публично воздал погребальные почести Селиму 3-му. Паши и все министерство сопровождали погребальное шествие. Тело султана было погребено подле султана Мустафы 3-го, отца Селима.

Султан Махмуд был вторым, носящим это имя, 31-м императором оттоманским и 22-м после завоевания Константинополя. Когда он взошел на престол, ему было 26 л., у него не было детей, так что он был последним из этой фамилии (Общее мнение было таково: в том случае, если Оттоманская фамилия прекратится, то надо выбирать султана из фамилии Чингис-Хан (Tchingis-Khan), как исходящих из той же ветви и, так как она происходит от прежних крымских Гирей-ханов, то имеет право на наследование престола в Империи).

Султан Махмуд утвердил Байрактара в должности великого визиря, которую он, впрочем, сам присвоил себе, по удалении, обманутого им Челебея.

Если в интересах султана было, чтобы главную должность занимал этот предводитель новой революции, помогавший ему войти на престол, тем более это было необходимо для самого разбойника. Власть ему была нужна для последующих дел и работы.

Первым долгом он стал мстить за смерть Селима, умерщвляя всех способствовавших революции 1807 г. Ежедневно, производились казни ямаксов и в огромном количестве (В первый же день было отрублено более 100 голов и утоплены зашитые в мешки, все женщины сераля, которые потешались над смертью Селима). Мустафа визирь выказывал много энергии первое время; он ввел в столице прочный порядок и заставил бояться себя и в то же время любить. Революция, которую он произвел, не походила на предыдущую и была ведена только одним человеком, а не толпою мятежников. Он должен был утвердить власть султана, которого возвел на престол, и предвидеть все дальнейшие события.

История султанов часто показывает нам примеры, похожие на подобные революции; между тем прошло уже 76 л., как не происходило таких катастроф.

После того как Ахмет III лишился короны, три следующие султана: Махмуд I, Мустафа III и Абдул-Гамид I, спокойно умирали на престоле.

Мустафа-визирь, немного времени спустя по водворении в новой должности великого визиря, занялся проектом произвести [483] небольшую революцию, которая бы уничтожила буйных и опасных янычар, -- план, стоивший султану Селиму -- трона. Мустафа должен был предвидеть и опасаться их сопротивления, он должен был понять, что для исполнения этого плана надо было обладать большой силой воли и, главным образом, подчинения себе вооруженных сил.

Хотя война с Россией неблагоприятствовала подобному предприятию, но султан предоставил Мустафе отыскать средства, которые могли бы способствовать его планам. Одно из этих средств заключалось в том, чтобы собрать все войска и распоряжаться ими по своему усмотрению. Он мог извлечь из этого двойную выгоду: во-первых, заставил бы их служить своим планам, а во-вторых, содействовал бы защите империи, противопоставя эти же войска -- русской армии. Хотя перемирие, которое существовало в то время, было нарушено новыми неприязненными действиями, но он не хотел возобновления войны, а потому и все действия его вели к миру или, по крайней мере, к продолжению перемирия. В этом отношении, он рассчитал совершенно верно, и обстоятельства ему весьма благоприятствовали, но несмотря на все средства, употребленные им для достижения своей главной цели, это ему не удалось.

С величайшим интересом вводил он в свою империю следующие нововведения: он сумел соединить несколько партий, успокоил и примирил на время болгарских разбойников, бывших ему хорошо знакомыми, так как многие имели с ним свои счеты, участвуя в различных низких делах и помогая ему в его разбоях. Он ласкал жителей столицы, казался другом христиан; при нем господствовали изобилие и довольство, быстрый и правый суд, он делал вид, что жестоко обращается с знатными особами, когда их находили виновными, и многих из них, даже султанов, заставлял уплачивать долги, до сего безнадежно требуемые. Такой честный суд был совсем не в обычае в Турции. Его власть, так разумно направленная, особенная любовь к народу, забота о назначении цен на предметы первой необходимости, достигли громадных результатов. Мустафа-визирь стал всеми любим. Но, желая внушить к себе почтение и страх, он поддерживал эти чувства, преследуя всех тех, которые, полагал он, несочувственно относились к его планам и реформам. Каждый день он произносил несколько смертных приговоров и давал несколько отставок прежним служащим. В продолжение нескольких месяцев, янычары и не подозревали об его планах, так ловко сумел он их скрывать. Он только что [484] дал им и корпусу Сейменов (Сеймен (Seimen) -- 35-ая орта иди полк янычар: корпус войск и в 196 орт был присоединен к янычарам. Число людей в каждой орте не равно. Султан записан в 61-ой, которая называется Биринджи. Этот корпус составлен из людей всех национальностей, куда попасть крайне трудно и надо быть записанным с детства. Они пользовались огромной властью и не раз низлагали своих повелителей, но за исключением одного случая, не было примера, чтобы они обагрили свои руки кровью султанов. Осман 2-ой, сын Ахмета 1-го, умер под ударами янычар 65-ой орты; воспоминание об этом факте заставило янычар -- проклят эту орту и, несмотря на то, что номер ее еще существует, ни один человек не захотел служить в ее рядах. Произношение этого номера, например, при получении жалованья, значить вызвать проклятия, которые произносятся всегда при этом. Султан Седим, утвердив Низам-Джедид, захотел принимать в него и христиан, но не посмел; тогда как с давних пор матросы турецкого флота большею частью состояли из греков, и прежде корпус янычар формировался из христианских детей, которых приносили султану в дань. Паши Боснии и Иллирии также имеют войска, в состав которых входят христиане; у них есть даже свои священники) (des Seimens) несколько пространных пояснений, относительно ружейных приемов и некоторых европейских маневров. Тщательно избегая имени Низам-Джедида, но все же придерживаясь его направления, он неправильно поступал, набирая в рекруты в корпус Сеймена всех тех, которые в царствование Селима составляли часть регулярных войск. Он их сравнял с другими военными корпусами импорт, как напр. Терсаналис, Топчис (Топчисы (Lee Topschis) значит артиллеристы. Терсаналисы принадлежали к адмиралтейству) и т. д. Христиане также были призываемы в его войска и его собственная гвардия состояла из Сейменов. По мере того, как число их увеличивалось, и план Мустафы начинал развиваться, у янычар стали зарождаться подозрения. Надо полагать, что они были подстрекаемы теми, которые были заинтересованы в существовании этого корпуса, теми, которые завидовали могуществу Мустафы, а также и теми, которых коснулась его строгость. Конечно, подобное состояние умов не могло ускользнуть от Мустафы, но, казалось, он себя слишком обнадеживал тем, что имеет достаточно времени, чтобы подготовить серьезный удар.

Под предлогом ближайшего знакомства султана с действующей армией в войне против русских, он хотел заставить его покинуть столицу, увлечь его в центр многочисленной армии, которая была ему очень предана, и там заставить султана издать фирман об уничтожении янычар и действительно уничтожить [485] их, не боясь сопротивлений с их стороны. Для этого он приказал всему оттоманскому войску, собравшемуся из Европейской и Азиатской Турций, расположиться лагерем около Константинополя. Многочисленность войск давала ему полную возможность привести в исполнение задуманный план, но он не сумел воспользоваться этой возможностью. Вместо того, чтобы сконцентрировать все войска близ Константинополя, он расположил большую часть вдоль берегов пролива.

Таково было положение дел, когда произошло восстание янычар, которое возгорелось в ночь на 3/15 ноября 1808 г., в период Рамазана (de Ramazan) (Рамазан -- пост у турок; он соблюдается у них очень строго; во время поста они не смеют принимать пищи до захода солнца, но вечер и ночь -- это их карнавал. Байрам (les Bayrams) -- время их праздников; их два: первый продолжается -- 3 дня, второй -- 4), когда турки, в продолжение этого периода года, проводят всю ночь на ногах.

Мустафа совершал Лифтар (Лифтар -- первая трапеза, которую употребляют турки вечером во время Рамазана) у муфтия и, возвращаясь от него, заметил движение в народе; поняв, что все действия будут направлены против него, и потому признав присутствие свое среди них небезопасным, он поспешил достичь скорее Паша-Капуни.

Вскоре янычары, толпами стали подходит к дворцу, и мятеж начался с того, что они подожгли дворец.

Гвардия Сейменов принуждена была начать перестрелку с мятежниками; обе стороны дрались с большим ожесточением среди громадного здания, объятого пожаром, но Мустафа в этом случае не оказался на своем месте. В такую критическую минуту он выказал полное отсутствие твердости характера, который он не раз выказывал, но его обычная храбрость покинула его, и он спрятался в одной из башен дворца, где и задохнулся от дыма. Его нашли там уже мертвым. Вместе с ним нашли трупы одного из евнухов и его любимой жены; около этих трех трупов лежали ящики, наполненные золотом и драгоценными камнями (Один армянин, по имени Манук-Бей, ближайший друг и доверенный Мустафы, во время революции, не оказался с ним, так как находился тогда в другом квартале города. Он нашел способ спастись с большими трудностями и даже опасностью -- в Рущуке, где он овладел всеми деньгами и драгоценными вещами Мустафы. Затем он приехал в Бухарест и перешел к русским, которые очень хорошо с ним обошлись и приняли к себе на службу). [486]

На следующий день, янычары заперли городские ворота и толпами кинулись к Сералю. Но предупрежденные о восстании янычар, там уже собрался многочисленный корпус Сейменов, квартировавший в Скутари (Скутари (Скудар), древний Крисополис, расположен в Азии, vis a vis Сераля, это большой и очень населенный город) под начальством Кади-Паши (Кади-Паша -- до того как быть пашой, был Кади-судьей. Во время революции он был пашой в Коние, город в Анатолии, но во время смерти Мустафы-визиря он находился со своими войсками в Константинополе. Кади был ревностный партизан Низам-Джедида, и силою ввел его в своем городе. Он был также злейший враг янычар, после их триумфа 3-го ноября. Он задумал бежать в Азию, чтобы вооружить своих партизанов, но был задержан и обезглавлен. Голова его была выставлена на дверях Сераля. Это варварский обычай у турок: головы казненных пашей или знатных офицеров выставлять на серебряных блюдах, или деревянных, смотря по чину, у входа во второй двор Сераля, головы же неприятелей, убитых в сражениях, предварительна просаливались и складывались у входа первого двора, когда их набиралось слишком много, то довольствуются одними ушами, которые съедаются собаками. На эти головы и уши ставятся надписи, поясняющие, кто эти несчастные, солдаты или разбойники или преступники, погибшие в битвах или от руки палачей), для которого море было свободно и путь сообщения к Сералю был открыт.

Капитан-Паша и Топчи-Паша (Топчи-Баши -- шеф артиллерии, Капитаном-паша был тогда Рамиз-Абдула, друг Мустафы-Байрактара. Он бежал в Россию. где я с ним познакомился; это был очень молодой человек, красавец собой, с чрезвычайно элегантными манерами. Он говорил немного по-французски и по-русски. Султан вызвал его к себе, как только мир с Россией был заключен; но враги его, боясь влияния, которое он мог иметь на своего повелителя, казнили его в Бухаресте) также могли проникнуть в Сераль с этой стороны, благодаря чему султан Махмуд имел возможность не только отразить нападение янычар, но и мог даже надеяться усмирить их. Несколько удачных вылазок из Сераля против мятежников, поджог одной из главных казарм янычар (Здесь был венгерский ренегат, дезертир австрийского войска и офицер Сеймена, который называл себя Солиман-Ага, после того как целовал коран и который сжег вскоре их казарму, где погиб сам. Он был одним из главных инструкторов турецких войск), огонь из нескольких кораблей флота, успешно направленный, по распоряжению капитана, в город, готовность Топчи и Терсаналис поддержать сторону Мустафы-визиря, так как им не был еще известен его ужасный конец, давали султану большие надежды на успех. Но, как только узнали о судьбе [487] великого визиря, страх и ужас овладел Топчи и Терсаналис и они изменили султану, быть может благодаря подкупу.

Как бы то ни было, но они бросили то дело, которое предприняли и защищали и перешли на сторону янычар. Сеймены, запертые в Серале, пытались было снова возобновить неприятельские действия, но султан, рассудив, что это было бы. совершенно бесполезно и могло бы лишь повлечь за собой гибельные последствия для него, приостановил их вылазки, прекратил огонь с флота и вступил в переговоры с янычарами. Он обещал вернуть Низам-Джедид и даже дал письменно торжественное обещание, что в продолжение его царствования вопрос об этом считается поконченным (1827 г. Он не надолго, однако, сдержал свое обещание).

Во время этих переговоров султан Мустафа, тот самый, который заместил Селима и который низвел Мустафа-Байрактара, был лишен жизни. Уверяют, что будто Махмуд сказал Вади-Паше и капитану-паше: "янычары требуют моего брата, если он снова взойдет на престол, он велит меня убить". -- Прикажите, -- ответили ему они, -- но султан молчал, а они поняли это молчание, как согласие действовать по своему усмотрению.

Мустафа умирал медленно, и если это не была насильственная смерть, то нет сомнения, что через 2 часа Махмуд сделался его убийцей. Эти султаны были из династии Оттоманов.

Янычары, или вернее те, кто руководил ими, после смерти султана Мустафы, почувствовали всю необходимость сохранить Махмуда и оставить его царствовать, чтобы избежать еще больших несчастий. Потери обеих сторон в течение двух дней ожесточенной битвы, были весьма значительны; пожары, которые распространялись по всему городу, стоили жизни многим сражающимся с обеих сторон, а также и некоторым зрителям. Особенно много было убито или сгорело детей и женщин. Число жертв доходило до 17.000. Вади-Паше и капитану-паше удалось избежать мести янычар только благодаря бегству.

Сеймены, выйдя из Сераля, рассеялись по всему городу.

Оставшись хозяевами, янычары могли безнаказанно предпринять все, что им вздумается, и им пришла в голову фантазия просить султана позволить сжечь казармы в Скутари и в Левенчифлике (Leventchiflklighy). Разрешение, конечно, было дано, и эти чудные здания были преданы огню.

Тело Мустафы-визиря было повешено за ноги к столбу, [488] выкрашенному в красный цвет, поставленному на одной из площадей города, с подписью, оскорбительной для его памяти.

Народные глашатаи объявляли народу о его судьбе и указывали, где находится его труп. В продолжение 8-х дней народ имел возможность смотреть на это зрелище. Два другие столба, стоящие по обеим сторонам того, на котором был повешен Мустафа-визирь, гласили о будущей судьбе Вади-Паши и капитана-паши -- Каписа, если они попадутся в руки янычар.

В то время как две партии воевали в городе, войска, стоявшие в Дауд-паша, оставались бездеятельными и не принимали ни малейшего участия в столкновениях. Это была большая ошибка со стороны Мустафы, не собрать их с самого начала восстания в столице; не меньшая ошибка была со стороны командиров, которые, будучи преданы визирю, не могли распорядиться об этом сами. Предосторожность, принятая янычарами -- держать городские ворота закрытыми, не могла быть для них непреодолимым препятствием. Как только эти войска узнали о триумфе янычар, они покинули лагерь и разбежались, чтобы избежать их преследования. По окончании этой революции, все министры Порты были сменены за исключением Рейс-Эфенди (Галиб, о котором я уже говорил и буду иметь случай еще говорить, был одним из самых дельных, образованных и умных людей, которых мне приходилось встречать между турками); хранителем печатей великого визиря и министром юстиции был назначен Юсуф-паша (Юсуф был Чауш-Ваши, старший судья. После смерти Мустафы-визиря он несколько времени был великим визирем. После него султан назначил на это место Киур-Юсуф-Пашу. (Киур значит одноглазый); он лишился -- одного глаза в игре "Жирит" (которая заключается в том, чтобы на рыси, верхом, бросать маленькие палочки и ловить их, не уменьшая аллюра и не сходя с лошади). Я часто присутствовал на этих упражнениях опасных для участвующих и забавных для зрителей. Это был его слуга, который выколол ему глаз, но он его простил, дал большую сумму денег и отправил от себя. Он был уже тогда великим визирем и командовал армией против французов в Египте, где проиграл (Гелиполяское) сражение с генералом Клебером и, несмотря на эту неудачу, ему удалось захватить Каир, подучить обратно который стоило французам громадных денег. В первый же год этой войны, 1807 г., он заслужил орден за храбрость; ему было тогда 70 лет); Челеби-Эфенди был заместителем Каиа-бея (Это был тот самый, который появился перед Кававши-Огды, и лишился жизни за это), а Саид-Али получил звание капитана-паши (Саид-Али, алжирец, хороший морской офицер, служивший в последних кампаниях; он был разбит адмиралом Синявиным около Тенедоса; тогда Мустафа-Байрактар дал ему отставку; после того предложил ему должность капитана-паши, но затем он еще раз был отставлен от своей должности и сослан). [489]

Один турок, Гассан-ага (Гассан-Ага -- европеец-богоотступник. Одновременно он занимал несколько мест: он был интендант в адмиралтействе и директор таможен, где он выказал свое происхождение. Еще не существует такой подлости и бесчестности, которой бы он не учинил), в то время был Кануклаиа (Он был Капуклаиа, агент Мустафы-визиря; ему удалось избежать опасности погибнуть вместе с ним, благодаря огромной сумме денег; а между тем после его смерти, последовавшей вскоре после того, у него нашли 250.000.000 пиастров, которыми завладел султан, и которые пошли на содержание армии, так как без этих денег она не могла бы существовать тогда. Когда Оттоманская империя принуждена была налагать наказания не людей, осужденных за измену и т. п., то она заставляла их из собственных средств покрывать те иди другие расходы государства. Эта система не без преимуществ, она не лишает обвиненных жизни и без огласки и каких бы то ни было несправедливостей и жестокостей отучает от дурных наклонностей), агентом Мустафы.

Янычары, удовлетворенные тем, что вместе со смертью Мустафы-визиря, им удалось уничтожить и здания, которые хотел воздвигнуть новый министр, удовольствовались его смертью и оскорблениями, нанесенными его трупу. После этой кровавой катастрофы, Константинополь долго наслаждался полным спокойствием; авторитет султана, после этой революции, был, понятно, сильно, ослаблен, но, мало-помалу, он снова приобрел его и, благодаря своему энергичному упрямому и жестокому характеру, он сумел подавить янычар и избавиться от их ужасного влияния, которому подчинялась вся высшая администрация империи; оно породило анархию, безверие, потерю кредита и в продолжение года, когда происходило это ужасное событие, Порта могла выставить против русских только весьма незначительное количество войск для возобновления неприятельских действий.

Е. Каменский.

(Продолжение следует).

Текст воспроизведен по изданию: Записки графа Ланжерона. Война с Турцией 1806-1812 гг. // Русская старина, No 2. 1908.

* * *

ЗАПИСКИ ГРАФА ЛАНЖЕРОНА .
Война с Турцией 1806-1812 г.г.

(См. "Русскую Старину" февраль, 1908 г)

Перевод с французской рукописи, под редакцией Е. Каменского.

Кампания 1809 года.

Конгресс, ни разу не собиравшийся, был тотчас же уничтожен, как только создался, и война возобновилась.

Говорят, что князь Прозоровский, увлеченный особенной любовью к войне, был ее главным зачинщиком, и я сам слышал, как он говорил, что она продлится не более одной кампании, и уверял, что берега Дуная или, по крайней мере, Молдавия, будут за нами. Он совершенно презирал турецкую армию и во многих отношениях был прав, но ошибался в определении сил и средств мусульман. Если он имел влияние на решение нашего кабинета закрыть конгресс, он сделал большое зло своей родине, конечно, не желая этого, так как его намерения были всегда чисты, и трудно было найти более честного человека и лучшего патриота, чем он; но и он мог ошибаться, хотя я не хочу накладывать тень на его память подобным подозрением, не имея к тому доказательств (Я прибавлю ко всему этому одно размышление: если были уверены в получении Бессарабии, между Дунаем, Днестром и отчасти Прутом, -- сделали большую ошибку, возобновив войну. Но если присоединение ее, столь необходимое для нас, требовало военных действий -- война была неизбежна).

Конечно, французы имели больше влияния на возникновение этой [712] войны, стоившей нам много людей и денег, чем князь Прозоровский. Если бы Наполеон желал нам служить в этом случае, как он обещал, он бы нам отдал без войны то, что мы желали, и что нам было необходимо нужно, но тогда он был занят грандиозными планами войн против Испании и Австрии и не хотел заниматься Россией. Его адская политика заставила поспешить вести две войны, крайне несвоевременные и (как это и сам он сознавал) с гибельными для него последствиями. Его целью было ослабить единственное государство, которое могло еще воевать с ним. Он не знал Россия, да и сами русские не сознавали ни своих сил, ни своих громадных средств.

Как бы то ни было, князь Прозоровский получил из Петербурга приказ послать, перед открытием конгресса, курьера в Константинополь, чтобы объявить султану, что если он не вызовет тотчас же посланника из Англии, война будет объявлена. Два дня спустя по возвращении курьера, нам стали хорошо известны намерения Наполеона, и можно было быть уверенным, что теперь турки не согласятся на сделанное им категорическое предложение.

23-го февраля князь Прозоровский послал в Константинополь курьером капитана Паскевича, флигель-адъютанта Государя, а с 3-го марта он разместил свою армию на тесных квартирах.

Главные силы, состоявшие из 8-ой, 15-ой, 16-ой и 22-ой дивизий и части 12-ой, были под начальством Кутузова. Задачей ему была поставлена осада Браилова. Генерал Милорадович оставался в Валахии, а генерал-майор Исаев, помощник его, в Малой Валахии. Он командовал правым флангом, я продолжал командовать левым, а генерал-лейтенант Николай Эссен 1-ый -- резервным корпусом, размещенным по всей завоеванной стране, от Сербии до Черного моря -- где он занимал все крепости (Один корпус был в Ботлишанах, чтобы следить за австрийцами, которые вели тогда войну с французами. Наш новый союз с Наполеоном и гибельные обстоятельства, постановленные Эрфуртским договором, принудили нас к позорным и пагубным для нас и для всей Европы, действиям. Мы не вели против австрийцев активной войны, (чем вызвали неудовольствие Наполеона), но непрестанно беспокоили их и вызывали на диверсии, вследствие чего была потеряна возможность положить конец политической и военной тирании грабителя Европы и оборонительным союзом подорвать могущество колосса, поколебленное недавним сражением под Асперном. После блестящей победы эрцгерцога Карла, австрийцы самостоятельно могли бы добиться этого, если б мы их не тревожили, а будь они с нами в союзе, успех их был бы несомненным). [713]

Этот резервный корпус был огромный, если сосчитать по числу батальонов, а батальоны были составлены в полном комплекте. Из вторых батальонов каждого полка (резервного) были взяты лучшие офицеры, старые солдаты и даже часть рекрутов, чтобы пополнить два действующих батальона, некоторые из этих батальонов были не что иное, как кадры, к ним присоединили несколько полков, о которых были дурного мнения, или шефов которых не любил князь Прозоровский.

Эссен, высокомерный, гордый, самолюбивый, как истый ливонец, сознавая свои способности и считая себя обиженным тем, что должен был занимать пост, который считал за весьма ничтожный, тогда как блестящие, наступательные действия поручены генералам, с которыми он даже сравнивать себя не хотел, был очень недоволен своим назначением, что он резко и высказывал. Но он ничего не выиграл и страшно о том горевал. Несколько времени спустя, в Яссах, с ним сделался апоплексический удар, который заставил его покинуть и армию, и Молдавию, где он мог бы быть крайне полезен.

Атака Журжева 24 марта.

22-го марта, Паскевич вернулся из Константинополя, привезя отказ турок, который и надо было ожидать (В марте месяце, Засс, всегда деятельный и ловкий, нашел средство захватить корреспонденцию Челибея (бывшего великого визиря -- сосланного в Измаил) с браиловским Назиром. Курьеры, несмотря на договор, проезжали через Галац. Засс прекрасно принимал их, напаивал пьяными, отбирал и переписывал их депеши. Он знал об удивлении и беспокойстве Челибея по поводу возможности возобновления войны, о малых силах, которые имел, и о помощи, которой просил. Назир отвечал ему, что верит в мир, хотя надо иметь в виду наше вероломство и быть настороже, и прибавлял, что помощи прислать не может. Еще до открытия конгресса сделали ошибку, отослав в Болгарию и в крепости татар, эмигрировавших в Россию, а также жителей Хотина, Бендер, Аккермана и Килии. Их пересылка вызвала большие стеснения, стоила много денег и лучших солдат. Турки же могли бы их употребить против нас, так как люди эти были раздражены ненавистью и очень законным желанием мести. Отправка их была политическим абсурдом, не имевшим извинения).

Князь Прозоровский хотел воспользоваться этим моментом, когда неприятель не был еще подготовлен к войне и, не находя повода к возобновлению неприязненных действий, желал овладеть Журжевым. Этот поступок был не особенно законен, но [714] влияние этого города было весьма полезно нам. По отношению к туркам, князь Прозоровский считал все позволительными на чем он и основывал свои надежды. После отъезда Мустафы-Байрактара в Константинополь, -- Рущук и Журжево остались без влиятельного начальника; а когда он умер, один армянин, по имени Манук-Бей (Бей значит князь, так по крайней мере переводят в России. Манук никогда им не был, но заставлял называть себя так), который был наследником и хранителем его тайн и богатства, приехал из Константинополя в Рущук, где овладел всем состоянием Мустафы, присоединил к своему и уехал в Бухарест.

Его происхождение, жизнь и род занятий не служили в его пользу, но благодаря своим огромным богатствам, он мог быть полезным. Приняли его очень радушно и оставили в армии, чем-то вроде шпиона, ибо он узнавал все новости. Через 2 года граф Каменский дал ему даже орден св. Владимира 3-ей степени, и нам казалось очень странным видеть декорированным этого авантюриста и шпиона.

Он оставил в Рущуке своего друга, некоего Ахмета, бывшего также как и он агентом Мустафы. Ахмет, зная, что Босняк-Ага имел виды на Рущук и что, если он овладеет им или будет послан туда визирем (что и было на самом деле), то не замедлит истребить всех оставшихся приверженцев Мустафы, решил передаться нам и подкупить нас какой-либо услугой, а именно: предложил нам помочь овладеть Журжевым.

Он начал переговоры, через посредство Манук-Бея, с консулом России Кириковым, который был (как говорят) увезен, по приказанию Мустафы, в начале войны, в Бухарест, а затем препровожден в Рущук, где содержался очень строго до перемирия (Кириков крайне обязан Ахмету и Мануку, так как очень возможно что без них, он сделался бы жертвой злобы Мустафы).

Ахмет нашел возможным, под разными предлогами, вывести из Журжева всю артиллерию и не оставил там и 400 человек. Он сговорился с Милорадовичем, что уедет из Рущука в тот самый день, в который тот приблизится к Журжеву, соединится с ним и ручается за взятие города.

Этот проект, прекрасно рассчитанный, наверное, удался бы, если б принимал участие в исполнении задуманного не такой человек, как Милорадович. Непростительно было со стороны князя Прозоровского доверить ему это и оставлять так долго командовать в такой интересной для театра войны стране. Прозоровский [715] не мог не знать его легкомысленности, несообразительности, ветрености, глупости, его смешного чванства и низких расчетов, связывавших его с изменниками (я говорил уже об этих бесчестных связях, а ниже приведу еще некоторые подробности).

Милорадович сообщил Филиппеско о наших планах, и тем все дело было испорчено, так как турки узнали все, что против них затевалось (Милорадович квартировал у Филиппеско; кабинет его никогда не был закрыт, бумаги валялись на его столе, или на туалете дочери его квартирохозяина. Приказы, самые секретные, читались и были известны даже тогда, когда Милорадович и не поручал читать их Филиппеско (что бывало беспрестанно). Французский консул Ду имел очень интимные связи с этим негодяем, и турки были извещены обо всем. (Дальше будут видны детали всей этой интриги)). Если бы даже в управлении Валахией не было наших величайших врагов, то и тогда Милорадовичу не следовало так открыто заготовлять фашины и строить лестницы, что туркам не трудно было узнать все наши враждебные намерения. Очень странно, и никоим образом нельзя извинить нерадение Милорадовича, командовавшего в течение 3-х лет войсками в Бухаресте, и имевшего очень слабое понятие о Журжеве и его укреплениях. Он без конца посылал туда офицеров под разными предлогами, но те, или по небрежности или не обладая необходимыми способностями хорошо видеть, составляли крайне неточные планы и донесения.

Квартирмейстер его штаба майор Ероев, бравый и деятельный, но ограниченный и тяжелый, был послан туда в начале марта, но также ничего, больше других, не увидал.

Журжево расположено в 5-ти или 6-ти верстах от Дуная, на одном из его рукавов, который очень редко высыхает ранее сентября месяца. Этот рукав разветвляется на несколько ручьев и образует два больших острова, под названием Кашара и Канирлова; они разделяются каналом, который прокопан перпендикулярно к Журжеву. Крепость очень маленькая, она не имеет и тысячи шагов в окружности, но расположена очень правильно. Бастионы построены по новым правилам, анвелопа прикрыта, хорошо устроенные прикрытые пути облицованы полисадом, а гласис окружен вторым наружным очень глубоким рвом. Расположение этого рва не представляет затруднений для правильной осады, когда он может служить даже 3-ей параллелью, или ложементом; им также можно воспользоваться и при приступе.

Никто из разведчиков Милорадовича не заметил этого рва, что доказывает их полное невнимание при разведках. [716]

Вдоль Дуная город был открыт и, только после таки турки выстроили каменную стену. В рукаве реки, омывающей город, есть маленький островок, на котором выстроена небольшая, старинная крепость, какие строили генуэзцы в Крыму и Бессарабии лет 400 тому назад. Эта крепость имеет не более 500 шагов в окружности и очень возвышена. В самом городе Журжево были очень плохие казармы для войск и несколько домов для офицеров. Вокруг крепости, по обычаю турок, находилось огромное предместье, хорошо разбитое и населенное, оно простиралось до гласиса крепости. Это предместье было окружено ретраншементом, имевшим 6 верст в окружности.

Князь Прозоровский, предуведомленный о планах Манука и Ахмета через Милорадовича, спросил его: удастся ли атака? Милорадович, никогда ни в чем не сомневавшийся и желавший, по крайней мере, получить генерал-аншефа, ответил князю, что успех несомненен в виду плохого состояния крепости, слабости гарнизона, храбрости войск, находящихся под его командой, и преданности их к нему (Он был проклинаем ими; весь его корпус терпел лишения, благодаря недостатку заботливости, и все до последнего солдата знали, что он служит изменником).

Решили взять город приступом, но держали это дело пока в секрете. Участников было 8 человек: князь Прозоровский, Безак -- начальник канцелярии, Кутузов, Гартинг, Милорадович, русский консул Кириков, Манук-Бей и Ахмет. Я приехал тогда в Яссы и жил у Кутузова, который доверил мне этот секрет, но я предсказал неуспех, и он разделил мои опасения.

Милорадович не был человеком, которому можно было бы поручить подобное предприятие. Лишь только он получил приказ рискнуть на эту атаку, как через 0,5 часа сообщил об этом своему милейшему Филиппеско, а через 8 дней Журжевский паша знал обо всем. Пашу этого, по имени Эдин, я давно знал, он был смелый фанфаронь, болтун и не был достоин, чтоб его оповещать о предполагаемом деле.

Князь Прозоровский, всегда деятельный и желавший быть везде, приехал в Капачени (в 20-ти верстах от Бухареста и 55-ти от Журжева), чтоб быть ближе к Милорадовичу, которому он предоставил славу этого предприятия.

Корпус Милорадовича, усиленный Ново-Ингерманландским и Орловским полками, 22 марта расположился в Фолошоках, в 38-и вер. от Бухареста, при слиянии рек Кильниш и Аржиш. [717]

23-го марта Милорадович сделал очень тяжелый ночной переход в 28 вер., а 24-го решился на приступ, который не удался. Ночью замечены были в горах огня, тянувшиеся до Дуная. Огни эти очень удивили генералов, но валахский депутата, бывший при Милорадовиче (и по всей вероятности, поверенный Филиппеско) уверил, что это крестьяне сжигают старую траву в это время года. Милорадович не усомнился в истине его слов, другие же генералы отнеслись недоверчиво и долго недоумевали о причине огней. Спустя 6 месяцев, когда я приехал командовать в Бухарест, я удостоверился, что это были сигналы, которыми Фелиппеско давал знать Эдину-паше о движении наших войск.

Кроме того, Милорадович плохо рассчитал время и расстояние, а грязь и лужи, образовавшиеся после оттепели и дождей, заставили несколько колонн сделать обходы, что задержало движение, и войска подошли к ретраншементам предместья только после восхода солнца, в 7.30 ч. утра, а рассчитывали начать штурм в 5 ч. Конечно их увидели в городе, где все уже было приготовлено к встрече.

Для атаки войска были разделены на 5 колонн, следующим образом:

1-ая правая колонна:

Генерал-майор Палицын.

2 батальон Апшеронского полка.

2 батальон Сибирских гренадер.

2-ая колонна:

Полковник Броммер

2 батальон Олонецкого полка

2 батальон Малороссийских гренадер

3-ая колонна:

Генерал-майор Ставицкий.

2 батальон Ново-Ингерманландского полка.

1 батальон Олонецкого полка.

Первые три колоны были под общим начальством генерал Гартинга.

4-ая колонна:

Генерал-майор Ушаков.

2 батальон Одесского полка

2 батальон 6-го егерского полка 5-ая колонна: Полковник Толбухин.

2 батальон Орловского полка

1 батальон 6-го егерского полка. [718]

Последние две колонны были под общим начальством графа Цукато.

Белорусские гусары и Остахова полк, самые храбрые, были поставлены в резерве.

Если б получше изучили местность, которую желали атаковать (а знать ее должны были в совершенстве, так как я уже говорил, туда постоянно посылались разведчики, а турки никогда не предпринимают предосторожностей против лиц к ним посылаемых), то увидали бы, что надо демонстрировать влево и в центре, а главные силы перевести вправо (их движение было бы скрыто домами предместья), или же повернуть фронтом против большого левого бастиона, и войти в мертвое пространство, куда не проникал ружейный огонь с высоких валов бастиона. Тогда легко можно было бы войти в крепость по берегу реки. Правда, что в то же время мы подвергались бы опасности быть под огнем небольшого укрепления с острова, но оказалось, что там не было ни души, чего конечно нельзя было предполагать (а между тем это факт, так как Журжевский паша, имея мало людей, совершенно оставил это маленькое укрепление). Милорадович перевел гр. Цукато с левого своего фланга на правый, но он ничего не мог там сделать; но если бы он передвинул сюда Гартинга и остался бы и сам, то трое таких храбрецов наверное бы победили турок.

После нескольких орудийных выстрелов с нашей стороны по ретраншементам предместья турки покинули их, так, как надо было иметь по крайней мере 1.500 чел., чтобы их защищать, а турок всего было 400 чел.

Там нашли 14-ть пушек, которые турки принуждены были нам оставить. Некоторые жители скрылись в крепости, a другие спрятались в домах или в садах.

Колонны, сомкнувшись, прошли узкие улицы предместья, затем собрались впереди, но их отвага не могла одолеть тех затруднений, которые представляли как отдельные укрепления, так и рвы крепости.

Только один, Сибирского полка, майор Рихтер понял и сделал то, что действительно надо было сделать. Он с 30-ю солдатами обошел фронт бастиона слева, ворвался в крепость и даже поднялся на валы, но так как никто не поддержал его, то он погиб вместе с 30-ю славными гренадерами.

Все остальные колонны считали этот ров наружным, и никто не знал о его глубине, а иные даже и о существовании его. Солдаты отважно кинулись в него, быстро поставили свои [719] лестницы, но они оказались слишком короткими. Генерал Гартинг всегда несчастливый, как в своих предприятиях, так и в возлагаемых на него поручениях, плохо рассчитал его глубину. Хотя нескольким солдатам и удалось перейти этот ров и даже перебраться по закрытому пути, но не было никакой возможности перейти второй ров, облицованный камнем; для сего надо было доставать лестницы из первого рва и переносить их во второй, под выстрелами в лицо и среди белого дня.

Энергия и храбрость Милорадовича, Гартинга и гр. Цукато не помогли делу. Генерал Ставицкий, сидевший на краю рва, руководил переходом его с геройским хладнокровием, но вскоре был убит ружейным выстрелом. Ставицкий -- был командиром Белорусского полка, и не место гусарскому генералу быть в штурмующей колонне, но Милорадович назначил его туда, зная его поразительную храбрость. Вскоре Милорадович увидел, как к туркам подплыли 17-ть судов с десантом из Рущука, и тогда в нем зародилось сомнение в успехе штурма. Попытка сделать новые усилия, или даже оставаться под стенами крепости дольше, значит подвергнуть весь свой отряд полнейшему истреблению, и он решил отступить.

Отступление совершено было в полном порядке. Он не успел разрушить всех домов предместья, но сжег только часть их. Оставаясь в ретраншементах крепости до полудня, он взял с собой только 7 пушек, но не позаботился о том, чтобы иметь достаточно лошадей -- для отвоза их; остальные 7 пушек заклепали. Сделав в ретраншементах несколько совершенно бесполезных брешей, вечером того же дня Милорадович отвел войска в Дайо.

Русские потеряли в этом несчастном штурме, так плохо руководимом и еще хуже исполненном, 27 офицеров и 800 солдата убитыми и ранеными.

Милорадович имел наглость в своих донесениях (подражая бюллетеням Наполеона) довести цифру погибших турок до 2.000 человек, а Прозоровский имел слабость подтвердить это в своих приказах.

Я повторяю, что город не имел и 400 вооруженных защитников, ни один из них не погиб, и только лишь 12 или 15 турок было ранено.

Спустя 8 часов после приступа, в Бухаресте уже знали о нашем неуспехе, и Филиппеско торжествовал; а через несколько времени стал распространяться слух, что турки даже преследовали и, окончательно разбив Милорадовича, двинулись на [720] Бухарест. Несмотря на полную абсурдность этого слуха, народ верил ему, и он вызвал в Бухаресте панику. Генерал Энгельгардт, президент Дивана, потерял голову и сделал тысячу глупостей. Когда майор Магденко, понтонер, приехал в Бухарест за лошадьми для отвоза пушек, то Энгельгардт его арестовал. Ко всем этим известиям Прозоровский отнесся довольно холодно, так как его занимал теперь план действий против Слободзеи.

Маленькая деревушка Слободзея расположена на левом берегу небольшого рукава Дуная, протекающего в 6 верстах от Журжева. В этой деревне находился дом Мустафы-Байрактара, и почти вся деревня была населена его людьми и состояла из домов, фабрик, конюшен и риг его приближенных. В этой деревне в 1807 году, Мейндорф подписал перемирие, которое ему так плохо удалось. Слободзея, сделавшаяся знаменитою с тех пор, была окружена огромным ретраншементом в 2 версты длиной. Надо было иметь, по крайней мере, три тысячи человек для защиты его, турок же было в Слободзее всего 250 человек.

Генерал Милорадович отрядил туда батальон Сибирского полка, под начальством полковника Лопухина и капитана Руссо (убитого в деле под Рущуком). Лопухин легко овладел ретраншементом и перебил всех защитников его, за исключением 14 человек, взятых в плен. Два судна с десантом, прибывшие на помощь из Рущука, были потоплены нашей артиллерией.

В ретраншементе нашли 27 пушек, а в доме Мустафы 32 знамя и громадное количество оружия и боевых запасов. Это оказался целый арсенал, который, как мы видели, был очень слабо защищен. Надо думать, что турки не ожидали нашего нападения и ничего не успели вывезти оттуда. Да и нам трудно было воспользоваться всем найденным в Слободзее имуществом, так как все деревни, на расстоянии 30 верст в окружности, были покинуты жителями, и нигде нельзя было достать ни одной лошади и ни одной повозки. Тогда Лопухин, по приказанию Милорадовича, взорвал дом Мустафы, сжег все остальные дома и разрушил укрепления. Затем, присоединился к своему корпусу, который на другой день возвратился обратно (Лопухин и Руссо вполне заслуживали награды, но они ничего не получили, хотя князь Проворовский и делал представление о награждения Милорадовича и всего его корпуса, но согласия не последовало. Многие офицеры были достойны награды, но дело кончилось несчастливо; а в России благодарят только за успехи. Я говорил, что Милорадович рассчитывал быть генерал-аншефом, но ошибся на один год; желательно, чтобы на целое столетие). [721]

Заняв Обилешти и Нагошти, Милорадович около последней деревни построил редут, работу которого поручил майору Ероеву. Это вышло очень неудачно. Редут расположили в 30 шагах от старого полуразвалившегося монастыря, но еще настолько крепкого, что если бы неприятель занял его, то мог бы, после одного ружейного залпа, овладеть редутом. К тому же редут был совершенно бесполезен здесь, так как р. Аржиш летом во многих местах пересыхает, и тогда редут очутится слишком далеко от реки, чтобы охранять мост. Когда я приехал командовать в Валахию, я велел его срыть.

Другой редут, построенный Милорадовичем, в д. Крешести, на р. Ольте, был расположен удачнее. Для защиты правого берега реки, он занял Руссо-де-Веде и прекрасно расположил свои аванпосты, от Ольты до Аржиш. Несколько времени спустя он собрал свои войска в плохом лагере под Копачени и занял Слатин, на Ольте, в 120 верстах от устья этой реки. Этот порт ни к чему не был годен, но Прозоровский находил нужным удержать его за собой, так как считал его важным, что также разделял квартирмейстер его штаба полковник Хоментовский. Как только я приехал в Валахию, то приказал отставить его, так как считал его годным только для устройства магазинов второй линии.

Между тем, князь Прозоровский вернулся к главным силам, которые тогда приближались к Браилову.

Чтобы не прервать порядка описания военных действий, бывших на правом фланге нашей армии, я должен сначала описать, что происходило в июле, в М. Валахии, до моего приезда в Бухареста.

После возобновления военных действий Исаев предполагал атаковать Видин, но Прозоровский отклонил эту идею, плохо согласованную с силами, которыми располагал Исаев. Он надеялся на подкрепление себя сербами, но они совершенно не годились для подобной операции.

Видин -- самый укрепленный пункт, который турки имели на Дунае; он был всегда очень населен и имел сильный гарнизон, который можно считать в 18 -- 20 тысяч. Чтобы атаковать их, нам надо было иметь, по крайней мере, вдвое больше сербов, присоединив к ним 7 или 8 тысяч наших солдата и сильную осадную артиллерию. Тогда только можно было надеяться на удачное выполнение такого крупного предприятия.

Прозоровский не мог и не должен был давать 5.000 ч. Исаеву, [722] а если он хотел взять Видин, то должен был сам принять в нем активное участие.

Взятие Белграда сделало Исаева слишком доверчивым к сербам, которым без нашей помощи и без нашей артиллерии не удалось бы взять этот город, такой же сильный, как и Видин, только потому, что они блокировали его бесконечное время. В Белграде укрепления были в ужаснейшем состоянии, артиллерия совершенно негодная к службе и незначительный гарнизон.

Кладову было легче взять, чем Видин, а между тем этого еще не сделали.

24 марта Исаев собрал 2 батальона, 5 орудий и нескольких казаков Гоготова полка, в 80 верстах от Крайова, около Дуная, против острова Ольмары. 25-го он занял остров, в ретраншементах которого нашел нескольких турок, защищавших деревню, расположенную по средине острова. Турки не хотели сдаваться, и Исаев, окружил их, открыл артиллерийский огонь, который заставил удалиться подплывшие лодки с подкреплением. 26-го турки сдались.

Заняв остров и усилив оборону его ретраншементами, Исаев уведомил сербов о своем успехе, надеясь, что они, приблизившись, войдут с ним в сношение, чему так способствовало овладение островом Ольмар. Остров представляет собой превосходный порт и, если бы он был укреплен, как следует, то взятие его было бы очень трудным.

Мы не имели достаточных сил в М. Валахии, чтобы действовать там наступательно, а потому принуждены были вести себя очень осторожно, занимая лишь такие пункты, которые мы могли бы удержать за собой при поддержке войск, расположенных в соседних пунктах. Сюда относятся: 1) Крайово в 40 верстах от Видина, откуда можно было идти вправо и влево по Дунаю, течение которого изменяется около Видина и поворачивается с запада на восток. 2) Чернец -- откуда можно наблюдать Кладово и Орсово, и 3) Каракал -- чтобы наблюдать Орсово и Исловои защищать Крайово. Эти три пункта очень основательно были заняты Исаевым, прекрасным офицером и обходившимся без квартирмейстера.

Спустя некоторое время после взятия о. Ольмар, Мелентостойкович, один из самых достойных, по храбрости и талантам, воевод, подошел к Дунаю и 21 апреля сжег предместье Кладовы.

Между тем, турки, получив подкрепление в Туртукае, Журжеве, Зимнице, Турно и Фламунде, не оставляли в покое [723] Милорадовича. Не предпринимая ничего серьезного, они делали постоянные нападения и, если не имели большого успеха, но все-таки беспокоили и утомляли войска. Они пытались перейти Дунай в Туртукае и занять Ольтеницу (маленькая деревня, в 5 вер. от устья Аржиш), но кн. Прозоровский, очень предусмотрительно, разместил там небольшой отряд, который он последовательно подкреплял. Сначала там было несколько казаков и две слабые роты егерей, а затем туда отрядили из авангарда целый батальон 7-го Егерского полка. Начальник этого отряда, полковник Лаптев, как хороший офицер, имел несколько стычек с турками и, несмотря на все их усилия, не допускал укрепляться на левом берегу Дуная, где был выстроен редут, столь безуспешно атакуемый ими. Пост этот для нас был чрезвычайно важен, так как, если бы турки заняли его, то для наблюдения за ними надо было бы иметь очень сильный отряд. Значение этого поста усиливается еще и тем, что из Ольтеницы, вдоль левого берега Аржиши и Домбровицы, можно дойти до Бухареста. Большая дорога тянется на протяжении 25 верст по совершенно открытой местности, а затем идут небольшие леса и кустарники. 15 апреля турки приблизились по реке, к Каракулу, но Исаев поспешил из Крайова форсированным маршем и заставил их отступит. Милорадович, желая, чтобы турки прекратили свои беспокойные демонстрации, задумал взять редут, который они построили в Зимнице. Это предприятие казалось мне совершенно бесполезным, и я решительно отказался от него, когда командовал в Валахии. Редут был очень большой, сильный и мог получить за несколько часов помощь из Систова, а потому взять его приступом, без больших потерь, было невозможно. Он был построен между двумя или тремя укрепленными пунктами, граничившими с левым берегом Дуная; срыть его было тоже бесполезно, так как турки в два дня могли его восстановить. Граф Цукато (Граф Цукато был иллириец и родственник графа Колентуля, австрийского посланника в Петербурге. Он помог ему поступить на службу в Россию. Это был прекрасный офицер, о котором я буду говорить ниже), командовавший авангардом Милорадовича, отправил в предполагаемую экспедицию, которая в сущности была поручена ему самому, генерала Палицына, Палицыну удалось выгнать турок из ближайших деревень, а 10-го мая он появился перед редутом и атаковал его, но, потеряв 8 офицеров, в том числе Орловского полка майора Жеденеева и до 100 солдат, Палицын отступил. [724]

3-го июня турки, выйдя из Ислаева на правый берег Ольты, захватили жителей и стада их, однако казакам Исаева удалось все отбить у них, а их самих прогнать, понеся чувствительные потери.

15-го июня турки сделали вылазку на южную сторону острова Ольмара, который они непременно хотели вернуть себе обратно. Предполагая, что турки желают проникнуть на левый берег Дуная и отрезать войска, бывшие на острове, Исаев приказал командовавшему Апшеронским полком, подполковнику Кондратьеву подкрепить своим полком пост в Гогошах и послал бы еще один батальон на остров.

Кладова была весьма важным пунктом в стратегическом отношении; обладание ею упрочивало наши сношения с сербами лучше, чем с острова, и освобождало север Малой Валахии от томительных набегов турок. Крепость эта, которую австрийцы называют Фитислам, расположена на правом берегу Дуная, в 20 верстах от Орсовы и от австрийской границы Трансильвании. Она имеет 4 бастиона, обнесенные полисадом, каменную цитадель и хороший ров. Она могла бы долго сопротивляться правильной осаде, но ее трудно было взять приступом, а между тем именно этот способ и избрали для овладения ею (В 5 верст, ниже Кладовы видны остатки каменного моста, построенного во времена Траяна для атаки дакийцев, живших тогда в Валахии, и действительно нельзя было найти лучшего места для постройки моста. Здесь река очень узка и не быстра. До сих пор еще видно предмостное укрепление, выстроенное Траяном, на левом берегу Дуная с бывшей огромною крепостью. Когда вода спадает, обнаруживаются остатки арок этой великолепной постройки).

Этот приступ был причиной долгой ссоры между Исаевым и Милорадовичем, который, из ненависти к Исаеву, просил Прозоровского назначить взятие крепости штурмом. Я читал этот рапорт Милорадовича, предлагавший Прозоровскому штурм, но однако не принимавшему на себя ответственности за неуспех. Как бы то ни было, но Прозоровский приказал Исаеву взять Кладову. Он употребил русское слово "сорвать" (sorvate), что значит овладеть местом атаки; хотя настоящее выражение -- атаковать или штурмовать (shtourmovate). Это происходит от немецкого слова, как и большинство военных терминов, введенных в русский язык Петром Великим.

2-го июля Исаев перешел Дунай со всеми своими войсками, объявив об этом всем частям, расположенным в М. Валахии. Он имел 6 слабых батальонов, 300 пандуров и несколько [725] казаков. 4-го он блокировал Кладову и соединился с 1.000 сербами, которых и отправил осмотреть местность, занятую укрепленным лагерем, на возвышенности, в 3-х вер. от города. 5-го он построил три батареи, из которых одна в 4 орудия, обстреливала крепость с левого берега Дуная.

Князь Василий Трубецкой, генерал-адъютант Государя, находился с Исаевым. Он был прислан из Петербурга после известия о неудачном штурме Браилова. Это был очень честный человек, привязанный к своему царю и родине, безрассудно храбрый, иногда даже до неосторожности. Он имел приказание от Государя донести обо всем, что происходит в армии. Прозоровский его очень уважал и отправил ознакомиться с Валахией.

Быть может он имел слишком большое влияние на решение Исаева -- взять приступом Кладову, решение -- которое еще колебалось в нем до приезда Трубецкого, но 9 июня приступ был произведен и, к сожалению, так же безуспешно, как и приступ Журжева.

Для штурма Исаев разделил свои войска на 5 колонн: первая с правого фланга состояла из батальона Старооскольского полка, прибывшего только накануне, под командою майора Афанасьева и полковника Олонецкого полка Турчанинова -- приехавшего вместе с кн. Трубецким из Бухареста, где стоял его полк. Вторая -- состояла из двух батальонов Пензенского полка, под командою полковника Желтухина. Третья -- состояла из пандуров, под начальством Курта, молдавского крестьянина из Фокшан, неизвестно каким образом возвысившегося на русской службе до полковника. Четвертая колонна состояла из слабого резервного батальона малороссийских гренадер, под командою подполковника Аш, храброго и чудного офицера. Наконец, пятая -- состояла из одного слабого резервного батальона 6-го егерского полка, под командою майора Глебова, и была первоначально назначена для прикрытия батареи, расположенной на левом берегу Дуная, но, оставив ее, она перешла реку в 2-х вер. выше Кладовы и двинулась вдоль реки для атаки крепости.

Аш атаковал храбро, но безуспешно. Курт и его пандуры бежали. Они хороши только при защите редутов и вообще укреплений, где страх за судьбу, которая их ожидает, если они попадут в руки турок, заставляет их защищаться до последней крайности. Желтухин вообразил, по своему обыкновению, что он контужен, и скрылся, а полку его пришлось очень плохо. Турчанинов с большими потерями был отбит; он делал большие усилия, чтобы достичь вала, но ему невозможно было перейти [726] глубокий, обнесенный полисадом, ров. Майор Афанасьев был убит.

Исаев принужден был отступить, потеряв 7 офицеров и 350 солдата убитыми и 20 офицеров и 600 солдат ранеными. В Кладове было 6-7 тысяч турок, т. е. гораздо больше, чем нужно для защиты ее. Эта потеря в тысячу человек была слишком чувствительна для Исаева, который и без того имел слишком мало людей в М. Валахии. Переходя Дунай, он оставил на левом берегу только сербов, которые не участвовали в атаке и прикрывали батареи.

Дабы помешать туркам посылать подкрепления из Флорентины, Исаев сделал демонстрацию и приказал перейти Дунай, около остр. Ольмара, одному резервному батальону Олонецкого полка, под командой майора Роганева и капитана Гернет, которые имели небольшое дело с флорентийскими турками и задержали их в крепости.

Со времени атаки Кладовы, до моего приезда в Бухарест, ничего не произошло интересного в обеих Валахиях.

Теперь перехожу к описанию действий главных сил при осаде Браилова и в Бессарабии.

Е. Каменский.

(Продолжение следует).

Текст воспроизведен по изданию: Записки графа Ланжерона. Война с Турцией 1806-1812 гг. // Русская старина, No 3. 1908.

* * *

ЗАПИСКИ ГРАФА ЛАНЖЕРОНА

Война с Турцией 1806-1812 г.г.

(См. "Русскую Старину", март 1908 года)

Перевод с французской рукописи, под редакцией Е. Каменского.

Осада Браилова.

С тех пор, как Прозоровский решил начать свои военные действия без принуждения турецких начальников, он захватил и конфисковал все суда, прибывшие с товаром из Константинополя и стоявшие в Галаце.

Этот поступок его был не законным, но Прозоровский, всегда истый и благородный, считал все дозволенным по отношению к туркам. Такой остаток большого русского предрассудка, сохранившийся со времен Петра Великого, был привит к князю Прозоровскому чуть не с детства.

Продажа конфискованных товаров, хотя производилась и не высоконравственно, со стороны тех, кому князь Прозоровский поручил ее, но она принесла большие доходы государственной казне. Некоторые вооруженные суда были включены в нашу флотилию.

Князь Прозоровский увеличил эту флотилию десятью баркасами, которые он велел выстроить в Галаце, в 1808 г. из строевого леса, найденного в порте, а также и вырубленного в лесах Молдавии.

Наш старец обладал необычайной и неутомимой деятельностью, непостижимой для его лет. Он был бы гениальным, если бы был лет на 40 моложе. Он поручил постройку баркасов и командование ими старому моряку, капитану 1-го ранга, Якимову, [226] прибывшему из Николаева. Это был выскочка, знающий свое дело и храбро идущий в бой, когда его посылали, но сам он был тяжел на подъем, бездеятелен, за исключением к собственным интересам. Во время этой войны он разбогател больше, чем того заслуживал.

Подвигаясь к Браилову, князь Прозоровский, по дороге, занимал и другие важные пункты; так он расположил перед Гирсовом, Силистрией и Туртукаем отряды из резервного корпуса. Затем, князь укрепил громадный земляной ретраншемент, длиною в 4 версты по окружности, охватывающий город и цитадель. Ретраншемент не очень высок, но ров ужасно глубок и имеет отвесные откосы. Вал вооружен 200 пушками, поставленными на батареях, по-турецки, образующими собой ряд бастионов, не фланкирующих друг друга. Со стороны цитадели находились две большие куртины. Орудия, расставленные как попало: 24-фунтовые рядом с 6-ти фунтовыми, 8-ми фунтовые рядом с мортирами, были прикрыты турами, согласно турецкой системы фортификации.

Я уже заметил, что снаряды, попадая в эту массу земли, не делают бреши, а если и делали, то турки тотчас же исправляют их. Они прорезывают небольшие амбразуры для пушек, и надо очень хорошо и верно стрелять, чтобы поражать их через амбразуры. Против такой системы фортификации лучшее средство: приблизившись параллелями (Эти параллели должны быть сильные и должны получить лучшее начертание в плане, чем параллели, возводимые против пунктов, обороняемых европейскими гарнизонами, выход из которых не так опасен, как из турецких.

1827 г. Я очень подробно описал детали турецких укреплений и способ атаки их в своем проекте оборонительной войны против турок, представленном мною Императору Николаю I, в 1826 г), взорвать мину и, уничтожив один бастион, очистить место. Я без конца предлагал это средство во время войны, но бесполезно. Начальник штаба генерал Гартинг, настолько же упрямый, насколько осторожный, не захотел воспользоваться этим средством и всюду садился на мель, как только встречал сопротивление турок.

Назир, чтобы усилить оборону, против так неосторожно обнаруженной атаки, приказал сделать траверсы во рву. Эти траверсы, сделанные из бревен, всаженных в землю, разъединенных внизу и соединенных на верху, были снабжены зубцами, а по середине имели отверстие для дула орудия. Проникнуть туда из города можно было только по прикрытому пути. Траверсы эти [227] не были для нас сюрпризом и потому не особенно были полезны и туркам.

Вокруг Браилова до Серета и Бузео не было ни одной гладкой площади, где бы могла маневрировать стотысячная армия. Несколько равнин встречаются около Серета, но к Галацу они разом срезываются, что указывает, что Браилов находится на огромнейшем плато. Плато это называлось Браиловским округом; оно принадлежало туркам и составляло богатство тамошнего коменданта. Оно было заселено лучшими и наиболее богатыми деревнями. Назир человек великодушный и умный, не тиран, а потому и население этой равнины было счастливее тех бедных молдаван и валахов, которые были Орошены на произвол насилий и грабежей.

Князь Прозоровский разделил свою армию на три корпуса. Корпус левого крыла, расположенного около Дуная, составлялся:

Ген.-лейт. Эссен 3-й.

Помощник его ген.-лейт. Ртищев.

3 батальона Московского гренадерского полка.

2 батальона Шлиссельбургского полка.

2 батальона Староингерманландского полка.

2 батальона Камчатского полка.

1 батальон 13-го Егерского полка.

1 батальон 14-го Егерского полка.

16 пушек 12-ти фунтовых.

2 эскадрона С.-Петербургских драгун.

Центральный корпус составляли:

Кн. Прозоровский, ген. Кутузов, ген.-лейт. Марков.

2 батальона Колыванского полка.

2 батальона Козловского полка.

2 батальона Воронежского полка.

2 батальона Новгородского полка.

2 батальона Витебского полка.

2 батальона Вятского полка.

2 батальона 13-го Егерского полка.

3 эскадрона С.-Петербургских драгун.

3 эскадрона Тверских драгун.

12 пушек конной артиллерии.

Корпус правого крыла, около Дуная, составляли:

Ген.-лейт. Сергей Каменский.

Его помощник ген.-лейт. Олсуфьев.

2 батальона Фанагорийского гренадерского полка.

2 батальона Выборгского полка. [228]

2 батальона Украинского полка.

2 батальона Нижегородского полка.

2 батальона Пензенского полка.

2 батальона 29 Егерского полка.

2 эскадрона Тверских драгун.

10 пушек 12-ти фунтовых.

Между центром и правым флангом, около озера, были поставлены Ольвиопольские гусары.

Всего: 38 батальонов, 20 эскадронов. Принимая во внимание полный состав войск, общая численность вместе с артиллерией, пионерами и казаками, составит от 22 до 24 тысяч человек.

Турки же имели до 15.000 чел., считая в том числе и вооруженных местных жителей, янычар, жителей Хотина, Бендер и Килии (которых мы так не кстати отпустили). Кроме того, там были Запорожцы, Некрасовцы и до 500 русских дезертиров. Все они были вооружены.

Ахмет-Ефенди, назир и комендант Браилова (впоследствии великий визирь) -- стоил всего гарнизона. Это был человек храбрый до безрассудства, умный, опытный в военных хитростях, хороший партизан, умевший вселить отвагу среди своих войск и сам воодушевлявшийся ею.

Как только осадили Браилов, турки открыли огонь и, хотя наши лагери были расположены довольно далеко, но турецкие длинные пушки и лучший, чем у нас, порох, давали им большую дальность стрельбы (о чем я уже замечал), чего никак нельзя было предвидеть, в силу правил военного искусства. Стрельба эта была не так опасна, как беспокойна.

В одну из темных, дождливых, ночей, турецкий снаряд пролетел в лагерь кн. Прозоровского, и он, узнав об этом, несмотря на дурную погоду и ночную темень, поднял войска и выступил из лагеря, но, впрочем, скоро вернулся назад. Непростительная слабость и неполитичность такого храброго человека перед русскими солдатами, которые любят видеть своих начальников такими же отважными, как и они сами.

Под Измаилом, в 1790 г., мы три месяца оставались под пушечным огнем и хотя так располагать войска было большой неосторожностью с нашей стороны, но раз было сделано, у нас должно было хватать мужества остаться, что мы и сделали.

Так как все три наши лагеря были разъединены между собой слишком длинными интервалами, то для связи их построили [229] редуты и флеши, в которых разместили казаков, а на берегу Дуная поставили батареи.

Когда Прозоровский потребовал сдачи крепости, то назир не допустил парламентеров даже войти в крепость и отказался слушать какие бы то ни было предложения.

11-го апреля прибыла из Галаца наша флотилия и остановилась на Дунае на расстоянии пушечного выстрела, а из Бырлата, в тот же день, подошла осадная артиллерия.

12-го апреля открыли траншейные работы.

Инженерному полковнику Гартингу (Голландец и родственник фон-Сухтелена, начальника инженеров в России, человека очень ученого и уважаемого) поручено было ведение осады, и он повторил, как и под Рущуком, все ошибки, которые должен был сделать человек упрямый с ложно направленным умом, не имеющий глубоких и основательных знаний своего дела. Благодаря чрезмерному самолюбию и геройской храбрости, он никогда ни в чем не сомневался. Его отвага, хладнокровие, его гордый, уверенный вид внушали к нему почтение даже высоко стоящих генералов, и он успешно пользовался доверием Михельсона, Прозоровского, Багратиона и Каменского. Все они, позднее, раскаивались в таком к нему доверии.

По ночам, с 12 апреля по 20 мая выстроили параллели, пути сообщения, траншеи, редуты, батареи и т. д. Затем произведены были три атаки, каждым корпусом отдельно. Самая серьезная была атака центра, она была так дурно направлена, что подвергала наши войска анфиладному огню.

Турки хотя и мешали нам работать своей безостановочной стрельбой, но не могли остановить их. Стрельба эта выводила у нас из строя множество людей; наши же сооружения были настолько удалены, что огонь с наших батарей не мог ничего сделать против земляных ретраншементов и огромных туров, из которых каждый составляет чуть не бастион.

Мы тоже много стреляли, разрушили много домов, перебили многих жителей, но не сдвинули с места ни одной турецкой пушки, не разрушили ни на один туаз ни одного укрепления и не убили ни одного солдата из гарнизона. Весь гарнизон турок был попрятан в ямах, выкопанных внутри вала, и ни пули, ни бомбы не могли проникнуть туда.

Наши снаряды подожгли несколько домов и, среди ночи, мы слышали крики детей и стоны женщин, многие из которых были расстреляны и сожжены в огне. Они несколько раз прибегали [230] к назиру и, валяясь в ногах, умоляли отдать крепость и избавить их от погибели. Их мужья и отцы, составлявшие часть гарнизона, разделяли тревогу и опасения своих жен и дочерей -- видеть разрушенными свои жилища, и несколько раз приходили в смущение, но назир не слушал ни их криков, ни их жалоб, так как в дезертирах, в Некрасовцах, в Запорожцах и в других эмигрантах он имел в крепости достаточно сил, чтобы устрашить жителей города. Всем этим людям было суждено или победить или умереть вместе с ним.

Назир часто допускал стычки между своими фланкерами и нашими казаками, но серьезных нападений не делал. Однако, он старался обойти наш правый фланг, переправляя через Дунай в лодках десант, но огонь с наших батарей останавливал их. Наблюдение за Дунаем возложено было на казаков Иловайского.

18 апреля, назир, довольно серьезно, атаковал наших стрел-ков 29 егерского полка в садах, лежащих перед правым нашим флангом, но атака эта была отражена с большими потерями для турок.

Чтобы отрезать сообщения между Браиловом и Мачином, откуда турки могли получать, через Дунай, помощь, кн. Прозоровский приказал ген. Зассу прибыть с тремя батальонами из Галаца и переправиться через Дунай ниже отряда Эссена 3-го. Засек должен был дойти до Мачина и стараться занять его, что для нас было очень важно, но не так легко исполнимо.

По другую сторону Дуная, против Браилова, лежит большая, низкая, болотистая равнина, затопленная водой, заросшая тростником и изрезанная рукавами Дуная, при высокой воде. Равнина эта называется Кучефан. Из журнала моего за 1790 г. видно, что русские проходили по ней в июле с кн. Репниным для атаки великого визиря в Мачине. Но тогда Кучефан был сухой к почва была твердая; теперь же вся равнина была залита водой, и абсолютно не проходима. До Мачина не возможно было пробраться иначе как по очень узкой дороге, идущей вдоль реки и обстреливавшейся огнем из Браилова на расстояние полуружейного выстрела. В 15 верстах от крепости болота этой равнины кончались.

Мачин расположен на берегу Дуная, на высокой возвышенности, от которой начинается высокая цепь гор, тянущихся до Гирсово и даже дальше. Город укреплен очень хорошо и овладеть им было довольно трудно, но у нас думали, что он был не только не защищен, но даже и не занят. Это была не ошибка, а [231] желание обмануть себя и, что еще более непостижимо, мы совершенно не знали, что происходит у нас по соседству.

Если бы кто и мог исполнить такую трудную задачу, так это конечно Засс, но и он не мог сделать невозможного, он был отважен, упорный в своих предприятиях, не признавал затруднений в сомнительных случаях, но он не мог взять Мачина приступом с тем количеством войск, которое он имел.

Защита Мачина возложена была на разбойника Жиужс-Агу, зятя назира Браилова. Он имел 800 чел., а для защиты было достаточно и 300 чел.

17 апреля Засс перешел Дунай и, чрезвычайно растянувшись, двигался по правому берегу, почти без потерь от стрельбы из Браилова; таким образом он дошел до Мачина. Его поход в пустынной равнине, по грязи, был очень труден, но вскоре он увидел всю невозможность взять Мачин и донес Прозоровскому о причинах своего отступления.

Я полагаю, что кн. Прозоровский ошибался, давая приказ о штурме Мачина. Он должен был усилить Засса и заставить его занять столь важную для нас крепость. Войска у Прозоровского было много, и он должен был отрядить часть армии, если желал продолжать осаду, а не давать неосновательная приказа о штурме. С взятием Мачина не нужно было бы ни атак, ни даже осады Браилова, так как рано или поздно, но Браилов должен был бы сдаться, и мы могли ограничиться только блокированием его.

Флотилия наша, состоявшая из 22 судов, под начальством Якимова была расположена около Браилова, который она постоянно и бомбардировала. Затем, 5 судов отрядили в рукава Кучефана и проникли в Мачин.

Засс отступил и перешел Дунай 21-я апреля, уже после штурма Браилова. В этой экспедиции он не потерял ни одного человека, только молодой кн. Голицын, колоновожатый главного штаба, был ранен.

Для прикрытия флангов флотилии, на правом берегу Дуная, поставлены были два батальона под командою генерал-майора Колюбакина.

Гартинг склонил Прозоровская произвести штурм, к которому наш старик и раньше был очень склонен. Это было давнишнее его желание, он сам мне говорил об этом еще в Яссах, за два месяца до сего, но я с ним не соглашался. Не одобряли штурма и в армии; Кутузов также противоречил ему, но он приказал, и надо было повиноваться. [232] Прозоровский приводил примеры Очакова, Измаила, Праги, но совсем забыл обо всех несчастных штурмах Браилова, Журжева, Силистрии, Варны, в войны фельдмаршала -- Румянцева, а Журжевский -- всего за месяц до настоящего времени.

Быть может желание сравняться с Суворовым и получить орден св. Георгия 1-й степени имели влияние на его решение, а может быть он слишком рассчитывал на свои войска. Русский офицер, в то время, был гораздо лучше, нежели прежде; я уже говорил об этом и объяснял почему, но солдаты были далеко не те, что были прежде и чем стали три года спустя. Армия не любила Прозоровского; он был очень требователен и суров с солдатами, утомлял их без особой к тому надобности, не облегчал их своим покровительством и ввел весьма строгую, но полезную дисциплину, к которой Михельсон не приучил войска, наслаждавшиеся при нем довольством и даже излишеством, в чем Прозоровский им отказывал. Наконец, он совершенно лишился симпатии офицеров, объявив им, что награды будут даваться очень редко и только заслуживающим их. Это было очень справедливо, и какое было бы счастье, если б все в России придерживались этого правила, но офицеры, привыкшие после каждого дела получать кресты и чины без разбора, ужасно осуждали его скупость. Когда злоупотребления вкоренятся в армии, то тот, на долю которого приходится прекращать их, всегда становится предметом общей ненависти и, только спустя лишь очень долгое время, к нему начнут относиться справедливо.

Прозоровский, решившись штурмовать Браилов, поручил ген. Кутузову составить диспозицию, а Кутузов дело это передал для исполнения подполковнику генерального штаба Толлю.

Для атаки назначили 18 батальонов, чего конечно было очень мало; надо было, по крайней мере, 24 батальона, так как ведь не могли же 9.000 чел. атаковать 15.000, защищенных прекрасными укреплениями. Пропорция атакующих должна быть, по крайней мере, втрое больше осажденных, и вчетверо, -- при штурме. В Браилове же число осаждающих было даже не равно числу осажденных.

С другой стороны, если бы назначили 30 батальонов, то в случае неуспеха можно было бы потерять всю армию.

Все эти обстоятельства доказывают, что этот штурм был вполне случайный, чтобы не сказать -- не нужный и, даже, бесполезный.

Никто не принял даже предосторожностей, необходимых при штурме. Солдаты наступали со своими ранцами на спине; им [233] забыли сказать, чтобы они их сняли и оставили в лагере, но абсурд и гибельный капрализм, заразивший всю русскую армию, был причиной, что начальники не решались взять на себя смелость приказать солдатам снять ранцы, тогда как по уставу они должны были нести их. Также взяли с собой знамена, совершенно бесполезные при штурме, но подвергавшиеся опасности потери их.

Я полагаю, что при штурме надо освобождать солдат от всего, что его стесняет, дабы сделать его более ловким; что и было в 1807 г. на остр. Читале. Можно было бы снять с него и шинель, оставив в одном мундире, без тесака и патронной перевязи, только с 10-ю патронами в кармане. Когда настанет момент действовать штыками, надо стараться прекратить стрельбу, так как тогда обыкновенно стреляют в воздух или один в другого, что и произошло в Браилове.

Кутузов избрал начальниками своих трех колонн очень неудачно генералов-майоров Сергея Репнинского, Михаила Хитрово и князя Василия Вяземского. Первый в точности исполнил свой долг, но не был достаточно опытен и решителен для подобного предприятия. Хитрово, боявшийся огня, страшный сплетник, не был в состоянии ни отдавать приказаний, ни исполнять диспозиции. Кн. Вяземский был очень образован и хорошо знал военное дело, но, будучи весьма легкомысленным, он не считался энергичным. Находившийся при колонне Репнинского ген.-лейт. Олсуфьев был храбрым, но мало опытным.

Граф Сергей Каменский командовал всеми, иначе сказать, согласно своим привычкам, ничего не делал и никем не командовал.

Распределение войск по колоннам было следующее.

1-я колонна ген.-майора Репнинского.

2 батальона 29-го Егерского полка.

1 батальон Новгородского

2 батальона Пензенского полка.

1 батальон Выборгского полка.

2-я колонна ген.-майора Хитрово.

1 батальон Нижегородского полка.

2 батальона Фанагорийских гренадер.

Резервы

Р е з е р в :

1 батальон Нижегородского полка.

2 батальона Украинского полка [234]

3-я колонна генерал-майор кн. Вяземского.

2 батальона 13-го Егерского полка.

1 батальон Вятского полка

Резерв:

1 батальон Вятского полка.

1 батальон Воронежского полка.

Так как окружающие кн. Прозоровского были очень неосторожны (Кн. Прозоровский был глух, его палатка постоянно была окружена адъютантами и волонтерами, ожидавшими приказаний и, конечно, все слышавшими, о чем говорилось в палатке), а окружающие Кутузова и еще того менее, то о штурме в лагере узнали заранее, и отсюда весть перешла и к туркам. Визирь впоследствии говорил графу Мантейфелю, который передавал об этом мне, что он беспрестанно посылал к нам в лагерь греков и знал все, что у нас происходило.

Один немец, содержатель гостиницы, г. Просс, сообщал визирю новости, перекрывая соломой крышу своей хижины, стоявшей очень близко от палатки Прозоровского (Этот Просс был задержан 2 года спустя, но так как против него не было никаких доказательств, то его отпустили).

И так для штурма трех наших колонн, был избран правый фланг турок, где на ретраншементе имелись хорошо фланкируемые, бастионы. Атака левого фланга представлялась менее выгодным, так как даже в случае успеха, мы подвергались сильному огню с цитадели. Нападение на центр было также не выгодно, так как имеющие там две огромные куртины представляли не меньше опасности.

20 апреля, в очень темную ночь, войска двинулись вперед и еще задолго до рассвета подошли уже ко рву.

Колонна кн. Вяземского, плохо направленная офицером генерального штаба бароном Икскулем, почти вся провалилась в погреба сгоревших домов и, приняв их за ров крепости, начала стрелять и совершенно расстроилась, даже не дойдя до рва. Некоторые, попавши в погреба, так и остались там (Граф Самойлов, гвардейский офицер, молодой человек, 18 лет, очень храбрый, командовал сотней охотников, шедших впереди этой колонны. Они первые поставили лестницы и начали поднимать упавших в погреба. Самойлов был ранен. Он умер в Бухаресте, в 1810 г). Стали ставить лестницы, но они оказались короткими, да и веяли их только четвертую часть из числа заготовленных в лагере. Лестницы эти были выданы охотникам, взятым из полков, [235] не участвовавших в штурме. Такое распоряжение также нельзя назвать удачным. Я полагаю, что лестницы должны нестись лучшими солдатами тех именно полков, которые назначены на штурм; причем они должны находиться в середине строя, под надзором особых офицеров. Без подобных предосторожностей охотники чужих полков побросают лестницы, а сами убегут, что и случилось под Браиловым.

Атакующие батальоны остальных двух колонн, т. е. Репнинского и Хитрово, a затем и батальоны резерва, во рву, стреляли в воздух и друг в друга (По достоверным сведениям, в Галацкий госпиталь поступило более тысячи человек наших солдат, раненых своими же пулями, т. е. русского образца), даром расходуя патроны и бестолково крича "ура!" только увеличивали общую неурядицу (Эти крики "ура", похожие на завыванье, любимое русскими солдатами, покровительствуются не только офицерами, но даже и генералами. Многие ошибочно считают, что крик "ура" возбуждает отвагу; но нужно ли это, когда солдаты и без того храбры. Русская храбрость может служить даже примером для других наций в делах чести, национальной любви и послушании, что облагораживает нашего солдата в высшей степени. Если бы эта храбрость не была так хорошо известна в Европе, можно было бы подумать, что она возбуждается воплями диких.

Кн. Прозоровский, не без основания, говорит, что эти победные крики служат для того, чтобы скорее быть разбитыми. Войска всегда теряют голову, когда кричат "ура" и тем мешают субалтерн-офицерам слышать самим и слушать своих начальников. Войска не имеют достаточно хладнокровия, когда наступает серьезный момент, и когда спокойствие и порядок слишком долго удерживают их от безрассудной храбрости и беспорядочной отваги; тогда, благодаря вкоренившейся привычке русских, начальник бывает в восторге, услыхав крик "ура"; или когда может скомандовать "в штыки". Это последнее выражение, столь употребительное во всех странах, может заставить думать людей, не бывавших на воине, что два столкнувшихся войска кололи друг друга штыками, но это не так. Часто начальник, не умеющий рассчитать ни дистанции, ни пользы подобного удара, кричит "в штыки". Солдаты иногда с 300 шагов кидаются в беспорядке бежать, запихиваются и еле-еле возвращаются назад. Я много воевал и, за исключением штурмов, не видал двух отрядов войск, действительно сражавшихся штыками; точно также никогда я не видал столкновений кавалерии. Обыкновенно один из противников отступает раньше нападения другого. Два или три раза я видел, как кавалерия врубалась в пехоту).

Трудно было взять крепость приступом, когда слишком мало солдат достигли ее верков. Человек 30, из колонны Репнинского, хотя и вошли на бастион, но тотчас же были перебиты. Несчастные наши офицеры и солдаты очутились в ужасном положении, попав в глубокие рвы; они не в состоянии были не только [236] идти на приступ, но даже вылезти из рвов; они умирали, не имея возможности ни защищаться, ни поражать врагов.

Весь Браиловский гарнизон, видя, что ему нечего опасаться нападений с других сторон, собрался против атакуемого пункта и направил в русских самый ужасный огонь, почти все выстрелы которого были смертельны.

Тогда генералу Эссену 7-му было приказано произвести на нашем левом фланге фальшивую атаку, но у него не оказалось лестниц (непостижимо, чтобы ему их не дали! В своих распоряжениях об атаке он делал ошибку за ошибкой). Будь у Эссена лестницы, он мог бы обратить фальшивую атаку в настоящую и войти в крепость. Но если бы даже ему и удалось бы взять ретраншемент, то мы бы понесли чрезвычайно значительные потери, так как, войдя в город, дома которого представляли собой, каждый, маленькое укрепление, окруженное стенами, садами и проч., можно без преувеличении рассчитывать, что мы потеряли бы, по крайней мере, до 8.000 человек, и это было бесполезной жертвой для такого предприятия, которое можно было исполнить без потерь. Для сего стоило лишь отрезать туркам всякое сообщение взятием Мачина, что было и необходимой и легкой задачей.

Ген. Репнинский был ранен в голову, Хитрово в руку, полковник Пензенского полка Шеншин был убит. Все полки пострадали одинаково; прекрасный батальон гренадер Вятского полка погиб весь. 200 офицеров были убиты, или смертельно ранены; более 5.000 солдат постигла та же участь.

Хотя войска встретили, по правде сказать, и много препятствий, но они все вели себя не с той неустрашимостью, которая 19 лет тому назад помогла им взять Измаил. Они не имели того доверия к Прозоровскому, какое внушал им Суворов, одно имя которого всегда было связано со славой. Было много замешательства, бесполезной стрельбы, еще более беспокойных криков, и все потеряли головы (Среди войск распространился слух, что Браилов весь минирован, и это сильно подействовало на войска. В действительности, во время штурма был только один безвредный взрыв).

Этот несчастный штурм окончился только в 11 час. утра, т. е. длился 6 часов. Кн. Прозоровский, сидевший на одном из курганов, на расстоянии пушечного выстрела, все время уверял себя в победе и каждую минуту посылал адъютантов узнать, что делается в колоннах. Никто не смел сказать ему, что надо отступать; наконец, Кутузов сообщил ему, что штурм отбит. [237]

Услыхав это известие, Прозоровский был так убит горем, что, казалось, лишился чувств. Тогда Кутузов заметил ему, довольно легкомысленно: "видимо вы, князь, не привыкли к подобным несчастиям; если бы вы были, как я, свидетелем бедствий под Аустерлицем, вы бы не приняли этой неудачи так близко к сердцу".

Наконец, Прозоровский приказал отступать. Солдаты, которые не были ранены, влезли на контр-эскарп и забрали некоторых раненых, но большинство осталось во рву. Всем оставшимся турки отрубили головы, а тем, кто спасался, вдогонку посылали пули. Только один офицер и 30 солдат были взяты в плен живыми. После штурма визирь послал в Константинополь 8.000 русских ушей в мешках (Я говорил уже о варварском обычае турок посылать в Константинополь головы убитых врагов. Их солят, чтобы они не портились, но когда бывает очень много убитых, то довольствуются посылкою только ушей)

Турки, не потеряв и 100 человек, не сделали, как то можно было предполагать, общей вылазки, а ограничились высылкою нескольких стрелков, чтобы покончить с ранеными на поле сражения, но вскоре казаки прогнали их.

Когда настала ночь, мы выпустили 1.500 бомб. Маленькая месть, не причинившая туркам никакого зла, а потому и совершенно бесполезная. Турки ответили нам 2.000 выстрелами, и, таким образом, преимущество осталось за ними.

Эта гибельная атака убила кн. Прозоровского и зародила в нем угрызение совести, которое ужасно изнуряло его и ускорило конец его дней.

Он хотел, сначала, отдать под суд кн. Вяземского и барона Икскуля, так как было много причин признать эту строгость заслуженной, но Кутузов, по своей обычной снисходительности и слабости, все устроил так, что никто не был наказан.

Два месяца спустя я видел этого несчастного кн. Прозоровского, он говорил только о штурме, о своих страданиях, изливался в жалобах на армию, на генералов, на солдат, на действительную службу, на капрализм, который уничтожил русское мужество. Он обвинял весь свет в подкупности и сам сделался недоступным.

Тем не менее, после штурма, он предпринял целый ряд весьма основательных мер. Так, он вернул в лагерь Колюбакина с 2 батальонами, приказал прибыть из Галаца одному [238] батальону и вызвал из окрестностей несколько частей. Собрал разбросанные кавалерийские полки и, затем, вытребовал из резервных батальонов старых солдата, чтобы пополнить ими наиболее потерпевшие полки. Таким образом, несколько времени спустя после штурма, они имели во фронте столько же людей, сколько и раньше; собранных же войск было достаточно, чтобы продолжать осаду, если бы только призналось необходимым снова продолжать это, плохо обдуманное и дурно направленное, предприятие, но совершенно бесполезное.

Впрочем, если, подвигаясь правильной осадой, нам удалось бы подвести подкоп и взорвать хоть один бастион, то крепость могла бы быть взятой, через две или три недели.

Первое время казалось, что князь Прозоровский хочет продолжать осаду, и в продолжение нескольких дней наш огонь был такой же сильный, как и до штурма, но вдруг, 6 мая, мы отступили за Серет.

Отступление произведено ночью, в большом порядке и спокойствии. Платов, только что вернувшийся из Петербурга, устроил из двух казачьих полков засаду, в лощине, a третий полк для охраны своего тыла.

Назир, как только узнал об отступлении русской армии, вышел из города с тысячею всадников, перед которыми казаки, оставленные около лагеря, начали мало-помалу отступать и, таким образом, увлекли турок верст на 6 от крепости. Тогда Платов, видя, что они достаточно отошли от своих валов, произвел с одним полком фланговую атаку и, в то же время, приказал другим двум полкам выскакать из засады. Турки были окружены и очутились совершенно отрезанными. Половина их была перебита, сам назир с трудом спасся, а его племянник Махмет-Ага был ранен и взят с другими пятью офицерами и 50 всадниками в плен.

В этом деле, действия Платова и его казаков, особенно холодным оружием, вызывали восторг и удивление. Полковник Кутейников, отличившийся в этом маленьком деле, доставившем некоторое утешение князю Прозоровскому, был произведен в генерал-майоры (1827 г. Этот Кутейников был храбрый и интеллигентный казак, отважнее которого трудно найти, но он был ужасный грабитель. Император назначил его атаманом казаков, но я думаю, что это плохой выбор. Он был превосходным только для командования аванпостами: он очень деятелен и умело изощрялся во всевозможных военных хитростях. В Пруссии, в войне 1807 г., он отличился одним адским поступком, достойным лишь варваров и который должен был быть наказан в такой армии, как русская. Он командовал несколькими аванпостами на р. Пасарге; заметив, что противостояние французские аванпосты ночью отступили, чтобы уклониться от боя с его казаками (что случалось уже несколько раз) и что утром, возвращаясь на свои места, они зажигали потушенные ночью костры, он велел нескольким казакам переправиться через реку и подложить заряженную гранату в один из костров, где, замечал он, бывало больше народу; затем закидать ее углями и дровами, как было раньше. На рассвете французы вернулись и зажгли костры, гранату взорвало и убило 10 солдат и офицера, командовавшего ими; спасся только один стрелок, который, подойдя к берегу реки, сказал Кутейникову: "Черт возьми, господа казаки, это довольно скверная шутка". Это совсем по-французски! Платов несколько раз рассказывал мне эту не красивую шутку и покатывался со смеху). [239]

7-го мая армия перешла Серет по мосту, у Сербешти и расположилась в две линии на возвышенности, бывшей в этой деревне. Главная квартира передвинулась в Галац. Князь Прозоровский не представил официальных реляций о неудачном штурме, но он сам описал все детали Государю в частном письме. Он не убавил своих потерь и не пощадил никого; но это письмо не было напечатано ни в одном приказе.

Во время осады наша потеря заключалась только в 200 чел., в числе которых погиб, достойный сожаления, казачий полковник Мельников, убитый в одной схватке. Перед отступлением кн. Прозоровский, чтобы отомстить Браиловскому гарнизону, велел сжечь и разрушить все окрестные деревни и выгнать назад всех жителей. Несчастным позволили взять только по паре быков и по одной повозке, где могло поместиться очень мало вещей (Это осталось пятном на памяти кн. Прозоровского. Несчастные жители все были христиане, но, будь они даже турки, не было никакого повода отнимать у них всю их собственность и оставлять в ужасной нужде. Во время осады, эти бедняки давали нашим войскам все, что могли. Многие из них умерли от горя и голода). Все оставшееся: вино, водка, рожь, сено, овес и проч. должны были быть, по крайней мере, разделены между солдатами. Им же дали только несколько быков, а остальное, самым наглым образом, было ограблено дежурным генералом Тышкевичем и помощником его в грабеже молдавским депутатом Кристовери и майором Украинского полка Зиботинским. Все эти господа составили себе скандальное состояние. Армия была возмущена таким распутством, которое, конечно, не было приказанием Прозоровского, [240] и о котором он никогда не узнал. Было ошибкой, что от него скрыли, но все окружающие его не посмели ему доложить об этом, а генералы не захотели быть доносчиками.

В Галаце главные силы наши простояли три месяца в совершенном бездействии.

Ниже я объясню причины этого, теперь же перехожу к описанию военных действий в Бессарабии, где я еще командовал и все свои операции не считал необходимыми по существу.

Е. Каменский.

(Продолжение следует).

Текст воспроизведен по изданию: Записки графа Ланжерона. Война с Турцией 1806-1812 гг. // Русская старина, No 4. 1908.

* * *

ЗАПИСКИ ГРАФА ЛАНЖЕРОНА
Война с Турцией 1806-1812 г.г.

(См. "Русскую Старину", апрель 1908 г.)

Перевод с французской рукописи, под редакцией Е. Каменского.

Военные действия в Бесарабии.

Пегливан был изгнан из Измаила довольно забавно. Как мы видели раньше, его друг Мустафа, великий визирь (прежде Мустафа-Байрактар из Рущука), свергнув с этой должности прежнего великого визиря Мустафу-Челибея и отобрав все его имения, выслал его в Измаил, как коменданта города. Положение этого низверженного визиря, без войск, без денег, и всегда под мечем такого чудовища, как Пегливан, было конечно очень тяжелое и неприятное, но он ловко скрыл свои опасения, выказал полную покорность своей судьбе, подчинился Пегливану и, таким образом, спас свою голову. Он молча соединился с жителями, с арнаутами и их начальником Вели-пашей, племянником знаменитого Янинского Али-паши. Этот Вели скоро умер и был замещен своим братом Измаил-пашею, молодым человеком 18 лет. Известно, что в конце ноября Пегливан предпринял экспедицию против наследника Баба-Дага, который должен был заплатить ему большую контрибуцию, но наследник не исполнил своего обещания, и Пегливан, 10-го января, снова пошел в Баба-Даг, где и казнил наследника (айяна). Он взял с собой в экспедицию все свои войска, оставив в городе только 400-500 из своих Кирсаннсов. Челибей воспользовался этим счастливым случаем, поднял жителей, 500 разбойников и закрыл дверь Пегливану в Измаил. [662]

Возмущенный удавшейся дерзостью Челибея, Пегливан приказал разрушить Измаил и истребить всех его жителей. Конечно, легко было приказать, но не так легко было исполнить такое приказание; тем не менее, Пегливану удалось отрезать все пути сообщения, так что провизия только с большим трудом могла быть доставляема в крепость. Вследстзие чего и гарнизон и жители начали терпеть сильную нужду.

Я воспользовался этим удобным для нас случаем и не только завел переписку с Челибеем и Измаил-пашею, но даже, с разрешения кн. Прозоровского, снабжал их провизией и посылал им подарки.

Измаил-паша спросил меня, можно ли ему с войсками выйти из города через Молдавию и Валахию, в Албанию; я его уверил, что он хозяин своих действий, и обещал конвой и провиант, но когда он узнал, что ему придется пройти Сербию, то он никак не мог решиться на это. Для переговоров служил наш генерал Балла, хотя и не крупный дипломат, но он пользовался доверием своих компатриотов, в особенности Измаила, так как был назначен сопровождать его отца, когда тот был ранен и взят в плен после сражения под Мачином.

Если бы кн. Прозоровский согласился пожертвовать несколько тысяч дукатов, Челибей освободил бы нам Измаил, но я никак не мог уговорить нашего старца принести эту жертву (Я был уверен в успехе. Положение Челибея было таково, что этот обман сделался для него совершенно необходимым. Он прекрасно знал, что ему не снести головы, если Пегливан войдет в город, и смело мог опасаться этого. Он не имел никакого состояния на своей родине и ничего не мог ожидать от своего правительства. Он знал об анархии, царившей в Порте, и все политические обстоятельства, а потому, тем более, должен был принять все мои предложения. Ему очень хотелось это сделать, но его удерживал религиозный фанатизм, всегда очень могущественный у турок.). Измаил, вскоре, был снабжен провизией морем, через устье Св. Георгия, и отношения наши, поддерживаемые мною с Челибеем, стали менее дружелюбны и не давали более надежды на успех в моих планах относительно Измаила. Голод не заставлял более великого визиря обязываться у меня. Но если я не мог уже более купить город, то все же я его мог взять силою. С этой целью, я предложил главнокомандующему начать осаду Измаила с теми силами, которые у меня были, с присоединением шести батальонов из Килии, Аккермана и Бендер и резервных войск. Я просил у него только 20 осадных орудий и ручался, что в три недели крепость будет взята. [663]

Но эта осада не входила тогда в его планы, и он не согласился на мое предложение.

17 апреля я расположился лагерем в Бурлаке, в 15 вер. от с. Табак, и, отправив 12 канонерских лодок в Кислицы, учредил наблюдательный пост на острове Читале; кроме того, выслал на разведки партии казаков, которые, впрочем, вскоре были взяты в плен у самого Измаила. Между тем турки из Исакчи стали проникать для разведок на левый берег Дуная; тогда я приказал построить редут в Картале и отправил туда 2 батальона Охотского полка с Уральскими казаками, присланными от Засса. В апреле турки высадились на левом берегу и попробовали утвердиться там, чему способствовало разлитие Дуная, затруднявшее нашим войскам достигнуть занятой турками позиции; но тем не менее, храбрый и очень развитой подполковник Стегман, командовавший наблюдательным постом в Картале, быстрым натиском атаковал турок, причинил им большие потери и заставил их отступить обратно. В этом живом и скоро окончившемся деле отличились: капитан 11-го Егерского полка Пригора и Уральские казаки.

После этой неудачи, турки более ничего не предпринимали на Картале, но время от времени беспокоили полковника Абдулина, командира Алексопольского полка, стоявшего в Рени. Абдулин принял полк от умершего здесь от болезни и вскоре умер сам.

Не задолго до того, как я занял лагерь в Бурлаке, в Измаиле произошел род революции. Приверженцы Пегливана возмутились, начали резню с жителями города и арестовали Челибея. Но одному из старших турецких офицеров с 10 жителями удалось бежать, и они спаслись у меня. Если бы я заранее был бы предуведомлен об этом происшествии, и будь я ближе к Измаилу, я бы мог воспользоваться этим и войти в город (Генерал Рапгоф только что вернулся в лагерь, и, будь он более решительный, он мог бы сейчас же явиться ко мне и предупредить меня; а я бы очень скоро собрался к Измаилу; но великолепный Рапгоф был очень скромен и слишком боялся дурного мнения, которого был о нем Прозоровский, чтобы решиться на такой отважный шаг. Он удовольствовался послать мне нарочного, и время было потеряно.).

9-го июня, по приказанию Прозоровского, я наконец подошел к Измаилу, думая, что одна лишь демонстрация вызовет переговоры с Челибеем, но демонстрация эта не удалась.

Турки, несмотря на приказ великого визиря, беспрестанно производили незначительные стычки с моими аванпостами, и я был [664] вынужден выслать против них казачьи полки: Кутейникова, Андрианова и Сулины. Казакам удалось убить до 50 чел., взять в плен 12 чел., а остальные разбежались. Когда же я потребовал сдачи крепости, то получил отказ.

Спустя некоторое время, я сдал командование Бессарабским корпусом генерал-майору Войнову, а сам поехал в Галац, а оттуда в Валахию, где и принял резервный корпус, вместо генерала Эссена 1-го, уехавшего из армии. Этот корпус, как я уже говорил, был очень большого состава, если считать его только по числу батальонов и эскадронов, но в нем было мало хорошо обученных людей. Корпус этот был предназначен для гарнизонов крепостей, для наблюдения за Браиловом и Измаилом и для защиты обеих Валахий, в то время, как главные наши силы будут действовать в Болгарии.

Назначение это меня ужасно огорчило, так как оставаться в бездействии было не в моем характере, и я не предвидел никакого случая заслужить отличия, столь нужного для моего будущего; но я ошибся, и эта счастливая случайность укрепила во мне мысль, что на войне надо полагаться на судьбу, идти туда, куда посылают, и никогда не искать и не просить другого назначения. Если я когда-нибудь был полезным на службе и заслужил милости Государя, то именно в это трудное и даже опасное командование, где мне везло во всех отношениях. Между тем, я совершил невозможное при кн. Прозоровском, я освободился от него и следовал за ним по Дунаю совершенно самостоятельно. Он никогда, казалось, не хотел согласиться со мной, пока сам не раскрыл глаза на удивительное повеление Милорадовича и на тот вред, который его личные связи приносили армии и службе, во время управления им обеими Валахиями. Он хотел, вместо него, назначить другого генерала, менее способного на угождение людям, которые были нашими явными врагами и обманывали нас ежедневно. Эссен 1-й обладал всеми качествами, которые заставили Прозоровского остановить свой выбор на нем, но так как Эссен 1-й отказался от этого назначения, казавшегося ему не блестящим, то наш старый главнокомандующий, взамен его, избрал меня. Я был очень польщен знаком такого доверия ко мне, и эта мысль смягчила мое горе, которое я чувствовал, будучи отстранен от наступательных операций.

Генерал Эссен 1-й, узнав, что я принял это командование, стал что-то против меня иметь (хотя я не мог найти причин) и написал мне ироническое письмо, поздравляя с доверием, которое я заслужил своими собственными талантами, решившись [665] защищать обе Валахии с 13 батальонами против Рущукских турок и гарнизонов 14 крепостей. А между тем, это именно мне и удалось и не только против одного турецкого корпуса и гарнизонов, но и против всей армии великого визиря.

Я приехал в Галац получить от кн. Прозоровского все те инструкции, которые он хотел словесно прибавить к напечатанным, составлявшим целый том. В Галаце я уже не нашел Кутузова, в главной квартире, так как князь Прозоровский просил Государя удалить его из армии, и Государь назначил его в Вильно генерал-губернатором, даже не замаскировав эту немилость каким-нибудь благовидным предлогом или утешительными фразами. Он не стеснялся с ним, зная, что у него не хватит характера шокироваться подобными оскорблениями.

Странно, что кн. Прозоровский сам просил Кутузова в помощники к себе, но он ошибался в нем, хотя должен был знать его лень и страшиться его приближенных, весьма дурных и даже опасных людей. Затем, он должен был понять, что Кутузову, после командования русскими и австрийскими армиями против Наполеона, не было большою лестью стать вторым в армию, да еще в войне против турок. Он мог ожидать, что Кутузов будет добиваться сделаться первым, на что, если бы не хватило энергии у него самого, то решились бы его клевреты.

Кутузов привез с собой своего зятя Николая Хитрово, полковника и флигель-адъютанта Государя, и сделал его своим дежурным полковником. Это было в высшей степени неблагородное существо (1827 г. В 1812 г. Хитрово обвинялся, и даже, говорят, был уличен, в продаже себя Коленкуру, французскому посланнику при нашем дворе, открыв ему состояние нашей армии. Он сделался шпионом французов. Из уважения к Кутузову, Государь, слишком снисходительный, ограничился лишь увольнением его со службы.), без средств, глупый, сплетник, непостоянный, малодушный, способный на всякие преступления. Он иногда бывал в нервном волнении, которое принимали за деятельность. Прозоровский также ошибался в нем сначала и, наскучавшись ленью и небрежностью своего дежурного генерала Тучкова, он заменил его Хитрово; но вскоре оценил его по достоинству и удалил. Тогда Хитрово начал распространять про него самые оскорбительные клеветы и вести интриги, достойные осуждения. Князь Прозоровский усмотрел в этом вмешательство Кутузова и тогда же наметил сместить его (Хитрово написал в Петербург письмо, где говорилось очень дурно о кн. Прозоровском; письмо было адресовано начальнику канцелярии военного министра. Очевидно, Хитрово, не хотел, чтобы это письмо осталось в секрете. Прозоровский, получив копию с этого письма, был уверен, что диктовал его Кутузов; но он заблуждался. Я должен сказать правду, что Кутузов никогда не интриговал против него и не разделял низких помыслов своих приверженцев. Два года спустя, когда он принял командование армией, я ему говорил об этом факте, и он ответил мне с редким прямодушием: "да, старик был прав, в этом случае я был единственным виновником, терпя около себя моего чудного зятя Хитрово". --Это его собственные слова.). [666]

Кутузов, всегда окруженный гаремом, имел веселый дом, где все себя чувствовали очень свободно, и где его дочь, M-me Хитрово (также весьма свободная) очень любезно принимала гостей. Все генералы собирались у него, отделяясь от Прозоровского, который всегда был в дурном настроении, ворчлив и бранивший весь свет и общество, не представлявшие для него приятности. Зато в доме Кутузова не щадили его. И это неудовольствие, соединенное с убеждением, что Кутузов хочет его выжить, заставило Прозоровского ненавидеть Кутузова. Он открыто упрекал его в неудачном штурме Браилова. также как и в неудачах сражения под Мачином 1791 г. (Смотри записки мои о кампании 1791 года) и смерти кн. Репнина; наконец, отношения их так обострились, что стало очевидным, что один из них должен покинуть армию (После отступления армии в Сербешти, я приехал на 2 дня в Галиц и был свидетелем сцены, происшедшей за столом, у старого графа Браницкого, приехавшего навестить своего сына, который состоял при кн. Прозоровском волонтером. Во время обеда, где находился и Кутузов, по польскому обычаю, пили за здоровье многих. Прозоровский, будучи немного навеселе и разгоряченный шампанским, под влиянием своей злобы, накинулся на Кутузова и довел его до того, что Кутузов встал со своего стула и ушел к себе. С тех пор, он никогда уже не показывался у Прозоровского. Кутузову вообще везло на такие сценки. Смотри мои записки о кампании 1791 г., где описана история, которую он имел, зa столом у кн. Репнина, с генералом Пистором.).

Государь, получив письмо от Прозоровского, совершенно справедливо заметил: "Я знаю, что Кутузов умен, но мне кажется, что ему нет смысла ссориться с умирающим начальником". Действительно, если бы Кутузов не покинул армии, он бы заместил Прозоровского через 2 месяца, что, быть может, было бы счастьем и для нас. Он имел много недостатков, пороков, но он обладал тем, чего раньше всего требовал кардинал Мазарини от генерала, он был счастлив.

Во время бездействия войск в лагере, Прозоровский заставлял полки делать ученья в своем присутствии и маневрировать целые дивизии. Несмотря на то, что силы его с каждым днем [667] ослабевали, он ежедневно, верхом, присутствовал на маневрах, находил все дурным и всех бранил.

Мы знаем, что он расположил войска в Валахии таким образом, что все пункты, подверженные нападению турок, были достаточно защищены, и, действительно, все попытки турок успеха не имели.

22 апреля, турки перешли из Силистрии в Калараш, но были отброшены казаками и двумя ротами 7-го егерского полка, имевшими некоторые потери. 16 мая они снова хотели занять Калараш, но полковник Мельников выслал туда подполковника 27 егерского полка Ботвинкина, который, подойдя к д. Магурени, немного ниже Калараша, несмотря на численное превосходство турок, прогнал их обратно в Силистрию. В Ольтенице, перед Туртукаем, турки также потерпели неудачу во всех своих попытках основаться на левом берегу Дуная.

Чтобы еще более обеспечить Валахию, Проворовский расположил в с. Саджате в 7 вер. от Бузео, на отличной позиции, 6 батальонов пехоты и Стародубовских драгун, под начальством ген.-лейт. Олсуфьева.

Этому небольшому отряду поручено было следить за Браиловым и Силистрией; кроме того, на отряд возлагалось помогать: в 1-х, Каларашскому посту; во 2-х, аванпостам ген.-майора Жилинского, находившимся под Ульмано; в 3-х, отряду у Визирьского брода и, в 4-х, Бухарестскому корпусу, бывшему под моим начальством, если бы я признал эту помощь нужной (а я действительно в ней нуждался). Центральное положение этого отряда под Бузео было очень хорошо выбрано. Другой отряд был расположен близ Визирьского брода у Бузео, около моста с хорошим предмостным укреплением. Отряд состоял из трех эскадронов Житомирских драгун и Волынских улан, под командой князя Гика. Это был человек честный, мягкого характера, очень обязательный, храбрый, но как генерал --мало знающий военное дело. Он умер в Фокшанах, в конце кампании.

Отряд, стоявший близ Визирьского брода, прибыл из Ротишан, где был в составе резерва, наблюдавшего Черновицы и Буковину. Мы воевали тогда с Австрией, а им, конечно, все войска нужны были против Наполеона, а потому этот отряд был совершенно бесполезен в Ротишанах, и Прозоровский присоединил его к армии. Когда распространился слух (оказавшийся фальшивым) о сборе австрийских войск в Буковине, то Прозоровский вынужден был вновь отправить его в Ротишаны, а когда выяснилась ложность этого слуха, то отряд вернули к [668] Визирьскому броду. Таким образом, этот несчастный отряд прошел совершенно бесполезно значительное количество верст форсированными маршами, при изнурительной жаре, что погубило полк Волынских улан, составленный из рекрутов и дезертиров всех наций; часть их погибла в госпиталях, а другая дезертировала. Князь Прозоровский ненавидел этот полк, в который от него взяли двух его лакеев.

По первоначальному плану нашего главнокомандующего, мы должны начать наступательные действия взятием Браилова, затем перейти Дунай, приблизиться к Болгарии, взять Исакчу, Тульчу, Баба-Даг, Мачин, Гирсово, Кюстенджи, блокировать Измаил, заставив его голодом сдаться и окончить кампанию у Троянова вала, окопавшись у Кюстенджи, Коросона и Черноводах. Но, потерпев неудачу под Браиловым, Прозоровский решил оставить там наблюдательный корпус, а с остальными войсками перейти Дунай у Галаца, где мы переходили его с кн. Репниным в 1791 году; но в то время воды были низки, Кучефан пересыхала, и ничто не мешало нашему переходу, в 1809-м же году вода достигла изумительной высоты, все берега Дуная были затоплены, и Кучефан была не проходима.

После долгих колебаний о выборе места для моста, решили построить его в 7 верстах ниже Галаца, около устья Чумца, где Дунай хотя и шире, но течение его медленнее. Река Чумца, в 7 или 8 верстах вверх от своего устья, своими извилинами окружает болото, через которое необходимо надо было сделать фашинную гать и, только перейдя правую сторону, возвышаются горы, по которым проходят дороги в Исакчу, Баба-Даг, Тульчу, Мачин и в Болгарию, но вода оставалась высокою до конца июня, и переправа не состоялась.

Нетерпение Прозоровского было необычайно, он 10 раз в день посылал измерять Дунай и предавался отчаянию, когда получаемые известия не согласовались с его желаниями. Ему ничего не оставалось делать, как ждать, так как не мог же он заставить природу измениться по его желанию.

Чтобы рассеяться, он приказал Платову предпринять набег на вышедших из Браилова турок, что и удалось.

26 июня Платов, в овраге, граничащем с Серетом, устроил из казаков засаду и, как только турецкие фуражиры вышли из Браилова, казаки внезапно напали на них, порубили до 100 чел., а 150 взяли в плен, при чем угнали до 200 лошадей и до 400 штук скота. [669]

Наконец, в конце июня вода спала, болота просохли, и началась постройка мостов и гати из фашин. Мост был готов к 11 июля, но перейти по нем можно было только 25 числа, так как до этого времени берега реки были затоплены, а потому и непроходимы.

В это время кн. Прозоровский сделал новое распределение армий, которое он менял 5 или 6 раз в год, признавая это самым важным делом. Разработка этого вопроса производилась в течение 8 дней, совместно с его начальником канцелярии полковником Хоментовским, о ничтожности которого я уже говорил.

В инструкциях, данных мне словесно кн. Прозоровским, в дополнение к письменным, по поводу назначения меня начальником резервного корпуса, а также и тех, которые, до того, были даны генералу Эссену, решительно ничего не было забыто. Приказы его, хотя и растянутые, были точны и ясны и предусмотрительны. Он меня предупреждал о политическом положении Европы, о нашем разрыве с Англией, о войне Франции с Австрией и об участии, которое мы в ней принимали. Он советовал мне быть осторожным с иностранными консулами, но в то же время охранять их и быть внимательным к французским и австрийским курьерам, проезжающим занятые нами земли.

Из некоторых его выражений видно, что его очень стесняет вынужденное разрешение на проезд их и вообще присутствие в нашей армии этих консулов --привилегированных шпионов. Но Двор не дал ему указаний об этом, хотя он и просил их.

Начальник резервных войск в тылу армии должен был, после того как армия перейдет Дунай, командовать войсками от Черного моря до Сербии; наблюдать за 7-ью крепостями или усиленными пунктами, которые турки еще имели на левом берегу Дуная; защищать весь этот берег; охранять обе Валахии от нападений; снабжать провиантом, деньгами, оружием и даже помогать войсками сербам; следить за сохранением продовольственных запасов, одежды, парков, осадной артиллерии, транспортов и проч. и проч.; привести крепости, бывшие в нашем распоряжении, в готовое состояние; быть готовым против австрийцев, которые могли, через Трансильванию, напасть на наш тыл и фланг в Валахии и Молдавии; стараться узнать их силы, проникнуть в их замыслы, поддерживать с ними договоры; если возможно, не терять из виду правый берег Черного моря и иметь очень деятельную корреспонденцию с генер.-лейт. герцогом Ришелье, генерал-губернатором Новороссийского края, начальником войск в [670] Одессе и в Крыму и с адмиралом маркизом де-Траверсе, начальником Черноморского флота (С этого момента защита и судьба русских, в районе 2000 верст, была поручена трем французам.), и подавать им, в случае необходимости, помощь (Именно эти громадные требования и ужасная ответственность испугали Эссена 1-го, генерала с большими достоинствами, очень храброго, более сметливого, чем отважного в своих предприятиях. Я считаю себя отважнее его, приняв эту должность, так как я рисковал всем, и я чувствовал себя очень хорошо и был даже счастлив, я спас Валахию, и именно этой кампании я обязан возвращением мне милости и доверия Императора и поручениям, которые он мне давал с тех пор. Между тем, я еще не был произведен в генерал-аншефы, как мог бы того ожидать.).

Князь Прозоровский, получив какие-то известия из Константинополя, начал опасаться, чтобы английский флот, соединившись с турецким и имея на судах десант, не напал бы на наши берега, но эта боязнь была не основательна, так как кн. Прозоровский должен был понять, что англичане прекрасно знали, что они не могут долго оставаться нашими врагами и, связанные с нами торговлей и коммерческими интересами, вовсе не искали случая сделать нам зло; одни же турки ничто не могут нам сделать. Во всяком случае, мне, имеющему свою резиденцию в Бухаресте, не представлялось никакой возможности следить за берегами Черного моря.

Главнокомандующий преподал мне еще одну частную инструкцию, хорошо составленную, которую необходимо соблюдать на случай сражения с турками, как с войсками разных оружий, так и с одной кавалерией. Он рекомендовал генералам никогда не позволять им атаковывать себя, но непременно предупреждать их всегда и везде, лишь только известно, что турки собрались. Это было также и моей системой, которую я всегда и приводил в исполнение.

8 июля князь Прозоровский поехал осматривать лагерь у Визирьского брода и Саджата. Возвратясь в Рымник, он так заболел, что не было надежды на выздоровление. 14-го его перевезли в Галац, где находился и я, здесь он, при всех генералах и офицерах, находившихся в комнате, сказал мне: "вы видите, в каком я положении, быть может, я не проживу и ночи: вы самый старший после меня, возьмите на себя командование армией, я не могу быть более полезным моему Государю и родине; Господь не захотел, чтобы я окончил эту войну". Эти слова и его состояние (он походил на труп, вынутый из земли) [671] заставили прослезиться всех присутствующих и особенно меня, так уважавшего его и пользовавшегося его особым доверием. После этой сцены, его отнесли на кровать, и я подумал, что все кончено; но на другой день он ожил и был очень чувствителен.

Когда я, отказавшись от командования, просил его приказаний и не хотел подписывать приказов по армии, мое положение стало довольно затруднительным. С одной стороны, мне надо было ехать в Валахию, где мое присутствие признавалось необходимым, а с другой -- флигель-адъютант Государя, князь Василий Трубецкой, приехавший после штурма Браилова, просил меня не уезжать, так как ожидали смерти Прозоровская с минуты на минуту. Наконец, я решил уехать, и Трубецкой обещал прислать курьера как только главнокомандующий скончается.

19 июля я приехал в лагерь Охотникова, у Визирьского брода, к князю Гика и узнал, что Платов собирался произвести новый набег около Браилова, чтобы уничтожить хлеб, посеянный там турками, чего не мог сделать дежурный генерал Тучков. Довольно необдуманно я поехал догонять Платова, чтобы присутствовать на спектакле, который он собирался разыграть.

Набег этот ему удался так же, как и в первый раз. Устроив засаду, он завлек на нее турок, захватил в плен 4 офицеров и 150 всадников, да человек 200 легли на месте; сам же Платов потерял только 30 человек.

На другой день, 20 июля, он хотел повторить тот же маневр, но на этот раз неуспешно. Турки засели в наших прежних траншеях, которые они перекопали и привлекли, на себя казаков и встретили их таким сильным огнем, который, по своей силе, равнялся орудийному огню с крепости. Много было убито и ранено у нас, а в довершение всего, внезапно появившаяся конница турок всех нас окружила. Я находился среди этой драки, решительно не зная, что делать; был даже момент, когда я рисковал быть изрубленным или взятым в плен, но мне удалось спастись бегством на плохонькой казачьей лошади, которую мне дал Платов. Если бы я был взят в этой стычке, про меня могли бы сказать: "на кой черт замешался он в этом деле?" Платов отступил, а турки выразили свою радость, производя залпы из всех орудий и ружей. Залпы эти очень не понравились Платову;

Несколько дней спустя, после моего выезда из Галаца, приехал из Петербурга генерал-от-инфантерии князь Багратион, чтобы заместить Кутузова.

Князь Багратион, георгиевский кавалер, происходил из [672] старинной фамилии беев или князей-владетелей одной провинции на Кавказе, разделенной раньше на несколько маленьких княжеств. В 1809 году, князь Багратион имел 45 лет. Природа многое сделала для него, но искусство не прибавило ничего. Рожденный с превосходным военным взглядом, он обладал удивительной деятельностью и инстинктом военного дела. Храбрый, предприимчивый, отважный в бою, он приобрел привычку к войне, которую вел всю свою жизнь против персов, турок, Италии, Германии, Пруссии и Швеции. Немногие генералы могут соперничать с ним по количеству сражений, в которых он участвовал, и по тем интересным командованиям, которые ему поручались. В 1799 г., в Италии, он командовал авангардом Суворова, в Германии, в Пруссии, в 1805 и 1807 гг. он командовал авангардом Кутузова и Беннигсена и в 1808 г. корпусами в Швеции. Везде и всегда он отличался, и все полученные им ордена и чины были заслуженной наградой полезных и блестящих его действий, а не постыдным результатом личного расположения. Россия не имела лучшего начальника авангардов, лучшего начальника главных сил, но безусловный недостаток подготовительного образования заставлял опасаться, что он не будет также хорош во главе армии и, кажется, про него можно было сказать: "что блещет во втором ряду, помрачается в первом".

Багратион, не знавший никакого другого языка, кроме русского и на этом языке не мог написать ни реляции, ни записки, ни письма без ошибки, никогда не читал книг; он имел талант справляться с людьми, и его ум, прямой и ясный, всегда избирал себе хороших людей среди тех, которых ему советовали принять к себе. Он имел еще другой, очень драгоценный талант, он был обожаем всеми, кто служил под его начальством. Его храбрость --блестящая и в то же время хладнокровная, его манеры, солдатская речь, фамильярность с солдатами, прямое и открытое веселье возбуждало всеобщую любовь, и никто из начальников нашей армии не были так любимы, как он, и даже генералы, которых он опередил (их было много и я в числе их) служили всей душой и с удовольствием под его начальством, исключая Милорадовича, который никого не любил и не уважал кроме себя; в этом случае, он один придерживался этого мнения. Багратион, за сражение под Аустерлицем, был произведен не в очередь в генерал-лейтенанты и, конечно, повышение это вполне заслуженно. За шведскую войну он вместе с Барклаем-де-Толли, был произведен в генерал-от-инфантерии, и им обоим вполне извинительно это производство не в очередь, [673] никто бы ничего не сказал, если бы речь шла только об этих двух генералах, но выдвигали и других, не обладавших качествами достойными на такое повышение, которое скорее роняло, чем возвышало их.

Багратион родился в очень бедной семье и не получил никакого образования. 15 лет, едва умея читать и писать, он был принят унтер-офицером в один пехотный полк на Кавказе, где он пробыл 5 или 6 лет в том же звании, разделяя солдатскую жизнь; затем он перешел в регулярные войска.

Я его видел в Петербурге, в 1790 г., в казачьей форме, мало известным и не принятым ни в одном доме (1827 г. Когда Багратион приобрел известную славу в армии, он женился на маленькой племяннице кн. Потемкина, дочери графини Скавронской, затем графини Литта. Эта богатая и блестящая партия не подходила к нему. Багратион был только солдатом, имел такой же тон, манеры и был ужасно уродлив. Его жена была настолько бела, насколько он был черен; она была красива, как ангел, блистала умом, самая живая из красавиц Петербурга, она недолго удовлетворялась таким мужем и так предалась распутству, что Багратион принужден был разойтись с ней. После его смерти, она уехала в Париж, где чрезвычайная безнравственность ее, во всех отношениях, даже в либерализме, внушала отвращение даже в тех, которые пленялись ее умом и грацией. В Париже она жила открыто, тратила массу денег и кроме своих любовников, никому ничего не платила.).

19 лет спустя, он командовал армиями! Несомненно, великая ему честь, что он достиг этого без протекции (1827 г. Он был ранен в Бородинском сражении в 1812 году и умер несколько дней спустя, при общем сожалении. Будь он жив и продолжай командовать армиями, он скоро получил бы фельдмаршала, чего вполне заслуживал на поле битвы.).

Багратион не имел ни малейшего понятия, никакого представления об административной части армии и еще меньше о политике. Из-за этого пробела в образовании, он принужден был доверяться своим подчиненным, иные из которых иногда имели над ним большое превосходство, и можно судить, насколько это влияние могло быть опасным, когда известно, что такое секретари и писаря, особенно в России.

После смерти Прозоровского, Багратион совершенно доверился Безаку, несмотря на взгляд Императора, относившегося не благосклонно к этому публицисту и, говорят, несмотря даже на его приказ. Наш новый начальник не сумел указать ему его место, как его предшественник, которого хотя секретарь и обманывал в делах, где он был заинтересован, но он никогда не допускал влияния его на военные операции. При Багратионе же Безак [674] командовал армией, вел самолично переписку с министрами и посланниками иностранных дворов. Его начальник слепо подписывал все, что он ему предлагал, не изменяя ни одного слова. Безак сумел воспользоваться этой, достойной осуждения, снисходительностью и счастливыми для него обстоятельствами, благодаря, известному всем, своему характеру и алчности (Его обвиняли в наживе себе огромного состояния. Я думаю, что он воспользовался расположением молдаван и валахов к русским служащим, имеющим влияние, но чтобы он имел миллионы (как говорили), доказательств не было. Он ловок, хитер и мог скрыть на некоторое время свое состояние, чтобы прекратить неблагоприятные толки, в надежде умилостивить Государя и получить какое-нибудь место, на которое, по своей старости, надеяться ему было трудно. Он был не таким человеком, чтобы слишком долго мог играть комедию с сокрытием своего состояния. Он не мог без причины отказывать себе всю жизнь в развлечениях, которыми он любил пользоваться. Несомненно, он имел на своем месте доход, но менее, чем говорят.).

Безак был странный юморист, надоедливый, но надо отдать ему справедливость, я редко видел человека, голова которого была так хорошо приспособлена для дела; он чрезвычайно легко справлялся с работой; память у него была изумительная, он все знал, все читал и ничего не забывал; он колко и блестяще, прекрасно владел пером, как на русском, так и на французском языках и, конечно, также на своем родном немецком языке, но стиль его был слишком витиеват и поэтичен для военных реляций.

С Багратионом приехал генерал Булатов, бывший офицер главного штаба, 45 лет, знающий свое дело, интеллигентный, деятельный и очень храбрый. Он приехал из Швеции, где был пленником, попав в руки неприятеля после довольно живого дела, в котором шведы одолели его численным превосходством и он, потеряв весь свой отряд, получил 7 или 8 ран.

Князь Багратион привез с собою еще молодого графа Павла Строганова, племянника моей жены и моего давнишнего друга. Это был один из высших и богатых сановников России. Он начал свою карьеру не с военной службы, как было в обыкновении у русских, а был сначала адъютантом у министра внутренних дел, потом служил в министерстве иностранных дел, будучи другом Адама Чарторыйского, кн. Кочубея, адмирала Чичагова, Новосильцева и др. приверженцев, так называемой, английской партии в России; но как только система нашей дипломатии изменилась, и господа Будберг, Румянцев и др. получили значение в министерстве, Строганов тотчас же перешел в [675] армию с переименованием в генерал-майоры. Оказалось, что он не был чуждым ни войне, ни положению, которое занимал. Его храбрость была блестяща, так же, как его ум и образование.

Кроме того, с Багратионом приехал еще генерал-майор главного штаба Адеркас, к которому он питал неограниченное доверие.

Итак, Михельсон и Кутузов имели Гартинга и Толя, Багратион -- Адеркаса, гр. Каменский -- Фридерице, единственный кн. Прозоровский не был ни под чьим влиянием.

Мнения об Адеркасе так различны, что я ничего не могу сказать про него определенного. У него было много врагов, и говорили, что он очень безнравственный и неспособный. Действительно, он не выказал таланта, необходимого в кампании, в которой он участвовал с Багратионом, но я убедился в его деятельности, храбрости и знании своего дела; что же касается его характера, я не имел случая подозревать в нем безнравственности.

Князь Прозоровский очень хорошо принял Багратиона, но когда последний поехал на Дунай, осматривать мост и приготовления к переходу войск, то Прозоровский предался подозрениям, вообразил, что он слишком рано собирается распоряжаться войсками, удалил его из главной квартиры и отправил командовать войсками в Саджатский лагерь, который был укреплен и вверен генерал-лейтенанту Эссену 8-му.

Переход через Дунай.

Наконец, 25 июля, после 3-х месяцев ожидания и двухмесячных работ, мост через Дунай был окончен, так же, как и предмостное укрепление и фашинная гать, проложенная до Емулетца, и генерал Гартинг с 2 батальонами Староингерманландского полка, одним Алексопольскаго, 4-мя двенадцати фунтовыми пушками и 150 казаками --перешел Дунай.

В это же время, Якимов с частью флотилии добрался до Емулетца и спустил понтоны по течению, на восток, где и навел мост. Вызванные 3 эскадрона Переяславских драгун, двигаясь повзводно, пробили лошадьми широкую дорогу в тростниках, по которой ген. Гартинг прошел без труда на возвышенности до Вакарели, где и построил 2 редута.

Я не перестаю повторять, что в некоторых отношениях чрезвычайно удобно вести войну с турками, которые ничего не [676] подозревают, ничему не сопротивляются, никого не устрашают, и все изолированные начальники которых, враждуя между собой, даже при ожидании нападения врага, никогда не подают друг другу помощи.

Назир Браилова, коменданты: Мачина и Исакчи, Пегливан в Баба-Даге, Мустафа-Челибей в Измаиле, Емик-оглы в Силистрии -- не могли не знать наших планов, так как знали, что мы в продолжение долгого времени работали над мостами и строили дороги, но они и не думали помешать нашей переправе. Между тем, как заняв 4 редута, построенных на возвышенностях Вакарели, турки могли бы сильно нам навредить

27 июля перешел Дунай Засс с следующими войсками:

2 батальона Фанагорийского полка.

2 батальона Новгородского полка.

2 батальона Украинского полка.

2 батальона Охотского полка.

2 батальона Егерского полка.

10 орудий 12 фунтовых.

5 эскадронов Переяславских драгун.

5 эскадронов Ольвиопольских гусар.

3 полка казаков.

28 и 29 июля с Платовым переправились:

2 батальона Архангелогородского полка.

2 батальона 7-го Егерского полка.

12 орудий Донской артиллерии.

10 эскадронов Чугуевских улан.

5 эскадронов Стародубовских драгун.

и 9 полков казаков.

29 июля три наших корпуса соединились и расположились лагерем на возвышенностях Вакарели. В этот же день Засс, имея под своим начальством графа Сергея Камеиского (которому князь Прозоровский не хотел давать отдельного корпуса) двинулся к Исакче.

Командовавший авангардом, генерал Булатов, 1 августа подошел к Исакче и нашел ее брошенной. Гарнизон бежал, спасаясь морем и сушею, частью в Измаил, частью в Баба-Даг. 7 пушек, много оружия и провианта было оставлено в крепости.

Исакча имела в середине старую каменную цитадель, очень удобную для обороны, и была окружена хорошим ретраншементом. Город расположен на правом берегу Дуная, в прелестной [677] местности, амфитеатром возвышаясь над садами, лесами и виноградниками, окружавшими его. С высот старого города открывался очаровательный вид вдоль Дуная.

Булатов тотчас же послал занять монастырь, расположенный в 5-6 верстах от Исакчи, где были захвачены 1.200 болгар, не успевших бежать. Все они были отправлены в Бессарабию.

2 августа Булатов занял Тульчу, которая также была покинута, как Исакча. Там нашли 18 пушек и огромные запасы боевых и продовольственных припасов. Преследуя бежавших в Баба-Даг жителей, Булатов захватил 1.500 пленников, которых со всем их имуществом, также отправили в Бессарабию.

В этот же день Платов занял Баба-Даг, незадолго до того оставленный Пегливаном, а теперь покинутый немногими оставшимися там жителями. В Баба-Даге взято 10 пушек.

Баба-Даг расположен в 4-х верстах от Исакчи и в 10 от большого озера Разелин, соединяющегося с Черным морем тремя каналами. Большое и богатое озеро это очень выгодно в коммерческом отношении. В 1791 г. Кутузов овладел Баба-Дагом и разрушил его, но впоследствии турки восстановили крепость, которую теперь мы вновь разрушили.

После взятия этих трех крепостей, Прозоровский приказал Войнову, расположенному лагерем в Булраке, близ Табака, в Бессарабии, подойти к Измаилу и блокировать его. В то же время, капитан-лейтенанту Попандопуло со своей флотилией, подняться вверх по Дунаю, рукавом Сулина, и подойти к Тульче.

8 августа Войнов подошел к Измаилу, расположился там лагерем и, окружив город, совершенно отрезал его от всяких сообщений с Болгарией.

Между тем, еще 3 августа, Попандопуло соединился, перед Тульчей, с флотилией Якимова, подошедшей из Галаца.

По дороге к Тульче, Якимову удалось веять два турецких укрепления с 5-ю пушками, а затем он приблизился к острову Четаль, где Дунай разветвляется на 2 рукава, из которых один направляется к Тульче, а другой к Измаилу, образуя таким образом Килию и Сулину,

Флотилия Килии также приблизилась к Тульче и разместилась против р. Шута.

Конечно, если бы Пегливан оставался в Измаиле, мы не заняли бы так легко все эти крепости, в особенности Тульчу, [678] которая ему была очень нужна, но Мустафа-Челибей не обладал ни сильным войском, ни военными дарованиями.

ІІередвинув на правый берег Дуная генерала Маркова с:

2 батальонами Колыванского полка.

2 батальонами 13 Егерского полка.

1 батальонами Алексопольского полка.

5 эскадронами Северских драгун.

и 2 эскадронами Ольвиопольских гусар,

Князь Прозоровский разместил на р. Пруте

2 батальона Куринского полка

и 2 батальона Козловского полка, но затем, вскоре передвинул их к Измаилу, где они и соединились с Войновым.

Для охранения вагенбурга у Галаца, он оставил 1 батальон Витебского полка и Оренбургских казаков, под начальством ген.-майора Степанова.

8-го августа, подойдя к Измаилу, Войнов имел маленькую стычку с гарнизоном, выдвинувшим 1.000 пехотинцев и 500 всадников ему навстречу, но после довольно жаркого дела, продолжавшегося 2 часа и стоившего обеим сторонам изрядных потерь, турки были отброшены в крепость.

Войнов разместился в версте от того лагеря, который мы занимали в 1807 г.

Заняв Тульчу, Засс отправил Платову полк Дерптских драгун, батальон 14 Егерского полка и полк казаков, которых, тот у него просил, хотя и не особенно нуждался в них.

Затем, Засс, овладев островом Четаль и его ретраншементами, брошенными турками, велел их срыть и занял одним батальоном 14-го Егерского полка, под начальством полковника Книппера, 2 редута, прикрывающих большой мост, в 8 верстах от Измаила, на рукаве Дуная, называемом "Старый Дунай" по дороге в Тульчу (это был тот самый мост, который я хотел сжечь в 1807 г). В то же время, Попандопуло, оставив один сильный отряд своей флотилии у устья Сулины, а другой -- при слиянии рукавов Сулины и Св. Георгия, в 5 вер. ниже Тульчи, подошел к Измаилу на расстояние пушечного выстрела и 6 августа, отбил нападение вооруженных турецких лодок, вышедших из города, чтобы занять батарею на острове Четале.

Таким образом, Измаил был окружен и блокирован со всех сторон.

3 августа Платов выслал из Баба-Дага отряды казаков и кавалерии во все стороны по берегу Черного моря и по дороге на [679] Гирсово, чтобы ловить турецких беглецов; при чем, пойманных болгар он отправлял в Бессарабию.

Между тем, 20 турецких судов, из коих 2 были двухмачтовые, с войсками, назначенными для Тульчи, хотели силою войти в озеро Разелин, но, увидев на берегу наших казаков, они повернули и скрылись в открытом море.

5 августа генерал-майор Иловайский занял Кара-Арман, на берегу Черного моря, в 60 верстах от Баба-Дага, и его отряды под начальством полковников Луковкина и Желтоножкина, атаковали турок, высадившихся на берегу озера Разелина; при чем, гнали турок с такою энергией, что бежавшие бросили 2 пушки.

В предмостном укреплении, близ Галаца, был поставлен отряд генерала Колюбакина, в составе:

2-х батальонов Смоленского полка, 2-х батальонов Нейшлотского полка, 2-х батальонов Вятского полка, 16 орудий 12-ти фунтовых, 9 осадных орудий,

3-х эскадронов Ольвиопольских гусар и полка Уральских казаков.

Смерть князя Прозоровского.

Хотя Прозоровский был в состоянии страшной слабости и страдал сухоткой, предвещавшей близкий его конец, но его деятельность и изумительное усердие на пользу родины были все те же. Его душа боролась со смертью и форсировала натуру.

5-го августа он перешел Дунай и 6-го расположился в редутах, выстроенных Гартингом на возвышенностях Вакарели. 7-го он еще ездил верхом, но 8-го так ослаб, что его врачи были принуждены объявить ему, что отныне их искусство без сильно, я что он не проживет и 24 часов. Он сам потребовал этого приговора, выслушав его с величайшей твердостью; он просил докторов дать ему возбуждающих средств, чтобы оживить силы и продлить жизнь на несколько часов для окончания дел, которые он считает насущными для блага службы, и привести в порядок свои собственные. Он подписал несколько бумаг, дал приказания и инструкции своим секретарям с хладнокровием и точностью, достойными восхищения. Написал длинное письмо Государю, где почтительно описывал всю правду, продиктованную преданностью к нему и любовью к отечеству. [680]

Зная, что конец жизни его приближается, он исполнил с самой почтительной набожностью и публично свой религиозный долг и, приказав, затем, отнести себя на постель, стал ожидать смерти. 9-го августа, в 5 час. вечера он скончался тихо и без агонии.

Его сожалели. Таково было влияние этого честного, прямого, твердого характера уважаемого старца, оплакиваемого после смерти даже теми, которым приходилось много терпеть от дурного расположения его духа и его строгости к службе, доведенной до чрезмерности.

Тело его набальзамировано и отправлено в Россию для погребения, согласно его воли.

11-го августа, кн. Багратион, сосланный в Саджат, как я упоминал выше, приехал на правый берег Дуная, чтобы принять командование армией.

Взятие Мачина и Гирсова.

В тот же день Платов двинулся из Баба-Дага в Гирсово, а чтобы отрезать сообщение этого города с Мачином, он отправил отряд казаков до Троянова-Вала. Везде, где показывались казаки, турки отовсюду убегали. Кроме того, Платев отправил отряд в Черноводы, вдоль Дуная, придав ему несколько орудий Донской артиллерии, с целью остановить подкрепления, которые могли подойти из Силистрии в Гирсово и Мачин. 16-го августа он устроил сообщения с Марковым, подошедшим к Мачину, и построил батареи на Дунае, против Гирсова, а затем уже приблизился к стенам города.

В то же время, Эссен 3-й подошел к Обилешти, чтобы подкрепить меня в случае надобности (а я имел большую в этом надобность, как это будет видно ниже).

Олсуфьев остался в Саджате с двумя полками, но вскоре Выборгский полк был переведен в Ольтеницу, против Туртукая, а Олсуфьев вступил в командование войсками, назначенными наблюдать за Браиловым. Он заменил князя Василия Вяземского, который, в свою очередь, заменил князя Гику, заболевшего после довольно сильной ссоры с Прозоровским, заставившей его уехать в Торшаны, где он и умер.

14-го августа, генерал-майор Марков окружил Мачин, он имел под своим начальством генерал-майоров Гартинга, [681] Попандапуло, графа Павла Строганова и Денисьева и следующие войска:

2 батальона Колыванского полка, 2 батальона Украинского полка, 2 батальона Старо-Интерманландского полка, 2 батальона 18-го Егерского полка,

1 батальон Алексопольского полка,

5 эскадронов Северских драгун,

6 эскадронов Ольвиопольских гусар,

8 орудий конной артиллерии,

4 орудия 12-ти фунтовых,

6 орудий осадных,

2 мортиры и 200 казаков.

Он расположился лагерем в равнине, окружающей Мачин, придав своему лагерю форму окружности. Это было то самое место, которое, в 1791 г., мы занимали лагерем. При его приближении, турки сожгли предместье и заняли на Дунае три укрепления, из которых одно было взято нашими казаками и драгунами, со стороны реки. В Мачине находилась превосходная каменная цитадель и очень сильный ретраншемент.

15-го августа, майор 13-го Егерского полка Юз-баша, очень хороший офицер, овладел каменным укреплением и разрушенной мечетью, по Браиловской дороге, а генерал Гартинг тотчас же велел открыть траншеи и построить батареи перед крепостью. 16-го августа наш огонь подбил 3 неприятельских орудия, затронул бастион и взорвал маленький пороховой погреб. Браиловские турки пробовали было послать им помощь водою, но батарея, поставленная вдоль Дуная, на 3 версты ниже Мачина, помешала им исполнить это предприятие. 17-го августа, в городе замечено было большое движение, видимо гарнизон хотел спастись бегством, но драгуны и егеря, находившиеся в разрушенной мечети, заметили их движение, а так как генерал Попандопуло занял, благодаря подполковнику Колыванского полка Гамильтону, берег реки под самой крепостью, то гарнизон не мог пройти, и он был отрезан от воды, городские же колодцы не могли удовлетворить их потребностям. Вследствие этого, 18-го августа, Мачин принужден был сдаться, а гарнизон был признан военнопленным. Всего было взято 28 офицеров и 300 солдат. Кроме того, нам досталось 13 пушек, 500 ружей, 600 пар пистолетов, 80.000 снарядов и патронов и много провизии. [682]

Жиж-ага, комендант Мачина, зять назира Браилова, был чрезвычайно жадный разбойник, он получил от Михельсона довольно большую сумму, чтобы действовать против Пегливана и тем помочь нам взять Измаил; но он ничего не сделал, а деньги удержал. Боясь попасться в наши руки, он, ночью, спасся бегством в болота, лежащие вдоль Дуная, но уже после того как подписал капитуляцию. Этот негодяй был взят в 1811 году Кутузовым в Слободзее, и его следовало бы расстрелять, но из уважения к назиру Браилова (бывшему тогда визирем), его помиловали.

Взятие Мачина с такой малой потерей (200 раненых и убитых) было очень счастливым и полезным действием, благодаря чему Браилов был совершенно отрезан и лишен всякой надежды на помощь. Теперь, падение его, также как и Измаила, казалось верным, так как мы сделали то, что должны были сделать гораздо раньше.

Новый план кампании был превосходно разработан, и все операции были ведены энергично и умно.

Князь Багратион лично присутствовал при осаде Мачина, но из деликатности не принял командования от Маркова, который совсем не был достоин ни такой чести, ни подобной деликатности со стороны главнокомандующего. Гартинг и Попандопуло, сделали все приготовления для осады, а награжден был один Марков. Он получил Владимира 2-й ст., хотя во время осады он высказал также мало соображений, как и деятельности. Он ни разу не осматривал траншей и меньше всех принимал участия в деле. Особенно жаль Гартинга, который был предназначен Прозоровским стоять во главе этой экспедиции и, конечно он был не доволен, видя, кто заместил его.

В Мачине кн. Багратион обратился к болгарам с прокламацией, приглашая их остаться у своих очагов. Прокламация была очень благонамеренна, но надо было уметь поддержать ее строжайшей дисциплиной и прекращением грабежей, но Багратион не хотел или не умел этого сделать.

В этой кампании казаки, поддерживаемые Платовым, получили очень много наград и милостей, часто в ущерб регулярным войскам. Все казаки, благодаря грабежам, сильно богатели (Для линейных войск было несчастьем состоять под начальством Платова. Этот превосходный казачий генерал был совершенно не сведущ в командовании регулярными войсками. Он питал к ним глубокое презрение и дурно обращался с ними. Он не умел ни расположить лагерем их, ни отдать диспозиции. Он никогда не выходил в поход раньше полудня, так как спал до 11 часов. Эта привычка, оставшаяся после Потемкина, бодрствовать всю ночь в ожидании приказаний, вкоренилась в нем так, что он никогда не ложился раньше рассвета, а для того, чтобы разбудить его, казак должен целый час чесать ему голову. Можно представить себе, сколько терпели войска с ним, во 1-х, от его капризов и, во 2-х, от походов в самую сильную жару дня, но ничто не могло изменить его привычек и принципов.). [683]

Багратион, чувствуя себя смущенным, опередив по службе Платова (Платов был уже генерал-майором, когда кн. Багратион был только произведен в офицеры.), не сумел поставить себя по отношению к нему.

Вся Болгария была опустошена и разграблена казаками, и эта столь плодородная и богатая страна, которая могла прокормить армию в продолжение зимы, была истощена и превращена в пустыню.

Платов и командиры казачьих полков сожгли все деревни и забрали оттуда более 50.000 голов скота. Независимо того, что позорно было разорять так страну, где должны были жить войска, надо прибавить еще, что ради грабежа наши легкие войска уменьшались почти на половину. Каждый начальник посылал от своего полка целые отряды на Дон с награбленным добром, и налицо, в полках не оставалось и 200 человек. Полковники Мельников, Ефремов, майор Балабин, генерал Кутейников приобрели себе огромные состояния, а последний, дабы пожуировать, сказался больным и уехал на Дон.

Так как награбленная в Болгарии громадная добыча должна была пройти по мосту через Дунай, близ Галаца, а затем по мосту, выстроенному в Гирсове, то, чтобы в корню остановить такое злоупотребление, достаточно было поставить на мостах стражу с верным офицером, но Багратион сделал большую ошибку, не предприняв никаких мер.

Такое обращение с болгарами тем более было возмутительно, что поступки эти производились теми, которые покровительствовали им и пришли спасать их от так называемых тиранов (которые, однако, никогда их не грабили с такой жестокостью); по неволе болгары спасались к туркам, принося к ним то немногое, что у них еще оставалось. Страна стала безлюдной, лишенной каких бы то ни было ресурсов, и массы несчастных, спрятавшихся в лесах, из злобы, душили там наших отсталых фуражиров и заблудившихся одиночных солдат.

После взятия Мачина, Марков должен был перейти к Гирсову, но Платов, более сообразительный и более ловкий, [684] предупредил его, хотя в полученном им приказании ему указывалось дойти лишь до Троянова Вала и прикрывать осаждающие войска с этой стороны.

Появившись 16 августа перед Гирсовым, 17-го он окружил крепость, выстроил три батареи из Донских орудий, а 18-го открыл по крепости сильную канонаду, 19-го он построил новую батарею и потребовал сдачи города. Турки соглашались сдать крепость, но требовали свободного выхода гарнизона. Платов не мог согласиться на это без разрешения главнокомандующего, который однако отказал в этом.

Гирсово расположено на правом берегу Дуная, в 50 верстах выше Мачина. Две громадные скалы возвышаются на маленькой площадке, где расположен город, почти на одном уровне с Дунаем. Город окружен ретраншементом, прикрывающим оба утеса, на одном из которых построен большой каменный дворец, в готическом стиле, а на другом, менее возвышенном, была каменная башня. Позади скал тянется возвышенность, на которой видны остатки укреплений, построенных фельдмаршалом Румянцевым в 1773 году.

Багратион выехал из Мачина 23 августа, вместе с Марковым, которому он тогда протежировал (и я не понимаю почему, так как он его прекрасно знал) и приехал в Гирсово уже после падения ее, так как Платов взял ее 22 августа (За взятие Гирсова Платов получил Владимирскую ленту, а Марков, возмущенный тем, что был предупрежден им, изливал свою злобу в проклятиях, мало однако смущавших Платова.).

Гарнизон Гирсова сдался военнопленными и состоял: из командира, 15 офицеров, 330 солдат и 800 жителей. В крепости было взято: 3 мортиры и 27 пушек.

В Мачине мы оставили два батальона, а Якимов получил приказания действовать своей флотилией против Браилова и стараться мешать всем предприятиям Браиловского гарнизона в Мачине.

Взятие Гирсова для нас было очень важно. Теперь мы могли, заняв на Черном море Кюстенджи и укрепив на Дунае Черноводы, расположиться в самом центре Троянова Вала -- в Корасане, имея совершенно обеспеченным левый фланг армии, и там спокойно ожидать сдачи Браилова и Измаила. Таков был план кн. Прозоровского, который не хотел, в этой кампании, идти дальше. [685]

Взятие Гирсова было также очень, выгодно для постройки моста, по которому значительно сократилась дорога по доставке продовольствия из Бузео и других местностей Валахии. Такой мост и был вскоре выстроен в 7 верстах ниже Гирсова, около устья Яломицы, по приказанию Багратиона, Диваном Валахии.

Между тем, сераскир Дуная, Хозреф-Мехмет-паша, подошел к с. Россеват, расположенному в 5 верст, от Троянова Вала и в 60 от Гирсова, но, имея слишком слабые силы, чтобы предпринять что-нибудь серьезное, он остановился здесь и выслал небольшие отряды нам навстречу. Один из этих отрядов наткнулся на казаков Сысоева и был разбит с потерею 50 чел., другой отряд был обращен в бегство есаулом Грековым и, наконец, 20 августа, казачий генерал Денисьев разбил третий отряд на самом Трояновом Вале. Все эти счастливые стычки остановили Хозрефа, который не знал ни наших сил, ни положения нашей армии.

Генерал Засс и гр. Каменский остались около Тульчи; о действиях их я сообщу дальше.

22 августа из Бухареста прибыл Милорадович во главе 10 батальонов и 15 эскадронов, что впрочем не составляло и 4.000 человек (Большая половина его войск была в госпиталях. Малая заботливость, которую он выказывал о солдатах, плохое продовольствие, получаемое ими от вероломных членов Дивана Валахии, которым он протежировал за счет своих подчиненных, имели гибельное влияние на здоровье солдат. В корпусах, которыми я командовал, вне фронта никогда не было более восьмой части.). Он тотчас же получил приказание догнать Багратиона, а по соединении с ним, главнокомандующий разделил все силы на 3 корпуса:

1-м корпус: ген.-лейт. Милорадович.

2 батальона Сибирского Гренадерского полка.

2 батальона Малороссийского Гренадер. полка.

2 батальона Апшеронского полка.

2 батальона Одесского полка.

2 батальона 6-го Егерского полка.

10 эскадронов Белорусских гусар.

5 эскадронов Кинбургских драгун.

2 казачьих полка.

12 орудий конной артиллерии.

10 орудий 12 фунтовых.

3 орудия осадной артиллерии. [686]

2-й корпус: ген.-лейт. Платов.

2 батальона Архангелогородского полка.

2 батальона Воронежского полка.

2 батальона Новгородского полка.

2 батальона Украинского полка.

2 батальона Орловского полка.

2 батальона 7-го Егерского полка.

2 батальона 14-го Егерского полка.

5 эскадронов Стародубовских драгун.

5 эскадронов Дерптских драгун.

9 эскадронов Чугуевских улан.

9 казачьих полков.

12 орудий 12 фунтовых.

12 орудий Донских.

20 понтонов.

3-й корпус: ген.-лейт. Марков.

2 батальона Фанагорийского гренадерского полка.

2 батальона Колыванского полка.

2 батальона Старо-Ингерманландского полка.

2 батальона 13-го Егерского полка.

5 эскадронов Северских драгун.

5 эскадронов Ольвиопольских гусар.

1 Казачий полк.

10 орудий 12 фунтовых.

3 орудия конной артиллерии.

Все три корпуса вместе составляли 31 батальон, 44 эскадрона, 12 казачьих полков, 3 осадных орудия, 32 пушки 12 фунтовых, 26 конно-артиллерийских, 62 полковых; всего 123 орудия и 20 или 22.000 нижних чинов.

В Гирсове оставили большую часть обоза, больных, слабых и проч., из которых и составили гарнизон, придав ему 6 орудий и отряд из флотилии Якимова, под начальством лучшего офицера флота лейтенанта Центиловича.

Опасаясь, чтобы Хозреф не окопался и не укрепил сильно с. Россеват, Багратион хотел тотчас же идти его атаковать, не ожидая даже прибытия Мнлорадовича, что он мог бы с успехом исполнить, но, не зная сил противника и признавая необходимым заранее занять удобную базу и обеспечить фланги, что было очень умно и предусмотрительно, он, еще до движения к Троянову Валу, приказал: Маркову двинуться на Кюстенджи, Платову расположиться в Корасане, а Милорадовичу осторожно двигаться к Черноводам. [687]

Два последние корпуса, разделенные между собой интервалом в 18-25 верст, в случае нападения турок на один из них, могли бы соединиться через 7 или 8 часов. Между тем, Милорадович, имевший корпус слабее по численности, был более подвергаем опасности, так как находился всего в 10 верстах от Хозрефа, который мог бы одним переходом, в ночь, обрушиться на него и захватить весь корпус. Но... турки были хорошие люди!

Троянов Вал, не точно названный именем этого великого человека, был построен Юстинианом во времена разрушения Римской Империи, когда императоры уже не были в состоянии защищать весь Дунай; он до сих пор сохранил свою замечательную форму, как и настоящие Трояновы валы в Бессарабии.

Местность для расположения полной армии была избрана очень удачно; она представляла узкую полосу земли между морем и Дунаем. От Черноводов до Корасана не более 24 верст и верст 20 от Корасана до Кюстенджи. Все окрестности окружены непроходимыми болотами, и особенно плохая дорога была между Черноводами и Корасаном.

От Баба-Дага до вала и на несколько верст дальше местность совершенно открыта, точно в Бессарабии, где армия в 100.000 может свободно расположиться и маневрировать во всех направлениях. Этот клок земли очень выгоден для русских, так как за Трояновым Валом, к Силистрии и Базарджику, местность становится гористой, покрытой лесами, ущельями и очень трудно проходима.

Взятие Кюстенджи.

Багратион рассчитывал взять Кюстенджи очень легко, но, узнав, что турки хотят защищаться, и потому сразу овладеть крепостью будет затруднительно, приказал Платову подойти туда и соединиться с Марковым.

Я полагаю, что расчет этот был совсем неправильный; он слишком усиливал свой левый фланг и ослаблял правый, перед которым уже были обнаружены турки.

29 августа он разрешил Милорадовичу приблизиться к Черноводам, что я считал весьма предусмотрительным.

25 августа, казачий генерал Денисьев, встретившись с партией турок около Кюстенджи, разбил их и нанес большие потери. 28-го турки снова собрались около крепости, в числе до 1.000 всадников, но и они были отброшены казаками с потерею до 100 человек. [688]

29 августа Багратион приказал Платову выступить ночью с таким расчетом, чтобы 30-го быть уже перед Кюстенджи. Приказание это было выполнено очень точно, несмотря на большой переход и на усталость войск.

Князь Трубецкой с авангардом из 8 батальонов егерей, 9 эскадронов Чугуевских улан, в Донских орудий и 400 казаков, с рассветом подошел к крепости и, увидав, что местность не удобна для действий кавалерии, поставил ее в резерв, а сам с одними егерями, под командою Лаптева и Книппера, двинулся к крепости.

Кюстенджи построена на скале, вдающейся в море и образующей как бы остров, соединенный с землей узкой полосой в 150 сажен. Крепость окружена хорошим ретраншементом с широким рвом. В крепости находилось более 2.000 отчаянных разбойников из Болгарии.

Храбрый Трубецкой, подчас чересчур пылкий до безрассудства, быть может движимый надеждой самому легко овладеть крепостью, слишком неосторожно двинулся со своими стрелками со стороны кладбища, где турки устроили засаду, и, подойдя к ретраншементам, поставил очень близко к валу Донские орудия. Между тем, турки незаметно усилились на кладбище, бывшем перед ретраншементом, и когда Трубецкой открыл огонь, турки внезапно напали на егерей и выбили у нас из строя до 200 чел.

Со стороны Трубецкого было большой неосторожностью подойти так близко к крепости с таким незначительным числом егерей, а тем более в местности никем неисследованной ранее и, как оказалось, отрезанной.

Но Трубецкого из этой ловушки выручил Платов; он быстро выслал еще 8 батальона, которые и заставили турок обратно войти в укрепление. Вслед затем, Платов потребовал сдачи города, но турки не приняли даже парламентера. Тогда Платов приказал всей своей артиллерии, очень близко выставленной и абсолютно без всякого прикрытия, открыть очень сильный огонь. Во время перестрелки, мы потеряли артиллерийского генерала Резвого, начальника всей артиллерии армии, раненого выстрелом из ружья в плечо.

Вечером, для прикрытия орудий, построили батареи и снова потребовали сдачи города. Турки, безусловно, отказались сдаться военнопленными, но соглашались сдать город с условием предоставления гарнизону права выйти с оружием и всем имуществом.

Багратион рассчитал, что, имея 20.000 войск, чего было весьма [689] немного для предстоящих операций, и потерять из них 1.000 человек при счастливом штурме и до 3.000 при неудаче, да еще потерять столь дорогое время перед таким ничтожным укреплением, обладание которым было для нас, однако же, необходимым и, наконец, имея в виду, что гарнизон может получить морем подкрепление и притом столь значительное, что крепость может быть и не взята, принял предложение турок и был совершенно прав.

30 августа Измаил-паша с 2.000 разбойников вышли из крепости на честное слово, что не подымут против нас оружие в течение года. Бесполезное обещание для турок, так как оно не могло быть сдержано ими. Долг людей и данное ими слово не могут быть священными для начальников, которые заставляют служить своих подчиненных под угрозою смерти; конечно, последние предпочитают рисковать отдаленной и не намеренной опасностью, чем неминуемой погибелью. Измаил-паша хотя и дал слово, но месяц спустя он снова воевал против русских. Когда, в 1810 году, он был взят в Базарджике, то в оправдание свое он сказал, что ему отрубили бы голову, если бы он не стал служить, а теперь он отдает ее в наши руки. Резоны его нашли вполне удовлетворительными.

Взятие Кюстенджи первоначально было возложено на Маркова, но Платов, взяв крепость в 15 дней, также легко перебил у него эту победу, как и в Гирсове. Это можно назвать хорошей шуткой, сыгранной казаками.

В Кюстенджи оставили Орловский полк с их командиром генералом Цалицыным, которого решительно нельзя было послать против неприятеля. Ему-то и поручили разрушить крепость и город.

Мы имели так много войск, а страна (благодаря казакам) была так разрушена и разграблена, что мы были не в состоянии во всех завоеванных городах оставить сильные гарнизоны, а потому, по неволе, приходилось разрушать и истреблять города, хотя это и отзывалось варварством. Кроме того, мы этим причиняли и себе зло, так как эти разрушения лишали войска зимних квартир.

Взятием Кюстенджи заканчивается план кампании, выработанный кн. Прозоровским, но Багратион не был человеком, который мог бы этим удовлетвориться; его энергия и активная деятельность отразились и на мне, иначе я бы очень скучал в Валахии.

Еще 13 августа Марков был послан в Корасан, а ген. Денисьев со своим авангардом казаков занял Троянов Вал. [690]

Между тем, Милородович, приехав в Черноводы, возымел желание немедленно атаковать, со своими 4.000 чел., Хозрефа-пашу. Желание это было в высшей степени неосторожным, но он никогда ни в чем не сомневался, в особенности после того, как ему один раз посчастливилось разбить сераскира, который был гораздо слабее, чем его считали.

Багратион не только запретил ему предпринять такое рискованное движение, но и вообще предпринимать что-либо без его разрешения. Милорадович вообразил, что он хочет отнять от него славу и самому воспользоваться победой над Хозрефом, но такое подозрение было лишено всякого основания, так как он был слаб. Багратион, конечно, понимал это, но Милорадович подозревал его в других намерениях и, с этого времени, их давний раздор, скрываемый одними лишь внешними формами, проявился наружу и в такой степени, что они уже не могли оставаться вместе.

31 августа Багратион принужден был остановиться в Корасане, так как обозы и провиантные транспорты не могли поспеть за войсками, совершавшими весьма быстрые переходы.

Милорадович остался в Черноводах и так скрытно разместил свои войска, что турки даже и не заметили их. Они также не заметили, как Павел Иловайский устроил, 30 августа, из двух казачьих полков, засаду, а затем, выдвинув цепь казаков, приказал им отступать. Турки, ничего не подозревая, в числе до тысячи всадников, бросились за ними и наткнулись на засаду. Иловайский бросился на турок и атаковал их с обоих флангов.

Турки были опрокинуты и потеряли до 150 чел. убитыми, 2 офицера и 40 всадников были взяты в плен, а в числе их племянник Хозрефа и его байрактар или подпрапорщик, казаки же потеряли 13 человек. Это был обыкновенный маневр казаков с турками, всегда удающийся им.

Сражение под Рассеватом.

Когда, 31 августа, Багратион прибыл в Корасан, он тотчас же приказал графу Строганову перейти Троянов Вал с казаками и произвести рекогносцировку расположения турок. Тот их нашел окопавшимися в Рассевате, но гораздо слабее числом, чем предполагали. Тогда Багратион, рассудив, что для разбития их достаточно будет корпусов Платова и Милорадовича, отправил Маркова из Корасана к Черному морю, по направлению на Мангал. [691]

13 сентября кн. Багратион сам произвел рекогносцировку и составил диспозицию, по которой оба корпуса, посланные разными дорогами, должны были исполнить: один -- атаковать Рассеват, а другой отрезать дорогу на Силистрию, при отступлении турок.

Турки не проявляли ни малейшего намерения. По моему мнению, если они ничего не предполагали предпринимать, то они должны были оставаться в Рассевате; но если бы они сами перешли в наступление против Милорадовича и отбросили бы его (что в сущности было трудно, но возможно), они принудили бы Багратиона отступить, по крайней мере, на время и помешали бы его операциям. Теперь же, когда они увидали его, идущего на нить с большими силами, они должны были отступить, но они ничего не сделали и были разбиты, что было неизбежно, так как с такими врагами можно было сделать все, что угодно.

Рассовать --это большая деревня, расположенная в 5 верстах от Троянова Вала, на склоне двух гор, разделенных оврагом. Возвышенности эти господствуют над деревней и рекой, вдоль которой, на протяжении 2 верст, тянется узкая дорога в Силистрию. Далее, дорога эта проходит мимо озера и пересекает сильно болотистый ручей, через который был перекинут очень плохой мост.

На горе и в долине турки возвели ретраншементы, которые не имели между собой связи и были открыты с флангов.

Позиция турок была очень неудачна, она не имела ни обстрела, ни удобного пути отступления.

Турки имели 7.000 вооруженных солдат и жителей и 14 орудий. Сераскир-Хозреф имел под своим начальством: Емика-Оглы -- коменданта и собственника Силистрии, султана Сенма-герои и Яура-Гасана, знаменитого разбойника. Все начальники войск, (исключая Емика-Оглы и Яура-Гасана, связанных интересами разбойничества) не были связаны ни субординацией, ни общими взглядами. Каждый считал себя равным другому; тот, кто имел больше войск, полагал, и не без основания, что он сильнейший; всякий дрался и располагался лагерем отдельно, а бежали одинаково все. Вот что такое турецкая армия!

Согласно распоряжения кн. Багратиона, два корпуса, составлявших его армию под Рассеватом, имели под ружьем не более 12.000 человек. Войска эти выступили в полдень 3 сентября из Черноводов, чтобы атаковать турок. Корпус Милорадовича двинулся прямо на Троянов Вал, прошел дефиле, разделяющее его от Черноводов, и остановился на биваке вправо от Дуная, а казаки на валу. [692]

Платов пошел влево и, повернув в 6 верстах от озера, близ Дуная, также остановился биваком, позади вала, войдя в связь с Милорадовичем. Весь этот маневр был произведен в величайшем порядке и с осторожностью; ночью огней не зажигали, и турки ничего не подозревали.

Можно ли себе представить, чтобы начальник 7.000 войск, опасавшийся быть атакованным в такой скверной позиции, армией гораздо сильнее его, которую считали почти вдвое, чем было на самом деле, не выслал бы патрулей и разъездов, вообще не позаботился бы узнать о своем противнике и позволил бы себя окружить. Если бы Хозрев имел на Трояновом Валу хоть только 2 пикета, выставленных в 6 --7 верстах от его лагеря, то он мог быть своевременно уведомлен о движении и силах Багратиона, так как с валов видна была местность на протяжении 50 верст. Воистину можно сказать, что военачальник, ведущий войну против турок, часто может приобрести славу и честь дешевым способом.

4-го сентября, в 3 часа утра, оба корпуса двинулись на турок, имея впереди массы казаков. Граф Павел Строганов командовал колоннами в корпусе Платова, а Павел Иловайский --у Милорадовича. Платов разделил свои войска на три колонны под начальством: Бахметьева, кн. Трубецкого и Репнинского; на правом фланге двигалась колонна кавалерии, под командою гр. Павла Палена, а на левом --другая колонна кавалерии, под начальством Лисаневича. Денисьев и Иловайский 5-й с пятью полками казаков составляли шестую колонну, двигавшуюся левее левофланговой кавалерийской колонны и имевшей целью ударить туркам во фланг и отрезать их от Силистрии.

Корпус состоял из двух линий; гр. Цукато командовал одной, а полковник Уманец другой.

Оба корпуса преодолели много трудностей, чтобы перейти овраги, раньше, чем достигнуть Рассеватских возвышенностей.

Лишь только казаки приблизились, как турецкая конница вышла из лагеря и атаковала их. Платов, следовавший вместе со своими казаками, построил боевой порядок, правее турок. Гр. Цукато, пройдя с первой линией Милорадовича возвышенности, соединился своим правым флангом с Платовым. Вместе с тем, он выслал, на поддержку спешенных казаков, стрелков 6 Егерского полка, которые и заставили турок оставить возвышенности и отступить в деревню. Вторая линия Милорадовича вышла в 1,5 верстах от Рассевата в глубокий овраг, тянувшийся до Дуная, в котором, близь реки, была скрыта турецкая конница.

Милорадович выдвинул против нее Сибирских гренадер и Белорусских гусар, приказав им ограждать наш тыл. Укрепив свой правый фланг, он остальные войска повел на деревню Рассеват, занял возвышенности и, не переставая подвигаться, открыл живой и хорошо направленный артиллерийский огонь, на который турки сначала отвечали очень слабо, а когда наша артиллерия подбила у них одну пушку, то они вскоре и совсем замолчали.

В то же самое время подошел со своим корпусом Платов и открыл сильную канонаду. Реднинский с Новгородским полком направился влево, на возвышенность, лежащую между двумя оврагами, чтобы дождаться ген. Денисьева, удалившегося еще более влево со своими казаками, а ген. Бахметьев со своим каре подошел к корпусу Милорадовича. Наша артиллерия, выбив своим огнем турок, заняла их позицию и начала обстреливать деревню. Турки бежали со всех сторон по дороге в Силистрию, бросив свои ретраншементы и орудия. Если бы ген. Денисьев отошел еще левее, и Платов, отрядив два каре для поддержки его, послал бы их занять дефиле, находящееся позади турецкого лагеря, то ни один бы турок не спасся, а если бы Емин-Оглы, который участвовал деле, был бы взят, то Силистрия осталась бы без защитников.

Конечно, будущее было неизвестно, но одного обзора поля сражения, до начала дела, было бы достаточно, чтобы заметить преимущество левого фланга турок, куда и надо было направить главную часть корпуса Платова, не обращая внимания на правый их фланг, где был Милорадович, Еще лучше было бы расположиться в 2 верстах от деревни Рассеват. Эта ошибка имела влияние на результат сражения.

Как только наша кавалерия и казаки увидели бегство турок, они бросились вдогонку за ними. Гр. Строганов присоединился к нашей колонне в центре, Денисьев с левого фланга, а Иловайский с правого. Турецкая конница уходила по Силистрийской дороге, которая, к сожалению, не была отрезана, что могло бы быть сделано. Пешие турки отступали вдоль Дуная.

Между тем, князь Трубецкой вошел в ретраншемент с 7-м Егерским полком и занял его, а ген. Бахметьев выслал Архангелогородский полк выгнать турок, спрятавшихся в тростниках вдоль Дуная, и взять лодки, на которых они могли бы спастись.

В это время, гр. Цукато с 6-м Егерским полком вошел в Рассеват, а кавалерия Милорадовича была послана вдогонку [694] беглецам. Пехота же его прошла не оставливливаясь деревню и вышла на гору, возвышающуюся над болотами и ручьем, откуда было видно, как турецкая конница спешно переходила по мосту, перекинутому через этот ручей.

Пехота турок была менее счастлива, она спряталась в болотах, но гр. Цукато послал туда майора Ставрокова с батальоном 6-го Егерского полка, чтобы выбить их оттуда. В результате множество турок было побито и 150 взято в плен.

Платов со своими казаками, а за ними регулярная кавалерия неотступно преследовали бегущих турок, приводя их в полный беспорядок и наводя на них панику. Преследование турок породило какой-то спорт, где каждый, имевший лучшую лошадь, гнался в одиночку и рубил своего врага. Такая охота длилась до вечера, на протяжении 20 верст, когда лошади не в состоянии были двигаться дальше. В конце дня произошел довольно курьезный эпизод. Со склона довольно крутого холма было видно, как турки слезли с измученных лошадей и тащили их под уздцы, уходя от наших казаков, которые, в свою очередь, сделали то же и преследовали их таким же образом.

Наконец вся кавалерия, не будучи в состоянии больше двигаться ни вперед, ни назад, остановилась на биваке в 20 верстах от Рассевата. Бой окончился, и пехота Платова остановилась около деревни, а егеря около оврага, позади пехоты Милорадовича.

Преследуя турок, Платов заметил 10 лодок, наполненных беглецами, которые сбились в кучу и силились плыть против течения Дуная. Поставив на берегу 6 Донских орудий, под командою храброго полковника Карпова, он своими выстрелами потопил 4 лодки; тогда турки побросали остальные 6 лодок, а сами кинулись вплавь на левый берег Дуная. Видя это, казаки Атаманского и 11-го Иловайского полков смело бросились вплавь на тот берег, где и перебили тех несчастных турок, которые хотели спастись от них. Затем, они таким же образом благополучно вернулись обратно, захватив в шести турецких лодках 3 пушки.

Сражение это, начавшееся в 6 час. утра, уже было окончено в 9 час, но преследование продолжалось до 5 час вечера. Турки потеряли 30 знамен, в том числе знамя сераскира и все свои пушки. В плен было взято 48 офицеров и 1.000 солдат, из которых 400 умерло в тот же вечер от ран. В общем, турки имели около 2.500 или 3.000 человек убитыми.

Наша потеря заключалась: убитыми 7 казачьих офицеров, в числе их подполковник Ефремов, и 50 казаков. Ранено 20 [695] офицеров и 150 казаков. Пехота не имела никаких потерь и не дала более 100 оружейных залпов.

Князь Багратион имел тем больше основание торопиться атаковать турок в Рассевате, что в случае подхода подкреплений из Рущука, в числе 10-12 тысяч, которых Хозреф так любезно поджидал на невыгодной позиции, положение наше значительно бы осложнилось. Но и прибытие Рущукского сераскира, если бы только он расположился бы в Рассевате, не спасло бы турок, и все-таки они были бы разбиты; но нам было бы труднее, и мы понесли бы больше потерь. Другое дело, если бы он избрал себе хорошую позицию близ Силистрии, в лесах, тогда нам было бы очень затруднительно выбить их оттуда.

Как только сераскир узнал о поражении Рассеватских турок, он повернул обратно и отступил.

Сражение под Рассеватом, которое Милорадович сам назвал в насмешку охотой с борзыми, сделало честь энергии и решимости Багратиона; но что касается славы наших войск, то она не увеличилась. Не трудно было 12.000 русским с 75 орудиями выбить 7.000 турок, расположенных на такой позиции и имевших лишь 14 пушек. На самом деле, это была простая стычка, но наделавшая столько шуму в Петербурге, что было даровано столько же наград и даже более значительных, чем за кампанию 1807 и 1808 г.г. против Наполеона.

Кн. Багратион получил ленту св. Андрея, генерал-лейтенант Платов и Милорадович были произведены в генерал-аншефы, что было еще более удивительно, нежели лента, пожалованная Багратиону. Платов, будучи старше Милорадовича, был мало польщен своим возвышением, он хорошо понимал, что эта милость должна больше радовать самого Багратиона, который возвел его в этот чин. Несмотря на то, что он был генерал-лейтенантом моложе меня и многих других генералов, прослуживших с большей пользой, чем он, никто не был шокирован, увидав Платова генеральным гетманом всех казаков имея всего 60 лет от роду. Он был уже генерал-майором, когда мы были только полковниками, и потерял свое старшинство при Павле I, который держал его в продолжение трех лет в строгом тюремном заключении или в суровой ссылке. Никто, говорю я, не был шокирован, узнав, что он снова занял свой пост и получил титул, требуемый его местом. Благодаря его службе, совершенно изолированной от регулярной, он редко имел сношения с нами, что и было причиной его неспособности, хорошо всем известной, командовать корпусами или армиями, составленными из [696] регулярных войск, но, тем не менее, обстоятельства эти не возбуждали ни боязни, ни зависти со стороны его сослуживцев.

Не так было с Милорадовичем; его возвышение возбудило негодование всей армии и имело основание, так как его поведение в Валахии заслуживало большего порицания и примерного наказания. Он был, по старшинству командования под Рассеватом, третьим и решительно ничего не делал. Затем, это дело, которое, в сущности, было лишь счастливой стычкой, не могло предоставлять генералу случая выказать свои таланты, за которые могла быть пожалована такая награда. Милорадович -- очень храбрый и, быть может, хороший начальник бригады, далеко не имел тех способностей, требующихся от лиц, занимающих подобные высокие положения, которое занимал он. Войска судили его по этому случаю строго и справедливо. Дружба с графом Аракчеевым, к сожалению слишком могущественная тогда, возвела его на такой пост, и я должен добавить, что и Багратион способствовал этому. Он никогда не любил и не уважал его, но Милорадович был старше его в чинах генерал-майора и лейтенанта и не смотря на огромную разницу, разделяющую их достоинства, они были товарищи по славе и милостям за поход в Италию с Суворовым и потому одинаково награждались. Но Багратион желал проявить свое благородство и великодушие к сопернику, которого он так перегнал в делах и взглядах, и имел низость рекомендовать его более уверенно, чем следовало; в его представлении слишком явно сквозило желание сделать угодное Аракчееву и польстить пристрастию Государя к Милорадовичу.

Багратион должен был обдумать свое представление и вспомнить, что у него в армии были генерал-лейтенанты и постарше Милорадовича и более, чем он, заслуживающие награды. Например, я был тогда старшим в армии, был главным начальником Валахии, нес более важную службу и имел успех гораздо более блестящий, нежели Милорадович, который в сражении под Рассеватом являлся заурядным генералом.

Е. Каменский.

(Продолжение следует).

Текст воспроизведен по изданию: Записки графа Ланжерона. Война с Турцией 1806-1812 гг. // Русская старина, No 6. 1908.

* * *

ЗАПИСКИ ГРАФА ЛАНЖЕРОНА.
Война с Турцией 1806-1812 г.г.

(См. "Русскую Старину", июнь 1908 г.)

Перевод с французской рукописи, под редакцией Е. Каменского.

Подготовка к осаде Силистрии.

5 сентября Платов отрядил генерал Иловайского с тремя полками казаков для производства поиска в Руцдум, любимое местопребывание Пегливана, и где он, во множестве, собирал награбленные им вещи. Никто не знал, где находится это гнездо, его долго искали и, наконец, нашли, благодаря бегству туда 500 беглецов из Россевата. Этого числа было бы совершенно достаточно, чтобы защищать его, но охваченные паникой, они бежали в леса, оказав лишь слабое сопротивление.

Самое расположение Руцдума, в котором нашли 4 пушки, ужасно походит на разбойничий притон. Селение это лежит в долине, окруженной высокими горами, покрытыми лесом; прикрывавший его ретраншемент, длиною 3-4 версты, вился по извилинам гор, но подвергался анфиладному огню с трех сторон, а потому и не представлял сильного сопротивления регулярным войскам. Укрепление это годилось лишь как временная защита от внезапного нападения, чего и опасался Пегливан от своих сотоварищей по разбойничеству. Дом его был очень обширен, хорошо меблирован и выстроен на половину на турецкий лад, на половину на европейский. Два чудных фонтана украшали его двор, где было еще несколько зданий и садов, составлявших, в окружности, до 2.000 шагов.

Еще задолго до этого, Платов и его казаки только и мечтали о Руцдуме и заранее поздравляли друг друга с огромными богатствами, которые они там найдут и присвоят себе, но ожидания [160] отчасти обманули их, хотя там было не мало чем можно поживиться с аппетитами менее ненасытными, нежели у казаков.

До сих пор кампания была ведена очень хорошо, операции были связны и результаты счастливые. План атаки турок под Россеватом был также очень хорош, но после этой легкой победы, кн. Багратион потерял 5 -- 6 дней в ожидании провианта и военных припасов, а потому не мог долее надеяться на панику, внушенную им раньше и которая открыла бы ему ворота Силистрии. Он чересчур льстил себя мечтою о легкости завладения этой крепостью, где, как он должен был хорошо знать, был очень сильный гарнизон, всегда имевший возможность получить помощь от великого визиря из Рущука. Если бы Багратион двинулся на Шумлу и даже на Варну, он достиг бы, быть может, большого успеха; в Шумле не было почти войск, а его положение, по дороге к Балканам, было очень важно. Варна находилась, хотя и очень далеко от линии наших операций и наших магазинов, и овладеть ею было очень трудно, но в этой части Румелии, отдаленной от великого визиря, ужас, внушаемый русской армией, и страх перед нею были таковы, что быть может Варна открыла бы нам свои ворота, и занятие ее имело гораздо большее значение, чем Силистрии. Турки смотрят на нее, как на ключ к Константинополю. После взятия Варны и Шумлы, Силистрия могла бы быть оставлена турками, так как от них всего можно было ожидать.

Однако, я не могу скрыть, что изложенный план был более отважный, чем осторожный, и Багратион мне сказал потом, что наступлением на Силистрию он имел в виду отвлечь великого визиря от меня и тем спасти Валахию, потеря которой повлекла бы за собой полное разрушение всех наших операций.

Считая себя тогда очень слабым, и действительно находясь под угрозою турок, я должен был благодарить Багратиона за его план действий (личный интерес в стороне). Но, предположив, что он избрал лучший план, все же неудачу в достижении цели следует приписать тому, что он не выказал ни достаточной последовательности, ни быстроты в своих операциях. После Россеватского сражения он действовал без определенного плана и скорее отдался течению событий, чем был хозяином их. Он обратился за помощью к деньгам и случайностям, которые, по правде сказать, иногда служат лучше, чем таланты.

Князь Багратион приказал артиллерийскому майору Магденко подвести к Силистрии суда для транспортировки продовольствия, но было бы лучше, если бы он приказал ремонтировать мост в [161] Гирсове, в 10 или 15 верстах от Силистрии и не отправлял бы по Дунаю маленькие суда, для которых и сентябрьские ветры представляют уже опасность; он мог бы провести их через Борщ. Эта река течет параллельно Дуная, на расстоянии 5 -- 6 верст, и соединяется с ним несколькими большими каналами, течение которых направлено с севера на юг, т. е. перпендикулярно течению обеих рек.

В большую воду по Борщу могут пройти канонерские лодки и большие суда с транспортами, так что и флотилия легко могла пройти из Гирсова в Туртукай, не рискуя быть под огнем Силистрии, о чем тогда и не подозревали, а узнали, когда уже было поздно.

Гирсовский мост нужно было поставить верстах в 10-12 ниже Силистрии, и я считаю огромной ошибкой, что этого не сделали, что и доказали результаты.

3 сентября Марков двинулся вдоль моря и выслал сильный отряд к Мангалии. Подходя туда, казаки заметили, что турки выходят из крепости с большим числом повозок. Получив это донесение, Марков немедленно отправил ген. Денисьева с отрядом для занятия города, который он и нашел уже покинутым жителями.

Город очень хорошо и красиво выстроен и достаточно сильно укреплен; в нем было найдено 4 пушки, гарнизон же достигал не менее 3.000 чел., считая и вооруженных жителей.

Денисьев приказал гусарам и казакам преследовать ушедших турок, и им удалось захватить нескольких пленных.

Оставив 200 казаков в Мангалии, столько же в Кюстенджи и присоединив к себе Орловский полк с ген. Палицыным, Марков покинул затем берега Черного моря, чтобы быть ближе к Багратиону, подвигавшемуся в то время к Силистрии. Он направился на Биттиркин, оставил там Палицына, а затем вышел близ Рупдума. Во время этого движения, он выслал небольшие отряды к Базарджику и даже к Варне, чем вызвал в этой части страны сильную панику. Не доходя 25 верст до Силистрии, он занял селение Кайнарджи, расположенное влево от дороги, идущей в Шумлу. Селение это знаменито миром, подписанным графом Румянцевым, в 1774 году, с турками.

Между тем, Измаил-паша, после сдачи Кюстенджи, подошел к Коварне и потребовал выкупных денег, но жители прогнали его. Узнав об этом, Марков вывел заключение, что в этом городе не имеется гарнизона, а потому послал туда полковника Мельникова с его полком и тремя эскадронами гусар. После [162] небольшой перестрелки с жителями, Мельников двинул часть казаков и гусар в город; жители испугались и бежали. По занятии нами, Коварна была разрушена. Этот красивый городок, расположен на берегу моря, в 50 вер. от Мангалии, в 35 от Базарджика и лишь в 25 от Варны. Мангалия находится в 35 вер. от Кюстенджи, а этот последний в 75 от Баба-Дага, который от Измаила лежит в 50 верстах; следовательно, от Измаила до Коварны 210 верст и до Варны 235 верст.

Весь поход Маркова можно назвать очень смелым, так как ему приходилось двигаться мимо Базарджика, где был очень сильный гарнизон.

В Коварне нашли 3 пушки; там же Марков собрал до 3.000 болгар, которых и отправил на левый берег Дуная.

Багратион поручил заботу обо всех этих несчастных, а также и сбор ржи в Болгарии, одному греку, по имени Каруелли, надворному советнику, служившему чиновником по иностранным делам. Он был человек слабый и большой интересант; предполагалось, что он заменит Радофинаки в Сербии, но затем, назначение туда уполномоченного министра было отменено и там, по-прежнему, оставили только поверенного по делам г. Ледова.

Каруелли остановился в Рупдуме и действительно там собрал много ржи, которую и отправил в Галац, куда, затем, приехал и сам. Рожь эта, назначенная для наполнения наших магазинов, наполнила, лишь карманы Каруелли, его агентов и, как говорят, Безака, который действовал с ними заодно. Однако об его грабеже было доложено Багратиону, который принужден был назначить следствие и поручил его ген. Денисьеву, очень честному человеку, храброму и блестящему офицеру, но слабому и скромному, когда не имел дела с врагами. Он вскоре открыл плутовство этих господ, но, узнав, что Безак замешан в эту историю (а тогда этот серб имел большую власть), Денисьев нашел все правильным, и одно государство (как всегда) было наказано, за свою доверчивость.

8 сентября Багратион двинулся на Силистрию, 9-го дошел до Дербентского моста, а 10-го он произвел, в 5 вер. от Силистрии, рекогносцировку.

В тот же день, несколько казаков Иловайского полка, бросились в Дунай и на глазах всей армии переплыли рукав, достигли одного острова, близ Силистрии, и взобрались туда, несмотря на огонь засевших там для защиты острова, турок.

Казаки почти всех их перебили, и только несколько спаслись, бегством в больших лодках. Этот удивительный подвиг [163] казаков доказывает, какую пользу приносит войско единственной нации, обладающей им. В самом деле, какую же кавалерию можно было заставить переплыть таким образом широкую и быструю реку?

11-го сентября казаки Платова вытеснили турок с гор, из садов и виноградников, окружающих Силистрию. Назначенный им в помощь 7 Егерский полк подоспел лишь к концу, когда, после долгого сопротивления, кн. Трубецкой, полк. Лаптев, флигель-адъютант капитан Паскевич и кн. Мадатов, находящийся при Платове, преследовали турок с горы на гору, из одного леса в другой, вплоть до стен города. При преследовании мы потеряли 2-х офицеров и 80 солдат.

Силистрию защищал бежавший из Россеват Емик-Оглы, который, оправившись от страха, собрал в Силистрию всех вооруженных жителей из соседних деревень, принадлежавших ему, также как и город; из них он составил многочисленный гарнизон крепости. Таким образом, количество образовавшихся защитников города и размеры крепостных укреплений не позволили Багратиону ни окружить Силистрию, ни блокировать ее. Кроме того, Силистрия могла получать помощь из Рущука через Дунай и сушей через Туртукай.

Я дам описание Силистрии, когда опишу осаду ее, производившуюся под моим начальством, в 1810 году.

Раз мы не воспользовались обаянием победы под Россеватом и, под влиянием паники, охватившей турок, не захватили тогда же Силистрии, которая должна была сдаться победителю, теперь, когда мы подошли к стенам города, стало ясно, что мы не в состоянии его взять и, если, несмотря на это, мы все-таки упорствовали в непременном желании одолеть невозможное, то потерпели бы полную неудачу, подобно гр. Румянцеву в 1773 году.

Но напрасно Багратион заблуждался в совершенной безнадежности задуманного им предприятия, он мог бы действовать обсервационным корпусом, в 5 -- 6 тысяч человек; конечно, Емик-Оглы не вышел бы атаковать этот корпус, так как у него было слишком мало войск, а вооруженные жители годны только для защиты своих жилищ и никогда не выходят из города. Во-вторых, соединившись с Марковым и имея 14.000 чел., он мог бы двинуться к Шумле или занять дефиле Татарицы и засесть на дороге в Туртукай, отрезав, таким образом, сообщение с Силистрией, и тогда мог бы взять ее вследствие недостатка продовольствия, которого едва хватило бы на 2 месяца.

Не имея возможности окружить Силистрию, Багратион [164] расположил лагерем корпус Милорадовича в первой линии, по Гирсовской дороге, в 5 вер. от местечка, на возвышенности, перед лесом, окружающим ее. В лесу выстроили 3 редута, из которых: один на берегу Дуная, для усиления аванпостов и для предупреждения всяких неожиданностей. В 2-х верстах от первой лиши, на возвышенностях, была расположена 2-я линия, где стала вся пехота Платова и главная квартира Багратиона. Платов с его кавалерией со всеми казаками занял Калопетри, по дороге в Разград, в 5 вер. от Силистрии, и отделил от себя отряды до Туртукая. Флотилия Центитовича подошла к городу и заняла остров Капарач.

Дежурный генерал Тучков заболел. Багратион, очень довольный возможностью от него отделаться, назначил на его место генерала Булатова, в лице которого, если он ничего и не выиграл в нравственном отношении, то во всяком случае нашел в нем человека более деятельного и годного к службе, которой он отдавал по 20 часов в сутки.

Раньше чем продолжать следить за операциями кн. Багратиона, я должен описать операции Засса, Воинова и гр. Каменского у Баба-Дага и Измаила и мои в большой Валахии.

Когда кн. Багратион двинулся на Мачин и Гирсово, он оставил ген. Засса в Тульче, а когда Зассу поручили осаду Измаила, что было предметом его давнишних желаний и результатом дружбы его с Безаком, он назначил гр. Каменского в Тульчу и приказал ему срыть в ней все укрепления, также как и в Бага-Даге; в то же время, на него возлагалось наблюдение за берегом Черного моря и за высадкой, если бы турки задумали произвести таковую.

Для этих операций он назначил ему: 1 батальон Охотского полка; 1 батальон Камчатского полка; 1 батальон 11-го Егерского полка; 5 эскадронов Переяславских драгун; и 1 полк казаков. 16 и 17 июня Измаильские турки, видя, что их не атакуют, попробовали снова занять остров Четаль, но они были отброшены войсками флотилии, а 18-го числа Войнов приказал выстроить три редута на правом фланге своей позиции, на большом кургане, где, в 1807 году, Мейндорф также выстроил редут.

Войнов, не без основания, надеялся, что ему поручат осаду Измаила, но, обманувшись в своих надеждах, вышел в отставку, под предлогом болезни и, действительно, несколько времени [165] спустя, серьезно заболел; скверное настроение усилило слабость, и он уехал в Текучь и больше не участвовал в этой кампании.

Засс снова перешел Дунай и принял командование Войновским корпусом. Этот корпус был разделен на три отряда, под начальством генералов: Балла -- расположенного на правом фланге; Гампера -- в центре и Назимова -- на левом фланге. Эти самые позиции занимали в 1807 г. Мейндорф, Войнов и Засс. Так как корпус был весьма слабого состава, то Засс окружил все три лагеря сильными ретраншементами, что было его, весьма хорошим, обычаем в войне с турками.

Он оставил на острове Четаль 2 баталиона Охотского полка для устройства связи между двумя флотилиями, блокировавшими город с востока и запада, и приказал проложить дорогу из фашин и тростника через весь остров. Дорога эта была очень скоро устроена капитаном главного штаба Мишо (1827 г. Теперь граф, генерал-лейтенант и дежурный генерал штаба Государя; превосходный офицер. См. журнал 1812 г. -- чем ему обязана Россия.).

Кроме того, Засс приказал выстроить 2 редута, для прикрытия обеих флотилий.

26 июля турки сделали серьезную вылазку против нашего левого фланга, но были отбиты капитаном 11-го Егерского полка Пригара. В этом деле был ранен того же полка полковник Лангер. Затем, Засс приказал открыть траншейные работы и выстроить перед центральным отрядом батареи. За этими работами наблюдал капитан Мишо, и велись они очень усердно. Он бы не проявлял такой поспешности, если бы не был уверен, что гарнизон слаб и уже нуждается в продовольствии, благодаря чему вскоре должен сдаться. По открытии бомбардировки с наших батарей, обе флотилии также приняли в этом участие.

6-го августа визирь Челибей-Мустафа прислал парламентера, но Засс потребовал, чтобы он сам явился для личных объяснений, но Челибей отказался исполнить это требование, и переговоры остановились. Тогда Засс вытребовал из Бырлата 12 осадных орудий и 10-го числа выстроил батарею в 150 туазов по фронту. Турки, не имея возможности разрушить ее своим огнем, решили произвести атаку отрядом в 1.500 чел. Командовавший батареей, майор 11-го Егерского полка Васильев защищался с отвагой. Засс подкрепил его, и турки были отбиты с потерями. Дело было живое и продолжительное.

Батарея наша была слишком выдвинута, изолирована и не [166] имела поддержки. Выше я объяснял причины, побудившие Мишо рискнуть так приблизиться, но все же и с турками следовало быть осторожнее, а при осаде надо, чтобы траншеи упирались в редуты, прикрывающие их. Конечно, Мишо был не прав, но в этом случае обстоятельства благоприятствовали. Батарея была окончена 11 августа, а 12-го огнем с нее в городе был взорван пороховой погреб и сожжен склад сена, находившийся близ вала, вследствие чего турецкие лошади лишились корма. Эти обстоятельства ускорили капитуляцию, которая и была подписана 13-го, а 14-го Засс уже занял два бастиона и ворота города. Мы взяли в Измаиле 221 пушку, 9 вооруженных пушками судов флотилии, много военных припасов и 21 знамя. В городе было 4.500 солдат и 2.700 вооруженных жителей, всего 7.200 человек, а Засс не имел и 6.000 человек; потерял же он во время осады не больше 100 человек, но за то он вернул всех русских дезертиров.

Турецкие войска и жители, получив разрешение выйти из крепости, куда пожелают, нагрузив повозки вещами и больными, ушли из крепости. Челибей, прибыв в Константинополь, был сослан на острова архипелага и был счастлив, что отделался таким образом. Ссылка -- это лучшая участь, которую может ожидать визирь в немилости.

Если бы мы выждали несколько дней, то гарнизон принужден был сдаться военнопленными, но Засс хотел выиграть время, однако, как мы увидим, после осады он потерял его слишком много.

Жители христиане и некоторые из турок остались в городе, а другие ушли частью в Бухарест или в Браилов. Теперь неопасно было увеличивать гарнизон этого последнего, так как чем больше соберется там людей, тем скорее истощатся там запасы продовольствия.

Вслед затем, Попандопуло получил приказание приблизиться с своей флотилией к Браилову, а Зассу приказано, как только Измаил будет взят, двинуться в Болгарию и догнать главные силы армии. Измаил сдался 14 августа, значит, числа 16 Засс должен был, во исполнение приказа, выступить и, по расчету, догнать армию 30 числа; а засим, по предположению, двинуться на Кюстенджи, что изменило бы направление операций. Но, будучи задержан трудностями отправки турок (что он мог бы поручить другому), а главное -- своими личными интересами, которые он ставил выше всего и, наконец, серьезно заболев, он выступил только 30 августа.

В Измаиле оставлено было только 4 очень слабых батальона. [167]

В Мачине и Кучефане был оставлен с Алексопольским полком полковник Абдулин, нерешительный и весьма ограниченный офицер. Он задумал взять несколько укреплений Браиловского района, находившихся на одном из островов Дуная, но турки были там очень сильны, чего Абдулин и не предполагал. Они отбили его нападение, и он потерял 40 чел. убитых. Несмотря на это, Абдулин написал великолепную реляцию и представил это дело, в самых ярких красках, как победу, прося себе орден св. Георгия. Засс, более тонкий, не поддался на его красноречие и приказал расследовать дело. Конечно, следствие открыло бы правду, и Абдулин не избежал бы суда, но смерть избавила его от позора. Он умер от болезни, горя и страха.

Между тем, гр. Сергей Каменский, разрушив Исакчу, Тульчу и Баба-Даг, получил приказание двинуться на Кюстенджи, но вечно трусливый и видевший везде, на Черном море, турецкие флоты, делавшие высадки в тылу у него, постоянно просил помощи и так надоел Багратиону своими скучными опасениями, что тот ответил ему, что турки имели всего 17 судов, которые не могли вместить в себе более 1.500 чел. и что он легко мог их победить. Граф Каменский, наконец, подошел к Кюстенджи и докончил разрушение ее, также как и Мангалии. Эта флотилия, в 17 судов, действительно появлялась везде, но, войска ее нигде не высаживались, так как начальник флота видел казаков на всем побережье Черного моря и считал их гораздо более сильными, чем-то было на самом деле. Между тем, он легко мог взять обратно Кюстенджи и Мангалию, где мы оставили очень слабые отряды, совершенно недостаточные для защиты этих городов.

Администрация и порядки управления Валахией.

Я приехал в Бухарест 24 июля и не скрывал от себя ни неприятностей, ни опасностей, которые меня ожидали и мне угрожали, но я твердо решил не поддаваться никаким страхам и влияниям других. Я заставил себя никогда не уклоняться от своих принципов и исполнять планы, выработанные мною для блага службы с твердостью и без всяких частных соображений, но для этого я был вынужден сначала быть очень осторожным и даже скрытным.

Чтобы облегчить читателям труд отыскивать во всех журналах моих кампаний против турок описание Валахии, ее [168] жителей и администрацию, я считал необходимым повторить частью то, о чем я уже говорил. Я хочу рассказать течение тех событий, которые произошли до моего приезда, и описать различные интриги, театром которых был Бухарест.

Моя Валахская кампания была, конечно, одна из особенно интересных и счастливых во время этой войны, и я не должен ничего пропустить, чтобы описать опасности, которых я избежал, и препятствия, которые я имел счастье побеждать, рискуя даже наскучить читателям некоторыми повторениями.

Когда я говорил вообще об управлении двумя провинциями и о нравах и обычаях их жителей, меня нельзя упрекнуть в пристрастии описать их только с хорошей стороны или в слишком сильной снисходительности, но я скажу еще раз, что, по сравнению с Валахией, управление Молдавией было моделью правильности и порядка.

Ни одно описание не может приблизиться к действительности, когда говорим о служащих в Валахии; их ужасная безнравственность и даже злодейство были страшны для человечества. Слова: порядок, суд, честность, честь -- совершенно забыты в Валахии, там подкупают всех служащих, т. е. платят за право совершать безнаказанно все преступления. Каждое место, в короткий срок, дает большое богатство тому, кто прослужит год; затем, он должен уступить свое место другому (так как это одно из злоупотреблений в этом чудовищном правлении, что ни один служащий не должен оставаться более года на одном и том же месте). Затем, он приезжает в Бухарест и предается роскоши, на столько не обузданной, на сколько дурного тона; проживает плоды своего грабежа и после двухлетнего бездействия, снова покупает себе место, на котором разбогатев, возвращается в столицу проживать накопленное. Такова была порочная жизнь валахских бояр.

Расхищение казны, воровство, жестокость чиновников не только не скрываются, но даже поощряются под каким-нибудь предлогом. Влияние денег в перекупке зерна составляет только не большой доход, предоставляемый лицам второстепенным. Есть еще множество других, более доходных, статей наживы, которые также никогда не забываются.

Страна разделена на уезды, и каждый уезд управляется администратором, которого называют, как в России, исправником. Места эти имеют таксу, более или менее, высокую, смотря, сколько они могут принести боярам, в свою очередь платящим дань членам Дивана. Исправники -- настоящие деспоты [169] в своем уезде, нисколько не страшились ни следствий, которых всегда умели избежать, ни наказаний, никогда не совершавшихся над ними, благодаря взяточничеству начальства. Они открыто, без всякого опасения брали у крестьян зерно, скот, деньги и проч. Каждая семья должна платить Дивану известную сумму; исправник удваивает, утраивает, или удесятеряет ее по собственному усмотрению и, конечно, без всякого приказа или закона и делится этими деньгами с членами Дивана. Если же крестьянин осмелится отказать в этих ужасных вымогательствах или пожаловаться, то его сажают в тюрьму, бьют, тиранят всевозможными мучениями, которых он часто не выносит и умирает, или, на глазах несчастного, пытают его жену и детей (Это случалось ежедневно. Многие из моих читателей могут усомниться в истине подобных жестокостей, но кто знает азиатские и боярские нравы, тот поверит этому.). Я уже говорил о жестокости этих палачей.

Место исправника дает minimum 7-8 тысяч дукатов в год. Начальник полиции называет себя ага -- это покровитель воров и хранитель их краж, честные дела которого дают от 15-20 тысяч дукатов в год.

Спатар содержал милицию, для преследования и задержания разбойников в лесах и по дорогам, последние же воровали, казнили и часто делили добычу с Спатаром. В доброе старое время, его доходы насчитывали до 15.000 дукатов. Судьи (или логофеты) столько же граждане, сколько и преступники, затевали тяжбы и обвиняли в преступлении людей, которых имели в виду ограбить. Наконец, Диван -- состоящий из главного казначея, который был первым членом, и трех или четырех советников, получал публично жалованье от каждого чиновника и, таким образом, казначей приумножал свое состояние небольшим доходом в 30-40 тысяч дукатов. Разумеется, на это место всегда находилось много желающих.

Заняв Молдавию и Валахию, наш Двор совершил непростительную ошибку, имевшую гибельные результаты; эта ошибка заключалась в том, что мы оставили им их привилегии, их ужасную администрацию и не ввели (как сделали австрийцы в 1788 г) временное правление. Конечно, я не претендую на защиту нравственности всех администраторов, которых бы мы назначили туда, и в России есть также много злоупотреблений и хищений казны, но то, что могла сделать русская администрация, не [170] имело сравнения с тем, что делали бояре, которым, по какой-то изумительной небрежности, поручили дела.

При княжении там некоторых князей, злоупотреблений было меньше, а если и были, то во всяком случае более обузданные, чем со времени занятия княжеств русскими. Князья, имевшие право на жизнь и смерть своего народа, были очень заинтересованы не допускать ни разрушения страны, ни эмиграции ее жителей, часто повторяющихся в Трансильвании и в Болгарии. Когда уж очень сильно начинали притеснять народ и вынуждали эмиграцию, тогда князья удерживали своих чиновников от чрезмерных вымогательств, но при русских, у которых правление было всегда очень снисходительное, бояре не знали удержу и, к несчастью, встретив среди людей, окружающих генералов и даже самих некоторых генералов, у коих можно было купить протекцию или которые были непростительно слепы, они без всякой осторожности предавались безнравственности и растлению нравов.

Быть может, покажется, что я уж очень строг к этим боярам, но я справедлив и говорю правду; хотя я должен сказать, что, зная суть дела, мои упреки к их моральной стороне, конечно, не могут относиться ко всем без исключения. Говорю я так потому, что имею на то право.

Я знал среди них людей очень уважаемых, деликатных и честных, правда, в очень малом числе, но достаточно, чтобы спасти Ниневию. Я обвиню скорее продажное, угнетающее и варварское правительство, при котором стонали обе провинции -- Молдавия и Валахия, чем жителей, которых называли безнравственными. Бояре, быть может, скорее достойны сожаления, чем обвинения. При другом правлении, а не при безрассудном, отвратительном деспотизме турок, они, наверное, были бы другими, так как, в общем, между ними есть и не глупые, способные к делу, добрые, нежные и даже очень скромные. Их падение можно приписать ужасу к турецкой сабле, которая постоянно висела над их головой. Имей они другие примеры перед глазами, большую образованность и цивилизацию, они бы сделались вскоре тем, чем делались другие нации, но до тех пор, пока они будут в рабстве у невежественной, чудовищной, фанатичной нации, они останутся всегда тем, чем есть (1829 г. -- В 1828 г., когда я приехал командовать корпусом в Валахии, то заметил значительные перемены в нравственности бояр и прогресс в образовании, которое многие получили в Германии и Франции и которое обещало еще большее улучшение. Я был окружен со стороны бояр знаками привязанности и доверия и сохранил об этом вечное воспоминание и благодарность. Я действительно привязался к ним в течение 10 месяцев, прожитых мною в Валахии. Всего более странно, что я испытал тогда, сравнивая с тем, что было в 1809 г., это та же семья Филипеско, которая относилась ко мне с особым расположением; Константин умер много лет назад, а его дети доказали, что они не унаследовали от него его ненависти ко мне.). [171]

Ко всему сказанному добавлю, что в Бухаресте имелось несколько партий; каждый боярин делался врагом всех остальных, лишь только он достигал какого-либо места, и тогда все восставали против него. Между ними не существовало ни родственной связи, ни уз дружбы, да и могло ли быть это чувство в сердцах развратников!

Я уже говорил, что русская партия была самая слабая, или скорее ничтожная, она состояла из бояр менее алчных и испорченных, которые, по крайней мере, не имели пороков, доходивших до холодной жестокости. Во главе этой партии был Варлам, служивший в русских войсках в войну 1769 года и бывший приверженцем русских, потому что, во 1-х, это было в его интересах, во-вторых, -- пользуясь доверием князя Ипсиланти и не смотря на грозившие ему опасности, он приготовил без особого труда магазины для русских, даже в то время, когда турки были еще в Бухаресте. Такое отношение его к русским тем более важно, что, будучи посвящен в секрет нашего наступления, он не мог рассчитывать на какое-либо снисхождение со стороны турок, зная хорошо, что их месть так же ужасна, как и неумолима. Лучшие фамилии в Валахии: Гика, Градистан, Бракован и боярин Ненчулеско, были согласны с направлением Варлама, в тех же интересах и по тем же соображениям. Но вся эта партия состояла лишь из 10-12 членов высшего класса, все же остальные греки или валахи были преданы или проданы туркам и их главному адепту Филипеско.

Из дальнейшего будет видно, что Константин Филипеско, происходя от самой старинной в крае фамилии, человек 50-ти лет, умный, деятельный, коварный, которого я уже описал как самого отчаянного негодяя всей Валахии, стоит всего того, что я о нем говорил. Связанный узами дружбы с подобным ему негодяем, Александром Суцо, и заслужив взаимное доверие, они приготовили и подписали листы, осуждавшие на смерть Варлама, Гику и 20 других бояр. [172]

Когда мы вошли в Бухарест, Варлам был во главе правления, в нем соединялись должности великого вестиара (президента Дивана) и каймакама -- помощника князя Ипсиланти. Без сомнения, русские ему были очень обязаны и не должны были забыть его услуг, но, однако, вскоре случилось иное.

Нам известно, что Милорадович первый занял Бухарест и считал его своим завоеванием. Пожираемый амбицией, ослепленный чрезмерным самолюбием, не имеющим основания, гордый расположением к нему великого князя Константина и даже Государя, опьяненный своими первыми успехами и оказанной им услугой, спасший два раза Бухарест, он считал себя самым блестящим, выдающимся генералом Молдавской армии и не скрывал своих безумных желаний сделаться в один прекрасный день главнокомандующим.

Он завладел доверием Михельсона, человека склонного к предубеждениям, и играл, благодаря ему, долгое время, первую роль в нашей армии. Очевидно, человек такого характера, не имеющий ни малейшего понятия ни об администрации, ни о политике, а также не имевший ни логики, ни толка в идеях и будучи неспособным к глубокому мышлению, был именно тем, чего было нужно Филипеско. А этот последний со своей коварной проницательностью, с первого же раза, как он его увидал, прекрасно понял его и не замедлил воспользоваться его недостатками. Я уже говорил, что он покровительствовал любви генерала к своей дочери; он отдал ее ему на позор, получив за то его полное доверие. Он старался свергнуть Варлама и достиг этого.

Михельсон, увлекаемый влиянием, которое имел на него Милорадович, относился благосклонно к Филипеско, и все окружающие главнокомандовавшего были куплены этим скверным валахом. Варлам, несмотря на его заботы и преданность, был смещен, изгнан и преследуем, а Филипеско был назначен великим вестиаром, имея теперь возможность раздавать другие назначения своим клевретам. Вскоре Валахия была разграблена с такою алчностью, примера которой история страны не могла более представить. Треть жителей эмигрировала, столь богатая и плодородная страна, имевшая возможность содержать три таких армии, как наша, оказалась не в состоянии прокормить один слабый корпус (Чтобы судить о том зле, которое причинил Милорадович стране и армии, протежируя и поддерживая администрацию Филипеско, достаточно указать, что Молдавия и Валахия, при турецком правительстве, снабжали хлебом Константинополь в течение 3-4 месяцев в году и, крометого, гарнизоны 15 крепостей. Манук-Бей, комендант Рущука (о нем я уже говорил), находил средства вымогать еще в Валахии большое количество зерна, по умеренным ценам. Зерно это турки перепродавали в Болгарию, но в 4 раза дороже; все это нисколько не истощало обе провинции. Вдруг, год спустя, по прибытии русских в Бухарест и 6 месяцев спустя после назначения администрации Филипеско, страна не могла прокормить 25.000 чел. нашей армии. Это невероятно!). Наконец, заговор, составленный Фанариатом Суцо и [173] Филипеско, чтобы заставить русских удалиться, вследствие недостатка продовольствия, был начат и продолжался с преступной активностью.

Князь Ипсиланти, оклеветанный благодаря гонениям Михельсона, осмеянный и рекомендованный двору, как человек опасный, беспринципный и разоренный, принужден был покинуть Валахию. Родофинаки, его друг, служивший при Михельсоне, был уволен и послан министром в Сербию. Тогда Филипеско, не имея ни соперников и никого выше себя, не встречая на пути своем препятствий, сделался открыто тираном их родины и агентом турецкого правительства. После смерти Михельсона, Милорадович, на время заменивший его, и не думал (что и надо было ожидать, зная его) изменить это гибельное положение вещей. Невероятно, что князь Прозоровский, человек неподкупный, твердый, прекрасно видевший и судивший вещи, страстный патриот, слишком поздно раскрыл глаза на опасности, грозившие армии, и разрушению страны. Будучи сначала ослепленным Милорадовичем, окруженный людьми, которых последний сумел ему навязать, питая безграничное доверие к генералу Кушникову, своему бывшему адъютанту, потом сенатору, а затем назначенному президентом Дивана двух провинций, и ослепленный Милорадовичем -- его интимнейшим другом, после Итальянской кампании, Прозоровский, говорю я, был обманут Филипеско, не подозревая того, и лишь очень поздно отнял от него управление Валахией и удалил Милорадовича из Бухареста. Последний так привык считать себя начальником провинции, которую (как он говорил) он завоевал и приказывал называть себя "спасителем ее" (В записках об Аустерлицкой кампании я описал скверную шутку, какую я сыграл с Милорадовичем, немного спустя после моего приезда в Бухарест, и эта шутка сделала Милорадовича моим заклятым врагом. Известно, что он приказал выгравировать свой портрет с надписью внизу: "Miloradovitch sauveur de Boukharest". Это дало мне мысль очень злую и, сознаюсь, очень неприличную. Среди всех талантов ген. Милорадовича, как в военном деле, так и в гражданском, нужно указать на один, которым он владел в совершенстве и которым гордился ужасно, хотя это совершенно не нужно для командования армией. Он мог смело назваться из всех генерал-аншефов лучшим танцором; ученик знаменитого Пика, он мог танцевать в театре и особенно выделывать труднейшие антраша. В Бухаресте, на балах, он приводил в восторг всех валахов, весьма неповоротливых, даже во время танцев. Очутившись, однажды, у него в зале, где был его портрет, я стер букву "у" и заменил ее буквой "t" и получилось "Sauteur de Boukharest". Он долго не замечал этого.), он не воображал никогда, что возможно было заменить [174] его в стране, где он царствовал деспотично. Войска были отданы во власть боярам; их распри решались всегда в пользу последних, и эти бояре, гордые и заносчивые в благополучии, низкие и трусливые в несчастии, доходили до того, что не кланялись даже русским генералам. Милорадович стал ненавистен войскам, которыми командовал; генералы отдалялись от него; единственный, кто мог противостоять ему -- генерал Уланиус, вскоре умер, как говорят, отравленный Филипеско (Никто не мог этого доказать, но никто в армии не сомневался в этом. Офицеры полка Уланиуса, бывшие свидетелями его смерти, заметили симптомы яда. Уланиус перехватил корреспонденцию Филипеско с турками, и так как он был человек твердый с сильным характером, то он мог открыть много такого, что Филипеско скрывал. Когда же он заболел лихорадкой, его хирург дал ему лекарство, составленное им самим, после принятия которого, Уланиус умер на другой день.).

Для войск не хватало дров; всюду госпитали, содержание которых возложено было на страну, нуждались в ремонте и в продовольствии; ни один магазин не имел запасов; если Диван и снабжал войска хлебом, то скверного качества и неправильного веса (Русские солдаты обыкновенно сами делают хлеб, получая муку. Я считаю это большим злоупотреблением потому, что для этого принуждены отвлекать людей от строя. Но зато они делают экономию муки, из которой приготовляют квас -- напиток русских крестьян, очень здоровый и необходимый в стране, где сырая вода смертельна.); ни одна жалоба, ни одно представление не были приняты Милорадовичем, все отсылалось к Филипеско и его агентам, среди которых насчитывали много греков, приехавших из Константинополя, как лакеев валахских князей. Не брезгая никакими низостями и взяточничеством, эти греки приобрели себе большие состояния, напр., Хаджи-Моска, Фака, Романе, Билио, Стецио-Маго и другие негодяи, подобные им.

Филипеско имел 3 сыновей; один из них был женат на дочери Эмануала Больме, одной из лучших фамилий Молдавии, она хотя и воспитывалась в Петербурге, но также не любила русских. [175]

Консул Франции, маленький Ду (Очевидно, мы сделали большую ошибку, оставив в Яссах и Бухаресте консулов Франции и Австрии. Они занимались шпионством и обманами, а мы были их жертвами; в продолжение всей этой войны мы делали ошибку за ошибкой, за которые дорого расплачивались.), о котором я уже говорил, был смертельным врагом русских, шпионом турок и очень деятельным агентом своего государства, сблизился с этой женщиной.

Милорадович, сумевший истратить в Бухаресте 250.000 рублей и оставить еще 60.000 руб. долгу (1827 г. В 1826 г. я жил в Париж. Молодой Филипеско, внук великого вестиара, приехал навестить меня и посоветоваться о средствах получить долг в 37.000 дукатов (приблизительно 44 тысячи руб), которые Милорадович был должен его деду. Я посоветовал ему бросить это дело, так как Милорадовича уже не было в живых, и он оставил после себя несколько миллионов долга. Наконец, эти 37.000 дукатов были украдены у Валахии ее претором, и потеря их была только справедлива. Кроме этого долга и нескольких мелких, Милорадович был должен одному купцу Балтареско, не получившему ни одного су.), не обедая у себя и трех дней в течение трех лет, совершенно переселился к Филипеско; он там жил, там ел, там проводил целые дни, занимался делами и оттуда отдавал все приказания.

Филипеско все слышал, все знал и все передавал г. Ду. Если он не мог открыто передавать туркам все новости, столь для них необходимые, то таковые пересылались г. Ду с французским курьером, которые во все время войны ездили таким образом, не будучи ни разу ни останавливаемы, ни осматриваемы.

В зиму 1807 -- 1808 г., когда Милорадович уехал в Петербург, в командование войсками вступил старший после него генерал-майор Бахметьев. Он был на столько же напуган, на сколько возмущен всем тем, что происходило в Валахии, и напрасно старался разрушить ту силу, которая его не боялась, имея верную и могущественную поддержку. Однако, впоследствии, ему удалось ее сломить.

Когда Милорадович примчался из Петербурга, стало известно, что Государь купил одно из его имений, в десять раз дороже его стоимости (великодушие, в данном случае, не заслуженное). Милорадович привез с собой 200.000 руб., которые сумел истратить в 6 месяцев, и тотчас же освободил своих друзей в Бухаресте от Бахметьева. Его приезд был триумфом для всех.

Филипеско был уверен, более чем когда-либо, в безнаказанности, а французы и турки получили сведения обо всем, что им нужно было знать. Бахметьев молча удалился. [176]

Филипеско написал Императору письмо от имени всех бояр Валахии, умоляя его оставить им Милорадовича. Письмо было подписано 4 -- 5 его интимными друзьями, к которым прибавили 300 фальшивых подписей, и напечатано во всех иностранных газетах, разглашавших о благодеяниях Милорадовича и о любви народа к своему спасителю. Вся армия с презрением смотрела на эти самовольства, а вся Европа была занята именем Милорадовича, чего только и нужно было этому смешному и опасному фанфарону.

Так как президент Дивана обеих провинций имел резиденцию в Яссах и не мог следить за делами Валахии, то князь Прозоровский назначил туда вице-президента. Это была хорошая мысль, если бы выбор его, по протекции Кутузова, не пал бы на генерала Энгельгардта, командира Ново-Ингерманландского полка. Это был человек лет 50, хороший и бравый офицер, но совершенно незнакомый с администрацией, человек бедный и отец 8 чел. детей, прижитых им от жены одного солдата; он имел слабость жениться на ней, после того, как 10 лет содержал ее. Все это заставило его принять это место и трепетать перед Милорадовичем, который часто умел внушать этот трепет не только своим подчиненным, но даже и начальникам.

Приехав в Бухарест, Энгельгардт начал проводить, с большою строгостью, принципы честности, что совершенно не подходило к валахам и не надолго испугало их, так как г.г. Филипеско очень скоро нашли дорогу в сердце их вице-президента.

Против обычая и закона Филипеско продолжали занимать свои места более двух лет, из них Константин, между тем, перестал быть великим вестиаром, но сохранил за собой все прерогативы и доходы и даже продолжал все дела, действуя от имени вестиара, заменившего его. Приемником его был дряхлый старец Вакареско, честный, но слабый, человек ничтожный, изображавший из себя манекена.

Митрополит Дозиха, старый пьяница и интересант, также продался Филипеско (Когда я приехал в Бухарест, этот митрополит назначил 4.000 священников; все это были крестьяне, желавшие избавиться от пошлин и барщины, и за 2-3 дуката получали сан священника, не умея ни читать, ни писать. Я его упрекнул за эту безнравственность, но он пришел ко мне пьяный и наговорил неприятностей, и я с трудом удалил его. Через некоторое время он вскоре умер.).

Из всего этого видно, что Милорадович не хотел и не [177] верил в свое удаление из Валахии, что администраторы этой провинции были заинтересованы удержать его. Другой генерал, который заменил бы Милорадовича и пожелавший бы осветить эти мрачные беззакония, мог ожидать от них всего.

Между тем, Прозоровский, несмотря на интриги Кушникова и Безака (еще трепетавших перед обаянием Милорадовича), узрел наконец все так долго продолжавшиеся ужасы и решил назначить в Бухарест генерала Эссена 1-го. Честный человек, враг всяких злоупотреблений и чрезвычайно твердого характера, он был бы полезен для Валахии, но он не захотел принять этой должности, и Прозоровский предложил ее мне.

В Галаце он очень подробно и с выражением большого доверия говорил мне о своем неудовольствии против Милорадовича, о необходимости сменить его и приказал мне строго следить за администрацией этой страны, но в то же время (по какому-то странному противоречию), в письменном приказе, он сдерживал мое усердие и изменял свои словесные приказания. Мне поручили только военную часть, запретив вмешиваться в дела правления, которые я должен был предоставить сенатору Рущукову и вице-президенту Энгельгардту. Подобное противоречие меня ужасно удивило, и только долгое время спустя я узнал разрешение этой проблемы. Просто-напросто Безак написал приказ, совершенно противоположный тому, который Прозоровский собственноручно составил, и подписался за него. Из страха или из-за интереса, он протежировал тогда Милорадовичу и узнал в нем своего врага лишь только тогда, когда последний имел ошибку плохо обращаться с ним и выказывать ему сильное презрение.

Неделю спустя, после моего отъезда из Галаца, кн. Прозоровский написал мне, по-французски, по поводу некоторых опасений, выраженных Милорадовичем, о благонадежности Валахии, секретное письмо, следующего содержания:

"Вашему Превосходительству уже известно, что все мои распоряжения, с достаточной предусмотрительностью, направлены к тому, чтобы предотвратить все покушения неприятеля на безопасность занятия страны. Войска в обеих Валахиях более чем достаточно (Князь Прозоровский ошибался по этому поводу. Резервы, которыми я командовал тогда, имели массу батальонов и эскадронов, но мало солдат под оружием, так как лихорадка неимоверно истребляла их, а мой район заключал в себе 7.000 верст.), вследствие сего, опасения и боязнь Манук-Бея совершенно не основательны. Я подозреваю, что они проистекают из интриг дома Филипеско, который, с давних пор, мне кажется [178] подозрительным (определение "подозрительный" слабо; он мог бы написать "изобличенный".), в виду его связей с противоположной стороной Дуная и особенно с князем Александром Суццо. Ваше Превосходительство, конечно, знаете слабости генерал-лейтенанта Милорадовича, и Филипеско, разумеется, заинтересован поддерживать эти слабости, чтобы затем вымышлять опасности там, где их не существует; распространять тревожные слухи в стране и заставлять думать, что никто, кроме Милорадовича, не может гарантировать благосостояния и спокойствия Бухареста и его окрестностей. В общем, их единственная цель -- удержать его в Валахии и т. д. Галац, 27 июля 1809 г., No 152".

Письмо это, написанное почтенным старцем, доказывает, что, несмотря на свои 80 лет, он сохранил здравый рассудок, хорошо все видел и хорошо судил. Но почему не захватил он виновных тотчас же? Я объясняю себе это только протекцией Безака, покрывавшего их.

Если я долго останавливаюсь на этих деталях, часть которых была мною описана раньше, то только потому, что я хотел дать точное понятие о состоянии провинции, куда я был призван командовать, и о трудностях, превзошедших мои ожидания (Я помещаю здесь записки M-r de S'Anlaire (о котором я говорил уже в записках 1806 г), переданные Безаку в конце 1809 г. "Когда русская армия вошла в эти провинции, различные партии, принадлежавшие Порте, Фонару и Франции, соединились и с необыкновенною деятельностью употребили все средства к интригам, обманам и подкупам против русских генералов. Они преуспели больше своих ожиданий. Старые приверженцы России были угнетены, отстранены и сосланы, а толпа присоединилась к торжествующей партии, и Валахия стала управляться французским консулом и Екатериной Больме, женой второго сына вестиара Филипеско, министра и явного главы антирусской партии. Известно, что тогда турки имели верные сведения обо всех предположениях и движениях нашей армии; известно также, какие бывали результаты в иных случаях, особенно при атаке Журжева, Не следует забывать, что постоянной работой заговорщиков было разорение и дезертирство Валахии с целью лишить армию возможности основаться в этой стране. В конце концов, ослепление со стороны русских покровителей своих врагов было так велико, что командир Валахией ген. Милорадович получил из рук Екатерины Больме доверенного секретаря Роберта, француза, известного шпиона французского консула, несмотря на предостережения, сделанные ему несколькими лицами и мной. Граф Ланжерон, заменивший этого генерала, был возмущен состоянием дел, он понял всю опасность их и от всей души и со всей энергией принялся бороться с ними и уничтожать их. Князь Багратион, извещенный им, в конце кампании, сослал семейство Филипеско. Но партия, в которой Филипеско играл лишь роль манекена, осталась вся целиком, крайне раздраженная, но обогащенная разорением и грабежом провинции; они нашли возможность снова занять прежние места. Последний вестиар относился к ним с полным доверием и употреблял таких подозрительных людей, что Филипеско не смел верить"). [179]

Князь Прозоровский назначил Милорадовичу перейти Дунай вместе с ним и приказал ему встретить его в Галаце со всем корпусом, прибывшим с ним из Валахии. Было бы проще оставить этот корпус на месте, чем передвигать туда другие войска, а Милорадовичу дать корпус в Саджатском лагере. Но Милорадович со своим всегдашним фанфаронством, доходящим до смешного, убедил Прозоровского, что войска его корпуса обожают его и состоят из непобедимых солдата. На самом деле было иначе, войска ненавидели его и, за исключением Белорусских гусар и 6-го Егерского полка, были худшие в армии. Малороссийский и Апшеронский полки не пользовались хорошей репутацией, да и не стоили лучшей. Я же лично был рад отделаться от этих полков, не привыкших к дисциплине, и где офицеры служили плохо или вовсе не служили.

Приехав в Бухарест, я еще боле открыл глаза кн. Прозоровскому на все, что там делалось, и, 5-го августа, за 4 дня до своей смерти, он написал кн. Багратиону приказ, кончавшийся так:

"Прикажите выступать как можно скорее корпусу ген. Милорадовича; если же он сам захочет остаться в Бухаресте, то исполните его желание, и тогда корпус поручите генерал-майору гр. Цукато и прикажите ему прибыть сюда. Относительно семьи Филипеско, я уже приказал сенатору Кушникову отправить ее в Яссы".

Прозоровский умер 9 августа, и этот приказ не был исполнен Кушниковым. Филипеско, имевший хороших шпионов в главной квартире, узнал о своем изгнании и употребил всю протекцию и средства, чтобы избежать его, что ему и удалось.

Князь Багратион, будучи еще внове в стране и очень занятый военными делами, отложил занятия внутренними делами страны до другого времени.

Я был встречен в Бухаресте Милорадовичем с проявлением большой дружбы, но я не поддался обману и ответил ему тем же, что он, конечно, хорошо понял (Я его прекрасно знал. В течение 6 лет он командовал Апшеронским полком, самым дурным и плохо обученным, сравнительно с другими, бывшими под моим начальством. Внутреннее состояние полка было еще хуже внешнего. Милорадович растратил все суммы этого несчастного полка, даже жалованье и артельные деньги, считающиеся неприкосновенными в нашей службе, растрата или хищение которых ведет к позору и исключению со службы. Он был должен полку 20 -- 30 тысяч рублей, выплачиваемые им только по частям. Те солдаты, которые переходили в другие полки или уходили совсем со службы, получили все, что им полагалось, но деньги тех, которые умирали или были убиты (число их было огромно), он оставил у себя. В конце концов, он заложил серебряные трубы, полученные полком за сражение под Цорндорфом, да так и не выкупил их. Эти злоупотребления, столь преступные и всегда так строго наказуемые в России, не ускользнули от меня. Я отдал во всем отчет великому князю Константину, под начальством которого мы тогда были, но великий князь, будучи другом и покровителем Милорадовича, неблагосклонно принял мой доклад и пропустил все безнаказанно своему любимцу; тогда как тут же бедные капитаны были разжалованы в солдаты за то, что завладели 50 руб. артельных денег. Я сам был свидетелем ветрености и неосторожности Милорадовича, который был главною причиною потери сражения под Аустерлицем и не скрыл этого. Эссену было хорошо известно мое мнение о безнравственном поведении Милорадовича в Валахии, что сделало нас врагами). [180]

Я себя льстил надеждой, по крайней мере, найти друга в ген. Энгельгардте, бывшего, так же как и у Милорадовича, в моем распоряжении; я ему всегда протежировал. В первый же день моего приезда я имел с ним разговор, из которого заключил, что я ошибся в нем, что он предался измене, с которой я боролся, что он сделается моим врагом и, благодаря своему месту, самым опасным, какого я только мог иметь тогда. Между прочим, у него вырвалось, что Милорадович сказал ему, что он может быть моим другом, если только захочу им быть, но что я тотчас же потеряю его, если только трону Филипеско. Я спросил его: уполномочен ли он повторить этот намек, крайне необдуманный и, в таком случае, я попрошу его все это записать. Он страшно смутился и ответил, что "нет". Тогда я дал ему почувствовать все презрение, которое он мне внушал, и то ничтожное значение, которое я придаю угрозам его покровителя. Разговор окончился тем, что я ему посоветовал исполнять мои приказания относительно продовольствия и отнюдь не препятствовать моим распоряжениям. Если же он не будет этого исполнять, то я сумею его наказать. Тон моего разговора, по-видимому, его устрашил, так как он сделался очень сговорчивым, и некоторое время я не мог пожаловаться на него.

Я нашел в Бухаресте гражданские и военные дела в таком беспорядке, какого я не мог себе и представить. Корпус Милорадовича, назначенный в Галац, стоял лагерем, как и [181] в предыдущие годы, в отвратительном пункте -- Корочени, в 20 верстах от Бухареста. Все генералы, полковники и даже офицеры этого корпуса, по примеру своих начальников, жили в Бухаресте и в полках оставалось по 3 -- 4 офицера (В Бухаресте жило 200 офицеров, которых я никак не мог выгнать. Удаляемые из одной двери, они входят в другую и рапортуются больными.).

В корпусе не было ни магазинов, ни продуктов для сформирования магазина; 5.000 больных в Бухаресте, 3.000 -- в Крайово, мало докторов, отсутствие медикаментов; деревни, расположенные близ Бухареста, разрушены и опустошены; в ящиках -- ни копейки денег (У генерала Милародовича, дела о продовольствии войск были не лучше его собственных. Комиссионера, взявшегося поставлять продукты его корпусу, звали Круликовский; он ему разрешил делать огромные затраты, никогда не проверял его счетов, но завладевал иногда его кассой и брал огромные суммы денег, без отдачи и, даже, без квитанций. Круликовский застрелился, оставив дефицит в 50.000 дукатов. Милорадович заплатил 7 -- 8 тысяч, взятых у Филипеско, и никогда нельзя было проверить, должен ли он только эту сумму или больше; да он и сам не знал. Но это щекотливое для Милорадовича дело тотчас же потушили. Диван заплатил остальную часть дефицита, но все же эта часть была в ужаснейшем беспорядке, несмотря на заботы нового подрядчика, Кевенко, не воздержанного игрока, но очень аккуратного в своем деле. Я был очень доволен этим подрядчиком.), ни сумм, ассигнованных на содержание госпиталей. Одним словом, беспорядок и анархия были так велики, что я в начале не надеялся на возможность борьбы против такой массы препятствий и потерял веру хоть когда-нибудь восстановить какой-либо порядок.

Военное положение представляло еще больше опасностей. В обоих княжествах мы не обладали ни одной крепостью, мы не имели ни одного укрепленного лагеря. Дунай на обоих своих берегах имел турецкие крепости с сильными гарнизонами и 5 из них: Рущук, Видин, Силистрия, Никополь и Систово -- имели, каждая, больше людей, чем было солдат в обеих моих провинциях.

Браилов принадлежал еще туркам; они имели на правом берегу Дуная большие и укрепленные города: Гирсово, Силистрию, Рущук, Систово, Никополь, Видин; крепости: Орсово, Прибря, Луинбаковская, Флорентинская, Кладово; на левом берегу: Измаил, Браилов, Журжево; редуты: Зимницкий, Фламандский; крепости: Турно и Ислава.

Из всех этих пунктов они могли производить [182] разрушительные набеги в страну, которую я должен был защищать. Надо было быть везде сильным, а я не мог им быть нигде. Известно, что в оборонительной войне система разбросанности и малочисленности войск всегда бывает губительна. Я был несколько спокоен за Измаил, Браилов, Силистрию и Гирсово, перед которыми было достаточно сил, но я должен был защищать местность в триста верст, он Аржиша до Орсово с 8.000 человек.

Обе Валахии очень гористы, покрыты лесами и изрезаны массою рек. Эта страна удобна для защиты против регулярных армий, но выгодна также и для турок, над которыми наши войска могут иметь перевес только на равнинах. Леса Валахии кончаются не доходя левого берега Дуная у Петрика, расположенного на болоте и на вымокшем лесу, который тянется от Дуная до Ольты; перед Видином, на протяжении 15 -- 20 верст, параллельно реки, страна открыта и удобна для действий кавалерии. Окрестности Бухареста орошаются множеством речонок, текущих из Трансильванских гор, с северо-востока на юго-запад; Ольта течет с севера на юг и делит Валахию пополам; река эта очень широка и быстра во время таяния снега и сильных дождей, так что зачастую трудно проходима. В малой Валахии река Жиа течет также с севера на юг и довольно глубокая. Обе эти реки впадают в Дунай. Со стороны левого берега Ольты текут большие ручьи и р. Беде, впадающая также в Дунай, а ближе к Бухаресту реки: Кильнишь, Сабар, Домбровица (эта река пересекает город) соединяются все в Аржише и впадают в Дунай, перед Туртукаем. Все эти реки легко проходимы и имеют правые берега гораздо выше левых, что представляет большие выгоды тем, кто их занимает. Единственная порядочная оборонительная позиция на этих реках -- это Сиетешти, на Сабаре, в 13 верстах от Бухареста, но она может быть обойдена и, кроме того, она слишком близка к городу.

Позиция Капочени на столько отвратительна, что не хочется верить, чтобы кн. Прозоровский мог согласиться на занятие ее Милорадовичем для обороны. Выбрал ее полковник Хоментовский, его начальник штаба.

Деревня Капочени лежит на левом, низком, берегу Аржиша, правый же берег граничит возвышенностями и на одной из них находится плато в 2 -- 3 версты длины и в 1 версту ширины.

Вот на этом-то плато и был расположен корпус Милорадовича. Загнанные к реке, войска наши имели в тылу лишь [183] один узенький мост, а со всех сторон были окружены лесами, садами и дефилеями до такой степени, что неприятель мог подойти на 500 шаг. совершенно незамеченным; тем более что эта позиция могла быть обойдена у деревень: Койнис и Комана, расположенных на возвышенностях, близ которых, на Аржише, был брод, а за ним дорога, идущая к мосту Капочени, позади лагеря.

Аванпосты были выставлены впереди, на р. р. Аржише, Кильнипе, Ниелова, Негоешти, Будешти, Фестеше, Гастинар, Будени, Браништор, Колугарени и проч., они сообщались с передовой цепью, которая прошла через Фируова, Магура, Маврадин, Ульмени, Баниак и кончалась у Ольты, в Крешести, где был маленький отряд и редут.

Но Диван, которому было поручено заготовить сена на зиму, по небрежности или преднамеренно распорядился выкосить долину, ближайшую к Дунаю, где действительно травы было в изобилии, и заставил Милорадовича, для охранения этого сена, приблизить посты и занять Уда на Ольте, где полковник Турчанинов, командир Олонецкого полка, построил редут. Если бы турки сделали из Турно или из Зимницы серьезное нападение, что легко могло быть с имеющимися у них силами в Систове и Никополе, им удалось бы, без особого труда, отбросить наши аванпосты и завладеть сеном; что, быть может, и входило в расчеты Филипеско, но его добрые друзья -- мусульмане не сумели выполнить его планов.

Все вверенные мне войска были посланы Милорадовичем на помощь Исаеву, который, после несчастного штурма Кладовы, был в ужаснейшем положении. Полки Нижегородский и Пензенский, прибывшие в Бухарест после штурма Браилова, уменьшились вдвое против своего комплекта; Ново-Ингерманландский и СтароОскольский полки, прибывшие из Саджатского лагеря, и один батальон Олонецкого полка -- были в Малой Валахии. Таким образом, если бы корпус Милорадовича выступил в поход, как этого желал Прозоровский, то у меня осталось бы менее 2.000 чел., для защиты Бухареста и всей страны от Аржиша до Ольты. Кн. Прозоровский думал, что Милорадович нарочно послал эти полки в Малую Валахию, чтобы иметь предлог остаться в Бухаресте. Его прежнее поведение хотя и могло дать повод к такому подозрению, но в данном случае было не верно. Исаев действительно нуждался в войсках, и Милорадович должен был послать ему поддержку, так как он не мог взять те полки, которые назначены были двигаться в Галац. [184]

Саджатский лагерь, близь Бузео, был моим единственным ресурсом, но этот лагерь уменьшался ежедневно для сформирования отрядов, которые, один за другим, требовал Прозоровский.

Недавно приехавший князь Багратион командовал тогда этим лагерем. Когда я получил в Бухаресте извещение о его приезде, я был очень доволен, но бывший в то время у меня Милорадович не мог скрыть своего смущения и злобы. Кутузов уже уехал, и Милорадович узнал от своего друга Аракчеева, что он будет повышен при первой возможности. Прозоровскому оставалось жить не долго, и он льстил себя надеждой командовать армией. Приезд Багратиона окончательно расстраивал его планы, тем более, что он был старше, чем приезжий Багратион.

Свидевшись с кн. Багратионом в Узитшинах, в 50 верстах от Бухареста, я ему рассказал о положении Валахии и о том ужасном беспокойном состоянии, в котором я находился. Согласившись со мной, Багратион дал мне два прекрасных полка: Ладожский и Нашебургский, вполне укомплектованные, и эти 2.400 человек послужили ядром обороны.

Наступило уже время для сбора войск, а Милорадович, несмотря на то, что его корпус уже выступил в поход, все еще сидел в Бухаресте, чтобы провести еще несколько дней с M-lle Филипеско. Тогда я решил воспользоваться этим временем, чтобы съездить в М. Валахию для осмотра аванпостов и ознакомления со страной, которую поручено было мне охранять.

Казачий генерал Исаев командовал в М. Валахии уже три года; я уже о нем говорил раньше, это был человек умный, деятельный, интеллигентный, хорошо командовавший войсками, но крайне безнравственный и слишком преданный своим личным интересам. М. Валахия была золотое дно, которое он эксплуатировал в свою пользу, в продолжение 4-х лет, как мы занимали обе провинции. Я уже говорил, что никто и не предполагал о тех доходах, которые могла давать эта провинция, где один провоз товаров в Зимницу и из Видина в Трансильванию мог приносить в год более 200 тысяч дукатов, а соль вдвое больше, но ни Михельсон, ни Прозоровский, ни Милорадович, ни Кутузов, ни Энгельгардт -- и не воображали собирать эти доходы для государственной казны; тогда даже не было основано таможни (Во время перемирия 1806- 1808 г.г. купцы, боявшиеся подвергать опасности свои товары во время войны и не имея возможности рискнуть перевезти их в Сербию, скопили их в Болгарии и лишь только объявили перемирие, они массами отправляли товары на наши границы. Устройство таможни в М. Валахии могло бы тогда приносить до 25 тысяч дукатов в месяц, а таможня в Зимнице 5 -- 6 тысяч. Но ни той, ни другой не было основано, что было величайшей небрежностью со стороны главнокомандующего и администраторов обеих провинций.). Все товары проходили или контрабандой или за [185] дорого купленные билеты в канцелярии Милорадовича и Энгельгардта. Последний сам пользовался доходом с них, как и Исаев, но Милорадович, также мало корыстный и не экономный в своих расчетах, как и на счет государства и не подозревал даже, что окружающие его публично продают эти билеты по очень выгодной цене.

Соль скупалась Манук-Беем и Хаджи-Моска, интимным другом Энгельгардта и самым активным изменником, продавшимся туркам.

Казаки, пропуская товары, требовали известного вознаграждения, и, таким образом, полковник Мелентьев приобрел себе значительное состояние; часто ловили контрабандистов, но все улаживалось посредством денег, и все были в выигрыше. Это было благословенное для негодяев время, и терял лишь один Государь; впрочем, он должен был привыкнуть к этому.

Купцы были те же шпионы турок и валахов и агенты Филипеско; проезжали они обыкновенно через Зимницу и Систово, а друг его, наблюдавший за провозом товаров, грек Така, самой низкой пробы, приехавший 20 лет назад лакеем валахского господаря Мурузи, составил себе огромное состояние и выстроил себе в Бухаресте дворец, в турецком стиле, стоивший ему 20.000 дукатов.

Приехав в Краиово, я переговорил с Исаевым относительно охраны страны, найденной мною далеко не обеспеченной, а силы его весьма слабыми. Только доверие к его таланту и деятельности дали мне надежду сохранить М. Валахию.

В Краиове был тогда небольшой отряд, состоящий из трех батальонов Нижегородского полка, двух -- Ингерманландского полка, одного -- Сибирского, одного -- Малороссийского и 50 казаков. Эти 7 батальонов с их артиллерией имели всего 2.500 чел.

Желая осмотреть течение Дуная, я поехал с Исаевым в Чернец, в 100 вер. от Краиова. Этот город, тогда разрушенный и сожженный, был раньше очень красивым, расположен в 3-х верстах от Дуная, почти против Кладовы, он лежал около возвышенности, имевшей плато, очень удобное для боевой позиции, где можно было поставить сильный редут. Я сделал большую ошибку, не приказав выстроить его. В Чернеце был [186] штаб Уральского казачьего полка. Все казаки и два батальона Пензенского полка, в составе 6 офицеров и 200 вооруженных солдат, были разбросаны вдоль Дуная.

Этот слабый отряд наблюдал за гарнизонами Кладовы и Орсовы и конечно не мог помешать набегу турок внутрь страны.

Я узнал Кладову еще на берегу по ее батарее, выстроенной в 1700 году австрийцами и исправленной, затем, нами, когда Исаев атаковал Кладову. Около нее находился Троянов мост, о котором я уже говорил. Вслед затем, я переехал Дунай, против Бирза-Паланки, и прибыл в сербский лагерь. Он мне не показался очень грозным; одетые, как албанцы, они, также как и те, не имеют ни порядка, ни дисциплины. Начальник лагеря, один из князей страны, по имени Мише, сообщил мне печальные новости, что сербы были разбиты между Ниссей и Делиградом. Этот Гибралтар Сербии, выстроенный на Мораве, был блокирован турками и в момент взятия, если бы Делиград сдался, говорил мне Мише (а он не имел достаточно продовольствия, чтобы долго держаться), сербам не оставалось никакой надежды, и что все жители, как вооруженные, так и не вооруженные, должны были спасаться в Венгрию или в Банию, что и сделали многие семьи, и он принужден был покинуть Бирзу-Паланку. Этого он никак не должен был делать, но он был под влиянием такого страха, что я видел, что на него нельзя было рассчитывать.

Эти новости были тем более мне прискорбны, что в данных обстоятельствах я не мог подать никакой помощи сербам. Наоборот, я рассчитывал на их содействие при взятии Кладовы, так как я непременно хотел, чтобы Исаев продолжал осаду ее, тем более, что несколько 12 фунтовых орудий было бы достаточно, чтобы сделать брешь. Исаев располагал только 1.600 русских, и я рассчитывал на 2 -- 3 тысячи сербов; но, не будучи в состоянии исполнить свою надежду и собрать их, я принужден был отказаться от мысли взять эту крепость, обладание которой мне было так необходимо, и ограничиться оборонительным положением.

Затем, я посетил остров Ольмар, имеющий 13 верст длины и 3-4 версты ширины. Я уже заметил, насколько важно было обладание им. Пока он принадлежал туркам, они отрезывали всякое сообщение с Сербией и могли легко проникнуть в М. Валахию, так как рукав, отделявший остров от материка, был очень узкий и даже пересыхал в сильные жары; другой же [187] руках был очень широк. Посреди острова, на западной стороне, была совершенно разрушенная деревня и старинное турецкое укрепление, а к югу рос совершенно заглохший лес.

Маиор штаба Троев, желая выказать свои блестящие способности, составил проект укрепления острова Ольмара; при чем, требовал для обороны его 13 орудий и людей более, чем было у меня во всей М. Валахии; и этом остроумный план был одобрен Милорадовичем! Видимо, он был слишком легкомысленным, чтобы вникнуть во что-нибудь серьезное. Исаев уже начал было фортификационные работы, но я должен был остановить их, оставив только 8 укреплений, в числе которых были 2 редута, один на краю острова, а другой посредине его. Эта ошибка моя была впоследствии причиной потери острова. Я должен был ограничиться постройкою только двух сильных редутов, в середине острова, на западном и восточном рукавах Дуная, против деревни Бала-ди-верди, на расстояния трех верст один от другого.

За недостатком времени я не мог осмотреть позицию в Герое, весьма удобной для наблюдательного отряда, и тем менее я имел время побывать в Калафате, перед Видином, на позиции которого необходимо было построить 4-5 редутов, но для обороны их я не имел достаточного числа людей. Правда, в моем распоряжении было 3 -- 4 тысячи пандуров, т. е. местных милиционеров, организованных князем Прозоровским, но они, как я уже говорил, могли быть полезными только в редутах и вообще в закрытых укреплениях, где уверенность, что турки не будут иметь к ним никакого снисхождения, заставляет их защищаться с ожесточением. Для действий в поле, они непременно должны быть под руководством и при поддержке регулярных войск. Эта милиция имела своих офицеров, родом из их страны, но начальником их был русский офицер, капитан Курта. Когда последний был удален, командование пандурами было передано майору Олонецкого полка Рогачеву, бравому офицеру, не редко отличавшемуся. Пандуры имели непреодолимое отвращение к службе вне их страны и даже в Большой Валахии. Я имел приказание отправить один батальон на левый берег Ольты, чтобы из него образовать ядро для отряда из болгар, которых требовали собрать как из числа проживавших в Валахии, так и из переселившихся из Болгарии. Но Багратион еще недостаточно углубился внутрь страны, чтобы заставить эмигрировать болгар, живущих между Рущуком, Систовом, Никополем, Тырновом и Ловчей; а те, которые жили вдоль Черного [188] моря, были ограблены, напуганы и изгнаны казаками. Болгар собрали лишь очень небольшое число, и я не мог рассчитывать на них, а тем менее можно было ожидать пользы от перемещения батальона пандуров, в которых, сначала, так сильно нуждался Исаев. С большим трудом и вопреки заключенного с ними договора, заставили их перейти на другую сторону Дуная, в Сербию (Австрийцы имели несколько батальонов пандуров и валахов, которых они, не без пользы, употребляли для аванпостной службы.).

За островом Ольмар, на правом берегу Дуная, расположен целый ряд маленьких крепостей: Брегова, Неготин, Боково, Флорентийская -- расположены между Бирза-Паланкой и Видином, а несколько ниже Видина находятся Цибро и Орсово.

Я возвратился в Бухарест 5 августа, по аванпостной линии, чтобы ознакомиться с Турно, о которой я уже говорил, что она не может быть взята приступом, а необходимо открыть траншеи; но осада не может продлиться очень долго. Она построена в открытой, болотистой равнине, которую иногда заливают рукава Ольты и Дуная, хотя расположена она очень скверно относительно этих рек, так как находится в 1,5 верстах от их берегов. В 2-х верстах от нее находится крепость Никополь, которая всегда может ее поддержать.

Аванпостная цепь наша была расположена очень хорошо. Командир Волынского уланского полка, полковник гр. Д'Орурк. командовал тогда этой цепью, но он страдал лихорадкой, как и почти весь его полк, в котором с трудом насчитывалось до 350 выздоровевших и бывших в состоянии нести службу людей. Милорадович расположил этот полк, а также и Ново-Ингерманландский -- в Руссо-ди-Веде, самой нездоровой местности Валахии, и где они, в сущности, были бесполезны. Вместо гр. Д'Орурка, аванпостами командовал полковник Турчанинов, прекрасный офицер, занимавший редут Дуда.

Из изложенного видно, что мое положение было очень критическое. Уже с 28 июля турки имели очень большой лагерь около Рущука, который угрожал Бухаресту. Со всех сторон они могли силою ворваться в обе Валахии, куда они делали частые нашествия не имевшие, к счастью, серьезного значения, но утомлявшие наши войска в этом жарком климате, принуждая их форсированными маршами постоянно переходить с места на место.

В это время Делиград был занят турками, против которых сербскими войсками командовал Петр Обренович. Желая [189] переговорить с другими сербскими вождями о принятии против турок должных мер или, вернее, желая покинуть свой пост, он написал Младен Милановичу, прося заместить его на 24 часа. 3 августа, Младен прислал ему Милота, который хотя и принял командование, но, увидя, что турки подвинули свои траншеи, ночью, со своими сербами спасся бегством через Мораву, оставив 200 больных и раненых. Милот догнал Георгия Черного, стоявшего лагерем в 20 верстах. Затем, к ним присоединился Миланович, но они ничего не могли предпринять против турок, так как те были во много раз сильнее их.

Лишь только Мише узнал о потере Делиграда, верный данному мне обещанию, он покинул Бирза-Паланку, не разрушив ее, несмотря на то, что посланный нами для сербов транспорт оружия и продовольствия прибыл тогда к берегу Дуная.

Моя корреспонденция с Родофинаки, нашим тогдашним министром в Сербии, была очень деятельна; он мне сообщал с большой точностью все, что мне нужно было знать. Это он предупредил меня об опасности, которой избежали сербы, и о том, что на них не следует слишком полагаться. Он опасался также и за себя, ибо некоторые их вожди, которых он мало уважал, питали к нему злобу, и советовал мне повесить Мише, если он только покинет Бирза-Паланку. От него же я узнал подробности взятия Делиграда и об эмиграции огромного числа сербов в Банат. Он просил меня о приготовлении нескольких судов для тех сербов, которые захотят укрыться в М. Валахии.

Полки Нижегородский, Пензенский, Ново-Ингерманландский, Старооскольский и Тираспольский драгунский были назначены для образования моих главных сил в Большой Валахии, но все они были в Малой, из которой я никак не мог вывести всех полков, а взял только Нижегородский пехотный и Тираспольский драгунский. Благодаря недостатку войск, я принужден был оставить Исаева, несмотря на то, что ему угрожали со всех сторон; но вскоре я мог ему выслать 800 человек. Олонецкого полка, оставшегося на Ольте. Итак, я ограничился двумя полками. В Нижегородском полку было на лицо 10 офицеров (из коих подполковник Валенти был ранен во время Браиловского штурма и ходил еще на костылях) и 180 солдат; Тираспольский полк имел только 350 человек; затем, в 10 эскадронном Волынском уланском полку было 320 человек и в трех казачьих полках не более 900 человек; наконец, Нашебургский и Ладожский полки были хорошо укомплектованы. Кроме того, в Бухаресте были расположены 2 резервных [190] батальона. Все вместе составляло 4.200 человек, с которыми я и должен был защищать 100 верст открытой местности против 30-40 тысяч турок. На моих руках оставалось 5.000 больных в Бухаресте, 2.000 в других госпиталях, близ Бухареста, артиллерийские парки, депо, магазины и никаких средств охраны, в случае неожиданного нападения турок, чего можно было ожидать ежеминутно.

Не успел я приехать в Бухарест, как узнал, что турки, в количестве 6-7 тысяч, перешли Дунай, между Кладовой и Гирсово и заняли Чернец, где командовал Желтухин. Это была большая ошибка со стороны Исаева, доверить такой важный пост человеку с весьма малым запасом храбрости, решимости и военных знаний. Лишь только он увидел турок, как быстро отступил и тем открыл им дорогу в Краиово.

Потеря этого поста была для меня самым чувствительным ударом, который я мог только получить в М. Валахии. Мне же нечего уже было надеяться заменить его, раз турки овладели Чернецом. Я тотчас же приказал генералу Исаеву собрать все, что только было возможно, и постараться отнять его у турок, чего бы это ни стоило.

Исаев и сам уже подумал об этом и послал туда бравого подполковника Аша, Малороссийского полка, с его батальоном, батальоном пандуров в 100 человек, двумя полками Уральских казаков, Пензенским полком и резервным Сибирским батальоном. Желтухину он приказал находиться в подчинении Аша.

19 августа, на рассвете, Аш окружил и атаковал Чернец. Турки окопались в одном разрушенном доме, а потому надо было его штурмовать так же, как и ретраншемент, выстроенный наскоро и не прочно. Аш сначала открыл огонь, а турки, взяв пример с Желтухина, сразу все разбежались, несмотря на то, что к ним подходила помощь из Кладовы и они должны были соединиться.

Аш мог бы помешать этому соединению и забрать всех, кто был в доме, но он не ожидал такого быстрого исчезновения неприятеля. Турок преследовали, убили у них полсотни людей, и, таким образом, Чернец был взят обратно и укреплен; а я был освобожден на некоторое время от моих крайне основа-тельных опасений.

Багратион хотел наказать Желтухина, да и было за что, но Исаев вмешался в это дело и выгородил его, так что Желтухин не только не был наказан, но продолжал чинить новые [191] безчестия, что не помешало ему быть произведенным графом Каменским в генералы, вне очереди, в кампанию 1810 г. (1827 г. Этот Желтухин -- посрамление русской военной службы, всегда служил так, как в Чернеце; между тем, он до сих пор на службе и уже генерал-лейтенант и начальник дивизии. Его особенный талант к блестящим парадам, которым тогда отдавалось предпочтение, поддержал его, несмотря на ненависть всей армии. На смотру 1812 г. Император Александр, увидя его дивизию, сказал: "Какая досада, что Желтухин такой трус". Кроме того, он был злой и интриган.).

В тот же день, 19 августа, турки перешли Дунай немного ниже остр. Ольмара и атаковали редут, занятый слабым батальоном 6-го Егерского полка, под начальством маиора Глебова. Атаки турок продолжались целый день, но безуспешно. Вечером, 20 августа, Глебов получил подкрепление и сам перешел в наступление, выгнал их с острова и обратил в бегство. Турки бежали с такой поспешностью, что не подобрали даже своих убитых, которых обыкновенно стараются унести с собой. Они снова переправились обратно через Дунай.

Я не мог претендовать на кн. Прозоровского, что он мне оставил так мало войск, так как по числу батальонов было более чем достаточно, но он не мог знать, что болезни будут сильнее и упорнее в этом году, чем в предыдущие, и что они отнимут у меня четвертую часть состава частей, из коих половина не будет в состоянии служить. Сам он не придавал большого значения оборонительным планам и думал, вероятно, что великий визирь, вместо того, чтобы угрожать Валахии, пойдет навстречу ему, лишь только он перейдет Дунай.

Войска, посланные кн. Багратионом мне из Саджата, соединились 12 августа в лагере под Капочени, а 8 августа выступил Милорадович с своим корпусом, уменьшившимся от болезней до 4.800 человек, из коих 900 чел. заболели в первые же дни похода.

В продолжение 4 дней перед Бухарестом не было ни одной души, так как Нашебургский и Ладожский полки прибыли только 11 августа.

Сам Милорадович уехал 10-го (В день его отъезда, он дал нам новое доказательство своего легкомыслия и даже сумасбродства, которое прелестно обрисовывает его характер. Он пришел со мной проститься в 9 ч. вечера (так как все формы между нами были тщательно соблюдаемы), и в разговоре я ему сказал, что купец Балтарески только что получил большую партию товаров. Он сейчас же побежал туда с Филипеско, заставил купца распаковать весь товар и набрал для семьи своей повелительницы шалей и материй на 3.000 дукатов, которых, конечно, никогда не заплатил. Он уже был должен этому Балтарески несколько тысяч дукатов, и я не понимаю, как он мог согласиться увеличить долг, зная, что никогда его не заплатить.). [192]

Мое положение со дня на день становилось более критическим; турки могли меня атаковать со всех сторон, будучи сильнее нас в 6 раз. Между тем, я их опасался гораздо менее, чем валахов, которые постоянно меня обманывали.

Я уже говорил, что вся администрация находилась в руках наших врагов и, возможно, что я во всем буду чувствовать нужду. Недостаток фуража давал уже себя чувствовать, а вскоре я дошел до того, что вовсе не имел съестных припасов, но комиссар Ковенко, человек очень богатый и разумный, купил сам всего и отправил на свой счет в мой лагерь (Этот хороший, душевный порыв был представлен кн. Багратиону друзьями Милорадовича, как желание иметь пользу с этих покупок, и Ковенко получил реприманд; но я открыл глаза князю и восстановил истину.).

Александр Суццо был всегда с великим визирем и вел деятельную переписку с Бухарестом, направляя ее через Систово.

Великий визирь, Коер-Юсуф-паша, по отъезде из Шумлы, предполагал сначала приехать в Силистрию, перейти Дунай и занять Колараш (как сделал его предшественник Мустафа Челибей). Это движение, с военной точки зрения, исходило из удобства местности, возможности подавать помощь в Браилов, производить нашествия в центр Б. Валахии и заставить кн. Багратиона перейти обратно Дунай. Но Суццо, оповещенный Филипеско, что после ухода корпуса Милорадовича, у меня остается только 4.000 солдат под ружьем, склонил великого визиря изменить свои планы и произвести нападение между рек Аржишем и Ольтой. В успехе этого предприятия он не сомневался (Все эти подробности я узнал от Босняк-Ага, в 1810 г.; после взятия Рущука он мне говорил, что турки знали решительно все, что происходило в Бухаресте, через Филипеско.), и если бы турки взяли Бухарест, обе Валахии были бы потеряны на довольно продолжительное время, войска М. Валахии отрезаны, и наша главная армия была бы принуждена экстренно перейти Дунай, чтобы защитить берега Ялоницы и, быть может, Серета. [193]

Суццо имел свои особые планы, советуя это движение; кроме того, оно удовлетворяло его самолюбию и давало возможность отомстить Бухаресту.

Я не имел и не мог иметь никаких верных известий ни о движении, ни о силе неприятеля. Люди, преданные России, не имели ни власти, ни средств; власть была в руках людей, которым я нисколько не доверял и не мог иметь среди них ни малейшего авторитета, так как не имел права вмешиваться в гражданские дела и должен был ограничиться командованием войск.

При мне состоял депутат от Дивана, справедливо подозреваемый мною в шпионстве, и с этой целью он, вероятно, и был прислан ко мне и потому, конечно, я не смел ему ничего доверять. Все приказания, которые я посылал генералам, все рапорты Багратиону были написаны мною собственноручно или моим доверенным адъютантом. Никогда моя канцелярия ни о чем не знала, и я приказал журналисту не вносить их в журнал; я даже не вел месячных рапортов, из опасения, чтобы кто-нибудь из писарей не был бы подкуплен, дабы отнюдь не было известно о малочисленности моих войск. Когда я посылал главнокомандующему депеши с нарочным, то запечатывал металлический ящик, какой обыкновенно в России носят курьеры на груди.

Как только распространился слух о движении турок, ужас объял жителей и купцов Бухареста, страшившихся грабежей и пожаров, всегда сопровождавших нашествие турок. Бояре, более преданные им, чем нам, усугубили те опасения, преувеличив опасность; каждый из этих господ имел во дворе у себя всегда запряженную повозку с уложенными вещами. Быть может, многие из них и не оставили бы города, в случае нападения турок, но поддерживать волнения и опасения, по-видимому, входило в их расчеты.

К несчастью и меня захватила ужасная лихорадка, известная под названием Дунайской, которая, в продолжение 48 часов, едва давала мне отдых в 12 часов, а между тем, я был завален делами и корреспонденцией. Это уже в пятый раз от начала войны, но к счастью и в последний.

Консул России, очень хороший и деятельный человек, г. Кириков, силился дать мне какие-нибудь сведения о неприятельских движениях, но, к сожалению, сведения эти были редки и не всегда верны, так как он получал их от Манук-Бея, к которому я не имел полного доверия, но должен был держать на службе. [194]

К счастью, валахи, зная приблизительно, сколько я имел войск в Бухаресте, не знали, что корпус ген. Эссена 3-го был под моим начальством, что собственно и составляло мою главную силу.

Весь Бухарест был загроможден присланным провиантом, одеждой, барабанами, госпиталями и проч., а чтобы вывезти все это, а также и артиллерийские парки, мне требовалось громадное количество крестьянских подвод, которых я не мог бы собрать, даже и с большим трудом. Кроме того, такое распоряжение могло бы быть принято за малодушие или трусость с моей стороны и увеличило бы слишком сильно царствующую панику, в Бухаресте и дало бы им для сего очевидный предлог. Каждый день прибегали ко мне из всех домов города узнать, готовы ли мои экипажи, и собирается ли моя жена к выезду, и были удивлены моему спокойствию.

Злоба и ненависть Филипеско были так велики и так плохо скрывались, что меня предупредили, что он хочет меня отравить через посредство греческих врачей, лечивших меня. Я находился в положении Александра с доктором Филиппом, и так же, как и он, принял прописанное лекарство и поправился. Неудача с отравлением породила массу других неприятностей. Между прочими интригами Филипеско против меня, я расскажу одну, доказывающую всю низость его. Он послал 500 дукатов одной гречанке, любовнице старого Исаева, жившей с ним, с тем, чтобы она уговорила Исаева уехать из М. Валахии. Послан был боярин 2 класса Лакостам (депутат Валахии при гр. Каменском и генерале Кутузове, наживший себе большое состояние), но Исаев, несмотря на свою привязанность к этой гадкой особе, слишком любил свою родину и славу, чтобы совершить подобную подлость. Этот анекдот показывает, в каком положении я тогда находился, и на что были способны враги России, которые жертвовали даже своей страной, чтобы только достигнуть желаемых результатов. Он доказывает также, куда может завести излишнее самолюбие.

Милорадович, конечно, не мог теперь не знать об обманах и поступках Филипеско, но, не будучи в состоянии сознаться, что он был ослеплен и обманут им, и чтобы показать мне обратную сторону и желая вернуться в Бухарест, он сделался сообщником обмана и сам был в то же время обманут. В эту войну этот генерал сделал для своей родины вреда больше, чем турки; он должен бы был сложить свою голову на эшафоте тогда как на самом деле он был осыпан милостями. [195] Переписка его с бухарестскими друзьями была самая деятельная и гвоздем ее желаний было напортить мне.

Генерал Энгельгардт (Этот человек ограниченный, несдержанный и интересант, был предан Милорадовичу, на протекцию которого он рассчитывал больше, чем на мою. Он даже не умел скрыть своего недоброжелательства. Узнав, что я не хотел пользоваться депутатами, которых он мне назначил, а просил Варлама, как человека, которому я мог доверять и поручать доставку верных сведений, как знающему хорошо страну, он отнесся к Варламу самым скандальным образом, грозя погубить его.) был заодно с ними в этом благом намерении.

Филипеско составил письмо Государю, в котором просил, от имени всей Валахии, заменить меня Милорадовичем, будто единственным, могущим спасти ее; затем, что я -- француз, эмигрант, и что назначение меня на такой высокий пост могло вооружить Наполеона. Это письмо, также как и предыдущее, о котором я уже говорил, было подписано всеми болгарами, т. е. все подписи были фальшивыми. Меня уверяли, что письмо отправил консул Ду Коленкуру -- герцогу Висенскому, бывшему тогда французским посланником в Петербурге, но Коленкур отослал его обратно, выражая неудовольствие по поводу подобной просьбы.

Я должен был один сражаться против стольких недоброжелателей, интриг и вероломства, а я не имел ни войск, ни провизии, ни средств и почти умирал от лихорадки, но все-таки я торжествовал над всеми и спас Валахию и армию. Если когда-нибудь я мог чем-либо отплатить моему Императору и России, принявшим меня, то конечно только теперь, в такое критическое и опасное время, что я и не замедлил сделать. Не желая быть фанфароном, я могу смело сказать, что принес огромную пользу России, а между тем, это долгое время оставалось неизвестным.

Чтобы быть наготове, в случае надобности, я послал ген. Эссену 3-му секретно приказ, чтобы он подошел к Обилешти, откуда он мог одинаково наблюдать за Силистрией, бывшей в 40 верстах, и за Туртукаем -- в 30 верстах; ко мне же он мог подойти в 2 больших перехода. Я приказал ему быть готовым к походу, а сам собрал в Капочени: Тираспольских драгун, Нашебургский полк, Ладожский полк, 200 чел. Нижегородского полка и 200 Волынских улан.

Мои казаки с полковником Грековым занимали берега Аржиша и [196] Кильниша и производили частые разведки в Журжево, Зимницу и Турно. Уезжая из Уды, я велел срыть неудачно расположенный редут, а взамен приказал занять батальоном Ладожского полка редут в Крешести. Этот батальон, 200 Волынских улан и казаки Мелентьева составляли отряд Турчанинова, который должен был защищать пространство в 80 верст. Турчанинов, желая знать о распространении и намерении турок и с целью ввести их в обман, предпринял несколько смелое наступление к с. Фламунде -- укрепленной деревне, лежащей на берегу Дуная, в 8 верстах от Турно. Но турки отбили его нападение и убили у нас 20 человек. Потеря была незначительна, но эта неудача наша придала смелость туркам, и я был недоволен подобной неосторожностью.

25 августа они сами перешли в наступление из Турно и Зимницы, двинувшись в центр аванпостов Турчанинова. Хотя это была и простая рекогносцировка, но она вызвала целое дело, в котором есаул Желтухин, командовавший Мелентьевским полком, был убит, также как и несколько солдат. Турки, проникнув до Магуры, отступили обратно.

Ночью, 23 августа, турки высадились на острове, тогда майор Апшеронского полка Кирилов, занимавший укрепление, которое мы имели ошибку оставить не срытым, на южной оконечности острова, заметил их высадку и тотчас же выслал отряд, дабы выгнать их; но турки получили подкрепление и произвели новый десант, несколько выше, около деревни. Узнав об этом, подполковник Олонецкого полка Рыбников, командовавший на острове, выступил сам им навстречу, при чем заметил, что они были значительно сильнее его отряда, и потому его наступление было неудачно.

Если бы я оставил на острове один редут, или самое большое два, то войска могли бы защищаться, но рассеянные в лесу и принужденные подавать помощь за 6 -- 7 верст отряды наши были повсюду разбиты. Рыбников был убит, а одно орудие его батальона, за потерею всех лошадей и выбытием из строя всех артиллеристов, было взято турками. Наши войска, стесненные со всех сторон, в беспорядке отступили к редуту острова, выстроенному со стороны М. Валахии, где подполковник Орловского полка Андриевский, подошедший со своим батальоном его защищать, собрал отступавших и, таким образом, сохранил редут, а турки побоялись атаковать его. Мы потеряли в этом деле 3-х офицеров и до 200 нижних чинов убитыми и ранеными. [197]

Узнав об этом печальном событии, генерал Исаев собрал все, что мог, и занял позицию в 3 верстах от Дуная, около Балта-ди-верди. Он владел еще редутом на левом берегу Дуная, но вынужден был покинуть тот, который мы имели на острове, так как 3.000 чел. турок овладели им, имея такой же силы отряд на правом берегу.

С потерею острова, всякое сообщение между нами и сербами прекратилось, и те и другие были буквально брошены на произвол судьбы.

Турки окопались на острове, к ним прибыли еще войска из Ниссы и Видина, и Мула-паша, командовавший войсками этого последнего, публично объявил о намерении завладеть М. Валахией. Если бы не медленность, сопровождавшая все операции турок, раздоры, царствующие между их начальниками, которые большей частью ненавидят друг друга и никогда не подают помощи один другому, без всех этих причин, говорю я, не было никакого сомнения, что Исаев, при всей своей деятельности и храбрости, должен был отступить за Ольту. Сам я решительно не мог прислать ему подкрепления, так как был слишком слаб, чтобы защищать Б. Валахию. Турки, впрочем, ограничились лишь незначительными нападениями, как вдруг, узнавши об успехах кн. Багратиона в Болгарии, признали себя вынужденными изменить свои намерения.

Сражение при Фрасине.

23 августа, полковник Греков донес мне, что близ Рущука замечен огромный турецкий лагерь и другой, несколько меньший, близ Журжева. На другой день я получил от него донесение, что лагерь у Рущука уменьшился, а другой, т. е. у Журжева, сильно увеличился и, наконец, 25 августа, он вновь донес, что вся турецкая армия, казалось, двинулась к нашей стороне.

По этим данным нельзя было более сомневаться относительно намерений турок, хотя кн. Прозоровский несколько раз меня уведомлял, а кн. Багратион извещал меня двадцатью письмами, что великий визирь, если и намеревается перейти Дунай, то в Силистрии.

Со всех сторон на меня надвигалась гроза, а потому надо было ее рассеять, не ожидая, чтобы она разразилась. Я знал, что великий визирь с князьями Суццо и Калинаши и всей своей свитою находится в Рущуке. [198]

25 августа, в 7 час. вечера, плац-майор Бухареста капитан Скальский, поляк, креатура Милорадовича, но преданный своему долгу и мундиру, привел ко мне двух болгарских женщин, бежавших из Журжева. У меня в то время был сильнейший пароксизм лихорадки, и я лежал без памяти. Скальский ожидал до полуночи, пока я не пришел в себя. Одна из этих женщин сказала мне, что ее муж был лакеем у одного турецкого офицера, но он с ним очень дурно обращался, и она бежала; прекрасно понимая по-турецки, она слышала, как офицер говорил ее мужу о предположении атаковать нас, и что предположение это должно быть исполнено через 6 дней, т. е. в следующий понедельник, 1 сентября; что ожидали только прибытия понтонов, так как турки были уверены, что я разрушу мосты на Кильнише, Аржише и Саборе; что великий визирь двинется прямо на Бухарест через Петри, Фальшток и Капочени, с 30.000 человек, а в то же время 3.000 всадников перейдут Дунай в Туртукае и также двинутся прямо на Бухарест, вдоль левого берега Аржиша и Домбровицы (где, как видно из моих описаний, им не встречалось никаких препятствий) и, наконец, другие 3.000 всадников должны подойти из Турно, через Руссо-де-Веде, обойти мой правый фланг и также подойти к Бухаресту через Водулал (Я всегда подозревал, что кто-нибудь из офицеров руководил тогда движением турок, так как этот сложный, прекрасный план, во всех подробностях разработанный, казалось мне, был выше соображений турок.).

На войне ничем не следует пренебрегать, между тем, мне показалось странным, что подобная женщина была настолько в курсе планов нашего противника (Все, что эта женщина мне сказала, было поразительно верно. Впоследствии, Босняк-Ага мне подтвердил это, из чего можно заключить, что в турецкой армии не может быть больших секретов.), но на деле оказалось, что все, что она говорила, весьма правдиво. Движение турок доказало это. Я же ничем не рисковал, приняв предосторожности, которые не расстраивали моих планов обороны и могли привести к хорошим результатам. Нельзя было терять ни минуты, и я понял, что если бы я стал колебаться и не предпринял бы тотчас смелого оборонительного решения, я бы погиб.

Ждать турок в Капочени было бы верхом безумия; я не мог бы там защищаться и был бы окружен со всех сторон, в то время как турки заняли бы Кильниш и Аржиш, правые берега которых так возвышены, что они везде могли бы [199] поставить батареи и, под охраной их, без малейших трудностей, навести мосты. Против меня могли бы быть двинуты отряды из Туртукая и Турно, и тогда Бухарест был бы взят, сожжен, все наши больные, магазины, парки и проч., попали бы в руки неприятеля, и я, не имея выхода, принужден бы был сдаться.

Я решил тотчас же двинуться к Журжеву и вызвать турок на генеральное сражение. Если я его выиграю, то разобью все их планы; если же проиграю, то выжидательное мое положение в Капочени не улучшит дела.

Я приказал ген. Эссену 3-му прибыть 27 августа, в полдень, в Фолшток, на Кильнише, перейдя: Домбровицу в Будешти, Сабор -- в Фалешти и Аржиш -- в Колибосе. В Фальштоке он должен был соединиться со мною, чтобы уже вместе двинуться на Журжево. Полковнику Турчанинову я приказал собрать свой маленький отряд и быть: 26 -- перед Турно, с 27 на 28 -- перед Зимницей, а 29 -- перед Коколетци, в 20 вер. от Журжева. Я его предупредил, что сражение предполагается 29-го, и ему поручается атаковать левый фланг турок, если только обстоятельства позволят.

Для исполнения сего отряд Турчанинова должен был в 3 дня пройти более 100 верст, что он и сделал.

В мои планы входило не обнаруживать своих сил, а показывать туркам только часть их, заставляя тем предполагать, что у меня повсюду имеются войска. В результате я ожидал, что турки задержат свое движение из Турно, которое меня страшно стесняло. Затея моя удалась прекрасно; я очень удачно поручил эту диверсию Турчанинову, деятельному и разумному офицеру, очень любящему подобного рода экспедиции.

Местность, прилегающую к Туртукаю, я совершенно очистил от войск, только в Ольтенице у меня остался Выборгский полк, так как турки не могли, за недостатком судов, разом, в большом числе, перейти Дунай.

По моим расчетам, у меня еще будет время, по исполнении моего плана, в случае счастливого его исхода, отправить отряд к Туртукаю или к Силистрии, смотря по обстоятельствам; надо было только действовать, по возможности, скорее. Всех же пунктов, все равно, я не мог защищать.

Князь Багратион, которому я сообщил о своих планах, не знал так хорошо ни Бухареста, ни его окрестностей, а еще того менее -- турок, а потому ужасно испугался моих смелых предположений и посылал мне приказ за приказом, предписывая [200] мне ничем не рисковать. Он говорил, что судьба Валахии зависит от войск, которыми я командую, и если я, вопреки его мнению, решусь атаковать турок около Журжева, то предостерегал меня не рисковать атакой ретраншемента и проч. и проч. Но эти советы его я получил уже после сражения с турками!

Сначала я и не думал об атаке ретраншементов предместья Журжева; быть может, я и решился бы на это, если бы я только мог завязать дело и выиграть его. Зная по опыту, что после поражения турок охватываете паника, я был уверен, что не встречу никакого сопротивления в этих ретраншементах и мог бы потопить в Дунае всех турок, не успевших скрыться в крепости или спастись на лодках.

Лишь только я узнал, что армия визиря перешла Дунай, в Бухаресте воцарился безумный страх, впрочем, вполне извинительный. У меня там было всего два резервных батальона в 400 человек.

Тогда я собрал всех выздоравливающих из менее слабых больных, в числе 2.000 чел. и сформировал из них 2 батальона и 2 эскадрона. Те, которые страдали приступом пароксизма лихорадки, оставались в госпитале, а на следующий день люди, хорошо себя чувствовавшие, заменяли тех, у которых должен быть лихорадочный пароксизм. Этот полк, который какие-то шутники назвали "лихорадочным", имел офицеров тоже из числа больных, был поручен Энгельгардту. Он, по своей слабости, корысти и заблуждению, хотя и отдался нашим врагам, но все же он не изменил долгу и мог считаться отважным и хорошим офицером.

Я скрыл от всех свой план и публично распространял басни о движении визиря и об опасностях, угрожавших городу; я уверял, что не сделаю шага вперед, что мне нечего бояться, и что я употреблю все усилия, чтобы успокоить жителей Бухареста.

27 августа, на рассвете, я отправился в Капочени, но был так слаб, что дорогой два раза чувствовал себя очень плохо, и сопровождавший меня врач принужден был давать мне стакан эфира и других возбуждающих средств, чтобы только поддержать мои силы.

Войска из Капоченского лагеря я направил в Фальшток и в тот же день, 27-го июля, генерал Эссен 3-й, прибывший туда в один час со мной, соединился с нашими войсками.

После нескольких часов отдыха, я двинулся на Петрики, [201] благополучно прошел леса и дефиле, где 500 турок могли легко задержать всю колонну. Расположившись биваком в глубине леса, я выслал вперед несколько казаков, дабы скрыть от турок мое наступление, о котором они легко могли узнать из Бухареста, где хотя и не предполагали о моем движении, но поднялся страшный шум, когда, 28 числа, узнали, что меня нет дома, думая, что я бежал (Все-таки я не мог скрыть от всех свое странное исчезновение. Варлам и его сторонники (т. е. наши), снедаемые беспокойством, не покидали моей приемной; они видели меня уезжающим, и я не мог их обманывать, что в сущности становилось и лишним; я им сказал: "до свидания, господа, я еду атаковать турок; послезавтра, 29-го, я их разобью; вечером вы получите известие, а через 5 дней по эту сторону Дуная не останется ни одного турка".

Это фанфаронство было слегка в духе Милорадовича; я очень желал сдержать обещание, но далеко не был уверен в успехе. К счастью, благоприятный исход сделал меня пророком.).

Вместе с корпусом Эссена у меня было всего 6.223 человек, но полки, составлявшие эту маленькую армию, были лучшими войсками. Эссен, Ермолов, Новак, гр. Мантейфель, гр. Д'Орурк -- все славные, храбрые офицеры, были моими друзьями, и я гордился их дружбой и смело мог рассчитывать на них. Генерал Ратгоф, которого я просил себе в помощники, захворал лихорадкой и остался в городе.

Авангардом командовать я назначил полковника Грекова и отрядил к нему:

200 Волынских улан. Казачий полк Грекова. Казачий полк Астахова.

1 батальон Ладожского полка.

2 орудия Донской артиллерии.

Под моим начальством находились:

2 батальона Московских гренадер.

2 батальона Шлиссельбургского полка.

2 батальона Нашебургского полка.

2 батальона 29-го Егерского полка.

5 эскадронов Тверских драгун.

5 эскадронов Петербургских драгун.

5 эскадронов Тираспольских драгун.

16 орудий 12-ти фунтовых.

12 орудий конной артиллерии. [202]

В общем, считая и полковые пушки, 44 орудия, чего для 6.000 человек было даже много.

В Фальштоке я оставил все обозы под прикрытием батальона Нижегородского полка, имевшего всего 200 вооруженных солдат.

29-го августа, с рассветом, я передвинулся еще на 6 верст вперед и скрылся в небольшой лощине, а чтобы вызвать турок к серьезному делу, я выдвинул авангард, с которым выехал и сам в дрожках (drochki), так как не имел сил держаться на лошади.

Перед Петрики лес кончается, и открывается огромная равнина, перерезанная неглубокими лощинами; справа равнина примыкает к горам, а слева к притокам Дуная и трудно-проходимым болотам. Около этих болот лежала деревня Фрасине, к которой вела едва проходимая тропа. Справа горы замыкаются и образуют большую гладкую равнину, на которой расположено Журжево. Спуститься с гор в равнину можно по многим дорогам, почтовый же тракта проходит через сады Дая, в 10 верстах от Петрики и в 13 от Журжева, пересекая небольшой мутный ручеек и через него мост. По ту сторону моста лежит небольшой лес -- заглохшие сады Дая, который пересекает широкая дорога, подымающаяся на расстоянии 3 верст на возвышенность, к которой я и приблизился с авангардом в 7 час. утра.

Завидев нас, турки в числе 1.500 чел. выступили из Журжева, тогда я, желая воспользоваться этим их движением, приказал казакам и уланам броситься на них, но в продолжение 4-х часов турки не сделали ни шагу вперед и даже начали отступать.

Потеряв надежду в этот день начать серьезное сражение, я вернулся на линию и приказал Грекову произвести такое же наступление, но он не успел, так как был в 6 верстах от лагеря. В это время появилась из-за гор турецкая конница, которая и атаковала отступавших казаков; другая же конная колонна их, прискакавшая галопом из Журжева, увеличила число турок до 8.000 человек с 6-ю орудиями. При таких условиях, положение Грекова, не имевшего и 1.500 человек, стало критическим, и я должен сознаться -- по моей вине, так как, скрывая свои силы, я не должен был так удалять авангард и тем подвергать его опасности. Эссен заметил мне это, но я не послушался его и несколько легкомысленно полагал, что в этот день турки уже больше не появятся.

Я бы мог понести большие потери, если бы не редкая [203] твердость и предприимчивость батальона Ладожского полка и его храброго командира майора Савоини (1827 г. Савоини теперь начальник дивизии и генерал-лейтенант, прекрасный офицер. Он итальянец, сын купца из Одессы.), которые спасли дело, приняв весь удар на себя. Всякий другой батальон, менее стойкий на войне, мог быть опрокинутым и разбитым. Принужденный к отступлению Греков, понеся некоторые потери, отошел с 2-мя пушками, 200 уланами и 600 казаками на возвышенности, о которых я говорил. Тогда из садов Дая выдвинулся батальон Ладожского полка, быстро перешел как мост, так и ручей и, заняв небольшую площадку на большой дороге в Бухарест, перестроился в каре, где и был атакован турецкой конницей с такою злобою, какую я редко видел у турок. Босняк-Ага, командовавший этим отрядом, смотрел на солдат этого батальона, уже как на погибших (Он закричал им по-русски: "Сдавайтесь"! Он мне говорил потом, что если бы его люди следовали за ним с большей отвагой, он бы врезался в каре, но рассеянная и, таким образом, обессиленная конница не может легко врубиться в трехлинейное каре, из которого со всех сторон открыт огонь, если только индивидуальная храбрость не поколеблет фронт и разорвет каре, чего, впрочем, нечего опасаться русским; с ними подобного случая не бывало. Например, при Кагуле, каре генерала Племянникова не было расстроено в момент атаки турецкой конницы, но по окончании сражения, когда ружья уже были сложены в козлы, 300 янычар, скрытые в тростниках, бросились на них внезапно и отрезали фланги каре, которые, как стены города, могут разбить только пушки.).

Босняк кидался в атаку 5 или 6 раз, но всегда безуспешно (Ладожские солдаты узнали Босняка, которого часто видали во время перемирия, перед Измаилом. В последнюю атаку этот храбрый разбойник так близко подскакал к нашему каре, что солдаты закричали: "Вот Босняк"! и тотчас же все ружья были направлены на него. Его ранили в левую руку, и он принужден был покинуть поле сражения. Отвага турок была парализована. Новый начальник не заменил его.). Трое турок, занесенные своими лошадьми во внутрь каре, моментально погибли под ударом штыков.

В течение часа этот храбрый батальон, окруженный турками, отбивал все их нападения. Уже были израсходованы все патроны, но ни один человек не дрогнул. Маиор Савоини, вполне достойный командовать такими солдатами, находился верхом среди каре, наблюдая за всеми, думая обо всем, руководя всем и подбадривая солдат, обещал скорую помощь, которая действительно скоро и явилась. В батальоне было уже 100 убитых и раненых, и ряды пустели, но потери турок были громадны, ибо 2 пушки [204] беспрерывно стреляли в них. Лишь только я узнал, что турки снова двинулись на мой авангард, я послал ему на помощь генерала Ермолова с Нашебургским полком, 6-ю орудиями 12-ти фунтовыми, роты Веселицкого (под командою Мелина 2-го, больного лихорадкою; его везли на лафете) (Он вышел из кадетского корпуса и, хотя никогда не видал огня, но вел себя с необыкновенной неустрашимостью.), 12 орудий конной артиллерии и Тверских драгун, под командою Бердяева.

Я приказал Ермолову направиться на левый фланг неприятеля, и сам поехал туда с Эссеном, который посоветовал мне направить туда и главные силы. Он по-прежнему был прав, а я по-прежнему заблуждался, не следуя его советам (Мне можно простить ошибки, сделанные во время этого дела, приняв во внимание мою слабость. Я должен был каждую минуту глотать или нюхать эфир, иначе упал бы в обморок.). Я мог бы окружить оба неприятельских фланга и захватить их пушки раньше, нежели они перешли бы ручей. Я слишком придерживался своей первоначальной идеи -- скрывать главные силы, чтобы вызвать завтра турок на генеральное сражение, заставляя их думать, что у меня только это небольшое число войск, которое я им уже показал.

Чтобы захватить больше пространства, генерал Ермолов приказал сформировать, из 1.100 вооруженных солдат своего полка, два каре, а Тверской полк с конной артиллерией был послан левее. Турки, при виде этой поддержки, оставили каре Ладожского полка, которое было очень обрадовано своему освобождению, и бросились на оба каре Нашебургского полка, но огонь 10-ти пушек нанес им большие потери и заставил замолчать 6 их орудий; наконец, турки отступили и в ужаснейшем беспорядке бросились бежать. Бердяев со своими драгунами кинулся их преследовать, а Новак направил огонь 12 орудий в самую середину толпы турок и с такою отвагою, что я не мог не любоваться им. Поручик Розенталь особенно отличился здесь (Он был убит в следующем году, при осаде Базарджика. Это был славный офицер.).

Турки в своем паническом бегстве были опрокинуты, многие попали в ручей и массой погибли под выстрелами нашей артиллерии. Поле битвы покрылось мертвыми телами. Янычары, остававшиеся в 2-х верстах, также отступили, но казаки догнали их, взяли одно знамя и многих истребили. У турецкой конницы также было отнято одно из знамен. Сражение это стоило туркам 1.500 чел. Босняк, вылечившийся от ран, три месяца [205] спустя, рассказал мне об этом. Наши потери состояли из 2-х офицеров и 170 солдат. Это было незначительно для столь продолжительного и удачного дела, имевшего желанный результат. Дело окончилось в 8 ч. вечера, и я расположился биваком.

На другой день, на рассвете, я хотел подойти к Журжеву, но проливной дождь заставил войска остаться на месте до 9 ч. утра. Я переждал этот ливень в небольшой палатке, которая не могла быть хорошим лекарством от лихорадки, а между тем пароксизм более не повторялся (В день сражения я чувствовал необычайную слабость и заснул в 10 ч. вечера, а на другой день, несмотря на дождь, я проспал до 9 ч. утра. Генерал Эссен 3-й, зная мой план действий, не разбудив меня, выступил с войсками, оставив мне 1 батальон, 1 эскадрон и 50 казаков, которые и охраняли мою палатку.).

30 августа войска наши подошли к Журжеву в двух колоннах и развернулись фронтом, между Турбитом и ЧардырОглы, в узкую и длинную линию. Затем я выслал казаков к турецким ретраншементам, чтобы они своим дерзким и лихим набегом вызвали визиря на сражение. У меня было 6.000 человек, а визирь имел 30.000; но ни один турок не выходил, все они были заняты укреплением своего громадного лагеря, в который и сконцентрировали свои войска, одним флангом к Дунаю.

Своим прибытием в Коконец полковник Турчанинов привел турок в изумление и в ужас. Известия, получавшиеся из Турно и Зимницы, где проходил Турчанинов, показали им, что я имел очень много войск и буду их атаковать всюду.

Князь Суццо, потерявший к себе доверие, был заподозрен визирем в неверности сообщения его, что у меня не было и 3.000 человек. Факт был верен, но не считая корпуса Эссена.

Этот поход Турчанинова имел блестящий успех, и он исполнил данное мною поручение с большим старанием и энергией.

Сражение под Фрасине, которое действительно спасло Валахию, доказывает, что главная способность генерала состоите в хорошем изучении страны, где он воюете, и в знании неприятеля. Вступить в сражение с 6.000 человек против 40.000, из которых по меньшей мере 30.000 конницы, и находящихся под [206] защитою стен крепости, казалось безумием! И действительно, поступать так значило идти в разрез правилам военного искусства. Но благодаря той местности, где я находился, я был уверен, что мои 6.000 победят 40.000 турок; а в местности, более пересеченной и поросшей лесом, имея даже вдвое войск, я был бы разбит. Без сомнения, в России найдется много генералов, более меня талантливых, но кто никогда не вел войны против турок, а иные даже и из воевавших с ними, не рискнули бы предпринять такое смелое дело, которое между тем единственно и могло меня спасти, имело громадный успех. Милорадович и Засс действовали бы, как и я, но более никто. Хотя я и не приказывал называть себя "спасителем Бухареста", но я им был в действительности. Турки, будучи уверены, что я имею 20.000 человек, отказались от своего наступательного плана и оставались в бездействии. Несколько дней я оставался у них на виду и возвратился на высоты Дая только вечером 31 августа, где и пробыл до 4 сентября. Опасаясь за свой левый фланг, подверженный нападению из крепости, гарнизон которой был выведен, я отправил в Будешти гр. Мантейфеля с Петербургским драгунским полком, казачьим полком и 200 Нижегородцев, чтобы наблюдать за Туртукаем. С остальными войсками я возвратился в лагерь в Капочени, а Турчанинов снова занял свою прежнею позицию. Перед тем как покинуть мои биваки, я велел построить навесы, разбросать множество соломы и вырыть кухни на 20 полков, чтобы обмануть турок, что мне и удалось. Босняк мне потом сказал, что эта хитрость заставила визиря поверить, что я был втрое сильнее, нежели на самом деле, и он не мог понять, откуда я собрал такую массу войск.

Возвратились снова в скверный Капоченский лагерь, где корпус Милорадовича настроил множество навесов и землянок, которые мною и были предоставлены солдатам, имевшим возможность укрыться в них от жары лучше, чем в палатках. Но, конечно, я никак не предполагал встретиться там с турками. Я приказал полковнику Грекову, прекрасному начальнику аванпостов, чтобы он строго следил за турками, и если он заметит, что они намереваются двинуться вперед, тотчас же донести мне об этом, и тогда я форсированным маршем подойду к Фрасине и атакую турок вторично. Но дело обошлось и без моего вмешательства; объятые ужасом поражения, они лишь изредка рекогносцировали наши аванпосты и то с большою осторожностью. Зная, что кн. Багратион подвигался к Силистрии, я [207] вскоре был освобожден от всяких опасений. Не боясь более за Силистрию, я оставил Эссена у себя и поручил генералу Ротгофу командовать моим правым флангом от Ольты до Кильниша и усилил этот отряд полками Нашебургским пехотным и Тираспольским драгунским. Затем, я составил план овладения Туртукаем, в успех которого я очень верил. Удачные результаты этого плана могли бы иметь очень важные последствия, так как занятие этого города отрезало бы сообщения Рущука с Силистрией и воспрепятствовало бы туркам прибыть туда, и заставить нас снять осаду, как они это сделали месяц спустя.

Я приготовил необходимое число судов и, кроме того, имел 50 понтонов, из которых я хотел сделать паромы, соединив два понтона вместе и покрыв их досками из остатков Фальстокского моста. Произведенные вокруг Туртукая рекогносцировки показали, что турки не ожидали подобного предприятия, и я мог бы их захватить совершенно врасплох, но я сделал громадную ошибку, испросив на это разрешение Багратиона, а он сделал еще большую -- не дав мне такового.

Багратион, высказывавший мне, впоследствии, живую дружбу и безграничное доверие, тогда еще очень мало надеялся на меня, так как не оправился еще и от впечатления, которое произвело на него мое разжалование после Аустерлицкой битвы; к тому же я не имел чести пользоваться покровительством Безака.

За сражение при Фрасине, которое я считал блестящим, необходимым и успешным, но не особенно выгодно для меня изложенное в реляции Багратиона, меня пожаловали Владимиром 2 ст. и не обратили внимания на мои представления о храбрецах, дравшихся со мной, но очень скупо награжденных.

В Бухаресте я был принят очень скромно властями, когда 4 сентября, приехал туда. Члены Дивана не только не прибыли благодарить меня за ту услугу, которую я им оказал, помешав туркам разрушить Валахию и ее столицу, но даже Филипеско был слишком не тактичен, чтобы не скрыть своего настроения.

Сам Энгельгардт ограничился лишь несколькими смущенными комплиментами.

Вскоре я избавился и от опасений за М. Валахию, которую, признаюсь, я не имел надежды отстоять. Турки, потерявшие случай овладеть ею, не сумели найти его вторично.

Великий визирь собрал к себе все войска, бывшие у Видина, [208] оставив на острове Ольмар лишь небольшой отряд, соответствующий только для обороны, но никак не для наступления.

Только раз 6 сентября, около 700 турок, выйдя из Кладовы и Гирсовы, разграбили на севере М. Валахии уезд Тиргожи и опустошили его. Но посланный Исаевым капитан Иванов с батальоном Сибирских гренадер, пандурами и казаками из Балтади-Верде, нагнал возвратившихся турок и обратил в бегство с потерею 100 чел.

Я должен отдать полную справедливость Исаеву, который, в продолжение всей этой кампании, принимал самые деятельные и разумные меры для защиты и сохранения вверенной ему страны и выказал столько же предприимчивости, сколько ума во всех своих действиях и походах.

Те же счастливые обстоятельства, освободившие меня от турок в обеих Валахиях, избавили сербов от неприятеля, грозившего разорить и их страну. Турецкие войска направились от Моравы к Видину, и босняки, оставшись одни, держались оборонительного положения. Сербы, освобожденные от своих главных врагов, занялись своими внутренними междоусобицами. Господарь Георгий Черный, довольно жестокий и властный в этой, так сказать, республик, имел много врагов и думал, что им покровительствует Родофинаки. Он жаловался мне на него, прося сменить этого министра; старания же мои успокоить его были напрасны. Он грозил Родофинаки, который, зная хорошо, что Георгий Черный, казнивший своего брата, способен был на всякую крайность, бежал из Белграда в Землин и прибыл ко мне через Трансильванию. Побег этот очень не понравился Багратиону и доказал, что Родофинаки обладал больше осторожностью дипломата, чем храбростью военного. Багратион хотел приказать ему вернуться на его пост, но Родофинаки решительно отказался исполнить это, а Коронели, назначенный на его место, находя более удобным вести свои дела с болгарами и Безаком, остался в главной квартире.

14 сентября, Греков мне донес, что лагерь турок у Журжева заметно уменьшается, а 15-го я получил известие, что турки совершенно сняли свой лагерь. От наших шпионов я узнал, что визирь отказался от всех предприятий против обеих Валахий и собрал все свои силы, чтобы действовать против Багратиона.

Кампания в Валахии кончилась и с полной силой началась в Болгарии. Так как мне более нечего было делать в Бухаресте, [209] пребывание в котором мне стало невыносимо, то я просил Багратиона разрешить мне служить с ним. Ходатайство мое было уважено, но я никак не мог даже подозревать, что он в Бухарест пошлет Милорадовича. В данном случае, он соблюдал более свои интересы, чем общее благо. Присутствие Милорадовича в армии очень не нравилось Багратиону, так как тот открыто восставал против него, публично критиковал все его действия и посылал своему другу Аракчееву длиннейшие послания, при каждом случае.

Милорадович приехал в Бухарест 8 сентября, а 19-го я выехал оттуда.

Приехав к Багратиону, я имел с ним разговор, продолжавшийся несколько часов. Я ему подробно описал мои операции и выяснил положение Валахии, которое он уже начинал понимать. Я советовал ему выслать Филипеско, но он ответил, что до окончания кампании он не в состоянии заниматься этими делами.

Любезность, с которою он меня встретил, и приказ, в котором он благодарил меня за мои военные и гражданские успехи в Валахии, в самых лестных выражениях, не могли дать мне повода предполагать, что в военном журнале он будет мотивировать назначение Милорадовича беспокойством за судьбу Валахии, а потому и необходимостью назначить туда хорошо знающего страну и ее средства защиты. Все было неверно и смешно в этой мотивировке, которая была бесчестием для меня и страшной низостью для Милорадовича. Совершенная неправда, что будто являлись еще опасения за Валахию, а если и так, то надо было оставить в ней того же генерала, который только что спас эту страну. Журнал был работой Безака, но Багратиону следовало бы прочитать и исправить его, прежде чем его подписать (Я узнал об этом журнале долго спустя, когда он был уже напечатан. Знай я раньше, я бы не замедлил пожаловаться Багратиону и даже Государю.).

Безак, как я уже говорил, все еще преклонялся перед именем Милорадовича, хотя и ненавидел его за дурное обращение с ним и думал, что ему все будет позволено со мной, зная, что я все еще в немилости при дворе.

Е. Каменский.

(Продолжение следует).

Текст воспроизведен по изданию: Записки графа Ланжерона. Война с Турцией 1806-1812 гг. // Русская старина, No 7. 1908.

ЗАПИСКИ ГРАФА ЛАНЖЕРОНА

Война с Турцией 1806-1812 г.г.

(См. "Русскую Старину", июль 1908 г.)

Перевод с французской рукописи, под редакцией Е. Каменского.

Осада Силистрии

Приехав в лагерь Багратиона перед Силистрией, я принял командование корпусом Милорадовича, состоящим из следующих частей:

2 батальона Сибирского гренадерского полка. 2 батальона Малороссийского гр. полка. 2 батальона Одесского полка.

2 батальона Апшеронского полка.

2 батальона 6-го Егерского полка.

5 эскадронов Кинбургских драгун. 10 батальона Белорусских гусар.

6 орудий двенадцати фунтовых. 12 орудий конной артиллерии.

2 казачьих полка.

Под личным начальством князя Багратиона состояли:

2 батальона Архангелогородского полка. 2 батальона Воронежского полка.

2 батальона Новгородского полка.

2 батальона Украинского полка.

5 эскадронов Стародубовских драгун. 12 орудий двенадцати фунтовых. [402]

Авангард Платова состоял:

2 батальона 7-го Егерского полка. 2 батальона 14-го Егерского полка. 2 орудия Донской артиллерии. 12 эскадронов Чугуевских улан. 5 эскадронов Дерптских драгун.

9 казачьих полков.

16-го сентября наша флотилия бомбардировала Силистрию, и 8 канонерских лодок поплыли против течения на всех парусах, чему способствовал сильный восточный ветер, вдоль города, и остановилась по другую сторону его. Но слабость этой флотилии лишила нас надежды в возможность задержать ожидаемые подкрепления из Рущука. Следовало бы собрать здесь всю флотилию как лейтенанта Центиловича, так и часть флотилии Акимова, стоявшей против Браилова.

Турки, не подозревая такой дерзости со стороны нашей флотилии, к которой наши моряки не приучили их, не догадывались даже о проходе этих лодок, так как ими нельзя было управлять в каналах реки Борща, которая тогда была слишком мелководна для канонерских лодок.

Платов беспрестанно посылал разъезды на 20, 30 и 40 верст от Силистрии. Эти разъезды изредка встречали и разбивали турецких всадников, но по большей части, вероятно, что они вовсе их не видели, а ограничивались лишь донесениями. Во всех армиях начальники мелких, легких отрядов пользуются привилегией лганья, а потому надо всегда верить только половине того, что они доносят; но казаки в этом отношении превосходят всех гусар и стрелков всего света, и нужно всегда сокращать в 10 раз число встреченных и убитых ими врагов.

18 сентября, 1.000 турецких всадников вышли из Силистрии по Туртукайской дороге. Из города им не был виден лагерь Платова, под Канипетри, и они не подозревали там никого. Как только турки были замечены, граф Строганов приказал казакам атаковать их. Генерал Кутейников и полковники Ефремов, Балабин, Иловайский бросились на них, опрокинули, убили 50 человек и преследовали до города. Но как только турки получили подкрепление, казаки принуждены были отступить.

20 сентября, наконец, подошел и корпус Маркова, который составляли: [403]

2 батальона Фанагорийского гренадерского полка.

2 батальона Колыванского полка.

2 батальона Старо-Ингерманландского полка.

2 батальона 13-го Егерского полка.

1 батальон Алексопольского полка.

5 эскадронов Северских драгун.

5 эскадронов Ольвиопольских гусар.

12 орудий 12-ти фунтовых.

Это было очень полезное подкрепление, но еще недостаточное, чтобы кольцом окружить и блокировать Силистрию.

Марков остановился на дороге в Шумлу, но берег Дуная и дорога в Туртукай все еще оставались незанятыми.

В этот день, довольно значительный отряд турок, под начальством Пегливана, вышел из Рущука и подошел к Силистрии. Пегливан прошел через Туртукай, чего бы он не мог сделать, если бы мне дано было право взять этот город, как я это предполагал сделать раньше, когда это было сравнительно легко. Известие о движении Пегливана было получено от полковника Емельянова, командовавшего Выборгским полком в Ольтенице, перед Туртукаем. Турки расположились лагерем сначала у с. Поппи, около правого берега Дуная, в 25 верстах от Силистрии, а 21 они произвели движение вправо. 23 сентября, Пегливан и тиран Махмут, знаменитый своим побегом из дома, который был блокирован Уланиусом и Исаевым (Записки 1807 г), вышли с 3-4 тысячами, для рекогносцировки лагеря Платова.

Платов тотчас же вышел им навстречу; в авангарде, с 6-ю казачьими полками выступил гр. Строгонов, за ним, во второй линии, находились гр. Павел Панин и генерал Лисаневич с регулярной кавалерией, а арьергард составляли 4 батальона егерей, под начальством кн. Трубецкого.

Живая и прекрасно произведенная атака регулярной кавалерии и казаков совершенно расстроила ряды турок, они не выдержали и бежали в страшном беспорядке. Конница наша преследовала их 5 верст. Затем турки собрались и остановились на одной возвышенности, где Пегливан отчаянно защищался, но Платов приказал произвести вторую конную атаку, при которой Исаев с 2 казачьими полками ударил во фланг, а драгуны и уланы понеслись на фронт. Турки вторично были разбиты и преследуемы до их лагеря, находившегося верстах в 15 позади. Турки [404] потеряли около 1.000 чел. и взято в плен 108, из коих 38 офицеров, и в их числе попал раненым Махмут. Он был взят во время преследования, когда его лошадь устала, а другая, которую он имел для смены, была уведена его слугою, которому Пегливан приказал за это отрубить голову.

Мы потеряли 60 человек убитыми и очень много ранеными; в числе убитых был подполковник Ефремов, человек большого ума и редкой храбрости. Казаки сильно сожалели о нем.

24-го турки, не зная о происшедшем накануне, вышли из Силистрии в числе 2.000 человек, чтобы соединиться с Пегливаном, но Платов немедленно выслал против них казаков, которые и прогнали их обратно, нанеся большие потери.

27-го на присоединение с кн. Багратионом прибыл из Валахии генерал-майор принц Мекленбург-Шверинский с 2 батальонами Московского гренадерского полка, 2 батальонами Шлиссельбургского полка, 5-ю эскадронами Петербургских драгун и 6-ю орудиями двенадцати фунтовыми.

1-го октября, из Молдавии прибыла осадная артиллерия, которую расположили в Калораше, на батареях, построенных на левом берегу Дуная. Тотчас же началась бомбардировка Силистрии, но крайне не успешно, что вызвало неудовольствие кн. Багратиона против начальника артиллерии армии, генерала Резвого, который предполагал, что снаряды его не истощимы, и не жалел их. Выстрелами осадной артиллерии были разбиты и сожжены несколько мельниц около города и ничего более.

Генерал Засс все еще не прибывал, а между тем его присутствие считалось необходимым. Багратион приказал гр. Сергею Каменскому оставить Кюстенджи, Мангалию и Коварну (пушки этих крепостей мы принуждены были бросить в море из-за невозможности перевезти их), подойти к с. Бетеркин, в 50 вер. от Базарджика и соединиться с Зассом, который получил приказ взять Базарджик, разрушить и выслать отряды к Шумле и к Козлудже.

Такое, не вполне рациональное, распоряжение вынуждало нас с недостаточными силами удержать не пропорционально большую площадь, что, конечно, было ошибкой Багратиона. Он должен был вернуть Засса и гр. Каменского, тогда он, имея на 7.000 чел. более войск, мог бы разбить Пегливана и взять Силистрию, что, конечно, было важнее, нежели разорение Базарджика.

Между тем наступило осеннее позднее время и нельзя было [405] думать о дальнейших операциях по взятии Силистрии. Засс, хотя и получил отмену первого приказа, но было уже слишком поздно.

Разоренные болгары рассеялись по лесам и начали беспокоить нас, захватывая наших офицеров и отсталых. Необходимо было войско еще и для назначения в конвой против этих вооруженных жителей, которых мы так не кстати принудили сделаться нашими врагами, не удержав казаков от грабежа их деревень. В 4-х верстах от лагеря, эти разбойники увезли коляску полковника Ланского и перебили у нас довольно много лошадей. Мы нуждались в сене, а фураж мог быть доставлен только под конвоем; казаков же для сего было слишком недостаточно.

13 октября Багратион приказал Маркову построить редут перед своей позицией в одну линию с моими, чтобы удержать турецких стрелков. Редут этот, очень хорошо намеченный, был трассирован рано вечером, но Марков, не желая расстраивать своей партии в бостон, не отдал приказаний о сборе рабочих в тот же вечер, а сделал это много позднее. Работу эту он поручил офицеру генерального штаба армянину Турманову -- очень скверному субъекту и еще более плохому офицеру. Несмотря на длинную ночь, работа не была окончена; а на другой день, лишь только турки заметили работу редута, толпой вышли из города и атаковали с такой силою, что надо было иметь хладнокровие Попандопуло и твердость 13-го Егерского полка, чтобы удержать этот, едва начатый, редут. Марков выслал туда Старо-Ингерманландский полк, который был размещен в лощине, между этим редутом и моими, и просил у меня помощи; сам же не двинулся из свой палатки, сказавшись больным.

Услыхав об атаке, я сейчас же двинул Малороссийский полк, который, скажу по правде, не пошел, a полетел в огонь. Генерал Булатов и я, мы ехали галопом, а полк подошел в одно время с нами, хотя он запыхался и был немного в беспорядке.

Дело было серьезное, турки увеличивались ежеминутно, и я не мог дать ни секунды отдыха полку.

Я собрал всех стрелков, соединил их со Старо-Ингерманландцами, и генерал Булатов сам их повел вперед. Турки отступили, и в один миг редут был освобожден. Но сражение не прекратилось; мы продолжали драться в виноградниках, [406] садах и огородах -- любимых местах турок, откуда их уже нельзя было легко выбить. Затем, турки напали на меня, и я должен был выдвинуть вправо Апшеронский полк и приказал открыть стрельбу картечью из 8 орудий в формирующиеся группы турок. Потери их были весьма значительны, но все же они успели убрать всех своих убитых.

Наконец, подошел и Марков с Фанагорийским полком и Северскими драгунами. Он издали взглянул на сражение и уехал доигрывать свою партию в бостон.

Вызвав Кинбургский драгунский полк, я приказал наблюдать за небольшими валиками, находившимися позади нас, куда не следовало никоим образом допускать проскользнуть туркам.

Наконец, огонь сделался на столько жарким, что Багратион лично выехал на поле сражения и, встретив там Маркова, очень сухо обошелся с ним. Затем, он вернулся снова в линию огня, подъехал ко мне, поблагодарил и сказал: "по крайней мере, этот куда придет, там и остается".

Я мало видел таких горячих и таких упорных сражений, как это; оно продолжалось 8 часов и стоило нам всего 200 чел., что было еще счастливо. Турки потеряли 500 чел., один приступ редута стоил им 200 чел. Апшеронского полка майор Стерк и 3-4 других офицера были ранены.

Между тем, турки продолжали собираться в Поппи и не прекращали своих частых рекогносцировок.

Выше я уже говорил, что Багратион должен бы был приказать Зассу и гр. Каменскому как можно скорее присоединиться к нему, тогда бы он достиг численного превосходства, которого ему не доставало для побед над Пегливаном.

С прибытием войск Засса, можно было быть уверенным, что нам удалось бы опрокинуть турок и, тогда выигранное сражение давало нам все шансы на взятие Силистрии; тогда, быть может, и сами турки сдались бы.

Вообще, я должен повторить, что до Россевата план кампании, намеченный Прозоровским, по исполнению своему делает честь кн. Багратиону; но после Россевата, он действует на удачу, без плана, без цели и постоянно делает ошибки; самая главная из них -- незнание им местности предстоящих сражений. Ошибка эта не только непростительна, но она была бы, со стороны Багратиона, преступной небрежностью и недостатком предприимчивости, которых, конечно, не было ни в его характере, ни в его привычках. [407]

Разъезды до Туртукая посылались без конца; казаки раз 20 проходили взад и вперед расстояние до Татарицы и никто не изучил его.

Багратион не только лично не выехал осмотреть местность между своим и турецким лагерями, когда турки приближались и были еще в Поппи, значит, в 25 верстах от него, но он даже не послал туда ни начальника своего штаба, генерала Адеркаса, ни одного из своих офицеров свиты. Он слишком доверял Платову и не сомневался, что последний сделал все, что в подобном случае должен сделать образованный генерал. Я полагаю, что главнокомандующий сам должен все видеть лично, и Багратион должен был знать невежество и нерадивость Платова, через которого ведь он и потерпел поражение и потерял славу плодов этой кампании.

9-го октября, в полдень, стало известно о движении турок от Поппи к Коракли и Татарице, которая находилась всего в 8 верстах от Силистрии, в 6 верстах от лагеря Платова и в 12 от лагеря Багратиона. Казаки донесли, что турки были в числе 25.000 (на этот раз они преувеличили всего на 1/3).

Пегливан без затруднений вошел в Татарицу и окопался там.

Деревня Татарица лежит на равнине, тянущейся вдоль Дуная, в 1,5 вер. от берега реки. Вся эта равнина, длиною 20 -- 25 верст, имеет около Татарицы ширины 1 -- 2 версты. Между этой деревней и Вейдемиром, находящимся на 2 версты ниже Силистрии, лежат болота.

На расстоянии 2-х верст от Дуная эта равнина упирается в резко возвышающиеся горы, вершины которых покрыты кустарниками и называются Вейдемирскими возвышенностями.

Небольшой овраг перерезывает их слева, параллельно Дунаю, а по другую сторону этого оврага тянутся горы, покрытые густым кустарником. Горы эти образуют два широких оврага, из которых один является лишь продолжением только что описанного, а другой лежит перпендикулярно к Дунаю. Овраги очень глубоки и упираются в большое озеро, находящееся позади Татарицы.

У подножия одной из возвышенностей, спускающейся амфитеатром к деревне, Пегливан построил ночью ретраншемент который захватывал и деревню. В ту же ночь, он построил на горе, по другую сторону оврагов, редут.

Пегливан был слаб, чтобы наступать на русских, у него [408] было всего 17-18 тысяч и 18 пушек; вот почему он и засел в укреплениях, где и ожидал Мухтара-пашу, сына Али-паши из Ясины, который привел ему 4-5.000 арнаутов.

Если бы великий визирь был более деятельным и предприимчивым, он двинулся бы на Багратиона со всей своей армией и мог бы со своими сорока тысячами заставить снять осаду Силистрии, даже без боя; но он преспокойно остался в Рущуке с большей частью своих войск, где он был совершенно бесполезен.

9-го октября турецкая конница показалась на Вейдемирских высотах, и обычные стычки с нашей кавалерией продолжались до вечера.

В то же время турки вышли из Силистрии, чтобы соединиться с Пегливаном, но Платов, с Чугуевскими уланами и казачьим полком, атаковал их и отогнал обратно в крепость.

Перед выступлением своим, кн. Багратион поручил мне командование войсками, оставленными перед Силистрией, и назначил мне в помощь двух хороших генералов: Булатова и Мантейфеля. Остался также и Марков, которого Багратион больше не выделял и не пожелал взять с собой. Общее число оставшихся войск наших составляло 7.000, а у турок, в крепости, было 12.000 человек.

Сражение при Татарице

Князь Багратион двинулся на турок с целью атаковать их и распределил свою маленькую армию, в 11.000 человек, следующим образом: направо, вдоль Дуная -- генерал Павел Иловайский со своим полком и двумя полками его братьев; в центре -- -- казачьи полки: Атаманский, Сысоева и Баранникова, под начальством графа Строганова; на левом фланге Мельников, Кутейников, Иловайские 5-й и 10-й.

В первой линии нашего фронта находилось 6 пехотных каре; на правом фланге -- -- Московский и Малороссийский полки, под начальством принца Карла Мекленбургского; в середине -- 1) большое каре Воронежского и Архангелогородского полков, под начальством Бахметьева с полковниками Сутгофом и Берен, 2) каре Новгородского и Украинского полков, под начальством генерала Репнинского; на левом фланге -- -- 7-й и 14-й Егерские [409] полки, под начальством кн. Трубецкого с полковниками Лаптевым, и Колопер.

Регулярная кавалерия была поставлена в 3 линии; с правого фланга -- полковник Ланской с 10-ю эскадронами Белорусских гусар, затем Денисьев с 5-ю эскадронами Северских драгун и гр. Павел Пален с Стародубовскими и Дерптскими драгунами.

По фронту было расставлено 60 орудий. Багратион и Платов находились в центре, при большом каре Бахметьева. Позади себя, для охранения тыла и для наблюдения за Силистрийским гарнизоном, он поставил генерала Лисаневича с Чугуевскими уланами, Шлиссельбургским батальоном и казаками.

10-го октября вся наша армия начала наступление, оставив в резерве одно каре принца Мекленбургского с Московским полком.

Вместо того, чтобы обойти сильную позицию турок, Багратион двинулся прямо на их фронт; благодаря этой ошибке, он потерял сражение.

С 6 часов утра казаки завязали стычку с турецкой конницей, а 8 часов утра началось общее сражение.

При наступлении на Вейдемирские возвышенности генерал Бахметьев встретил большой отряд неприятельской конницы и пехоты, строивших там редут; он немедленно атаковал их стрелками Новгородского полка и спешенными казаками, открывшими сильный ружейный огонь, поддержанный пальбою из орудий. Сильный огонь этот заставил турок бросить работы и отступить. Стрельба продолжалась несколько часов, и турки, мужественно сопротивляясь, начали отступление лишь тогда, когда к месту боя подошли казаки гр. Строганова и кн. Трубецкого.

Если бы кн. Багратион, чтобы сломить упорство турок, оставил одно каре, часть кавалерии и артиллерии на позиции против неприятеля, а три каре пехоты с большим числом кавалерии и казаков отправил вниз, в долину, на левый фланг, с целью обойти правый фланг Пегливана, то, спустясь в овраг и двигаясь к озеру, они могли бы зайти в тыл неприятельских укреплений. Гора Татарицы была совершенно голой и имела доступ со стороны этих оврагов, а потому достичь ее вершины было очень легко, и тогда Пегливану ничего не оставалось бы делать как бросить всю свою артиллерию. Такое движение было бы повторением сражения под Россеватом. Но кн. Багратион, не расследовав местности, упорно двигался на фронт. Единственный, кто угадал, [410] что надо было делать, -- это был кн. Трубецкой. Он двинулся влево и мог бы выиграть сражение, если бы не одно происшествие, которое ему помешало в этом, как мы увидим дальше. Павел Иловайский двинулся, направо, вдоль Дуная, и турки сейчас же вышли ему навстречу; тогда Багратион приказал каре Украинского и Малороссийского полков спуститься с высот Вейдимир и они, соединившись с казаками Иловайского, отбросили турок в их укрепления, откуда был открыта сильный артиллерийский огонь, который и остановил Иловайского. Но он выставил против них 12 двенадцати-фунтовых орудий, которые и завязали артиллерийскую перестрелку.

Когда определилось, что турки стали сосредоточиваться именно с этой стороны, то Багратион перевел сюда, из резерва, и Московский полк. Вслед затем, полковник Ланской, с большей отвагой, чем рассудительностью, атаковал с своими гусарами турецкую конницу и взял у них 2 знамени, но, увлекшись атакой, наскочил на ретраншемент и попал под картечный и ружейный огонь. Преследуемые турками, гусары в сильнейшем беспорядке быстро отступили на высоты Вейдемира и смешали каре Бахметьева, а на плечах гусар туда же ворвались и преследовавшие их турки и произвели общую суматоху и свалку. Но смелая стойкость каре и отвага опытного начальника его спасли людей от разгрома и поражения. В этот критический момент, подвергаясь сильной опасности, подъехал сюда кн. Багратион и немедленно приказал Денисьеву с Северскими драгунами атаковать турок. В полном порядке, стройно кинулись драгуны в атаку на турок и, при содействии картечного огня 12 орудий, не только отразили турок, но и выгнали их обратно в ретраншемент.

Воспользовавшись отступлением турок, Багратион задумал сам перейти в наступление и для сего открыл сильный артиллерийский огонь, продолжавшийся несколько часов, но наши 60 орудий никак не могли заставить прекратить огонь 18 турецких пушек разных калибров. Перестрелка эта, хотя и сильно поражала турок, но причинила и нам не малые потери.

Между тем, кн. Трубецкой, со своим каре стрелков, удалился от центра, перешел овраг, находившийся влево он него, двинулся на правый фланг турок, открыл орудийный огонь с высот, которые предварительно были им заняты, и взял Татарицкую возвышенность. В это же время, Мельников, со своими казаками, спустился в другой овраг, откуда было очень удобно обойти турецкую позицию, и где хотел его поддержать кн. Трубецкой, но, [411] за недостатком войск, не мог этого сделать. Но на помощь казакам был прислан гр. Пален с 10 эскадронами драгун, 4-мя орудиями Донской артиллерии и 12-ю двенадцати-фунтовыми орудиями, подошедшими к нему немного спустя после начала сражения.

В этот же день, утром, в 10 верстах от поля сражения, по Разградской дороге, проходил со своими войсками Мухтар-паша. Услыхав выстрелы, он быстро прискакал с конницей и, около 2-х часов дня, внезапно напал на кн. Трубецкого и гр. Палена.

Каре егерей было окружено и более часа отбивалось от яростного нападения турок. Если бы не его твердость и хороший пример офицеров и генералов, то оно было бы разбито. Две наши пушки, лошади и прислуга которых были убиты, попали в руки турок. Мельникову пришлось употребить много усилий, чтобы выбраться из оврага, куда он углубился, и снова подняться на высоты. Граф Пален приказал своим драгунам спешиться, так как они не могли действовать на коне. Благодаря храбрости войск, драгунам не только удалось вернуть два потерянных орудия, но и выручить кн. Трубецкого.

Наконец, наши войска, с большим трудом, отступили на 3 версты. Багратион, хотя и выслал на помощь войскам генерала Репнинскаго с Новгородским полком, но помощь эта подошла уже тогда, когда войска отступили. Трубецкой и Пален прославились в этом деле.

Наконец, около 6 часов вечера, после одиннадцатичасовой ожесточенной битвы, Багратион отошел на 4 версты и расположился биваком, в боевом порядке.

В этой битве, мы хотя и не потеряли ни знамен, ни орудий, но и не достигли предположенных результатов. Вследствие сего, принуждены были снять осаду Силистрии. Надо сознаться, что мы потеряли это сражение, а между тем легко могли, его выиграть.

Потери наши заключались в 5 офицерах и 206 солдата убитыми и 380 ранеными. У турок было взято 16 знамен и они потеряли 1.000 -- 1.200 чел. убитых и раненых.

Во время сражения гарнизон Силистрии не оставался в бездействии, но он не сделал достаточно больших усилий, чтобы действительно помочь Пегливану. Рано утром, в день сражения, 3.000 всадников вышли из-за валов крепости и поднялись на гору, влево от Маркова, позади долины Калипетри. Другой [412] конный отряд имел намерение перейти через долину, тянувшуюся вдоль Дуная, с целью зайти в тыл нашей армии, но этот отряд был задержан Лисаневичем и казаками, соединившимися, на их правом фланге, с войсками, которые я отправил на левый фланг Маркова. Тогда я выслал гр. Мантейфеля с Петербургскими драгунами, Фанагорийскими гренадерами и батальоном егерей, которые и остановили турок, сражаясь с ними все утро с большой отвагой и благоразумием.

Около 2-х часов я заметил, что турки начинают усиливаться, а потому, не опасаясь более за свой фронт, выделил от себя, в помощь Мантейфелю, генерала Булатова с тремя батальонами и 6 орудиями. К вечеру турки принуждены были, с небольшими потерями, возвратиться обратно в крепость. У нас было 60 чел. убитых и раненых.

11-го и 12-го все было спокойно; а вечером 12-го, армия Багратиона расположилась биваком в Калипетри.

Между тем, Пегливан оставался в Татарице и усиливал свои укрепления, а великий визирь продолжал оставаться в Рущуке с 30.000 войск, готовых прийти на помощь Пегливану, что конечно легко можно было ожидать.

Наступила поздняя осень. Корма для лошадей не было. Подвозы затруднялись непроходимостью дорог. В войсках стал обнаруживаться недостаток не только в сене и овсе, но даже и в хлебе.

13-го октября Багратион приехал под Силистрию и, вместе с Адеркасом, был у меня. Войдя в палатку, он выслал всех присутствующих и сказал мне, что предполагает отступить в Валахию, но все же хочет остаться некоторое время у Троянова вала, чтобы собрать все свои войска и дать генеральное сражение великому визирю, если он только выйдет из крепости. Этим он задержит его и даст время Эссену взять Браилов (Это опасение было неосновательно, особенно против турок. Благодаря взятию Мачина и Гирсова и нашей флотилии, можно было помешать всякой попытке проникнуть в Браилов, но надо было усилить войска флотилии и гарнизонов обеих крепостей.). Я ответил ему, что он тысячу раз прав и что не может ничего лучшего сделать при тех затруднительных условиях, в которых мы тогда находились, но предупредил его, что это наступление не понравится в Петербурге и поставит его в дурные отношения ко двору, где, конечно, не могут верно судить о действительном [413] положении дел, так как слишком мало знакомы со страной и полагают, что в Валахии вечная весна и что там можно вести войну даже зимой. Я полагаю, что после Татарицы, поведением Багратиона действительно можно быть недовольным.

14-го утром, турки еще раз вышли из Силистрии, по Туртукайской дороге, но были отброшены.

Если бы Багратион перенес к Силистрии мост, остававшийся около Гирсово, то с 16-го октября мы все уже могли бы начать переправу на левый берег Дуная. Вообще, я нахожу, что он чересчур остерегался утомить войска и слишком рано задумал занять зимние квартиры, не давая даже разрешения оставить войска в Гирсове, на правом берегу Дуная.

14-го октября Шлиссельбургский полк был отправлен на остров, лежащий против Силистрии, для охраны отступления осадной артиллерии, а в 9 ч. вечера я приказал увезти орудия из всех редутов и срыть все укрепления, выстроенные мною во время осады. В ночь на 15-е число и я со своим корпусом выступил в поход, вслед за войсками кн. Багратиона. Мы сделали 32 версты и остановились в Ольсоне, имея перед собой непроходимый в брод ручей. Платов отступил в 2 ч. дня и расположился в 15 верстах впереди нас. Для прикрытия нашего марша, в продолжение всей ночи, производилась стрельба из редутов Калараша.

Турки и не предполагали о нашем отступлении и только на следующий день узнали об этом. На острове Суссе они напали на несколько наших повозок с больными, не успевшими перейти Дунай, но огнем флотилии они были расстроены и, раньше чем успели построить боевой порядок, все наши больные уже были перевезены на другой берег, за исключением нескольких повозок, уже захваченных турками.

16-го мы простояли в Ольсони, и в этот день кн. Багратион послал Одесский полк в Гирсово, а Малороссийский гренадерский и Петербургский драгунский в Калараш, где и был сформирован особый отряд под начальством гр. Мантейфеля.

17-го мы подошли к Россевату, в 25 верстах от Ольсони, а Платов занял Мириан, в 15 верстах впереди нас.

18-го и 19-го мы простояли на тех же местах, а 20-го расположились лагерем в Черноводах, в 5 верстах от Троянова вала, на возвышенностях, имея перед собой деревню и болотистый непроходимый ручей с перекинутым через него маленьким мостом, который легко можно было защищать. Платов с [414] авангардом остался на Трояновом валу и выставил посты. В этот день, догнавший нас, наконец, Засс занял чудную позицию в Карасоне, в самом центре Троянова вала, а гр. Каменский расположился близ Кюстенджи, на берегу Черного моря.

С нашей стороны, позади вала, шел целый ряд озер, весьма затруднявших подступы к нашей позиции. Засс находился в 18 верстах от Черноводов, на возвышенности, наклонно спускающейся к озерам, и имея перед собой узкий и длинный моста, по которому никак нельзя было пройти не заметным.

К Милорадовичу был отправлен его плохой Апшеронский полк, который никто не пожелал оставить при себе, и превосходный полк Кинбургских драгун. Сам князь Багратион оставался со мной в Черноводах.

Общий состав наших войск заключался: У меня:

16 батальонов.

15 эскадронов.

28 орудий 12-ти фунтовых.

12 орудий конной артиллерии.

У Платова:

9 казачьих полков.

10 Уланских эскадронов.

15 Гусарских эскадронов.

7 Егерских батальонов.

12 орудий Донской артиллерии.

У Засса:

10 батальонов.

10 эскадронов.

3 казачьих полка.

10 орудий 12-ти фунтовых.

У графа Каменского:

7 батальонов.

10 эскадронов.

3 казачьих полка.

6 орудий конной артиллерии. [415]

Самый большой батальон не насчитывал в своих рядах и 400 человек, а были и такие, которые имели и по 200. Эскадроны имели не более 60 чел. каждый, а казачьи полки -- -- по 200 человек. В общей сложности армия не превышала 24.000 человек и имела 132 орудия, включая и полковые.

Мы организовали хорошее сообщение между аванпостами и, в случае нападения, могли соединиться в 36 часов. Но турки, очень довольные освобождением Силистрии, были далеки от желания подвергнуться верному поражению в открытом поле, во-первых, потому, что они не имели достаточно времени и средств, чтобы подвезти провиант для армии в 6.000 человек и, во-вторых, они вовсе не любят так далеко двигаться по грязи в своих туфлях. Надо скорее предположить, что освобожденные от всякой опасности, на правом берегу Дуная, они не будут стараться проникнуть в Валахию. Багратион опасался этого и желал иметь верные сведения о силах и намерениях неприятеля в Журжеве и Рущуке. Зная очень хорошо, что он не может получить их от тех, которых назначил бы Милорадович, он просил моего содействия. Я написал Варламу и просил его послать в Рущук верного шпиона и уведомил Грекова, чтобы пропустить его через цепь, не извещая однако ни Милорадовича, ни гр. Цукато, под начальством которого Греков находился и зная, что он предан Милорадовичу. Платов также написал Грекову, но последний, убоясь своего начальника или из желания ему угодить, показал оба письма гр. Цукато, а этот Милорадовичу. Раздраженный этим поступком Милорадович, почувствовавший причину справедливых подозрений, подрывающих доверие к нему, отправил оба эти письма к князю Багратиону с рапортом и прошением на Высочайшее имя (В России всякое прошение надо посылать через своего прямого начальника, хотя бы это была жалоба на него самого, как это было в данном случае.), где позорно жаловался на своего начальника и на меня.

Багратион был смущен, но Милорадович, легкомысленный и не последовательный, не придавал этому никакого значения. Его убедили, что это возмущение компрометирует его больше, чем нас, и он просил возвратить ему обратно свой рапорта и прошение и пропустил шпионов, посланных Варламом, которые и успокоили нас. Турки и не думали наступать на Бухарест, где они были бы приняты Милорадовичем так же, как и мной. [416]

Великий визирь подошел к Силистрии поздравить Пегливана с победой, но он лучше бы сделал, если бы сам разделил или одержал ее. Комендант Силистрии Емик-Оглы, увидев их со стен крепости, не разрешил войти в город ни тому, ни другому. Надо сказать, что в этой экстраординарной армии коменданты крепостей имеют особенную власть -- отказывать вход в крепость даже своему главнокомандующему и первому министру, которые бы приехали снять осаду.

Визирь хотел было послать Пегливана нам в след с 20.000 войск, полагая, что мы остановимся в Гирсове, но наша настоящая позиция, на Трояновом валу, изменила его намерение и дала нам возможность разрушить его планы.

Для усиления генерала Эссена 3-го, которому (как мы увидим позднее) поручено было осаждать Браилов, Багратион послал: Московский, Воронежский, Архангелогородский и Одесский полки. Вместе с тем, начальником отряда в Гирсове был назначен генерал Репнинский.

Для постройки предмостного укрепления, вместо заболевшего генерала Гартинга, послали к Гирсовскому мосту генерала Резвого. Генерал-лейтенант Ротгоф, посланный в Бессарабию, после назначения шефом Астраханского полка, был замещен в Измаиле генералом Тучковым.

18-го октября Платов разрушил Буздум, по приказанию князя Багратиона, оставив только мечети и тем показал туркам, что мы уважаем их священные места. Пегливан нашел только один пепел на том месте, где раньше возвышались его дворцы и все чудные постройки. Тогда он счел за лучшее уехать в Россию.

22 октября, одна маленькая лодка, вышедшая из Силистрии, намеревалась пробраться под Гирсовский мост, чтобы проникнуть в Браилов; в ней находилось двое турок и три болгарина. Часовой на мосту, рядовой Одесского полка Георгий Насекин, заметил их и выстрелом из ружья опрокинул этот челнок. Двое турок и один болгарин утонули, другой болгарин спасся вплавь, а третий был взят в плен. На нем были найдены письма, из которых мы узнали, что турки хотели отправить в Браилов 100 лодок с продовольствием. Багратион тотчас же приказал флотилии Центиновича перейти в Гирсово и соединил ее с флотилией Акимова. Этого было достаточно, чтобы задержать турецкие транспортные суда, которые, однако, не появлялись, а остались в Силистрии. Турецкая флотилия прошла из Рущука мимо Туртукая, где была обстреляна подполковником Емельяновым, [417] который, повредив несколько судов, заставил иные из них вернуться обратно.

30-го октября генерал Засс выслал три отряда казаков для наблюдения за турками. Каждый из этих отрядов имел стычки с встреченными турками; при чем, тот из них, который доходил до Базарджика, имел очень живое дело с конницей гарнизона города. В этом деле было убито 50 казаков и столько же турок.

5-го ноября авангард Платова отступил на Черноводы. К концу октября и в начале ноября погода стала очень холодной, выпало много снегу. Некоторые полки, а в особенности авангарды вовсе не имели палаток, так как отослали их в Валахию. В фураже чувствовался большой недостаток. Люди и лошади терпели сильную нужду в продовольствии. Дороги стали такими ужасными, что конвой с трудом мог проезжать по ним. Быки, на которых перевозили походные магазины, взятые у жителей Валахии, покрывали дороги своими трупами. Наше положение было ужасно, и князь Багратион, желая избегнуть опасности погубить свою армию и кавалерию, приготовился перейти Дунай.

Имея дело с неприятелем более образованным и предприимчивым, чем турки, можно было бы опасаться, что они доставят провиант в Браилов, увеличив свои силы на правом берегу Дуная, между Гирсовым и Мачиным. Батареи, поставленные вдоль реки, могли бы принудить нашу флотилию удалиться, и тогда визирь имел бы возможность водою доставить в блокированную крепость съестные припасы и провиант на 3-4 месяца. Он мог бы располагать множеством подвод из Рущука, из Шумлы и Базарджика. Тогда-то кн. Багратион почувствовал ту громадную ошибку, которую он сделал, не прекратив разбоев казаков и не приготовив средств для зимовки в Болгарии.

Если бы не были разрушены деревни, и жители оставались бы в своих домах, то мы легко могли бы достать продовольствие для армии в 50.000 человек. Сохраняя Троянов вал и опираясь обоими флангами своей позиции на Кюстенджи и Черноводы, можно было приготовить себе большие преимущества для кампании следующего года. Все это было упущено, и очевидно, что Государь был прав, найдя, что не сделали всего того, что должны были сделать.

Мы покинули 14 ноября Троянов вал и 15-го прибыли в Гирсово; 17-го был день назначенный для переправы через Дунай. Зимние квартиры были уже назначены. Князь Багратион должен был иметь свою главную квартиру в Фокшанах, вместе с [418] графом Сергеем Каменским; Милорадович -- по-прежнему в Бухаресте; Марков -- -- в Бузео; Исаев -- в Крайово; Платов -- в Рымнике; Засс -- в Галаце; Эссен -- в Бирлате (после сдачи Браилова); Тучков -- в Измаиле и я -- в Фальче. Мы были сильно обмануты в нашем предположении и в наших ожиданиях. Но прежде чем заняться этим мало приятным эпизодом нашей кампании, я должен описать, что происходило перед Браиловом.

Взятие Браилова

Войска наши в Валахии были расположены следующим образом: кн. Василий Вяземский -- перед Визирьским бродом; Олсуфьев -- лагерем под Саджатом; Колюбакин -- под Галацом; вдоль всего Дуная, от Серета до Аржиша, находились небольшие отряды; генерал Ильинский, со своим полком Ливонских драгун, резервными батальонами и несколькими казаками, находился в Ульме и Бершетги в 50 верстах от Браилова и в 50 от Бузео, в устье Кальмоцани, впадающий в Дунай.

После взятия Гирсова полк Мельникова был послан к Платову, и у него оставалось так мало людей, что не хватало даже для аванпостов. Все эти отряды были под моим начальством, во время командования моего войсками Валахии, но это командование было только фиктивное, так как за исключением отряда в Ольтенице, все остальные были слишком удалены, чтобы я мог управлять их движениями и оказывать, в случае надобности, вовремя им помощь. Я отдал приказ начальникам всех этих небольших отрядов непосредственно доносить обо всем князю Багратиону, который был к ним гораздо ближе.

Как только, так называемая, большая армия пододвинулась к Россевату, стало бесполезным оставлять генерала Олсуфьева в Саджате, и я приказал ему отправиться к Визирьскому броду, где он был более полезен. Между тем он не имел достаточно кавалерии, чтобы препятствовать назиру делать, из Браилова, во внутрь страны, вылазки, столь необходимые ему для добывания себе припасов и для беспокойства нас. Не понимая бездействия, которому он себя обрек, так как оно не было в его характере, я думал, что он двинется к Фокшанам или даже в Бырлат, где он мог бы овладеть несколькими нашими госпиталями, перехватить наши сообщения, разрушить деревни, и причинить нам много зла, но назир не двинулся своей персоной. [419]

Быть может, он считал нас сильнее, чем мы были в действительности, быть может, он не хотел раздражать нас против себя, предвидя, что скоро попадется нам в руки, быть может, наконец, он боялся, чтобы жители не закрыли ему ворот, когда он удалится от города, как это сделали с Пегливаном в Измаиле.

Олсуфьев не имел с ним серьезных сражений, но, при множестве мелких стычек с аванпостами, всегда одерживал верх.

В начале августа, кн. Вяземский отбил вылазку фуражиров. 24 августа Олсуфьев, узнав, что они вышли из города с большими силами за фуражом, приказал подполковнику Снарскому, офицеру смелому и почтенному, при содействии двух, столь же хороших гвардейских офицеров: капитана Колли, француза (1827 г. Теперь генерал-лейтенант и командир корпуса, один из лучших генералов нашей армии.), своего адъютанта и капитана Ренненкампфа, адъютанта кн. Вяземского, атаковать фуражиров. Они прогнали турок, убив у них 40 человек.

7 сентября было у них дело более горячее; Снарский имел стрелков и орудия; сражение продолжалось 7 часов; мы потеряли около 50 человек, турки же оставили на поле сражения 200.

12 сентября турки выступили из Браилова в трех колоннах, по направлению к Фокшанам и Бузео. Олсуфьев собрал все отряды, приказал Ильинскому двинуться из Ульма на Бертешти и повсюду расставил казаков, чтобы быть осведомленным относительно направления неприятельских колонн, надеясь отрезать их от города, но они отступили.

Олсуфьев предполагал, что осаду Браилова поручат ему, но он ошибся. Мечтая о командовании, еще ни один генерал не взял той крепости, взятие которой он желал и к осаде которой он себя предназначал!

Я хотел взять Измаил и имел на это некоторое право, после того, как 3 года простоял перед ним. После моего отъезда из Бессарабии, для той же операции назначили Войнова, и только Засс исполнил это. Гартинг должен был взять Мачин, а удостоился этого Марков. Этот последний был назначен для взятия Гирсова и Кюстенджи, а овладел ими Платов. Милорадович должен был взять Силистрию, а взял бы ее я, если бы мы выиграли битву при Татарице. Наконец, Олсуфьев должен бы [420] был взять Браилов, а извлек из этого пользу Эссен. Олсуфьев был сам причиною этой неприятности, которую испытал. Он имел переводчика, поляка Пикельштейна, который прекрасно знал по-турецки, но очень скверно по-русски и по-французски, а Олсуфьев знал последний еще хуже. Пикельштейн вздумал написать назиру Браилова самое курьезное и неуместное письмо, угрожая ему, что совершенно не имело смысла, после печальных результатов штурма и снятия осады. Назир ответил ему очень иронично, с большой твердостью и остроумием. Эта корреспонденция крайне не понравилась Багратиону, который и отправил Эссена 3 командовать под Браилов. Сначала эту операцию он предложил мне, но я предпочел остаться перед Силистрией, которую я считал погибшей, но я ошибся, что доказывает, что на войне всегда надо покоряться своей судьбе, а не выбирать себе деятельности.

Олсуфьев, обиженный тем, что его обошли, не захотел быть ниже Эссена и его перевели в Яссы. Эссен, в начале октября, собрал войска из лагеря Галаца, Бузео и Визирьского брода, починил мост в Сербешти, отправил в Мачин -- теперь очень важный для нас пункт, генерала Степанова с 4 батальонами, поставив один батальон в Фокшанах, один -- в Бузео, один -- в Галаце и 2 ноября, получив подкрепление, присланное ему из главной армии, двинулся на Браилов с 22 батальонами, 13 эскадронами, 18 орудиями двенадцати-фунтовыми и 4 орудиями конной артиллерии. Он распределил войска на три колонны, которые устроили три отдельных лагеря, на такой же позиции, на какой были три лагеря Прозоровского в апреле, но немного дальше от города.

В центре был лагерь Колюбакина со следующими войсками:

2 батальона Смоленского полка.

2 батальона Мингрельского полка.

1 батальона Вятского полка.

1 батальона Нейшлотского полка.

1 батальона Одесского полка.

1 батальона Бутырского полка.

1 батальона 14-го Егерского полка.

5 эскадронов Житомирских драгун.

3 эскадрона Ольвиопольских гусар.

16 орудий двенадцати-фунтовых. [421]

На левом фланге, у кн. Вяземского были:

2 батальона Архангелогородского полка.

1 батальон Мингрельского полка.

1 батальон Вятского полка.

1 батальон Смоленского полка.

2 батальона Воронежского полка.

1 батальон 14-го Егерского полка.

2 эскадрона Ольвиопольских гусар.

На правом фланге, у принца Карла Мекленбургского:

Московский гренадерский полк.

1 батальон 27-го Егерского полка.

Ливонский драгунский полк.

Отряд этот был расположен скрыто, в глубине лощины, чтобы турки не могли заметить его малочисленности; и действительно, они считали его сильнее, чем он был на самом деле.

Эссен не имел и 6.000 человек, а блокировал гарнизон в 12.000 чел. Его положение было весьма критическим, и надо было быть очень осторожным, чтобы счастливо выйти из него. Он построил флеши между всеми тремя отрядами (эти работы велись майором Мишо, присланным ему Багратионом).

Флотилия приблизилась к крепости и бомбардировала ее. 16 октября Мишо выстроил одну батарею, а 19-го другую, соединив их между собою траншеями. Батареями командовали люди с такою же отвагою, как и под Измаилом.

Уже 13 октября, назир соглашался сдать крепость, но на таких условиях, что Эссен не мог их принять. 15-го Эссен вызвал его и потребовал окончательного ответа. 16-го опять начались переговоры. Для сего Эссен назначил своего брата, дежурного майора его штаба и лейтенанта Икскуля -- офицера главного штаба; все трое были немцы. Генералы этой нации всегда выдвигают только своих близких (Ливонские немцы еще более немцы, чем таковые из Германии. Офицеры этой нации образуют в русской армии особый кружок. Они не любят русских и очень мало связаны с другими национальностями, находящимися на русской службе. Когда генерал-ливонец командует корпусом или армией, можно быть уверенным, что он будет окружен только немцами, и что все награды и милости будут раздаваться только немцам. Французы, англичане и другие иностранцы, находящиеся на русской службе, гораздо легче привыкают к нравам и обычаям русских, чем ливонцы; те даже говорят иногда между собой по-русски или по-французски, но ливонцы исключительно говорят по-немецки. Но нужно им отдать справедливость -- они хорошие офицеры, образованные, имеют понятие о науках, но вообще они очень педантичны и полны претензий.). [422]

21-го октября Браилов сдался.

Назир ясно видел, что больше не было средств защищаться и что, если бы он вывел нас из терпения, то не мог бы рассчитывать получить хорошие условия. Имея провианта только на 15 дней, он просил и получил разрешение выйти из города с оружием и имуществом, оставив нам знамена, артиллерию и амуницию. Паша Абдул-Какман, в качестве командующего войсками, подписал условие капитуляции. Мы никогда о нем не слышали никаких разговоров, он делал только то, что ему приказывал назир, который был истинным комендантом крепости. От него потребовали возврата русских перебежчиков и дезертиров, которых оказалось 200 человек, но многие из них скрылись от наших поисков.

96 знамен, 2 бунчука пашей, 205 артиллерийских орудий (из них 14 мортир), огромное количество военных запасов и пороху, которого турки всегда имели большие запасы, -- все это было нами взято в Браилове.

2.000 жителей, оставшихся в городе, были исключительно христиане, а вышло из города: 1.100 всадников, 4.100 пехотинцев и 11.300 жителей мусульман.

Капитуляция эта не была одобрена при Дворе и в результате, по прошествии 2-х недель, мы бы заставили назира сдаться военнопленными. Задержать назира, для нас, было также желательно, как и взять в плен 5.000 турецких войск, состоявших из солдат Хотина, Бендер, Аккермана и Бессарабских татар. Все они были храбры, воинственны и в продолжение всей этой войны действовали против нас везде энергично.

Эссен нисколько не был виноват в этом соглашении, так как он получил точное приказание Багратиона подписать капитуляцию. Вся же вина лежала на Багратионе, отдавшем это приказание (Если бы я командовал Браиловской осадой, то я, конечно, настоял бы, чтобы назир выдал доказательство своих сношений с Филипеско и его измены.).

Эссен получил орден Александра Невского, также как и Засс получил его за Измаил и, также как и тот, был единственным награжденным за успех, столь нам необходимый. [423]

Гарнизон и жители выступали, частью водою, частью сушей, в Силистрию; назир выбрал себе сухопутье (Надо помнить, что в 1807 г. назир был извещен об отъезде князя Ипсиланти из Бухареста и о том, что курьер, привезший ему эту новость, имел паспорт от Милорадовича. Этот паспорт и письмо от Филипеско назир сохранил. Я просил Эссена потребовать эти документы, по Эссен выказал слишком мало энергии и сказал ему об этом лишь в день отъезда его в Силистрию; назир ответил, что они были уже отправлены в числе других бумаг. Эссен этим удовлетворился, а я потерял случай обнаружить действия Филипеско и Милорадовича.).

Приехав в Калараш, он остановился на несколько дней у гр. Мантейфеля, был очень весел, любезен и даже галантен с M-lle Мантейфель и пил много рома, как настоящий христианин, называя его шербетом.

Эссен оставил в Бранлове своего брата комендантом, назначив гарнизоном его Архангелогородский и Алексопольский полки (возвращенный из Мачина), а 26 октября сам он занял зимние квартиры в Биртале.

Князь Вяземский, со своим Егерским полком, был послан в Мачин и возвратился оттуда, когда Багратион перешел обратно Дунай и приказал срыть Мачин.

Мы должны были перейти Дунай 17 октября. После такой живой и утомительной кампании, все мечтали об отдыхе и о зимних квартирах, как вдруг, 16-го вечером произошла перемена. Кн. Трубецкой был послан в Петербург с донесением о Татарицком сражении, дабы придать ему настоящий колорит и объяснить причины нашего отступления: но он был плохо принят. Через 2 дня мы получили приказ, адресованный кн. Багратиону, с предложением оставаться всей армии в Болгарии и вести кампанию зимой. Первый из этих двух пунктов оказался не исполнимым, из-за опустошения страны, но в Петербурге думали, что такого опустошения быть не может. Что же касается второго пункта, то исполнение его представляло чрезвычайные трудности или, вернее сказать, он был не исполним, но, как я уже говорил, при Дворе были уверены, что берега Дуная не знают, что такое зима.

Можно себе вообразить наше настроение при получении этого приказа, между тем надо было слушаться. Багратион представил Двору наисильнейшие доводы, но в ожидании ответа, который мог быть не раньше трех недель, надо было оставаться в Гирсове, где у нас не было ни продовольствия, ни квартир. [424]

Город был наполовину разрушен; согласно законного обычая русских, были сохранены только дома, занятые под госпиталя, и, конечно, не особенно приятно было помещаться там, но ничего нельзя было сделать. Багратион имел лучшее помещение, всего в одну жилую комнату; остальные генералы разместились, как могли, в конюшнях, в развалинах домов, в лачугах, словом, кое-как устроились. Войска расположились лагерем в три линии; частью из обломков разрушенных домов, частью из леса, привезенного за 40 -- 50 верст, наши солдаты выстроили себе землянки и укрепили лагерь редутами и флешами.

Людей у нас осталось очень мало, так как Багратион, послушавшийся более своего разума, чем полученного приказания, отослал всю кавалерию и часть артиллерии за Дунай, оставив себе только несколько казачьих полков.

Засс был расположен в Черни, на пол дороге от Мачина.

Багратион повсюду разослал приказы, чтобы подвозили провиант войскам и солдаты не нуждались ни в хлебе, ни в мясе. Не так было с нами, дороги были так отвратительны, что мясники и торговцы не хотели рисковать жизнью своих лошадей, чтобы привезти нам провизии, и мы часто оставались без обеда. Без милости Варлама, приславшего мне несколько повозок провизии, я бы буквально умер с голода (Однажды утром, Платов прислал ко мне посланного с просьбой одолжить ему небольшой кусок сахару для чая, я сделал ему эту любезность с тем, чтобы он прислал мне 2 свечи, так как уже и дня я освещал у себя, как дикарь, лучинками, оторванными от карнизов моего дома.).

Тем не менее мы были в прекрасном настроении. Сначала мы пали духом и были в отчаянии, но дня через 4 мы примирились со своей участью, и наше горе сменилось ужасным сумасбродством. Никогда мне не приходилось видеть в армии подобной близости между генералами; ни один начальник не был так любим нами, как Багратион.

Корпус кадет, оставленный без надзора своими воспитателями, не придумал бы столько развлечений, как мы в Гирсове. Мы не были детьми, но забавлялись, как они. Багратион, Платов, Трубецкой, Строганов, Репнинский, Бахметьев, Адеркас, Попандопуло, Цицианов (приехавший недавно из Вены), Булатов и я, мы не расставались, и все служило для нас мотивом к веселью. Грязь была так ужасна, что не было никакой [425] возможности перейти из одного дома в другой иначе как верхом, утопая по колено в этой отвратительной черной массе. Из разрушенных ледников образовалось множество ям, куда каждый из нас падал по очереди, и это составляло интерес дня.

Платов имел у себя одного калмыка, вроде шута, которого мы заставляли петь, рассказывать нам истории об его стране, и это служило для нас спектаклем. Конечно, эти истории не имели никакого смысла, но хохотали над ними ужасно; особенно забавно было хладнокровие Платова, слушавшего их с величайшим вниманием, замечая ум и остроты -- этого буфона, которыми он один мог восхищаться. Этот калмык, Манык, больше всех выиграл от нашего пребывания в Гирсове; мы ему надавали более сотни дукатов, а Багратион имел слабость пожаловать ему Св. Георгия 4-й ст. (солдатский) (Из этого можно заключит, что эти кресты давались так же легко, как и в 1807 г. Так напр. я видел, как Засс декорировал своего полка унтер-офицера, никогда не бывшего под огнем, но который вел его хозяйство и соблюдал его маленькие интересы.).

Мы рисковали еще большим, чем плохим продовольствием; нам, также как и солдатам, грозило лишиться всех средств к существованию, если бы случился ураган, как в 1810 г., и снес бы Рущукский мост. Разрушь он наш мост, мы не имели бы другой пищи, как конина от наших лошадей, но мы не думали об этих бедствиях, и ничто не могло помешать нашему веселью (Я, положим, был несколько смущен одним неприятным эпизодом. Один поручик генерального штаба, Туманов, тот самый, который месяцем раньше выстроил так плохо редут перед Силистрией, был назначен ко мне и я посадил его чертить в своей комнате. Он украл у меня шкатулку с несколькими важными бумагами, всеми моими орденами и значительной суммой денег. (Я только что получил жалованье, и он об этом прекрасно знал). Один солдат нашел на другой день пустую шкатулку, брошенную в канаву. Следы были явные, и я ни на минуту не сомневался относительно лица, виновного в таком поступке. Я заставил его признаться перед генералом Адеркасом и из уважения к его мундиру я потушил дело, хотя оно стало известным всей армии, что не помешало, однако, поручику Туманову, по рекомендации графа Сергея Каменского, год спустя, получить чин капитана, крест св. Владимира, золотую саблю, а в 1811 году, выйти в отставку подполковником. Я же так и не получил ни своих бумаг, ни денег Туманов был потом полицеймейстером в Кишиневе и сделался фаворитом губернатора, генерала Алексея Бахметьева, который, конечно, не мог не знать об истории с пропавшей шкатулкой, так как был в то время с нами в Гирсове. Вскоре после того, Туманов был помещиком Херсонской губ., где был очень уважаем. По нем можно судит о других.).

Что бы сделать диверсию и показать туркам, что мы еще не [426] ушли и что наше отступление не было бегством, а может быть, чтобы угодить Платову, желавшему дать возможность отличиться своему зятю Грекову (приехавшему недавно с Дона), Багратион назначил набег на Базарджик. Строганов двинулся туда с тремя полками казаков и улан. Засс отправил туда Петербургских драгун с двумя егерскими батальонами. Но ничего из этого не вышло. Греков, бывший впереди, с авангардом отряда, который должен был получить всю славу этой экспедиции, был совершенно разбит конницей Базарджикского гарнизона и с трудом спасся бегством, потеряв 100 чел. Строгановских казаков. Регулярные же войска отступили еще до сражения.

Я уже говорил о том, что Багратион сделал Двору самые сильные представления о нашем положении и гибельных для армии последствиях, если ее оставят в Болгарии. Он представил Императору те же резоны, какие фельдмаршал Румянцев представлял Екатерине в 1773 г., и Император Александр ответил почти то же, что и Екатерина Румянцеву. Мы получили из Петербурга шифрованный ответ, и Безак вскоре узнал его содержание.

Наконец, после взятия Браилова, мы получили разрешение занять зимние квартиры, но Багратиону было приказано оставить один корпус в Гирсове, и он был принужден оставить почти все войска, находившиеся там.

В своей переписке с Багратионом, Император был очень сух и холоден. Переписка Багратиона с графом Румянцевым (все еще министром иностранных дел) была крайне обострена. Несомненно, что идея о зимовке нашей армии в Болгарии принадлежала Румянцеву, который осуждал даже память своего отца за отказ зимовать в Болгарии. Багратион, не желавший и не имея возможности исполнить требования Румянцева, не скрывал от него досады, которую тот вызвал в нем. Однако он беспокоился о последствиях этой перемены и об опасностях для себя, в случае неисполнения им требований Двора; он также боялся Аракчеева, тогда уже вполне могущественного и открыто протежировавшего Милорадовичу, с которым продолжал быть в переписи, где не мало доставалось Багратиону. Вся переписка между ними доставлялась курьерами Милорадовича, имевшими паспорта, подписанные военным министром Аракчеевым (Один из адъютантов Аракчеева, Незванов, гвардейский подпоручик, еще более усилил беспокойство Багратиона. Он приехал под предлогом осмотра артиллерийских парков, но на самом деле для того, чтобы шпионить и быть в курсе всего происходящего. Он видался с Милорадовичем, но Багратиона ему не удалось видеть, несмотря на то, что он очень долго оставался в Фокшанах. Во всей своей командировке этот негодный мальчишка выказывал редкую наглость и заставлял трепетать многих генералов. Граф Сергей Каменский имел низость сделать ему визит, который тот ему не отдал). [427]

Князь Багратион назначил Милорадовича командовать корпусом в Гирсове, чем он хотел вызвать его из Бухареста, а сам предполагал провести зиму в Б. Валахии. Присутствие там же и Милорадовича сильно стесняло бы его. Милорадович счел себя обиженным за это назначение и сказался больным. Тогда корпус его был передан графу Сергею Каменскому, о котором Багратион отдал очень лестный приказ, поздравляя его, как первого генерала, зимующего на правом берегу Дуная.

Это был придворный комплимент, который Каменский прекрасно сумел оценить, но, тем не менее, мне казалось, что он был очень доволен своим назначением.

31 декабря кн. Багратион выехал в Браилов и оттуда в Бухарест, а я остался в Гирсове до 4 января, чтобы дождаться гр. Каменского, которому я должен был передать командование корпусом. Затем я переехал в Яссы, где была моя главная квартира.

Распределение войск было изменено. Главной квартире назначено быть в Бухаресте. Армию разделили на 5 корпусов и один отряд -- Исаева, находившийся в М. Валахии. Отряд этот состоял из 15 батальонов, 5 полков казаков, 5 батальонов Пандуров и Хорватов, 6 орудий двенадцатифунтовых и 6 орудий конной артиллерии.

В Бухаресте расположились: Засс и Олсуфьев с 22 батальонами, 8-ю полками казаков, 18-ю орудиями двенадцатифунтовыми и 6-ю конной артиллерии.

Платов и Марков расположились в Рымнике с 20 батальонами, 25 эскадронами, 24 орудиями двенадцатифунтовыми, 24 орудиями конной артиллерии и 8-ю полками казаков.

Мне была назначена квартира в Яссах с 15 батальонами, 30 эскадронами, 12 орудиями двенадцатифунтовыми и 12 орудиями конной артиллерии. Затем ко мне присоединились 12 батальонов и 20 эскадронов 18-й дивизии и 12 батальонов 10-й дивизии, что увеличило подчиненные мне войска до 39 батальонов, 50 эскадронов, 36 орудий двенадцатифунтовых и 24 орудия конной артиллерии. [428]

Эссен 3-й остался в Бирлате с 25 батальонами, 30 эскадронами, 36 орудиями двенадцатифунтовыми, 12 орудиями конной артиллерии и одним полком казаков.

Граф Каменский был в Гирсове и имел 15 батальонов (из них 6 -- в Гирсове, 2 -- в Мачине, 4 -- в Черновидах и 3 -- около моста) и 5 полков казаков; кроме того, он имел один казачий полк при главной квартире и один при магазинах.

Флотилия наша расположилась в следующем порядке:

26 судов в Сулине.

6 судов в Килии.

5 судов в Исакче.

5 судов в Измаиле.

12 судов в Мачине.

22 судов в Галаце.

26 судов в Гирсове.

13 судов в Браилове.

Оставлено было:

5 резервных батальонов в Браилове.

5 резервных батальонов в Измаиле.

2 резервных батальонов в Килии.

1 резервных батальонов в Аккермане.

2 резервных батальонов в Бендерах.

2 резервных батальонов в Хотине.

1 резервных батальонов в Тирасполе.

2 резервных батальонов в Каменец-ІІодольске.

Так окончилась эта кампания, по результатам довольно счастливая. Мы взяли Измаил, Браилов и 9 других крепостей в Болгарии; но она могла иметь более доблестные результаты и принести больше пользы, если бы не разрушали страну, если бы разбили Пегливана под Татарицей и если бы взяли Силистрию.

Все эти предположения было очень легко привести в исполнение.

Е. Каменский.

(Продолжение следует).

Текст воспроизведен по изданию: Записки графа Ланжерона. Война с Турцией 1806-1812 гг. // Русская старина, No 8. 1908.

ЗАПИСКИ ГРАФА ЛАНЖЕРОНА.
Война с Турцией 1806-1812 г.г.

(См. "Русская Старина", август 1908 г.)

Перевод с французской рукописи, под редакцией Е. Каменского.

Кампания 1810 года

Князь Багратион был принят в Бухаресте с большими почестями. Все бояре поспешили выказать ему знаки своего расположения, но, конечно, действовали более в своих интересах, чем искренно; одни из страха, другие -- в надежде добиться его расположения. Мое командование распространялось на Молдавию и Валахию, а вскоре состав моих войск увеличился на 2 дивизии.

Приехав в Яссы, я нашел там только что прибывшую 18 дивизию, которая состояла из следующих полков:

Тамбовский пехот., командир полка полковник Башилов.

Днепровский пехот., командир полка князь Хованский.

Костромской пехот., командир полка генерал-майор князь Щербатов.

Якутский пехот., командир полка подполковник Демьянов.

28 егерский пехот., командир полка полковник Корнилов.

32 егерский пехот., командир полка полковник Мещеринов.

Александрийский гусарский, командир полка г.-м. граф Лам-берт (в отпуску), полков. Яфимович.

Серпуховский драгунский, командир полка полк.

Григорович. Арзамасский драгунский, командир полка г.-м. Крушев.

12 орудийная батарея полковник Бушуева.

12 орудийная батарея полковник Рутковского. [662]

Начальник этой дивизии г.-м. князь Василий Долгоруков, 27 лет, генерал-адъютант Государя, был сын князя Георгия, старейшего из всех русских генералов. Он был одним из богатых и знатных вельмож России, но такое счастливое положение совершенно не соответствовало ни его характеру, ни его поведению. Этот несчастный молодой человек, умерший в конце этой кампании, соединял в себе все недостатки и пороки, какие только свойственны человеку. Сильно пристрастившийся к вину, необузданный игрок в карты, мало деликатный, распущенный, трусливый до смешного, но в то же время фанфарон, самолюбивый и с претензией, невозможный в обществе, хотя он не был лишен ни ума, ни образования, жалкий и презренный на войне, он никогда не имел друзей и не заслуживал иметь их.

Его дивизия считалась очень хорошей, в особенности оба егерские полка; также артиллерия была прекрасная; вновь сформированные драгунские полки были посредственны. Александрийские гусары пользовались хорошей репутацией, а их шеф -- граф Карл Ламберт, считался одним из лучших генералов в армии; он был в отпуску и потому не участвовал в этой кампании, где, конечно, был бы произведен в генер.-лейтенанты, чего так желал и граф Каменский, сожалея, что эта дивизия не досталась ему. Говорят, что и сам Ламберт сильно рассчитывал получить эту дивизию и был очень недоволен, когда начальником дивизии был назначен князь Долгоруков, которого он презирал, имея на то свои причины, и под начальством которого не хотел служить.

Через несколько времени, в состав войск, бывших под моим начальством, вошла также и 10-я дивизия.

Генерал-лейтенант Левис, командовавший этой дивизией, был человек мужественный, храбрый, честный и образованный, но в то же время считался посредственным генералом; его нерешительность и медлительность в трудные моменты боя -- вредили всем этим качествам.

Эта дивизия, дурно обученная и содержавшаяся не в особенном порядке, за исключением егерского полка, состояла из следующих полков:

Киевский гренадерский -- командир полка генерал-майор Инзов.

Ярославский пехотный -- командир полка полковник П. Соколовский.

Курский гренадерский -- командир полка г.-м. Огатин.

Крымский гренадерский -- командир полка полковник Баумгартен.

Брянский гренадерский -- командир полка полковник Шаров.

8-й егерский гренадерский -- командир полка полковник Белокопытов. [663]

Кавалерия этой дивизии осталась в России.

Обе эти дивизии прибыли из Галиции, где они составляли часть армии князя Сергея Голицина, которому суждено было действовать против австрийцев в ужасной войне 1809 г., когда Наполеон оказывался несколько раз в безвыходном положении и мог бы погибнуть окончательно, если бы Россия, вместо того, чтобы идти за него, соединилась с австрийцами, как того требовали политика и интересы как империи, так и всей Европы. Русская армия в действительности не воевала против австрийцев, но она угрожала им, сковывая их действия, и заставила заключить невыгодный для них мир. Россия, найдя возможным заключить союз с Францией, не действовала искренно, но союз. этот побудил и другие государства Европы показывать вид, что они стоят за Францию. Такая политическая ошибка имела последствием пустое и бесчестное приобретение клочка Галиции, в чем следует упрекнуть графа Румянцева, бывшего главным инициатором этой войны.

Война эта была причиной смерти князя Сергея Голицина, всеми уважаемого военного человека, разумного патриота, искреннего, честного, обладавшего правильными взглядами на вещи. Опечаленный тою двусмысленною ролью, которую ему приходилось играть, затрудняясь своим положением (он командовал в 1809 г. действующей армией против австрийцев), удрученный беспокойством за последствия того ложного пути, на который вступала Россия, он не перенес всех этих бедствий и скончался от апоплексического удара.

Молдавская армия, которою он должен был командовать, радостно встретила его прибытие, так как он был любим и уважаем решительно всеми. Я хорошо знаю, что Багратион остался специально для того, чтобы служить под его начальством; он был его племянник по жене, дочери графини Литт, урожденной графини Скавронской.

Несчастные войска, оставленные на правом берегу Дуная, сильно страдали не только от недостатка съестных продуктов, скверного устройства землянок, наскоро воздвигнутых и крайне вредных для здоровья, вследствие своей сырости, но также и от множества учений и парадов, которых требовал от них граф Каменский -- бич всех своих подчиненных.

Он велел укрепить Гирсово, что было вполне правильно, но, в то же время, я думаю, что для нас было большим счастьем, что турки не имели ни желания, ни средств атаковать Гирсова [664] зимой, так как весьма возможно, что в этом случае наш главнокомандующий не задумался бы перейти Дунай.

В эту зиму армия, наконец, избавилась от генерала Милорадовича, а Валахия -- от Филипеско; главная заслуга этого принадлежит Безаку Генералы: Платов, Засс, Строганов, Трубецкой и я -- давно давали понять князю Багратиону о необходимости изменить управление в Валахии и удалить администраторов, предавшихся нашим врагам и уличенных в расхищении казны, но, несмотря на наши беспрестанные протесты, если бы не влияние Безака, то командующий армией никогда бы не решился привести в исполнение этой правильной и необходимой меры. Безак, в этом случае, вел себя прекрасно; полагают, что он был подкуплен каким-нибудь ценным подарком Валахской администрацией, чему и я склонен верить.

Безак составил очень основательную записку, которая была подписана Багратионом и послана Государю; в ней очень хорошо и подробно была изложена вся административная деятельность Филипеско; он доказал, как мало доверия можно было иметь к нему, как велики его кражи, как опасны его сношения с Фанарскими греками, а также подчеркнул злоупотребления Филипеско, вследствие доверия к нему Милорадовича.

Эта записка пришла в Петербург одновременно с депешами, посланными из Вены нашим посланником гр. Андреем Разумовским, открывавшим преступную переписку Филипенко с Константинополем.

Генерал Милорадович был назначен генерал-губернатором г. Киева, и армия с большим нетерпением ждала его отъезда. Отправляясь к месту назначения, он, без стыда, обратился к кн. Багратиону, которого он так публично и незаслуженно обидел, прося у него денег на дорогу. Багратион дал ему около 5000 р., которых обратно не получил.

Милорадович оставил в Бухаресте долгов более, чем на 600.000 дукатов, которых он также не уплатил. Если бы не его колоссальное влияние, то братья Филипеско непременно были бы казнены, так как не было, недостатка доказательств в подтверждении их виновности. Но в России никогда никого не наказывают, и в данном случае ограничились только выселением Филипеско внутрь империи, в г. Елисаветград, что в 170 верст от Одессы. Они уехали с огромным обозом, который следовал за ними на 400 повозках, нагруженных вещами, награбленными им. К сожалению, вещей этих от них не отобрали, что было бы необходимым. На это изгнание осуждалась [665] вся семья Филипеско. Сначала эти негодяи были отправлены в Одессу, где герцог де-Ришелье принял их ласковее, чем это было нужно.

Сенатор Кучников, их постоянный покровитель и друг Милорадовича, очень недовольный подобными мерами, на желание кн. Багратиона видеть его в Бухаресте ответил отказом, несмотря на то, что присутствие его там было необходимо. Между ними началась довольно неприятная переписка, и Кучников подал сначала рапорт о болезни, а потом попросился в отставку. Об его уходе никто особенно не сожалел, но многие были неправы, слишком сильно обвиняя его. Это был очень честный человек, но слишком склонный к преувеличениям и не всегда правильно смотрящий на вещи; к тому же, его окружали люди, имевшие на него весьма дурное влияние; в обществе же он был очень любезен, умен, держал себя с большим достоинством и умел обращаться с боярами, как того требовало его служебное положение.

Преемником его был назначен сенатор Милашевич, человек уже преклонных лет и слабого здоровья, очень ограниченного ума, но с большим упрямством; он имел привычку к делам и прилагал всю свою изобретательность для достижения поставленных целей. В обществе он был очень скромен и, для данного времени, считался честным человеком.

Генерал Чевкин, заведовавший продовольствием армии, для того, чтобы не ехать в Бухареста, где его присутствие было так же необходимо, как и приезд Кучникова, подал рапорт о болезни. Эти господа, очень недовольные распоряжениями Багратиона, и не смея ему это выразить, обратили всю свою злобу против Безака.

Чевкин, один из самых умных и деятельных людей в России, был бы вполне на своем месте, если бы его служебное положение соответствовало его талантам; против него было слишком много подозрений, нуждавшихся в серьезных разоблачениях его деяний, чего он сильно опасался, и подал в отставку, которую вскоре и получил.

Уход генерала Чевкина поставил всех в затруднительное положение, потому что не знали, кого назначить на его место. Безак не решался отдать эту должность в руки старшего члена провиантской комиссии, некоему графу Грабовскому, самому нечестному человеку из всего управления и в то же время самому ничтожному и ни к чему неспособному. Этот Грабовский служит как бы новым доказательством, что в России не наказывают воров и терпят всевозможные ничтожества. [666]

Отданный под суд, и не имеющий решительно никаких законных оправданий, чтобы избежать наказания, которого он уже двадцать раз заслуживал, он все-таки был спасен Безаком. Князь Прозоровский, осведомленный об его поведении, решил примерно наказать его, но в наших армиях воля начальствующего генерала (как бы она ни была неограниченна) часто принуждена уступать желаниям подчиненных писак, которые его окружают. И Безак спас Грабовского (Вот как рассказывали в то время этот эпизод: книги графа Грабовского бесспорно были самыми яркими обвинителями его, однако он их уничтожил и завел вместо них новые, в которые вписывал все, что ему было угодно. Но книги эти должны были быть подписаны с печатью правителя канцелярии командующего армией; эту должность занимал тогда Безак. Меня уверяли, что Грабовский послал ему книгу в 75 страниц и 75.000 р., и что будто Безак послал ему сказать, что в этой книге не хватает еще 25 страниц, т. е. 25.000 руб. Таким образом, сделал себя его сообщником. Дело велось ужасно долго и кончилось тем, что забыли о нем. После истории с Безаком, Грабовский приобрел, вероятно, таким же способом, протекцию некоего Буткова, управляющего канцелярией гр. Каменского, и затем, во время командования армией Кутузовым, Емельяненко. Мало-помалу он был всеми признан за честнейшего человека, получал чины, ордена, остался при своей должности до конца войны и ушел с капиталом в 300.000 руб.). Так как на эту должность должен быть назначен человек, хорошо знающий страну, и мы не могли ждать, чтобы на это место прислали кого-нибудь из Петербурга, то я указал на старого генерала Белуху, могущего заменить Чевкина. Он уже служил по этой части 20 лет назад, во времена князя Потемкина, и сделал всю кампанию войны 1768 года в качестве адъютанта графа Румянцева. Очень старый уже и тяжелый на подъем, он был не лишен ума и такта. Я решил принять его на место интенданта и написал об этом князю Багратиону, который и назначил его на эту должность. В первый год Белуха оправдал мой выбор, и граф Каменский был им очень доволен, но затем, говорят, что он, кажется, слишком вошел в роль и начал злоупотреблять своим служебным положением.

Генерал Цициров, довольно неудачно назначенный кн. Багратионом военным губернатором в Бухаресте, повел себя крайне не тактично; он предавался крупной игре в карты и однажды обыграл какого-то несчастного поставщика. Князь Багратион принужден был сместить Цицирова (Цициров, как это полагается в подобном случае, сейчас же заболел и вышел в отставку.), [667] скомпрометированный его поведением, и заменил его генералом Назимовым, человеком уже пожилым, спокойным и честным, но довольно ограниченным и слишком осторожным для занятия им такого серьезного поста.

Энгельгарт был на очень дурном счету у Багратиона и у всей армии, однако, несмотря на всю свою ограниченность, он повел дела с такою осторожностью, тактичностью и ловкостью, какой от него нельзя было и ожидать. Багратион, несмотря на все свое презрение и дурное отношение к нему, за неимением никого лучшего, оставил его при прежней должности; как ни прискорбно -- однако это факт.

Осенью, в окрестностях Ясс появились шайки воров; местная полиция поймала многих из них, оказавшихся главнейшими боярами; один из них был Кантакузин (жена его, разведясь с ним, вышла замуж за русского офицера, по фамилии Болховского, служащего в обмундировальной комиссии), другого звали Катаржи. Оба были осуждены на казнь; вместе с ними также был повешен известный разбойник -- Бужор, который перед виселицей признался, что был агентом у главнейших ясских вельмож; у них же, прибавил он, можно найти все украденные им вещи. Но это сообщение пропустили мимо ушей и были весьма не правы. Нетрудно было бы убедиться, что его слова были близки к истине. Нет более ничтожных людей, как эти молдавские и валахские бояре; это самые негодные люди во всей Европе, хотя быть может в Азии они могли бы считаться честными.

В феврале месяце я получил письмо от князя Багратиона, в котором он извещал меня, что нездоровье вынуждает его просить у Государя позволения оставить службу. Я прекрасно понял по этому письму, что князь Багратион знал, что его кампанией недовольны. Он предвидел, что его сменят, и хотел уйти сам -- прием, к которому часто прибегают, но которому обыкновенно никто не верит.

Тем не менее Багратион продолжал приготовления к кампании, которую он хотел начать очень рано. Не рассчитывая больше на милость двора, он хотел иметь возможность опереться на мнения генералов своей армии, для чего он приказал им собраться в Бухаресте и высказать ему свои взгляды относительно плана кампании 1810 года. Я был единственным, который не прибыл на этот совет, так как не мог оставить штаба, да и Багратион уже заранее знал мое мнение относительно предстоящей кампании: мы много говорили о ней в Гирсове.

Генерал Гартинг хотел, чтобы в марте месяце начать [668] переправу через Дунай в Гирсове, дабы утвердиться на правом берегу, а чтобы оттуда двинуться на Силистрию и Варну, он хотел, чтобы наша операционная линия тянулась бы влево от них и шла бы с севера на юг. После взятия Силистрии и Варны, он хотел, не приближаясь ни к Рущуку ни к Шумле, перейти Балканы по возможности ближе к морю и, затем, идти в Константинополь. Мнения генералов Эссена, Олсуфьева, Маркова и Засса согласовались с планом Гартинга; я также был согласен с ним, но только иначе думал относительно Шумлы и считал, что ее необходимо было занять. Оперируя на нашем левом фланге, мы были бы ближе к нашим магазинам и к продовольственным запасам, высланным из Польши и Херсонской губернии; наконец, мы знали, что турки смотрели на Варну, как на бульвар Константинополя, и что после взятия этого города можно было уже уверенно ждать мира; население столицы принудило бы к тому султана.

У нас было довольно сил, чтобы охранять обе Валахии и наблюдать за Рущуком, Журжево, Систовым, Никополем, Видином и пр.

Инженер ген.-майор граф Сиверс высказал свое своеобразное мнение, которое, хотя и выражало смелость его характера, но в то же время доказывало, что он очень мало осведомлен, как надо вести войну с турками. В стране, где всякий житель -- солдат, никаким образом нельзя оставлять позади себя все крепости, и необходимо было занять по крайней мере некоторые из них.

Он хотел вместе с большею частью армии перейти Дунай в Туртукае и двинуться на Шумлу и к Балканам.

Безак тоже составил план кампании, с которым, однако, я далеко не соглашался; видно было, что этот план был написан человеком, имевшим очень мало военного опыта. Его проекта представлял много несообразностей, и главнейшая трудность его исполнения заключалась в том, что Безак перенес операции на центр и правый фланг, куда очень трудно было бы доставить продовольствие; вследствие этого, целые месяцы пришлось бы терпеть в них недостаток. К нашему общему изумлению, Багратион одобрил план Безака и непременно привел бы его в исполнение, если бы оставался нашим главнокомандующим.

По этому плану 13 батальонов и 4 полка казаков назначались гарнизонами на сообщениях в Бесарабии, Молдавии и Валахии и для защиты берегов Черного моря; 5 батальонов -- для службы во флотилии; 5 батальонов, 5 эскадронов, полк Бугских [669] казаков и хорватов -- для защиты Малой Валахии и наблюдения за Видином и Кладовой; 11 батальонов, 3 полка казаков, 6 двенадцатифунтовых пушек и 5 конно-артил., орудий под начальством генерала Исаева, назначались для переправы через Дунай между Видином и Кладовой и соединения с Сербами.

Корпус, из 20 батальонов, 14 эскадронов, 3-х полков казаков, 6 двенадцати фунт, пушек и 6-ти конно-артил., орудий со всей осадной артиллерией, должен был, под моим начальством, наблюдать за Силистрией, Зимницей, Турно, Никополем, а затем начать осаду Журжева (Эта операция была совершенно бесполезна. Журжево совсем не требовало правильной осады; нужно было только наблюдать за ним с 1.000 или 1.200 человек и как только Рущук был бы взят, оно бы само сдалось.).

В армии, предназначенной для военных действий на правой стороне Дуная, составлялось: 83 батальона, 95 эскадронов, 10 казачьих полков, 72 двенадцатифунтовые пушки и 54 орудия конной артиллерии. Я нигде не обозначил полковые пушки, а их было более 200.

Надеялись, что атакуя турок со всех сторон с довольно значительными силами, на них наведут этим панический страх, благодаря чему, без особенных трудностей, достигнут исполнения своих гигантских планов. Я сомневался, чтобы правому отряду удалось бы занять всю часть Болгарии, находящуюся между реками Янтрой, Озиной и Видом. Великий визирь, конечно, сосредоточил бы все свои силы в Шумле, которую не легко было бы занять, но, тем не менее, только после взятия этой крепости, Рущука и Журжево, можно было двинуться к Балканам. В то же время Черноморский флот должен угрожать Босфору и Варне.

Я доказывал Безаку, одаренному поэтическим воображением, и снисходительному князю Багратиону, что считаю этот план кампании крайне опасным. Уже видно было, сколько неудобств он представлял слишком длинным протяжением фронта, которое приводило к операциям, независимым одна от другой, что вызывало разброску сил. Говорят, что в крепостях не было турецких войск, но для защиты их было бы достаточно местных жителей, которые, бросив свои очаги, легко могут соединиться в Шумле или Силистрии, как предоставленных в начале кампании самим себе.

С марта месяца мы уже знали, что вместо князя Багратиона, главнокомандующим армией назначен граф Каменский, который прибыл в Яссы 8-го марта.

Генерал Платов, будучи старше графа Каменского, не мог [670] оставаться в армии после такого назначения и был послан на Дон. Проездом через Яссы, он узнал об этой перемене и был очень недоволен, так как она совершенно изменяла его планы.

Графу Николаю Каменскому было только 52 года (Один офицер написал товарищу, на вопрос тоже об армии и начальниках! -- "одни слишком молоды, другие слишком стары".), а выглядел он еще моложавее. Несмотря на необыкновенную живость, даже, можно сказать, буйность его характера, его лицо было очень кроткое, приятное, манера обращения очень мягкая; не созданный для общества, он мало вращался в нем и особенно избегал женщин, с которыми чувствовал себя всегда стесненным; вообще, в свете он не пользовался репутацией умного человека, хотя на самом деле и был таковым. Как генералу, ему недоставало главнейшего качества, необходимого каждому солдату, качества, без которого все остальные не важны, а именно -- он боялся опасностей. Зная, что эта его слабость была многим известна, он страшно конфузился, краснел и старался приневолить свою натуру, но все-таки его страх выдавал его (Я часто слышал от военных, что главнокомандующему совсем не необходимо быть храбрым и всегда готовым идти в опасность. В России при этом постоянно приводят, как пример, Румянцева, человека, обладавшего высшим военным талантом, но в то же время очень нерешительного, что утверждают все служившие под его начальством (но такое мнение распространялось, быть может, теми, которые сами хотели найти себе оправдание). Личная храбрость в генерале, может быть, важнее, чем в обер-офицере. Когда, во время дела, занимаются счетом получаемых ружейных выстрелов, а не выпускаемых, когда думают слишком много о себе, нельзя уже думать о других. Часто генерал своим примером так воодушевляет свои войска, что они доставляют ему победу. Если бы великий Конде, пощадил бы себя при Фрицбурге, его бы войска потерпели страшное поражение. В войнах, которые ведут уже 20 лет французы, если бы генералы не подавали примеров решительности и смелости, разве солдаты торжествовали бы победы во всей Европе?).

Граф Каменский имел еще много других недостатков; вспыльчивость его порой доходила до такой степени, что он часто забывался перед такими, к которым, вследствие их лет и положения, он должен бы был относиться более почтительно.

Не простой и не ласковый с солдатами, он не был любим ими; недостаток в нем мужества отталкивал его от них; русский солдат никогда не прощает этой слабости своему начальнику. Он часто бывал слишком поспешным в исполнении своих планов и движений; не умел хранить тайн и скрывать своих намерений; его легко можно было обмануть и провести. [671]

Его быстрый и пылкий ум редко был способен на необходимые размышления при начатом предприятии; он с живостью принимал все новые идеи, не вдаваясь глубоко в их существо и не взвесив их, благодаря чему у него в армии часто происходили крупные беспорядки.

Наконец, он не мог и не умел держаться на лошади, ни скакать галопом; это было большим неудобством для главнокомандующего, так как в дни сражения он должен быть в разных пунктах, где его присутствие было бы необходимо. Граф Каменский был очень самолюбив и не терпел никаких советов и противоречий своим мнениям; когда же он убеждался в правоте других, то всегда было уже слишком поздно; его первым движением всегда был сухой и резкий отказ.

Но если графу Каменскому недоставало мужества и сердца, зато он обладал высоким качеством -- умом; трудно было иметь более тактичности, рассудительности и сообразительности. Он не успел заставить полюбить себя, но зато никто лучше его не мог и не умел заставить подчиняться себе. Несмотря на все свои недостатки, он обладал военными способностями и, хотя его образование было и не полно, но у него все-таки были основательные знания, которыми он умело пользовался.

Он необыкновенно быстро комбинировал движения и действия различных корпусов. Командования армией он достиг после долгого и основательного изучения службы в низших чинах, благодаря чему приобрел опытность и рассудительность, которые даются единственно только временем и практикой: вообще я не сомневаюсь в его хорошей репутации, но он был еще слишком молод, и это обстоятельство отразилось на его командовании и стоило нам очень дорого.

Честность и бескорыстность гр. Каменского доходили до высшей степени; всякого рода неделикатность не только была ему чужда, но он даже не выносил ее в других. Его чистая и благородная натура возмущалась всякими мнительными поступками, и лицо его при этом выражало глубокое презрение. Я был с ним в очень хороших отношениях; 6 лет мы прожили с ним вместе в Польше, и я не мог не оценить его честности, твердой воли и других качеств. Ни разу в нашей дружбе не произошло никаких недоразумений, и я никогда не переставал любить и уважать его, хотя нисколько не был ослеплен на счет его недостатков и строго осуждал их.

Граф Каменский сделал свою первую кампанию генерал-майором в Италии, под начальством Суворова, в 1799 г. В [672] Швейцарской кампании он был отличен своим начальником, который обращался с ним очень дружески. Под Аустерлицем гр. Каменский находился в авангарде князя Багратиона. Его Архангелогородский полк в храбром бою был весь уничтожен. В Прусской войне он также проявил свою деятельность: он командовал корпусом, назначенным для охраны города, но ему не удалось этого сделать, несмотря на все старания.

В конце кампании он получил чин генерал-лейтенанта. когда ему было всего 28 лет.

В войне со Швецией (1809 г) он командовал отдельным корпусом, и успехи его над неприятелем обратили на него внимание нашего двора; особенно выдвинула его одна победа, когда он совершенно отрезанный, очутился в очень критическом положении, из которого, однако, очень счастливо и удачно сумел выйти. За эту войну он получил чин генерал аншефа, чем опередил всех генерал-лейтенантов.

Е. Каменский.

(Продолжение следует).

Текст воспроизведен по изданию: Записки графа Ланжерона. Война с Турцией 1806-1812 гг. // Русская старина, No 9. 1908.

ЗАПИСКИ ГРАФА ЛАНЖЕРОНА.
Война с Турцией 1806-1812 г.г.

(См. "Русская Старина", сентябрь 1908 г.)

Перевод с французской рукописи, под редакцией Е. Каменского.

Многие из генералов не могли простить ему такого быстрого возвышения, прежде совершенно неизвестного в России, где производство в чины совершалось только по табели (Повышение по табели о рангах может быть причиной многих несообразностей, но тем не менее я считаю их менее неправильными, чем эти произвольные повышения, в которых интрига, случай, расположение, выгодное впечатление и прислуживание -- часто имеют большее значение, нежели действительные заслуги. Мы слишком много видели подобных примеров в царствование Александра I) о рангах. Фамилия графа Каменского не была особенно древней и знаменитой; она произошла от польских выходцев. Дед гр. Каменского был правителем всех имений князя Меньшикова; отец его был сделан графом и фельдмаршалом Павлом I, в один из моментов вспышки пристрастия и великодушия. Командующим армией Каменского назначил военный министр Барклай, который был с ним в очень хороших отношениях и высоко ценил его.

Об его брате, графе Сергее Каменском, я уже говорил в записках 1806 года; оба они были сыновья фельдмаршала, о котором я упоминал ранее, в моих описаниях русской армии.

Прибыв в Яссы, граф Каменский принял генералов и бояр очень холодно, не отличив от других и князя Долгорукова, чего впрочем тот вполне заслужил; более любезно он отнесся ко мне. Два дня он запирался со мной в кабинете и я сообщал ему нужные сведения как о стране и армии, так и о характере войны, которого он совершенно не знал. [268]

Его первые распоряжения в Яссах не были одобрены, и армия начинала быть недовольна им; из уважения к своему предшественнику, князю Багратиону, он должен бы был объявить о принятии командования армией только по приезде в Бухарест, а он поспешил объявить об этом еще в Яссах, при чем сам написал приказ и таким тоном, который совершенно не соответствовал обстоятельствам: он слишком много говорил о себе, о своих успехах в Финляндии и скорее угрожал своей армии, нежели обещал ей свое расположение и снисходительность.

Этот первый приказ нового главнокомандующего был полнейшим контрастом с прощальным приказом князя Багратиона, который самолично продиктовал его Безаку, владевшему хорошо пером и сумевшему передать все мысли своего начальника. Прощальный приказ кн. Багратиона был одним из самых трогательных и хорошо написанных статей, которые я когда-нибудь читал в России, и имел настолько успеха, насколько приказ графа Каменского возбудил неудовольствие. Граф Каменский сам распределил войска и объявил новый план кампании. Меня очень удивило это распределение, сделанное так быстро и без всякого знания полков и генералов, и я не мог не видеть в нем ребенка, спешившего позабавиться новой игрушкой.

Приехав в Бухарест, он принужден был изменить все свои распоряжения, но сделанные им новые также не имели успеха. Между другими странностями, он непременно хотел распределить полки из своих дивизий в различные корпуса таким образом, чтобы все командиры этих корпусов, прекрасно знавшие всех офицеров и даже многих солдат, не имели бы под своей командой ни одного батальона прежнего состава и не знали бы своих подчиненных ( Про это распределение войск генер. Марков шутя сказал, что он был бы счастлив, если бы гр. Каменский разбил неприятеля также, как он разбил дивизию).

Граф Каменский также проявил свою бестактность в очень неосторожной болтовне, которая заставила всех генералов армии чуждаться его; он публично показал приказание Государя, которым предписывалось ему не обращать внимание на старшинство в выборе командующих корпусами и отрядами (Он дал нам такое же приказание относительно наших подчиненных). Он также легкомысленно объявил, что будет давать предпочтение генералам, которых привез с собой (о них я буду говорит ниже), [269] и что он имеет мало доверия к старым генералам Молдавской армии, отзываясь о них довольно беспощадно.

Оскорбленное самолюбие прощается меньше всего, и можно судить, какое впечатление произвели в армии эти неосторожные поступки нового главнокомандующего. Офицеры, привезенные с собой графом Каменским, а также выписанные им потом, предназначенные для исполнения главнейших должностей в армии, были: генералы Сабанеев, Кульнев, Ансельм-де-Жибори, князь Михаил Вяземский и полковник Фридерице.

Сабанеев был очень храбрый, образованный и деятельный офицер; но слабость его зрения мешала всем его военным талантам, он был почти слепой, а для генерала на войне это большое неудобство; по честности это был идеальнейший человек, добродетельный и обязательный, но, к сожалению, у него был слишком резкий характер, он не умел обуздывать и сдерживать себя, а живость и откровенность его не всегда были уместны.

Кульнев -- обладал мужественным характером; был прекрасным командиром гусар и хорошим начальникам аванпостов; он был честный, добродушный человек, приятного обращения и большой оригинал в манере обращения и в разговоре (он был убит 1812 г.).

Ансельм -- был, в полном смысле слова, революционер француз; это выражалось в его манере, тоне и речах. Во время первой французской революции он был в числе приверженцев королевской партии в Вандее; затем, после Прусской войны, во время республики и Бонапарта, он оставил французскую службу. Участвуя в Финляндской войне, он получил много чинов и орденов. Всю свою жизнь провел он в войнах, любил их и приобрел в них большую опытность; он обладал храбростью и военными талантами, но совсем не знал русского языка, что представляло большое затруднение для командования русскими войсками. Ярый приверженец Фронды, этот мало деликатный и хвастливый человек был ненавидим в армии.

Князь Михаил Вяземский, -- двоюродный брат графа Каменского, был ему обязан своим возвращением на службу; его отчисление, хотя было и строго, но заслуженно; у него был очень суровый характер, но как офицер он был крайне знающий, деятельный и способный командовать отдельным отрядом.

Полковник генерального штаба Фридерице был таким же доверенным у графа Каменского, как Адеркас у князя Багратиона; это был очень честный и мужественный человек, не лишенный [270] военных знаний, но очень медлительный в своих решениях и действиях. Я не считаю его подходящим для должности квартирмейстера армии, которую он занимал в эту кампанию.

Прибыв в Бухарест, граф Каменский очень резким приказом отрешил Безака от должности, а затем принудил его покинуть Валахию. Он объявил приказание Государя, который, отправляя его из Петербурга, сказал ему: "Я надеюсь, что вы меня освободите от Безака; до сих пор я не решался отнять его от Прозоровского и Багратиона".

Граф Каменский привез с собой также одного адъютанта Закревского, которому передали должность Безака, так как его отчисление произошло очень скоро. Я еще буду иметь случай поговорить об этом адъютанте. (Этот Закревский сделал очень быструю и блестящую карьеру: в короткое время он был сделан полковником гвардии, генерал-майором, генерал-лейтенантом, дежурным генералом армии, генерал-адъютантом Государя и генерал-губернатором Финляндии, а ему было всего только 40 л. Он был богат, умен и деятелен, но крайне мало сведущ; темное его происхождение, казалось, не могло обещать ему такой блестящей карьеры; в молодых годах его образование не было подготовкой к настоящему)

Граф Каменский приехал в Бухарест 30 марта; он выказал большое уважение к князю Багратиону, но, казалось, вежливость его была напускная и вынужденная.

Князь Багратион передал ему командование армией и через 10 дней уехал. Решительно все его подчиненные и почти все жители страны выражали ему чувство сожаления, привязанности и искренности, что делало честь и им, и тому, к кому они относились. Подобное внимание к князю Багратиону сильно кололо самолюбие графа Каменского, и, как он ни старался скрыть, все-таки это было очень заметно.

Из первых же действий графа Каменского оказалось, что он хотел обращаться с греками и валахами очень сурово и презрительно. Он вздумал публично наказать тех бояр, которые среди других, отличались своей безнравственностью; вступившийся за них митрополит выпросил им прощение, но все бояре после этого происшествия были охвачены ужасом, который, впрочем, мог бы в будущем благотворно повлиять на них.

За графом Каменским из Петербурга приезжали целыми толпами в Бухарест так называемые волонтеры. Это все молодые люди, лучших семейств Петербурга, все не приносящие никакой пользы при дворе, камергеры, камер-юнкеры, гвардейские офицеры. [271]

Польщенные примером, что человек в 30 лет уже командует армией, вообразили, что такая же судьба ожидает и их, если они примут участие в одной или двух кампаниях и сделают вид, что они находятся в делах.

Часто бывало так, что для них отнимали командование у храбрых, заслуженных и знающих офицеров и затем, совсем неправильно, награждали этих выскочек чинами и орденами. Государь не любил волонтеров и имел на то причину, но, поддаваясь просьбам родителей и покровителей их, все-таки принимал их и приказал графу Каменскому определять их в полки по их чинам.

Наш генерал-аншеф этого не исполнил и всех оставил у себя в свите, к которой прибавилась и масса прислуги и прикомандированных офицеров; таким образом, в его главной квартире было более 100 человек, сверх огромного штаба; одних экипажей, вместе с экипажами его свиты, было более 300, а если к ним прибавить еще маркитантов-рестораторов и купцов, то нельзя сказать, чтобы колонна главной квартиры была бы особенно малочисленна и не обременительна для армии.

Так как план кампании графа Каменского был совершенно противоположен плану князя Багратиона, то главнокомандующий вызвал генерала Исаева, который уже перешел Дунай, и объявил ему свое намерение не помогать сербам. Со своей стороны, считая такое распоряжение не согласным ни в политическом, ни в военном отношениях (позднее я переменил свое мнение), я словесно и письменно убеждал графа изменить свое решение, что с большим трудом мне и удалось; он уменьшил назначенный отряд и дал его графу Цукато, что привело последнего на верх блаженства. Это назначение уже с давних пор было предметом его желаний и честолюбия; давно уже он прибегал ко всевозможным интригам, чтобы достичь подобного назначения и, надо сознаться, никто больше него не заслуживал этого места. Граф Цукато был человек достойный, но недостаток его средств и протекции заставлял его иногда быть интриганом; можно только пожалеть его, что он в силу необходимости должен был прибегать к такому средству.

Генерал Исаев был очень обижен, когда его удалили с должности, которую он занимал уже три года, и которую он исполнял с большим усердием. Сделанные им или допущенные злоупотребления отдалили от него графа Каменского, который собирался назначить его начальником аванпостов. [272]

Исаев, казалось, сам желал этого назначения, во-первых, для того, чтобы служить под начальством Цукато, а во-вторых, чтобы не оставаться в этой стране, где он так деспотично правил; но вскоре он успокоился я, не желая упускать своих интересов согласился остаться в Малой Валахии и даже сам просил об этом назначении, на что я получил согласие.

В конце марта граф Каменский передвинул из Ясс 18-ю пехотную дивизию и несколько кавалерийских полков к Гирсову для того, чтобы соединиться с корпусом своего брата.

Мы все приготовлялись, чтобы в начале апреля подойти к Дунаю, когда я через курьера получил приказание собрать все свои войска и приготовиться к войне с австрийцами. Другие генералы получили такое же приказание и были удивлены так же, как и я. Мы не сомневались в том, что граф Каменский имел, вероятно, сведения о движении австрийских войск в Валахию и Молдавию и, как ни странны казались эти сведения, приказание нашего главнокомандующего было так настоятельно, что мы все думали, что он имеет основательные приказания от Государя или, по крайней мере, точные сведения от нашего посланника в Вене. Но каково же было наше удивление, когда мы узнали, что такую тревогу произвели несколько частных писем венских купцов к своим торговым коммерсантам в Бухаресте и донесение какого-то грека Самуркаше к каймакану, в Малой Валахии, тогда как австрийцы, на самом деле, и не думали нападать на нас. Вот причина всего этого шума и страха графа Каменского, который, казалось, совсем забыл о турках. Через неделю мы получили отмену этого приказания, но это происшествие набросило некоторую тень легковерности на нашего главнокомандующего и породило неприязненное к нему отношение армии. (По приказанию графа Каменского, я послал в Лемберг одного из моих адъютантов, Русселя, как разумного офицера. Через десять дней он вернулся, и отдавая отчет мне о своей поездке, сообщил, что во всей Галиции нет никакого движения войск, и ни о каком походе нет и речи)

Между тем, граф Каменский переменил свое распоряжение о расположении войск, сделанное им несколько легкомысленно в Яссах.

Вот то распределение войск, на котором он остановился после приезда генерала Уварова. Как я уже говорил выше, это было какое-то странное смешение полков и генералов. [273]

Новое распределение войск:

Корпус генерал-лейтенанта Засса, расположенный лагерями в Бухаресте.

Полки: Переяславский драгунский.

Тверской драгунский.

Волынский уланский.

Грекова казачий.

Естахова казачий.

Малороссийский гренадерский.

Выборгский пехотный.

Апшеронский пехотный

Нижегородский пехотный

Вятский пехотный

Украинский пехотный

Одесский пехотный

29-ый егерский

13-ый егерский

Артиллерийские роты: Вегетинского 30 орудий

Богуславского 30 орудий

полурота Лакса 30 орудий

Генерал Засс имел под своим начальством графа Цукато, корпус которого состоял из трех отрядов:

1-й отряд: генерал-майора Назимова, в Бухаресте.

Житомирский драгунский полк.

Резервные батальоны: Нижегородского полка.

Одесского полка.

Камчатского полка.

Рота конной артиллерии подполковника Обухова.

2-й отряд: генерал-майора Ермолова, расположенного лагерем под Журжевым.

Чернозубова казачий полк.

Власова 2-го казачий полк.

Мелентьева 3-го казачий полк.

Ладожский пехотный полк.

Нашебургский пехотный полк.

Резервные батальоны: Апшеронского полка.

Олонецкого полка.

Сибирского полка.

6 пушек, 12-ти фунт., Лакса. [274]

3-й отряд: генерал-майора Исаева, в Малой Валахии:

Исаева 1-го казачий полк.

Исаева 2-го казачий полк.

Уральский казачий полк.

Олонецкий пехотный полк.

Ново-Ингерманландский пехотный полк.

Старооскольский пехотный полк.

Пензенский пехотный полк.

Резервные батальоны: Ново-Ингерманландского полка.

Выборгского полка.

6 егерского полка.

6 пушек Донской конной артиллерии.

Численность корпуса:

40 батальонов.

25 эскадронов.

8 казачьих полков.

36 двенадцати фунт. пушек.

18 конной артиллерии

72 полковых

Всего 126 пушек.

Корпус генерал-лейтенанта графа Ланжерона, в Обилешти.

Кинбурнский драгунский полк.

Смоленский драгунский полк.

Мелентьева 2-го казачий полк.

Платова 3-го казачий полк.

Колыванский пехотный полк.

Мингрельский пехотный полк.

Охотский пехотный полк.

Воронежский пехотный полк.

14-й пехотный егерский полк.

27-й пехотный егерский полк.

Резервные батальоны: Витебского полка.

Новгородского полка.

Охотского полка.

27-го пехотного егерского полка.

13-го пехотного егерского полка.

14-го пехотного егерского полка.

12 пушек 12-ти фунт. роты Бастиона, 12 пушек Салля (Salle).

5 рот осадной артиллерии.

Численность корпуса:

18 батальонов. [275]

10 эскадронов.

2 полка казаков.

24 двенадцати ф. пушки.

22 полковых пушек.

Всего 46 пушек.

Корпус генерал-лейтенанта графа Каменского, в Гирсове:

Чугуевский уланский полк.

Серпуховский драгунский полк.

Денисова 6-го казачий полк.

Нисоенова казачий полк.

Андронова 2-го казачий полк.

Сулинова 9-го казачий полк.

Фанагорийские гренадеры:

Орловский пехотный полк.

Нарвский пехотный полк.

Витебский пехотный полк.

Козловский пехотный полк.

Смоленский пехотный полк.

Тамбовский пехотный полк.

Костромской пехотный полк.

Днепровский пехотный полк.

6-й пехотный егерский полк.

11-й пехотный егерский полк.

32-й пехотный егерский полк.

6 двенадцати фунт. пушек роты Ансио, 12 пушек конной артиллерии Навака:

Численность корпуса:

24 батальона.

15 эскадронов.

4 полка казаков.

6 12-ти фунт. пушек.

12 пушек конной артиллерии.

36 полковых пушек.

Всего 54 орудия.

Главные силы, под непосредственным начальством графа Каменского 2-го, состояли: из авангарда и 4-х корпусов. Сборный пункт был в Слободзее.

Авангард -- под начальством Генерал-лейтенанта Уварова.

5 эскадронов Белорусских гусар.

Полки: Атаманский в 1.000 чел. казачий.

Иловайского 2-го казачий. [276]

Иловайского 5-го казачий.

Иловайскаго 10-го казачий.

Иловайского 11-го казачий.

Иловайского 12-го казачий.

Кутейникова казачий.

7-й егерский пехотный полк.

Две роты конной Донской артиллерии. К этому отряду присоединился отряд Кульнева:

Полки: Гордеева казачий.

Барабанщикова казачий.

2-й Уральский казачий.

28-й егерский пехотный полк.

6 пушек донской артиллерии.

Численность авангарда.

4 батальона.

5 эскадронов.

11 казачьих полков.

30 Донских пушек.

1-й корпус, генерал-лейтенант Марков.

Полки: Тираспольский драгунский.

Ливонский драгунский.

Московский гренадерский.

Сибирский гренадерский.

Куринский пехотный.

Новгородский пехотный.

12 пушек конной артиллерии Кривцова.

Численность корпуса:

8 батальонов.

10 эскадронов.

12 пушек конной артиллерии.

16 пушек полковых.

Всего 28 орудий.

2-ой корпус, генерал-лейтенанта Эссена 3-го.

Полки: Северский драгунский.

Дерптский драгунский.

Старо-Ингерманландский пехотный.

Шлиссельбургский пехотный.

Архангелогородский пехотный.

Камчатский пехотный.

12 пушек 12 фунт. Франкевича. [277]

Численность корпуса.

8 батальонов.

10 эскадронов.

12 двенадцати фунт. пушек.

16 полковых.

Всего 28 орудий.

3-й корпус, генерал-лейтенанта Раевского.

Полки: Серпуховский драгунский.

Арзамасский драгунский.

Якутский пехотный.

Нейшлотский пехотный.

Брянский пехотный.

8-й Егерский пехотный.

12 пушек конной артиллерии Кучуева.

Численность корпуса.

8 батальонов.

10 эскадронов.

12 пушек кон. артил.

12 пушек полковых.

Всего 24 орудия.

4-й, корпус генерал-лейтенанта Левиса.

Полки: Александрийский гусарский.

С.-Петербургский драгунский.

Киевский гренадерский.

Курский пехотный.

Ярославский пехотный.

Крымский пехотный.

12 пушек 12-ти фун., роты Кучковского.

16 пушек конной артиллерии Игнатьева.

Численность корпуса.

8 батальонов.

15 эскадронов.

12 12-ти ф. пушек.

12 пушек конной арт.

16 пушек полковых.

Всего 40 орудий. [278]

Резервный корпус под начальством генерал-лейтенанта Олсуфьева состоял из:

23 резервных батальонов.

1-го гренадерского полка.

3-х казачьих полков.

34 пушек полковых и флотских.

Численность главных сил.

36 батальонов.

50 эскадронов.

11 казачьих полков.

24 двенадцати фунт. пушки.

66 пушек конной артил.

60 пушек полковых.

Всего 150 орудий.

Вся численность сил армии.

142 батальона.

90 эскадронов.

25 казачьих полков.

90 двенадцати фунт. пушек.

96 пушек конной артиллерии.

224 пушек полковых.

5 рот осадной артиллерии.

2 роты понтонных.

2 роты пионеров.

Всего 410 орудий, что составляло всего около 125 тысяч человек.

Никогда еще против турок не собиралось столь значительных сил.

Все мы, около 15 апреля, собрались в назначенных местах. Сначала я расположился в Обилешти, затем перешел в Слободзею, в 40 верстах от Калараша и Силистрии. Там я нашел корпуса Эссена, Раевского и графа Каменского, а также и авангард.

К главнокомандующему была прислана депутация из Силистрии: Эмик-Оглы посылал ему кофе, табак и просил принять уверения в преданности и дружбе. Несколько дней тому назад я отправил к нему капитана 14-го Егерского полка, Воронцова, говорящего по-турецки и очень сообразительного офицера; он донес [279] мне, что я могу не опасаться особенно сильного сопротивления (я был назначен начальником осады этого города).

Граф Каменский собрался перейти Дунай в апреле, но так как продовольствие еще не было готово к отправлению на сборные места, а генерал Белуха объявил нам невозможность собрать все необходимое раньше 25-го марта, то граф Каменский, несмотря на свое нетерпение и торопливость, а также выгодность начинать движение в момент сосредоточивания войск, все-таки отложил это движение до тех пор, пока не будет приготовлено все нужное.

Это решение делает ему честь. Он приказал каждому полку приготовить на 30 дней сухарей и уложить их в лазаретные линейки, запряженные быками, которые были куплены провиантской комиссией. Эта мера была бы превосходной, если бы граф Каменский имел осторожность сделать командиров полков ответственными за потерю этих повозок и быков или, если бы он назначил особых чиновников провиантской комиссии, которые бы приняли на себя все эти заботы, но он не сделал этого и полки для наблюдения за этими повозками, назначали самых дурных солдат. Большинство командиров (особенно кавалерийских) употребляли их для перевозки фуража, вещей и фруктов, добытых ими после приступа Базарджика и, щадя своих лошадей, они всю тяжесть работы взвалили на комиссионных быков, которые, конечно, не вынесли этого непосильного труда и более трех четвертей из них подохло. Это был большой урон для казны. (Полагают, что эта потеря стоила казне около миллиона рублей)

Граф Каменский сначала хотел весь ущерб взыскать с командиров частей, и это было бы вполне правильным с его стороны, но, вследствие своей нерешительности, он не был способен на такую строгую меру, никто из командиров нисколько не пострадал.

Когда я узнал об этом, то дал понять главнокомандующему, что он единственный виновник всех этих потерь, и если бы он сделал заранее все нужные предупреждения, ничего бы не случилось; он согласился со мной, но все-таки потеря легла всецело на государство.

В течение 10 дней, которые мы провели около Слободзеи, наш главнокомандующий был очень внимательно изучаем генералами, [280] большая часть которых были далеко не расположены к нему и многие его поступки были очень строго осуждены ими.

Будучи часто больным, он пользовался этим правом, чтобы почти никогда не одеваться как следует, он не считал нужным стесняться с нами и утром выходил не иначе как в шелковом халате и турецких туфлях. Если только ему не было необходимости работать, он все время сидел или лежал на диване; здоровался он очень небрежно и то только с некоторыми генералами, а другим и вовсе не отвечал им на их приветствия. Когда к нему приходили с докладами или за каким-нибудь приказанием, он несколько минут молчал сначала, а уж потом, если перед ним был генерал-лейтенант, то делал ему знак садиться; генерал-майоры почти никогда не удостаивались этого.

Обедал он обыкновенно один, в своей комнате; если же он и приглашал к себе кого-нибудь, то гостям подавались отдельные блюда гораздо хуже тех, которые приготовлялись для хозяина.

20 лет назад мы видели князя Потемкина поступающим так же, но ведь ему уже было 50 лет; затем, он был чуть не императором в России, которая была в ту эпоху более Азиатской, нежели Европейской. С тех пор Россия значительно изменилась. Я уже говорил, что в эти 20 лет она ушла вперед на 2 столетия.

Совершенно в противоположность холодности и высокомерию, с каким граф Каменский обращался с генералами, к волонтерам он выказывал какую-то необыкновенную, прямо шокирующую его, фамильярность. Эти вертопрахи проводили с ним почти целые дни и ужасно этим гордились, так как их чванство равнялось их ничтожеству. Грустно было видеть, как наш главнокомандующий не скрывал ни одного секрета, ни одного плана и громко диктовал интересные приказы; когда волонтеры совершенно свободно входили в его кабинет и часто бывало так, что генерал через них узнавал о предстоящем ему назначении.

Генерал-майор Унгерн-Штернберг, человек действительно необыкновенный и малоуважаемый; за грабительство и бесчестность в Мингрельском полку, он заслужил суд, но граф Каменский поступил иначе: он при всех оскорбил его и отнял у него полк. Последнее он имел право сделать, но ведь надо же уважать чины и не оскорблять человека, а это именно он и сделал в крайне грубой форме. Все то, что я описал в этих [281] строках, конечно, не говорит в его пользу; напротив, поведение его оттолкнуло только от него все сердца, которые Багратион сумел так хорошо расположить и привязать к себе.

Он окружил себя почти азиатской роскошью: у него было 5 или 6 огромных палаток и 3 маленьких переносных домика, соединявшихся один с другим таким образом, что получалось целое помещение. Внутри палатки были убраны богатыми материями, изысканной мебелью, различными украшениями, бронзой и проч.

В 1809 г. в Гирсове, мы видели, как кн. Багратион забавлялся шутом-калмыком; граф Каменский также привел с собой шута; это был надворный советник Петров (чин надворного советника равен военному подполковнику). Во времена войн фельдмаршала Румянцева, он был солдатом, затем пажом и сделался турецким пленным; 3 или 4 раза он был бит палками, и несмотря на это позорное прошлое, а также и на пьянство, ставшее его ежедневной привычкой, я не знаю, каким образом он стал статским чиновником в Петербурге. Он был очень дерзкий, нахальный, но совсем не смешной; в награду за свое гаерство он получил в конце кампании орден Св. Владимира. Все эти шуты были остатки азиатских нравов в России.

Когда граф Каменский собрал всю свою многочисленную армию, и когда все продовольственные припасы были уже приготовлены, он двинулся на Слободзею для того, чтобы перейти Дунай в Гирсове. До моста было 45 верст, а затем пять верст до Гирсовской равнины, где мы все и собрались 15 мая. На этом одном пункте было собрано более 6.000 человек.

Сначала мне было приказано соединиться с генералом Зассом около Ольтеницы, при устье Аржиша для того, чтобы вместе с ним перейти Дунай, взять Туртукай и затем подойти к Силистрии, тогда как граф Каменский прибудет туда через Гирсово, но его предупредили, что дорога из Туртукая в Силистрию была очень плоха, и он, вследствие этого, переменил мое назначение.

Мост в Гирсове, в продолжение всей зимы, был сохранен в неприкосновенности, но вследствие разлития вод, вся почва, особенно левый берег, была сильно затоплена, и мы принуждены были построить через эти болота фашинные части. Эта работа была довольно скоро окончена, ею заведовал майор Магденко из понтонеров и полковник Пиеспопре, которого граф Каменский выписал из Финляндии, и которому он приписывал большие [282] заслуги, чем он имел в действительности, и тогда выяснилось, насколько двор был прав, оставляя один корпус на другом берегу Дуная; реку можно было бы перейти без всяких препятствий, но если бы пришлось снова строить мост, то наверное бы встретили множество затруднений и сопротивления. Пегливан, конечно, явился бы из Базарджика и отрезал бы нам путь.

Во время нашего пребывания в Гирсове, туда прибыл генерал-адъютант Уваров, один из фаворитов Государя. Граф Каменский, сам никогда близко не стоявший ко двору и не любивший тех, которые имеют там протекцию, думал, что всякий, отправленный оттуда в армию, был послан, чтобы шпионить и доносить о его действиях, поэтому он с неудовольствием ожидал приезда Уварова и принял его сначала очень холодно. Граф Строганов и князь Трубецкой, всегда пользовавшийся расположением Багратиона, были также третируемы Каменским. Уваров представлял из себя пример необыкновенного счастья, соединенного с богатством. Будучи не особенно высокого происхождения, не обладая широким умом и мало образованный, он не мог ожидать блестящей карьеры и вероятно долго бы просидел в чине поручика, если бы не протекция княгини Лопухиной, устроившей его при дворе Павла I, когда он влюбился в дочь княгини, которую она потом выдала замуж за князя Гагарина. Уваров был очень скоро произведен в генерал-майоры, генерал-лейтенанты, назначен генерал-адъютантом и украшен многими орденами. Он сумел поддерживать расположение Павла и Александра. Он женился на вдове графа Валериана Зубова, урожденной княжне Любомирской, разведенной с графом Потоцким; это была очень красивая и кокетливая женщина, но чрезвычайно испорченная нравственно. Женясь на ней, Уваров вероятно преследовал только ее богатства и, в ущерб своему счастью и репутации, он сделался миллионером.

Уваров был человек прямой, справедливый и честный, хотя он и не был воспитан при дворе, но своею ловкостью он сумел составил себе там положение. Он участвовал в войне с французами и выказал много храбрости, но в настоящей кампании он был менее решителен. (Уваров запятнал свое имя поступком, который останется вечным укором. Он участвовал в заговоре против Павла I -- своего благодетеля. Уваров умер в 1827 году) [283]

Следовало дать ему большой отряд или даже корпус, для фиктивного командования, а ему дали Кульневский авангард, увеличенный двумя пехотными полками.

Насколько казаки были покровительствуемы Багратионом, настолько Каменский, не чувствовавший к ним никакого расположения, отдалил их от себя.

Я уже довольно много говорил о казаках, чтобы повторять здесь мое мнение о них, я считал их очень полезным войском. Каждый отряд, каждый корпус должен иметь известное число казаков, но во время войн, особенно во время войны с турками, было бы очень полезно иметь целый корпус казаков, совершенно отделенных от армии, который всегда можно быстро направить на фланги и даже в тыл неприятеля, и граф Каменский сделал большую ошибку, не отделив такого корпуса. Этот корпус должен быть под командою одного из казачьих генералов, к которому следовало бы прикомандировать несколько офицеров генерального штаба.

С апреля месяца граф Каменский поручил генералам: Войнову, Ансельму и князю Долгорукову произвести несколько быстрых набегов на Болгарию; но набеги эти не представляли ничего интересного. Ансельм выказал большую деятельность и проник до Каварны, взяв несколько человек в плен. (Незадолго до нашего приезда в Гирсово, гр. Каменский отличился одним поступком, который напомнил России времена Петра I. Найдя однажды одного солдата Витебского полка пьяным, он приказал перенести его на кровать генерала Степанова-- командира этого полка. Этот генерал по правде сказать, не пользовался особым уважением. но тем не менее это не давало права графу на подобные поступки. Степанов сказался больным и не служил в продолжение всей кампании)

План кампании графа Каменского был много лучше плана, составленного князем Багратионом, но он не сумел его выполнить. Во всякой кампании нужно или захватывать базы или стремиться овладеть стратегическими пунктами. Первый способ более верный; второй же более блестящий, и в войне с турками -- более легкий. Граф Каменский был прав, действуя своим левым флангом для того, чтобы быть ближе к провиантским магазинам и иметь возможность не опасаться за ту часть Болгарии, которая омывалась морем; но если бы он удовлетворился только наблюдением за Силистрией и быстро двинулся бы 5.000 чел. на Базарджик и Шумлу, он мог бы дойти туда в шесть переходов и тогда уже действительно захватить их. Взятие Шумлы окончательно решило бы эту кампанию в нашу пользу и может [284] быть принудило бы турок к заключению мира, так как из Шумлы можно было тотчас же занять Балканы и тем произвести панику в Константинополе. Эмик-Оглы не желал ничего другого, как только, чтобы мы прекратили наше наступление, он предлагал держаться нейтралитета и не хотел мешать нашим операциям. В городе у него было очень мало войск, и он боялся потерять его, тем более, что не все жители были одинаково расположены к нему, а ему нужно было по крайней мере 4.000 человек для охраны города.

Овладение Силистрией было нам очень полезно, так как оно давало нам возможность перенести туда Гирсовский мост и устроить госпиталя, а также сокращало операционную линию и облегчало подвоз припасов. Граф Каменский мог бы оставить там меня с 15.000 ч., которых было совершенно достаточно для осады города, а самому, без остановок, вместе с остальными войсками и корпусом своего брата, силою в 22.000 ч., идти на Базарджик и Шумлу. Если он хотел еще более укрепить свой левый фланг, он должен был осадить Варну (этот город был бы портом для нашего флота), а из Варны можно перейти Балканы, обойдя Шумлу. Все эти операции могли быть окончены раньше, чем турки успели бы собрать 100.000 человек.

Во всяком случае, граф Каменский не должен был брать с собой в Силистрию большую часть своих сил и терять там 15 дней, имевших роковое влияние на исход кампании. Он ни за что не должен был предпринимать осаду Рущука и Силистрии; одной тысячи человек было бы совершенно достаточно, чтобы наблюдать за этими двумя городами, где было войск всего около 4.000 человек. Но Каменский не достаточно хорошо еще знал турок и испугался 15.000 человек, занимавших эти две крепости. Он не знал, что в числе этих 15.000 ч. до 12.000 были жители, которые храбро бьются только в стенах своего города, но никогда не выходят из него, и что войска, которые турки могли собрать в остальной части Болгарии, не занятой нами, и за Балканами, прибыли бы не раньше июля месяца и, конечно, не двинулись бы на защиту Рущука, а стремились бы соединиться с великим визирем, который еще только собирался действовать против нашей армии.

Из этого видно, что в плане нашей кампании были сделаны упущения с самого начала и что первые шаги графа Каменского были ошибочны и имели решительное влияние на последующие операции.

Тем не менее, можно сказать, что граф Каменский, посылая [285] своего брата в Базарджик, а оттуда в Варну, мог надеяться взять эти два города. Первый действительно был взят, да и второй был бы нашим, если бы этим корпусом не командовал граф Сергей Каменский. Главнокомандующий должен был хорошо знать своего брата, чтобы не пускать его далеко из виду и не доверять отдельную операцию столь важную в стратегическом отношении непосильную для него. Эту задачу следовало бы поручить Зассу.

_____________________

Взятие Силистрии

17 мая мы двинулись к Троянову валу. 19-го граф Сергей Каменский, которому придали еще корпус генерала Маркова, и уже 21 мая был около Базарджика. Остальные войска двинулись на Силистрию.

Граф Каменский мог бы пойти по Черноводской дороге вдоль Дуная, но он думал, что эта дорога, вследствие разлития вод, стала непроходимой, и хотел идти по Шумлинской дороге, на Кайнаджи, чтобы с этой стороны начать осаду Силистрии. Дороги от Кузауна в Кайнаджи были ужасны, и нам приходилось перенести много трудностей во время этого похода.

21 мая все были собраны в 4 вер. от Силистрии по Гирсовской дороге. 22 мая, граф Каменский хотел произвести рекогносцировку Силистрии, но это было совершенно лишнее, потому что все те, которые были назначены для осады города, знали его до мельчайших подробностей, и если я упоминаю здесь об этой рекогносцировке, которая сама по себе не стоит труда, чтобы ею занимались, то только для того, чтобы описать удивление всех тех, которые ну достаточно хорошо знали графа Каменского и его слабости. Он сам ехал в дрожках, а за ним следовали два полка егерей, казаки и толпа волонтеров и прислуги.

Когда мы подошли к городу, то я вместе с генералом Гампером, Резвым и Попандопуло отправились осматривать окрестности города.

На расстоянии 3.000 футов от него я предполагал построить редуты. Мы не встретили ни одного турка кроме -- какого-то старика, работавшего в винограднике, и которого мы отправили обратно в город. Вдруг, в версте от нас, мы увидали большое движение среди войск и толпы окружавшей гр. Каменского. Недоумевая, что там могло произойти, я поспешил к графу; он был очень бледен и дрожа от страха и злобы, которая была чрезвычайно комична, бранил [286] весь свет, набрасывался на всякого, кто только подходил к нему, и говорил резкости уважаемому генералу Павлу Иловайскому за то, что его казаки не особенно скоро двигались. Наконец, излив всю свою злобу, он, сидя в дрожках, въехал в каре егерей.

Тогда я подошел к нему и спросил о причине всего этого переполоха. "Как" -- ответил он мне -- "вы не знаете, что турецкая кавалерия уже выступила? я совсем не хочу, что бы сегодня утром произошло сражение!" Оказалось, что один из волонтеров, я не знаю, кто именно, увидал, или может быть это ему так показалось, что 4 или 6 турок взобрались на возвышенность, и этот достойный петербуржец принял их за целую армию и донес графу Каменскому, что турецкая конница выступила против нас.

Я уверил графа, что из города не вышло ни одного человека, и что если бы даже 10.000 человек неприятельской конницы атаковали бы нас, то мы, со всем тем, что у нас было, непременно побили бы их, а кроме того, у нас в 4-х вер. было более 50.000 человек. "Все равно", -- отвечал он мне -- "я не хочу, чтобы сегодня было сражение" и, не докончив рекогносцировки, он возвратился в свой лагерь, оставаясь все время в каре, как будто бы он уже был окружен врагами.

Хотя эта сцена и кажется невероятной, но тем не менее все это произошло на самом деле, что могут засвидетельствовать 20 генералов и 4 или 5.000 солдат. Невозможно передать то удивление, которое вызвало у нас это происшествие; всякий смотрел на своего соседа, ища в его глазах объяснения всему происходящему, а приближенные графа краснели за него. Этот маленький эпизод из его военной жизни окончательно лишил его всякого уважения и убедил нас в том, чего одни еще не знали и чему другие раньше не хотели верить.

Граф Каменский спросил меня, во сколько дней я могу взять Силистрию? я сказал, что с теми средствами, которые он мне дал (Он присоединил к моему корпусу корпус генерал-лейтенанта Раевского; а артиллерии и продовольственных продуктов у меня было больше, чем нужно) и которых было совершенно достаточно, я отвечаю ему за взятие города, как только я окружу его. По первым же вылазкам гарнизона я буду судить об их силах, а по той обороне, которую они нам окажут -- об их решимости. Если гарнизон крепости, как было прежде, составляет 12 000 человек вооруженных, то мне для осады нужно 18 дней; если же у них, [287] как и предполагали, только 5 или 6.000 чел., я возьму город в 10 дней. -- "Я вам даю 3 недели" отвечал мне граф.

23 мая я окружил город, это был настоящий маневр, исполненный с такой точностью и порядком, каких можно редко ожидать даже на плацу. 4 колонны, под командой генерал-лейтенанта Раевского, с бывшими под его начальством, генералами: Бахметьевым, князем Михаилом Вяземским, Попандопуло и Гампером все одновременно, к 12 ч. дня прибыли к назначенному пункту, и город был взят.

Колонна князя Вяземского, занимавшего правый фланг, была единственной, которая имела маленькое дело.

Турки вышли к ней навстречу в свои сады и виноградники, где в прошлом году у нас происходили бесконечные стычки; перестрелка длилась до вечера и стоила нам 40 человек убитых и раненых. С наступлением темноты турки возвратились в город.

Поэтому я судил, что они не были ни сильны, ни энергичны, и что осада не будет очень продолжительной. Граф Каменский с корпусом Эссена остался в 4-х верстах от города на Гирсовской дороге; генерал Левис занял позицию на Разградской дороге, а Уваров и казаки -- на дороге в Шумлу.

У меня было 20.000 человек под ружьем; я разделил эту маленькую армию на 2 корпуса и 7 отрядов. Под моим прямым начальством были: отряд князя Вяземского, на правом фланге, около Дуная, в центре, на Шумлинской дороге -- отряды Гампера и Попандопуло.

Генерал Раевский имел под своем начальством генералов Бахметьева и графа Строганова, расположенных на Разградской и Крушевской дорогах, на левом фланге, на равнине, около Дуная.

Генерал Шлитер командовал моим 7-м отрядом на левом берегу Дуная, он уже давно был в Калараше, около Силистрии, а за месяц до осады, он занял остров, образованный Дунаем и р. Борщем. -- Несколько рот егерей вытеснили турок, которые высадились было там с целью построить редут, крайне вредный для нас.

Конечно, граф Каменский был очень расположен ко мне, но, так как он совершенно не знал генералов своей армии, то выбор его всех тех, кто должны были служить под моим начальством, можно отнести только к случайности, которая для меня была очень счастливой, потому что трудно было сделать даже сознательно более удачный выбор. Шлитер, Гампер, Попандопуло, [288] Бахметьев, гр. Строганов и Раевский были наидостойнейшие офицеры, отличавшиеся большим мужеством. Крушев не был ничем известен, но тем не менее я остался им очень доволен. Князь Вяземский же выказал себя самым блестящим образом. Главным инженером ко мне был назначен генерал Гампер, которого я очень уважал за его качества и героическую храбрость, но который, к сожалению, не обладал особенными талантами в своем инженерном искусстве, и я решил не давать ему самостоятельного дела.

Сообщ. Е. Каменский.

(Продолжение следует).

Текст воспроизведен по изданию: Записки графа Ланжерона. Война с Турцией 1806-1812 гг. // Русская старина, No 10. 1908.

ЗАПИСКИ ГРАФА ЛАНЖЕРОНА.
Война с Турцией 1806-1812 г.г.

(См. "Русская Старина", ноябрь 1908 г.)

Перевод с французской рукописи, под редакцией Е. Каменского.

Cилистрия построена на правом берегу Дуная и тянется на 1 1/2 версты вдоль берега этой реки; она окружена очень высоким и широким земляным валом, прорезанным большими круглыми бастионами, где помещаются пушки, прикрытые огромными турами. Эти бастионы нисколько не фланкировали один другого, но в них очень трудно было сделать брешь, потому что, как я уже говорил много раз, снаряды, углубляясь в землю этих валов, скорее утрамбовывали их вместо того, чтобы разрушать.

Страшная глубина рвов делала приступы трудными и опасными; валы имели около 3 1/2 верст в окружности. Крепость не имела ни прикрытых путей, ни гласиса, ни передовых фортов. Это обычная манера турок, которые больше любят ретраншаменты, чем правильные укрепления. Как ретраншаменты они довольно хороши, и лучший, пожалуй даже единственный, способ для их разрушения -- это подложить мину под бастион и, таким образом, взорвать его; но такой способ требует много времени, и я вскоре убедился, что для взятия города можно обойтись и без этой трудной работы.

Вдоль Дуная, к стороне Туртукая, тянется равнина в версту шириной, а невдалеке от нее около самого города, выстроен прекрасный каменный магазин, расположенный за ретраншамен-том, но так как он окружен валом, то изображает что-то вроде передового форта. Город окружен возвышенностями, которые [512] перерезают очень глубокие овраги; спуски возвышенностей покрыты садами. виноградниками, фруктовыми деревьями, а потому эта местность мало пригодна для действий кавалерии.

Та часть города, где проходит Гирсовская дорога, очень низка и вся перерезана виноградниками и садами. Если бы турки выстроили на этой узкой равнине хоть два редута, то им бы удалось остановить движение нашей флотилии по Дунаю.

В городе было несколько красивых домов, выкрашенных и богато отделанных, по-турецки окруженных садами, но большинство домов очень низенькие и выстроенные из глины; улицы очень узкие и плохо вымощены; лавки маленькие и темные; только красивые мечети возвышались над городом. Внутри города, на берегу Дуная, сооружено что-то вроде замка, или, вернее, каменная цитадель, которая едва ли могла служить защитой при продолжительной обороне, но, в случае удачного приступа, она может быть убежищем на короткое время для паши и для части гарнизона, пока не состоится капитуляция.

Граф Каменский предупредительно заготовил около Гирсова много фашин и туров, привезенных с собой в полковом обозе. Генерал Шлиттер также приготовил их достаточное количество в Калараше; у меня также не было недостатка в материалах, чтобы начать осаду города. Я знал, что главная защита турецких городов состоит в бешеной вылазке гарнизона, для чего прилегающая местность, обсаженная деревьями и виноградниками, была очень удобна для стрелков, более ловких, чем наши. Чтобы помешать этим вылазкам, я приказал генералу Гартингу, вечером, в день осады, выстроить шесть редутов.

Гартинг сказал мне, что я слишком тороплюсь; я ответил ему на это, что не люблю терять даром время. Пять из этих редутов были выстроены так, что турки не заметили их, но шестой, против отряда генерала Бутлова, намеченный на равнине, около нашего левого фланга, не мог быть окончен ни в первую, ни во вторую ночь, так как турки, заметив нас, стали обстреливать наши работы. Моя флотилия была собрана за островами, лежащими против нашего правого фланга, а капитан-лейтенант Попандопуло оставался в Галаце и командовал частью флотилии, которая расположилась в устьях Дуная у Тульчи.

Флотилией, отданной в мое распоряжение, командовал старый Акимов; он был слишком медлителен, слишком тяжел для меня и постоянно нуждался в руководительстве и только [513] когда его наталкивали на что-нибудь, он действовал хорошо; одним из главных его достоинств было, что он не боялся огня.

В ночь с 23-24 дул благоприятный ветер, и я приказал двинуть часть флотилии, под начальством лейтенанта Тзенциловича, который некоторое время спустя был убит. Это был единственный офицер Императорского флота, который из всех остальных, бывших под моим начальством, в продолжение этой войны, выказал много решительности, воли, усердия и храбрости.

Турки, во время движения этой флотилии, ни разу не стреляли, и она совершенно спокойно подошла к отряду генерала Крушева и преградила Дунай таким образом, что никакая помощь не могла подойти из Рущука.

Когда я потребовал сдачи города, то Эмик-Оглы, не дав мне положительного ответа, начал стрелять из всех своих пушек против моих работ и флотилии.

В ночь с 24 на 25 я приказал открыть траншейные работы в двух местах: в отряде генерала Попандопуло, где была моя квартира (это была фальшивая позиция) и в отряде графа Строганова (настоящая позиция). Эти два пункта были лучшими для атаки.

Но нам нужно было протянуть работы до валов города, где окружающее его кладбище с каменными постройками сильно стесняло нас, и мы подвергались опасности схватить там какую-нибудь заразную болезнь.

24-го мы узнали, что граф Николай Каменский приступом взял Базарджик, и что знаменитый Пегливан попал в число пленных; мы также узнали, что генерал Засс перешел Дунай в Туртукае. (Ниже увидят реляции об этих двух делах).

В ту же ночь с 24 на 25 храбрый и неутомимый Шлиттер построил на левом берегу Дуная, против города, семь батарей, в которых он поставил одиннадцать пяти пудовых мортир, четыре коронады и десять осадных пушек большого калибра.

26-го я велел выстроить для фальшивой атаки батарею из десяти двенадцати фунтовых пушек, и две другие -- из пятнадцати двенадцати фунтовых, четырех двадцати четырех фунтовых и двух -- для мортир, предназначенных для настоящей атаки. [514]

В ночь с 27-го на 28-е я повел летучую сапу для действительной атаки.

28-го я выстроил две батареи из двадцати четырех фунтовых пушек и две -- из двенадцати фунтовых в 70 футах от городского вала.

Итак, в общем, вместе с флотилией, у меня было 78 артиллерийских орудий большого калибра, готовых начать бомбардировку.

Ни одна из моих работ не была прекращена, и турки не сделали ни одной вылазки.

Генерал Гартунг помогал мне с усердием, деятельностью и смелостью достойными величайших похвал; ни он, ни другие генералы не оставляли траншей.

24-го числа Эмик-Оглы послал мне сказать, что он очень удивлен, что я собираюсь его атаковать, так как он слишком рассчитывал на свою дружбу со мной и гр. Каменским и никогда не имел намерения даже выходить из города и мешать в чем-нибудь нашим операциям на Шумлу: а что он никак не предполагал, что мы станем осаждать Силистрию, служит то, что он не собрал в город всех вооруженных жителей из деревень и не стрелял по флотилии, когда она проходила мимо их и, в конце концов, он просил меня отступить. Я ему дал 10 часов для размышления относительно сдачи, а по истечении этого срока я открыл огонь из всех батарей, последствием чего в 24 часа в городе было 300 человек убитых, взорван пороховой погреб и снесена часть цитадели.

25-го граф Сергей Каменский. давший мне три недели для взятия Силистрии, на четвертый день осады уже объявил, что ему надоело ждать, и он завтра хочет попробовать приступ. Мне стоило необычайного труда уговорить его отказаться от этой безумной мысли. Я был уверен, что не пройдет и недели, как город сдастся без потерь с нашей стороны, тогда как я далеко не верил успеху приступа, который при благоприятных условиях стоил бы нам три или четыре тысячи человек, а при неблагоприятных шесть или семь тысяч.

Но взятие Базарджика затуманило его голову, и он торопился идти на Шумлу. Ничто не мешало ему начать этот штурм, так как ни он сам, ни его 20.000 человек совсем не были мне необходимы для взятия Силистрии, ибо у меня было достаточно и своих сил. Его упрямство остаться у Силистрии мне всегда казалось непонятным, и оно имело большое влияние на остальную часть кампании. [515]

В ночь с 25-го на 26-е знаменитый разбойник Болгарии Джаур-Гассан (Джаур по-турецки значит "изменник". Так несправедливо мусульмане называли христиан. Собственная мать Гассана дала ему это имя после того, как он, будучи еще очень молодым, одним ударом топора убил одного старика из деревни Арно-Кин около Разграда), друг Эмика-Оглы, человек необычайной жестокости, но смелый и деятельный, не зная, что город уже окружен, подошел к Силистрии с 300-ми своих конных товарищей и двумя пушками с намерением войти в крепость. Он проскакал мимо авангарда Уварова, захватил казачий пикет, прошел около корпуса Левиса и напал на обоз в лагере генерала Бахметева, где и произвел общий переполох. Была уже полночь и на дворе совершенная темнота: я был в траншеях и, услыхав очень живую перестрелку, продолжавшуюся целый час, никак не мог понять причину этого огня и думал, что вероятно наши люди по ошибке стреляют один в другого.

Все адъютанты и вестовые, которых я разослал, заблудились в темноте и попадали в ямы и рвы, окружавшие Силистрию, так что я только уже днем узнал, что Гассан прорвал нашу линию обложения и вошел в крепость.

Этот смелый разбойник, несмотря на то, что наш лагерь окружал город, решил, во что бы то ни стало, войти в крепость; все тропинки и дороги были ему прекрасно известны, и он прорвал нашу цепь часовых егерского и драгунского полков, расставленных перед лагерем и, потеряв всего несколько человек и две повозки, не взирая на то, что многие из его шайки ускакали обратно, все-таки прорвался в Силистрию с 60 или 80 головорезами.

Граф Каменский прислал мне еще четыре батальона из корпуса Левиса, которыми я усилил отряды Строганова и Хрущева. Кроме того, я взял два батальона из отряда кн. Вяземского (которые граф Каменский заменил двумя батальонами из корпуса Эссена) и три батальона от Шлиттера с левого берега, чтобы подкрепить мой левый фланг.

Эти войска были мне главным образом полезны, не только для защиты против турок, но и для помощи другим полкам, заваленным работой.

27-го мая Эмик-Оглы прислал ко мне начальника своей артиллерии Сатула-Оглы, разбойника с свирепой физиономией, но очень храброго и хорошего артиллериста, для ведения переговоров [516] о сдаче крепости: он предложил мне невозможные условия, старался склонить меня на них и, в случае отказа, угрожал мне Пегливаном, который явится освобождать город. Я очень хладнокровно отвечал ему, что Пегливан уже здесь.-- "Как?" воскликнул он. "Да", продолжал я, "и если вы хотите убедиться в этом, идите за мной". Я веду моего турка к нашему генерал-аншефу, в палатке которого и находился только что привезенный Пегливан. Я думаю, что голова Медузы не могла бы произвести на Сатула-Оглы более ужасного впечатления, чем вид Пегливана. Он сначала остановился, как вкопанный, и долго не мог произнести ни слова; только пот большими каплями струился по всему его телу; затем он бросился к ногам Пегливана и стал целовать край его одежды. Поднявшись, наконец он сказал: "Теперь уже ничего не остается и надо сговориться с вами". Он тотчас же уехал в Силистрию, а на другой день приехал ко мне вместе с депутатами от жителей.

Чтобы вести дела с турками надо, быть одаренным прямо каким-то сверхъестественным терпением. Им надо прежде всего дать возможность высказать все не касающееся дела, а поэтому приходится с ними вначале долго говорить о самых пустяках, иначе же они будут возвращаться каждые четверть часа ко всякому вздору; затем нужно выкурить с ними по крайней мере 15-20 трубок и выпить столько же чашек кофе и только тогда уже возможно поднять разговор о деле, но при этом они становятся так придирчивы и так мелочны, что из всякого незначительного слова с ними приходится спорить.

Понятно, что гр. Каменский не обладал нужным терпением для ведения всех этих переговоров, и поэтому я был принужден взять это на себя. Мы просидели 15 часов для того, чтобы переговорить об 11-ти вопросах. Через каждые полчаса граф присылал ко мне спрашивать, не кончили ли мы? и когда я отвечал, что не кончили еще, и передавал ему требования турок, он посылал мне сказать: "соглашайтесь на все и кончайте".

Перед началом кампании он отдал секретное приказание всем генералам, не подписывать никакой капитуляции без того, чтобы гарнизоны осажденных городов не сдались бы военнопленными.

В Петербурге были очень недовольны, когда гарнизоны взятых городов отправлялись в армию Великого Визиря, а уже нам известно, что лучшие солдаты всей Турции были в Хотине, [517] Бендерах, Аккермане и Браилове. Мы их семь раз брали в плен, затем отпускали и оставили их у себя только в конце кампании, когда их осталось уже очень немного.

Я уже говорил, что турецкие жители сражались только для защиты своих очагов и редко вступают в открытый бой. Брать их с собой и вести в Россию вместе с их семьями очень трудно; армия уменьшилась бы вследствие большого наряда в конвой для них, а страна разорилась бы на их продовольствие.

Сатул-Оглы объявил мне, что ни Эмик-Оглы, ни войска, ни жители, ни за что не согласятся сдаться военнопленными, и что лучше они будут ожидать штурма. Гр. Каменский приказал мне дать им позволение выйти. Я хотел задержать, по крайней мере, солдат и офицеров, а это стоило бы нам только лишних дня два или три; но наш начальник был слишком нетерпелив, чтобы согласиться на это промедление. Он отпустил их всех в Болгарию и хотел было отнять от них оружие, но этого нельзя было сделать, раз уже им позволено возвращаться домой, так как своим оружием они дорожат так же, как и своей жизнью. Это оружие -- их собственность, их роскошь, их богатство.

Султан не снабжает войска ни ружьями, ни саблями, ни пистолетами, а каждый должен иметь все это свое.

Я уже говорил, что каждый турок, как бы он ни был беден, приобретает себе саблю, стоящую не менее 50 или 100 дукатов, а иногда даже и дороже. Таковы же по взглядам были и силистрийские турки, и поэтому они бы скорее согласились защищаться на 20 дней дольше, чем решились бы отдать свое оружие.

Во время переговоров они у меня просили разрешить им взять с собой 10.000 повозок, но я согласился только на 3.500, и из-за одного этого пункта мы проморили себя 10 часов. Наконец все было решено, и наши переговоры окончились только ночью. На другой день, 30 мая, в 2 часа дня у стен города произошло свидание мое с Эмиком-Оглы. Вопрос о капитуляции был поднят только после двухчасового разговора о походе, бесчисленного уничтожения этих вечных трубок и неизбежного кофе, и тогда только он подписал все условия договора.

Я ему подарил прекрасную шубу, часы и табакерку, -- вещи, присланные мне для него гр. Каменским; он же мне дал очень хорошую саблю, и мы расстались друзьями. [518]

В 6 часов вечера генерал Попандапуло с своим Колыванским полком торжественно вошел в город и занял все ворота и два бастиона.

В Силистрии мы нашли 200 пушек и огромное количество пороху; турки сами не подозревали, что они так богаты. В погребах нашлись целые бочки, о которых вероятно Эмик-Оглы не имел никакого понятия. В тот же вечер в городе устроили базар, который продолжался все время, как я оставался там. Удивительно, что на этом рынке не произошло ни одного столкновения и ни одной ссоры, хотя здесь участвовали и офицеры, и солдаты, и русские, и турки, и евреи (сующиеся повсюду), и жители города. Но между всеми этими людьми, так различными по национальностям, религии, нравам, обычаям, языку и профессиям, царствовала наилучшая гармония. Турки -- это положительно какая-то непостижимая нация, вся состоящая из контрастов; жестокие на войне, они лучшие люди в мире, как только кончаются неприязненные отношения.

Моя палатка постоянно была полна турками, особенно часто ко мне приходили Сатул-Джаур и Эмик-Оглы, или же я заходил навестить их.

Турецкие бани усиленно посещались русскими офицерами. Мы все выразили удивление и похвалы Джауру-Гассану за его смелость, и он, казалось, был очень польщен этим.

Эмик-Оглы обратился ко мне с просьбой возвратить ему город по мирному соглашению, а не отдавать султану: также он просил меня, что если мы возьмем Рущук, то отдать его Джауру-Гассану. Удивительно наивные правители!

Турки покупали у нас и продавали нам много лошадей; они также ценили наших лошадей, как мы их, и за большую русскую лошадь они платили все, что бы с них ни запросили.

Как было видно, взятие Силистрии, где я потерял только 50 человек, не стоило мне большого труда, но на войне все счастье и удача военных действий зависит только от случая (1827 г. В прошлом году я спас Валахию, а может быть и армию смелой и самой блестящей во всей войне операцией, но об ней едва упомянули. В 1813 году я очень много способствовал одержанию победы под Лейпцигом в четырехдневном кровопролитном сражении, где я потерял треть людей, бывших у меня; но я едва был упомянут и очень мало награжден. В 1814 году приступ Монмартра, не стоивший мне ни потерь, ни труда, покрыл меня славой, дал мне еще новый орден. и мое имя прогремело по всей Европе!). [519]

Взятие Силистрии произвело в Петербурге больше шуму, чем остальные операции этой войны. Крепость эта считалась непреступной с тех пор, как ее не удалось взять князю Багратиону и фельдмаршалу Румянцеву (Фельдмаршал Румянцев был даже отбит и перенес много опасностей, когда был вынужден быстро снять осаду).

Взятие Базарджика также наделало много шуму. Такой счастливый и блестящий шаг совсем отуманил гр. Каменского. Государь и военный министр Барклай написали ему очень лестные письма и послали орден св. Владимира 1-й степени. Я же получил Александровскую ленту. Мои адъютанты, посланные в Петербург с реляцией о взятии Силистрии и со знаменами (У турок их бесчисленное количество, и они не придают нм особенного значения; отряды в 100 человек уже имеют свой флаг а часто даже им владеют и совсем маленькие части в 10 человек. Я видел более 150 флагов, выброшенных из города на валы, но большая часть их была разорвана или употреблена турками же на кушаки. Когда же я потребовал у них эти флаги, то получил только 40 штук и то. как я узнал после, Эмик-Оглы, боясь, чтобы я не рассердился, приказал сделать ночью 20 совершенно новых флагов), получили ордена св. Владимира, а один из них даже был произведен в чин майора; генерал-майоры получили Анну 1-й степени. В общем очень много офицеров были награждены орденами.

Я должен был быть благодарен гр. Каменскому за то, что он поручил мне осаду Силистрии; этим внимательным и деликатным поступком он доставил мне всю славу взятия города, хотя он легко мог бы принять ее на себя, тем более, что он присутствовал там сам. Выразив ему свою благодарность, я предложил отправить меня вместе с 10.000 ч. в Рущук, под начальство генерала Засса (который был моложе меня); этим усилением я мог способствовать взятью города, чего один Засс никак не мог сделать с своим двенадцатитысячным корпусом.

Босняк-Ага, защищающий этот город с 22.000 ч. войск и вооруженных жителей, был совершенно другой человек, нежели Эмик-Оглы.

Я уже сказал, что Гартинг непременно должен был находиться под начальством генерала, который бы руководил инженерными операциями, а Засс, несмотря на все свои качества хорошего офицера, не особенно был сведущ в этом деле, которое я изучал специально.

Граф Каменский хотел соблюсти при этом все iирава моего старшинства, [520] но я ответил ему, что я нисколько не стою за свое старшинство, а только желаю быть полезным и соглашаюсь служить под начальством Засса, или командовать вспомогательным корпусом для содействия ему; наконец, я сказал ему, что я отвечаю за взятие города в три недели, если только он соберет у стен его 22.000 человек и всю осадную артиллерию: в противном же случае я его предупредил, что Засс, имея только свои войска, не может взять города.

Граф поблагодарил меня, но на сделанное мною ему предложение не согласился и сказал, что я ему нужен в другом месте, а что здесь должен был действовать Засс и один взять Рущук, как я взял Силистрию. Однако, он не взял его, и гр. Каменскому впоследствии пришлось очень раскаяться, что он не последовал моим советам, а три месяца спустя я все-таки был назначен начальником осады после неудачного приступа, который он сам произвел. Тогда он обратился ко мне при всех и сказал, что очень сожалеет, что не согласился тогда на мое благородное предложение. Таким образом, он сообщил о нем всей армии, так как я не говорил об этом никому.

1 июня, граф Каменский вместе с корпусами: Эссена, Левиса и Раевского, двинулся к Шумле. Основываясь на том, что он говорил мне раньше, я мог предполагать, что он возьмет и меня с собой, но каково же было мое удивление, когда я получил приказание отправить в Шумлу генералов Попандопуло и князя Вяземского с Колыванским и Воронежским полками, пятью эскадронами Кинбурнских драгун и пятью полками казаков Платова, а самому, со всеми остальными полками, оставаться до тех пор, пока все турки не уйдут из Силистрии. У меня еще оставалось 8.000 человек, т.е. больше половины всего корпуса и вполне достаточно для выполнения моей задачи. Казалось, граф Каменский опасался, как бы турки не прогнали меня из Силистрии, но он их слишком мало знал. Во-первых, они всегда свято держат данное слово, а во-вторых, раз 50.000 русских уже двигаются в Болгарии, как можно предполагать, что в такое время Эмик-Оглы рискнул бы на такую бесчестную измену, за которую он был бы очень скоро и очень строго наказан? Это была еще одна новая ошибка со стороны гр. Каменского. Я был бы более полезен в Рущуке, чем в Шумле, и он мне говорил потом, что ему пришлось сожалеть, что он не взял меня с собой. Мои 8.000 человек не могли значительно усилить войска для наступления на Шумлу. Но так как [521] все это случилось иначе, то я должен был слушаться и исполнять приказания. В этих переговорах перед Шумлой было потеряно 16 дней, и никакие похвалы и любезности, посылаемые мне из Бухареста, а также и личные визиты не могли успокоить меня в потере столь дорогого времени.

Наконец, 15-го июня, я послал генералу Зассу Охотский полк, 27-й егерский, 12 двенадцати фунтовых пушек, всю осадную артиллерию и флотилию, а сам, получив с большими затруднениями от Валашского Дивана крестьянские подводы, отправился вместе с Эмик-Оглы в наиболее населенную часть Силистрии.

Перед моим отъездом, Гирсовский мост был перенесен к Силистрии; я устроил в этом городе госпиталь и несколько магазинов и оставил там гарнизоном 3 резервных батальона и сотню казаков, для конвоирования тех последних силистрийских турок, которые ожидали своих повозок, собранных только много времени спустя.

Таким образом, мне выпало на долю не воевать, а сопровождать турок из Силистрии. Мое движение было очень медленно. Можно себе представить, сколько затруднений причиняли мне эти 2.000 челов. турок обоего пола и всевозможного возраста, а также и их 3.000 повозок, из которых почти половина поломались в дороге. Наконец (На половине дороги с нами произошло полукомичное, полутрагичное происшествие. Жены Эмик-Оглы, путешествовавшие вместе с ним, ехали в ящиках, выкрашенных в красную краску с позолотой и поставленных на колеса. (Турки называют это экипажем). Эти ящики, или вернее сундуки, были герметически закрыты, и эти несчастные женщины должны были терпеть невыносимые мучения от ужасной жары и недостатка воздуха. Повозки были запряжены буйволами, также как и люди, страдавшими от жары. Как только эти животные, по дороге, встречали воду. они тотчас же мчались к ней и ложились, тогда уже ничто не могло заставить их двинуться. Проезжая мимо довольно большого озера, мы вдруг увидали, как буйволы ринулись к воде, увлекая за собой весь гарем. Начались отчаянные стоны, крики, но тем не менее ни одна из этих заключенных не подумала выйти из своей тюрьмы (таков закон их страны, религии и воспитания). В таком положении они оставались всю ночь, пока, наконец, голод не заставил буйволов наутро вылезти из озера. Многие из этих дам даже заболели от страха и жары.) 23-го июня, я соединился с графом Каменским. Эмик-Оглы получил от него приказание собрать и привести с собой всех жителей из принадлежащих ему селений, а также из селений Джаура Гассана (Эти деревни были расположены в одной из турецких провинций, которая считалась принадлежащей султану, и жители их должны были повиноваться этим двум мятежникам). [522]

Всех жителей явилось такое множество, что небольшое количество конвойных солдат, которое было у меня, среди этой вооруженной турецкой толпы казались русскими пленниками, сопровождаемыми турками, а не наоборот. Так что, когда мы прибыли в лагерь гр. Каменского, Эмик-Оглы, входя со мной к нему в палатку, сказал: "это не генерал привел меня сюда, а я привел его". И он был прав, потому что, если бы он захотел, он имел полную возможность увезти меня в Константинополь. Я сейчас же отправил в Шумлу всех турок, желавших идти туда (новое заблуждение гр. Каменского), а остальные последовали за Эмик-Оглы в Джумаю и Осман-Базар на Балканы, за 30 и 60 верст от Шумлы, по Тырновской дороге (Эмик-Оглы не хотел совсем ехать в Шумлу, тем более, что, как он мне сообщил, великий визирь был его личным врагом и, раз зимой он прислал к Эмик-Оглы своего врача под предлогом вылечить его от болезни, но будто на самом деле этот врач имел приказание от визиря отравить его, в чем признался ему сам врач Все это вполне правдоподобно. Он обещал мне сообщать обо всем происходящем в его стране и действительно сдержал свое слово. Какое управление! Какая армия! Беспрестанно является случай, заставляющий меня повторять все те же слова). Эмик-Оглы возвратил мне довольно аккуратно валашские подводы, только сорок из них были потеряны, а также не оказалось нескольких погонщиков и быков. Мы никак не могли узнать, добровольно ли остались эти повозки у турок (Это очень возможно, так как им приходится переносить гораздо меньше притеснений от турок, нежели от бояр и особенно от исправников), или они были захвачены, так называемыми, разбойниками. Мы скоро увидим, что такое были эти разбойники. Сатул-Оглы с своими артиллеристами был отправлен в Рущук водою. Я написал тогда генералу Зассу, чтобы он не пускал их войти в город, и если он не может или не смеет употребить в дело силу, то придумал бы какой-нибудь благовидный предлог, который избавил бы его от этого нашествия. Но Засс не посмел ослушаться приказаний гр. Каменского, и потом ему самому, также как и графу, пришлось сожалеть об этом. Эти артиллеристы составили главную силу в защите Рущука. [523]

Взятие Базарджика

Теперь я перейду к описанию всего происшедшего в Базарджике, Шумле и Варне. Гр. Николай Каменский отдал положительное приказание своему брату Сергею взять Базарджик 21 мая. Он назначил ему 32 батальона, 35 эскадронов, 4 полка казаков и 84 пушки; в общем это составило больше 20.000 человек; почти маленькая армия. Никогда фельдмаршал Румянцев не имел такой многочисленной армии, соединенной на одном пункте.

От Карасу до Бетискина почти 30 верст, а от Бетискина до Базарджика более 50. Этот город довольно большой и красивый; он построен в долине и окружен холмами. Как все турецкие города, он также окружен земляным валом со рвом. Не понимаю, как нерадение и небрежность Пегливана могли дойти до такой степени, чтобы не исправить во многих местах простреленные валы и не очистить рвов, вообще не глубоких и (Генерал Новак уверял меня, что он переехал этот ров с запряженными орудиями) частью засыпанных. По всей вероятности, Пегливан не предполагал здесь нападения (чего, впрочем, он должен был ожидать) или он не хотел больше оставаться в городе. Однако, если бы он велел углубить рвы подобно тому, как в Рущуке и Силистрии (что было очень легко сделать). а валы поднять, то город не был бы взят приступом, а может не было бы и самого приступа. Он не хотел проводить зиму в Шумле, так как был в дурных отношениях с великим визирем и сомневался в возможности получить желаемый орден, на который он имел право по своим заслугам. Он избрал себе местожительство в Базарджике, имея с собой около 6.000 человек. Большая часть этого войска состояла из разбойников и негодяев, с давних пор связанных с его судьбой и находившихся вместе с ним еще в Измаиле. В городе не оставалось больше ни одного жителя. Базарджик, как это и видно, не был крепостью, а только скверной деревушкой, наскоро укрепленной; на его валах было только 18 плохих пушек разного калибра.

20-го мая гр. Сергей Каменский, к которому генерал Марков с своим корпусом присоединился накануне, двинулся в трех колоннах из Бетискина и к утру, 21-го мая, был уже у города. Генералы Марков и Войнов советовали ему в тот [524] же вечер начать атаку, но он не согласился на это, надеясь, что если он выставит перед Пегливаном все свои войска, то тот так испугается, что тотчас же покинет город. Вместо того, чтобы окружить город, граф С. Каменский занял возвышенности в трех верстах по Карасуйской дороге, по которой он и прибыл, развернул в длиннейшую линию свою армию и маневрировал таким образом в продолжение двух часов, оставив совершенно свободными Шумлинскую, Варнскую и Разградскую дороги. Но к его большому огорчению, Пегливан не удалился из города, а напротив даже выдвинул свою кавалерию, которая весь день и билась с авангардом генерала Войнова. Вечером, граф Сергей, очень недовольный и опечаленный неосторожностью и упорством Пегливана, все еще не решался отдавать приказания на завтрашний день. Между тем, Марков и Войнов соединились, что давало возможность или помочь графу Сергею или же, если он не согласится на приступ, то взять город самим.

22-го мая мы окружили город; Марков, находившийся на левом фланге, был послан на правый, и ему стоило не мало трудов провести свою артиллерию через долины. Сначала он направился к Варнской дороге, где оставил батарею из 18 орудий, в 480 саженях от города. Потом он двинулся с четырьмя батальонами, под командой генерала Репнинского, правее, за Варнскую дорогу, чтобы ближе подойти к Войнову, который, в то же время, направляясь влево, находился между дорогами в Харасан, Мангалы и Коварну.

Князь Долгорукий, следовавший за Марковым, двигался тоже вправо и остановился на Шумлинской дороге. Граф Сергей оставался с отрядом генерала Цецирова на возвышенностях по Харасанской дороге; он был только спокойным зрителем приступа и, не принимая в нем никакого участия, ограничился только, как Моисей, поднятием рук к небу, для моления об успехе других.

В 2 часа по полудни город был окружен со всех сторон. Пегливан не только не вышел из города, но даже не пошевельнулся, в своей комнате, с своего дивана.

Хотя турок и упрекают вообще в равнодушии и лени, но апатичность, выказанная Пегливаном в данном случае, была уже слишком черезмерна, также как и его покорность судьбе и вера в предопределение. Правда, что в это время он был болен, но с другой стороны возможно, что уверенный, что одно [525] его имя только может наводить страх, воображал, что русские не осмелятся на нападение, а только ограничатся одной блокадой, или, если уже они решатся на приступ, то по своему обыкновению начнут его только на рассвете, а ночью он может легко спастись. Поэтому, он приказал только стрелять в четыре русские отряда, но огонь нашей артиллерии был много сильнее его.

Князь Долгорукий, остановившись на Шумлинской дороге, слишком далеко выставил вперед стрелков 32-го егерского полка; этот прекрасный полк, состоящий весь из старых русских солдат, никогда не видал огня и мечтал отличиться. Он рассеялся по кладбищу, а Ливонский драгунский полк поддержал его, и оба потеряли совершенно бесполезно много людей.

Граф Сергей, страшившийся Пегливана гораздо больше, чем тот его, не хотел и слышать о приступе. Он приказал Войнову не двигаться до тех пор, пока не двинется Марков, а Маркову -- не начинать движения, пока он не даст ему приказания, решив, в то же время, не давать совсем этого приказания. Но Марков не стал его дожидаться; посоветовавшись еще раз с Войновым, они решили разгромить город. Марков послал сказать Долгорукову, чтоб тот атаковал, как только он сам начнет атаку, а главное, чтобы он прекратил бесполезную и безрассудную перестрелку, длившуюся уже очень долго.

Наша артиллерия разнесла все валы, на которых турки боялись показаться. Московский гренадерский полк, под начальством полковника Шатилова, первый кинулся на них; генерал Репнинский также двинулся с своим Новгородским полком, храбро бросившимся на валы. Но турки тем не менее защищались против этих двух полков гораздо упорнее, чем в прочих местах, что вынудило Репнинского выдвинуть свой резерв, состоящий из Камчатского и Куринского полков. Войнов имел перед собой 3 редута: один перед правым флангом, на который гр. Сергей и велел направить сильный и совершенно бесполезный огонь и два -- перед левым, которые были снесены полковниками Сен-При, Бальмонтом и Воронцовым с Нарвским, 6-м и 11-м егерскими полками. Эти три полка ворвались в город вместе с турками, выгнанными из редутов. Полковник Паскевич, находившийся в резерве с Витебским полком, видя, что редут уже разрушен, бросился бегом в город и вошел [526] туда вместе с прочими полками, и город был взят после страшной резни на улицах (Молодой Корсаков, незаконный сын генерала-аншефа Александра Римского-Корсакова, офицер Семеновского полка и волонтер в армии, отличился ужасным поступком. После взятия города, в котором он участвовал, он увидал нескольких казаков, ведущих пленных турок к графу Каменскому; подскочив к одному несчастному и ударом сабли отсек ему голову; тотчас после этого, он отправился к генерал-аншефу и показывая ему окровавленную саблю, хвастался, что он один из первых взобрался на валы вместе с Московским полком. Офицеры этого полка, отличившиеся необычайной храбростью и честностью, возмущенные этой наглостью, решили отомстить ему, предав гласности его некрасивый поступок. Во время нашего пребывания в Журжеве, этот самый Корсаков был бит кнутом одним врачом -- хирургом, из моей дивизии, но тем не менее он все-таки добыл себе Георгиевский крест за Базарджик, и я имел несчастье видеть его ежедневно обедающим у генерала Кутузова, очень равнодушного ко всем этим вещам.

1827. Этот Корсаков был убит в кампании 1812 года против французов.).

Тем ни менее, ни гр. Каменский, ни Цециров, ни Долгорукий еще не двигались, и Марков рассерженный этой медлительностью, послал сказать Долгорукову, что если он не начнет атаки, то заставит смотреть на себя как на труса.

Долгорукий и был им в действительности, но так как никто не хочет явно обладать этим качеством, то он наконец двинулся и вошел в город с Днепровским, Тамбовским и 28-м егерским полками.

Неподвижный граф Сергей один оставался еще на своем месте, окружив себя всеми войсками Цецирова. Герой наш, все еще трепетавший как за победу, так и за себя лично, все же рассчитывал обрести лавры славы, хотя и находился вдалеке. Полковники: Гельфрейх -- Фанагорийского полка, Радецкий -- Козловского и даже генералы Колюбакин и Цециров просили его позволить им двинуться, но он ничего им не отвечал, покуда, наконец, гвардеец Палицын, предложил для спасения отечества самому остаться охранять драгоценную особу главнокомандующего. Граф принял это предложение и, оставив около себя этого храбреца, разрешил остальным двинуться на город.

Некоторые утверждают, что будто они видели, как Козловский, Смоленский и Фанагорийский полки вошли в город церемониальным маршем. На самом же деле они вошли туда, не [527] встретя никакого сопротивления и потеряли несколько человек только при столкновениях во время уличного грабежа.

В одной мечети попробовали было оказать некоторое сопротивление, но четыре или пять залпов заставили защитников покинуть ее.

Город был взят; часть турецкой конницы под начальством Гуссейна-Ага, приемного сына Пегливана (Это тот самый Гуссейн-Ага, о котором я уже говорил в журнале кампании 1807 года; он был взят в плен в Баттинском сражении и затем умер в Каменеце, в Польше) спаслась по Шумлинской дороге; остальная же конница напрасно искала возможности спастись по другим дорогам.

Ольвиопольские гусары, Ливонские драгуны и все казаки под командой генерала Ансельма и полковников Дехтерева, Козловского, Рыкова, Гиснева и Андрианова, после некоторого преследования, догнали их и очень многих перебили и только 600-м турецким всадникам с трудом удалось добраться до Шумлы и Козлуджи; остальная часть гарнизона была перебита и взята в плен.

Между тем, некоторые беглецы собрались в доме Пегливана и решили, вместе с его прислугой, вооружиться и защищаться до последней возможности. Дом его был окружен каменной стеной, которая способствовала защитникам открыть довольно сильный огонь. Первыми против них появились несколько гренадер и солдат Куринского полка.

Поручик Московского полка Рихтер, очень храбрый и умный офицер, видя, что каменную стену не пробить пулями, приказал бросать с крыши соседнего дома картечь и гранаты, которые, к счастью, нашлись у него в зарядном ящике. Турки, испугавшись -- сдались; тогда Рихтер вошел в комнату Пегливана и застал его курящим трубку с своим постоянным важным видом и, так свойственной магометанам, покорностью. В доме были повсюду поставлены часовые, и поэтому ничего из вещей не было разграблено.

За то во всех остальных частях города происходил страшнейший грабеж, и добыча действительно была громадная. Кроме вещей, денег и оружия было вывезено три подводы, наполненные золотом. Генерала Цецирова обвиняли в том, что будто он первый наткнулся на золото, но ничего об этом никому не доложил (это впрочем очень на него похоже). [528]

Более 3.000 турок погибло во время приступа и бегства конницы. Кроме Пегливана был также взят в плен двухбунчужный Паша-Измаил (Мы уже знаем, что он был взят в плен в Кюстенджи, в 1809 году; его выпустили только вследствие его обещания никогда не носить оружия. Теперь ему об этом напомнили, объявив, чего он заслуживает за свой поступок. Он отвечал, что с ним могут делать, что хотят, но что иначе он поступить не мог, так как турки, не зная этих военных законов, все равно убили бы его, если бы он отказался служить; а он предпочитал рискованное несчастье -- неизбежному. Граф Николай Каменский простил его, и хорошо сделал.

Этот паша был очень остроумный и веселый. Однажды встретившись у графа Каменского. куда его отвели, с молодой полькой, очень кокетливой и свободной, которая, обратившись к нему, спросила, сколько у него жен? Паша отвечал: "А у вас, сударыня, сколько мужей?") и около 1.700 разбойников; их можно так называть, так как весь гарнизон состоял только из разных воровских шаек, которые в продолжение 10 лет скитались по Болгарии, опустошая ее. Было взято 34 знамени и 18 пушек. Наши потери заключались в 700 человек убитых и раненых. Московский полк, отличившийся в этом деле, пострадал больше всех.

Этому поразительному успеху мы исключительно обязаны Войнову и Маркову. Первый был всеми любим и уважаем, второй же не внушал к себе этих чувств, но надо отдать ему справедливость, что в этом деле он вел себя превосходно. Граф Сергей, все еще неуверенный в успехе, вошел в город последним, вместе с своим капитаном гвардии Палицыным и Орловским полком.

Взятие этого, едва укрепленного и плохо защищаемого местечка наделало много шума в России и в Европе и заставило о себе говорить почти так же, как взятие Измаила в 1790 году; хотя, конечно, между этими двумя действиями не было ничего общего.

Офицеры получили золотые медали, а солдаты серебряные. Фанагорийский полк, -- полк графа Сергея, в награду за произведенный им штурм, как на параде, получил Георгиевское знамя. Войнов был произведен в генерал-лейтенанты, и вся армия радовалась его повышению. Цециров и Долгорукий тоже были представлены к производству, но, несмотря на свое старшинство, произведены не были, чему также обрадовалась армия. Но вместо повышения в чине им был пожалован орден Георгия 3-й степени. [529]

Полковники граф Сен-При, граф Воронцов, князь Хованский, Мещеринов, Башилов, Дехтерев и Гельфрейх -- были произведены в генерал-майоры. Генерал Марков получил Александровскую ленту, а остальные генералы -- ленты и кресты, а граф Сергей Каменский был сделан генерал-аншефом.

Если бы граф Сергей сумел бы воспользоваться этим успехом и тем ужасом, который всегда овладевает турками после поражения, и если бы он, в день приступа на Базарджик, двинулся на Шумлу, то возможно, что великий визирь и бежал бы оттуда. У него самого еще не было собрано больших сил, а про нашу армию он мог думать, что она была там вся; по крайней мере так ему передавали беглецы из Базарджика.

Сообщ. Е. Каменский.

(Продолжение следует).

Текст воспроизведен по изданию: Записки графа Ланжерона. Война с Турцией 1806-1812 гг. // Русская старина, No 11. 1908.

ЗАПИСКИ ГРАФА ЛАНЖЕРОНА.
Война с Турцией 1806-1812 г.г.

(См. "Русская Старина", ноябрь 1908 г.).

Перевод с французской рукописи, под редакцией Е. Каменского.

Подступ к Варне

Граф Сергей (Каменский) решил двинуться на Варну, и движение это могло бы иметь хорошие последствия, если бы только он правильнее рассчитал время.

У командовавшего в Варне паши было очень мало войск, и он совсем потерял голову при известии о взятии Пегливана в плен.

Обо всем происшедшем граф Сергей должен был писать донесение, что для него всегда, было делом первой важности, У него болшие претензии на красноречие и красоту стиля, а потому все его донесения, так же как и ежедневные приказы, представляют из себя шедевры несообразности. Он остался на три дня в Базарджике, и эти три дня спасли Варну. В это время он отрядил князя Долгорукова, который занял Бурну, Коварну и Балчик. Генерал Ансельм, с кавалерией этого корпуса, овладел несколькими пушками. Генерал Войнов занял Козлуджу, хорошенький маленький городок (лежащий в 30 верстах от Базарджика), жителям которого удалось спастись. Он двинул свой отряд до Праводы, на 20 верст далее к подножию Балкан. Наконец, только через несколько дней, граф Сергей собрал все эти отряды перед Варной.

За это время наша уже успел несколько опомниться от обуявшей его паники и вступил в переговоры. Если бы граф Сергий предложил ему выгодные условия, то он наверное бы сдался, [536] но граф не мог самостоятельно распорядиться, так как ему было дано категорическое приказание овладеть городом только после пленения его гарнизона.

С своей стороны, паша, имевший мало регулярных войск, но зато мною вооруженных жителей и занимая хорошую позицию, представляющую много затруднений для приступа, также не решался выставлять свои условия. Между тем, граф Сергей послал за приказаниями к своему брату, который и разрешил исполнить все желания наши. Но было уже поздно. Наша успел успокоиться и больше не хотел слышать о капитуляции.

Вследствие всех этих недоразумений граф Николай послал сказать своему брату, чтобы он соединился с ним около Шумлы. Граф Сергей оставил около Варны Цецирева с полками: Витебским, Козловским, Днепровским и 32-м егерским, 5-ю эскадронами Чугуевских улан, 2-мя полками казаков и 12-ю двенадцати-фунтовыми пушками, а сам двинулся через Козлуджу и Янибазар на Шумлу, где и соединился с главнокомандующим.

Занятие Варны решило бы кампанию в нашу пользу и, может быть, было бы причиной, что спустя три месяца был бы заключен мир. Наша операционная линия была прекрасно обеспечена с обоих флангов, как этим городом, так и Силистрией, и можно было, миновав Шумлу, выдвинуть, через Козлуджу, Праводы и Лидос, корпус в 20.000 человек по ту сторону Балкан. Результаты этого действия вероятно были бы прекрасны, но в этой кампании было слишком много ошибок и слишком много удобных случаев было пропущено. Во многом был конечно виноват граф Николай; главная же его вина была, без сомнения, в том, что он назначил своего брата на такой важный пост.

Варна -- это порт Черного моря, город большой, торговый и очень хорошо укрепленный по турецкому обычаю, исключая правой части его, если смотреть на море через озеро, находящееся в этой части, глубиной около 8-10 сажен. Налево от его берега тянутся горы, виноградники и сады, окружающие город. Это то самое место, где в 1447 году погиб храбрый польский король Владислав со всей своей армией (Этот польский король, прозванный храбрым, задумал взять Варну; с ним были знаменитый Гуниад и корпус венгров. Сначала король отпросил турок, под командой Амурата II, прибывших на помощь городу, но Амурат снова собрал все свои войска и снова напал на польскую армию. Король Владислав проявил чудовищную храбрость; но все-таки погиб. Турки обезглавили его и послали его голову в Константинополь. Рассказывают, что в тот момент, когда войска Амурата теснили со всех сторон поляков, сам Амурат вытащил договор о мире, подписанный Владиславом, и призывая в свидетели христианского Бога, воскликнул: "Если ты действительно Бог, то отомсти за себя и за меня, за подлости твоих почитателей".). [537]

Генерал Цецирев, не будучи ни королем, ни особенно храбрым, был также, как и он, атакован 6.000-ми турок, частью из Варнского гарнизона, частью жителями и отчасти войсками, прибывшими морем из Константинополя, и вышел из этого затруднительного положения лучше короля. Вообще он в этом деле выказал больше мужества и рассудительности, чем можно было ожидать. Он даже не хотел снять своего лагеря, очень долго отбивал все атаки, и вообще дело было очень живое. Турки уже собирались отбросить его правый фланг, когда храбрый Паскевич подоспел туда с Витебским полком. Хотя нападение было очень сильное и ему пришлось потерять много людей, но он все-таки не изменил своего плана, чем и вызвал отступление турок. Спустя немного времени отошел и Цецирев; он возвратился в Козлуджу, где и оставался некоторое время, а затем соединился с графом Сергеем, около Шумлы, когда граф Николай уже покинул окрестности этого города.

Граф Сергей распускал вести о Варнском деле, как о большой победе, но в действительности ее не было, так как Цецирев все-таки отступил.

Но у турок нет газет, поэтому можно было говорить все, что угодно, без боязни быть уличенным ими.

За это сражение полковники: Радецкий Козловского полка и Анлоэ -- артиллериста были произведены в генерал-майоры.

Взятие Разграда.

Как только граф Каменский увидел, что Силистрия долго не продержится, он сейчас же приказал наступать на Разград. Раньше он обещал эту экспедицию генералу Раевскому, но теперь изменил свое решение и, желая, по всей вероятности, давать важные командировки исключительно только своим фаворитам, поручил нападение на Разград полковнику Сабанееву, которого он непременно хотел вытянуть в генералы, что и удалось ему вполне.

Он дал ему 2 батальона 7-го егерского полка, один батальон Архангелогородского, Александрийских гусар и Атаманских казаков. [538]

Сабанеев подошел к Разграду 1-го июля на рассвете. Выходя из Силистрии, он наткнулся на лагерь турок, которых было до 500 человек, под начальством двух бунчужного паши Махмута. Атаманские казаки и гусары быстро налетели на этот лагерь, перерубили много турок и обратили их в бегство, прем следуя верст пять, шесть до деревни Арнат. В числе пленных был взят бывший господарь Молдавии, Карл Калимаки, ожидавший от турок возвращения ему княжества (Когда привели его ко мне в Силистрию, он мне показался очень кротким, вежливым и образованным. Он княжил в Молдавии только два дня, так как, при вступлении русских в эту провинцию, его изгнали. Затем он был отвезен в Россию, где с ним очень хорошо обращались; он только остался недовольным своим путешествием из Разграда ко мне. Я его принял очень вежливо, что он очень оценил. Он мне много рассказывал про Шумлу и, между прочим, сказал, что если нам не удастся овладеть возвышенностями, тянущимися вправо от Балкан, то взятие Шумлы будет невозможно. И он действительно был прав, говоря это (1827. После мира, Карл снова был сделан князем в Молдавии, затем низложен, изгнан и отравлен)).

Полковник Сандерс, отделенный от корпуса Засса и прибывший из Туртукая с шестью батальонами и Волынскими уланами, соединился с полковником Сабанеевым и отрезал туркам дорогу в Рущук. Они окружили их и привели в полное смятение.

После нескольких пушечных выстрелов, сделанных по приказанию Сабанеева, они захотели вступить в переговоры о сдаче города, но Сабанеев не согласился на это. Страх турок был так велик, что все им казалось преувеличенным вдвое и, вообразив, что здесь собралась вся русская армия, сдались военнопленными. Серур-Махмет, трехбунчужный паша, командовавший войсками, еще накануне выказавший так много решимости не сдаваться и своей собственной рукой убивший представителя города, когда тот заговорил о сдаче, на самом деле защищался всего не более двух часов.

Добыча была огромная, особенно хорошо было оружие, но Сабанеев не сумел вести раздачу в порядке, а может быть у него на это не было времени, и офицеры и солдаты накинулись на все это с такой жадностью, что все было разграблено в одну минуту. Даже сам Сабанеев, которому паша обещал пару прекрасных пистолетов, не получил их, так как они исчезли во всей этой сумятице.

Было взято 6 пушек, 12 знамен, много пороху и снарядов и [539] 3.000 человек солдат и жителей сделались пленниками. Сабанеев отослал их к Зассу, в Туртукай, а отсюда их отправили в Бухарест и в Россию.

В начале их путешествия, за ними так скверно смотрели, что многие из них погибли в дороге от голода и усталости.

Разград расположен в 60-ти верстах от Рущука и в 57-ми от Шумлы, по большой дороге из Константинополя в Бухарест. Городок был небольшой, но очень хорошенький с очень красивыми постройками, между которыми особенно выделялся дом Мустафа-Байрактара; также очень украшали город мечети, прекрасные бани и фонтаны с удивительно чистой и прозрачной водой, которой здесь вообще очень много. По турецкому обычаю вода собирается в бассейнах, выложенных камнем и окруженных земляным укреплением и рвом. Но все-таки это не может служить препятствием для осады, тогда как положение города само по себе представляет большие удобства для осажденных. Разград построен в центре холмов, с которых можно видеть все улицы и линии валов; далее он окружен лесами и прекрасно обработанными полями. Вместе с Разградом было взято и с. Арнауткиой.

Селение это, еще лучше построенное чем Разград, лежит от него в 5-ти верстах. Оно расположено в глубине котловины и считается одним из лучших селений и богатых деревень Болгарии.

Генерал Сабанеев оставался еще некоторое время в Разграде, где также как и в Арнауткиой остались все христианские жители и даже некоторые турки, бесчеловечно ограбленные и лишенные всего своего имущества.

Экспедиция Сабанеева окончилась очень счастливо, и он выказал много смелости и длительности; что же касается до грабежа, который он допустил во взятом городе, это было большой ошибкой с его стороны. За это дело Сабанеев был произведен в генерал-майоры.

Осада Рущука

Генерал Засс сначала расположился лагерем около Бухареста, а затем двинулся к Ольтеницу, что около реки Аржиш, в 5-ти верстах от Дуная. Лагерь его был расположен в 2-х верстах от этой реки, вправо от Аржиш.

Против устья р. Аржиш лежит г, Туртукай, про который нельзя сказать, чтобы он был хорошо построен или хорошо укреплен. На Аржише были приготовлены суда, необходимые для переправы и для постройки моста, Засс приказал произвести [540] демонстрацию ниже Аржиша, против небольшой долины -- единственным местом удобным для высадки (В этом самом месте Суворов высадился в 1772 году, когда он прибыл сюда, чтобы атаковать и взять Туртукай.).

Для противодействия нам, турки выстроили здесь два больших редута: один на 10 пушек, а другой на 5. Перед лагерем были замечены две тропинки, ведущие через лес на возвышенности; турки каждую ночь посылали туда по несколько человек с пушкой, но в ночь прихода Засса, они пренебрегли этой предосторожностью, в уверенности, что наши войска будут наступать только по тому месту, которое находилось под прикрытием выстроенных нами батарей, на самом же деле поставленных специально с целью обмануть их.

21 мая, в 10 часов утра, войска были посажены на суда, находившиеся на Аржише, и благополучно проплыли, не будучи замеченными турками.

Генерал-майор князь Василий Вяземский был начальником, или лучше сказать играл роль начальника этой экспедиции, так как в действительности всем распоряжались генерального штаба полковник Мишо и командующий охотниками, высадившимися первыми -- адъютант Засса капитан Красовский (Этот Красовский блестящий офицер, храбрый и умный, своими военными достоинствами привлек внимание Засса, который сделал его своим адъютантом и относился к нему с большим доверием. Но Красовский, человек весьма хитрый и беспринципный, знавший, какое влияние он имеет на генерала и часто, в ущерб делу, пользовался своей силой; в армии за это его называли: "lа servante maitresse". Теперь он генерал-лейтенант и начальник дивизии.).

За исполнением переправы лично наблюдал сам Засс, не желавший доверить эту операцию Вяземскому, из опасения, чтобы тот, вследствие своей обычной нерешительности, не помешал распоряжениям Мишо. Этот князь, считавший почему-то 21 число несчастным, хотел отложить переправу до другого дня, но Засс, не веривший в предрассудки, не обратил никакого внимания на это обстоятельство.

Турки заметили наши войска тогда, когда они уже были на середине реки, и, страшно переполошившись, открыли довольно живой огонь, причинивший, впрочем, нам весьма небольшие потери. Несколько турок также появилось для защиты берега; увидя их, Красовский с волонтерами (Прошу моих читателей не ошибаться на счет волонтеров; те волонтеры, о которых я говорил здесь, были выбранные люди из гренадер и егерей, а совсем не петербургские щеголи.) поспешил к берегу, но туркам [541]

все-таки удалось спастись. Мишо двинулся по направлению к возвышенностям, а Засс тем временем с 6-ю батальонами, казаками и несколькими переяславскими драгунами, -- перешел поле и тотчас же занял горы, которые здесь совершенно отвесны. Положительно непостижимо, как это артиллерия взбиралась сюда, таща с собой свои орудия!

Засс сейчас же послал два батальона, чтобы занять редуты, возвышавшиеся над Туртукаем, а в полдень уже двинулся сам на город.

Сначала предполагали окружить город, но так как полковник Греков не мог подоспеть, чтобы окружить левую сторону, то турки воспользовались этой задержкой и ночью спаслись, оставив 11 своих пушек.

Всех турок там было до 15.000 человек, а на самом деле, чтобы помешать высадке, было бы совершенно достаточно и 5.000. Но у них не хватило размышления для этого расчета.

Махмут-паша, командовавший в этом городе, не выказал ни ума, ни храбрости.

Полковника Грекова упрекают в том, что он не отрезал беглецам Рущукскую дорогу. Граф Каменский, не любивший вообще казаков, а Засс, наоборот, очень любивший их, никак не могли простить Грекову это, по их мнению, упущение. Но упреки их были совсем неосновательны. Леса, окружающие Туртукай, так густы, тропинки же так узки и при том покрыты полусгнившими пнями, что переход этот представлял слишком большие трудности и быстрое движение по этим тропинкам было бы большой неосторожностью. В оправдание Грекова можно еще сказать, что он не знал этой местности, а число защитников города было неизвестно.

Но как бы то ни было, это движение было удачно (Чтобы познакомить читателей, каким образом в России раздаются награды, я расскажу один эпизод, как получил крест подпоручик 13 егерского полка Литвинов. Во время взятия Туртукая, он лежал больной в Бухаресте, но тем не менее ему дали орден Св. Владимира. Красовский, бывший с ним в хороших отношениях, поместил его имя в донесении, а Засс, совершенно покоренный этим человеком, слепо подписывал решительно все, что тот ему ни подсовывал.) и делает большую честь Зассу. Он остановился на несколько дней в Туртукае, чтобы пропустить остальные войска своего корпуса и построить мост. Затем он отошел 15 верст и остался дожидаться возвращения отряда Сандерса, который, как мы уже видели, был послан в Разград. [542]

Он потерял, таким образом, очень мною времени и очень недовольный вернулся только 13 июня и подошел к Рущуку.

21 мая, при переправе через Дунай, граф О'Рурк, со своим Волынским уланским полком и двумя эскадронами Переяславльских драгун, переправился после пехоты и, чтобы подкрепить левый фланг Засса, отправил подполковника Борисова на Силистрийскую дорогу, где он и занял, в 7 верстах от Туртукая, сильный редут, покинутый турками; там было найдено много палаток и разных вещей.

24 мая Засс послал графа О'Рурка произвести рекогносцировку Разграда. Он подошел к городу, где между подполковником Переяславльского драгунского полка Зайдлером (прекрасным офицером), командовавшим авангардом и турецкой нехотой, произошла стычка в виноградниках, и Зайдлер взял в плен 5 человек, через которых ему удалось узнать, что происходит вРазграде.

Только получив эти сведения, граф Каменский решился на эту очень полезную и так счастливо окончившуюся экспедицию, благодаря которой город перешел в наши руки.

Если бы его не заняли, то Засс должен был оставить в Туртукае сильный отряд для прикрытия моста.

4 июня, есаул черноморских казаков Татаринов, посланный с 24 казаками для рекогносцировки местности перед Рущуком, случайно напал на два турецких судна и несколько других лодок и овладел ими.

Подходя к Рущуку, наша конница все время имела схватки с неприятельской. Князь Василий Вяземский, командовавший авангард дом Засса, рассказывал, что он видел, как 300 турок сражались в продолжение восьми часов, не желая уступать своих владений, и в конце концов они все-таки остались в городе.

Засс хотел окружить город, но это сделать было очень трудно. Турки делали непрестанные вылазки, прикрываясь при этом садами, виноградниками и лесами, окружавшими Рущук, где они легко могли скрываться. Засс не мог окружить города со всех сторон, так как он боялся слишком растянуть и тем ослабить свои войска; поэтому он решил расположить на реке Ломе большой кавалерийский отряд, под начальством подполковника Волынска го уланского полка Циммермана, приказав ему выслать разъезды но направлению к Дунаю, вперед и влево к р. Янтре.

Корпус Засса состоял из 22 батальонов; после взятия Силистрии я ему прислал еще 5 батальонов; затем, ему прислали из Шумлы Камчатский. полк. Оставив часть войск в Туртукае, он имел при себе 28 батальонов; хотя многие из этих [543] батальонов были действительно слабого состава, но все-таки в каждом из них насчитывалось до 500 человек, что в общем составляло около 11.000 человек пехоты. Затем у него были еще 15 эскадронов, 2 полка казаков, флотилия и много артиллерии; всего до 14.000 человек. Засс же говорил, что у него только 6.000. чело-век: хотя это была неправда, но на самом деле он в действительности был много слабее своего осаждаемого противника, который был храбр, деятелен и умен.

Зассу также недоставало того, что составляло всю силу армии -- способных вторых генералов. Он не мог ни на кого положиться, как только на себя и на графа Сиверса, прекрасного офицера. Генерал Гартинг, как инженер (Гартинг был полон самолюбия и упрямства и поэтому ни во что не допускал ни Сиверса, ни Мишо. Засс же не умел его направить, и он творил глупость за глупостью.), был ему очень слабым помощником, а граф О'Рурк был еще только полковником. Случай, так счастливо помогший мне в выборе графом Каменским моих генералов, не благоприятствовал Зассу.

Рущук -- огромный город, он тянется на 6-7 верст и расположен, почти так же, как и Силистрия, вдоль Дуная, полукругом но берегу и окружен горами, покрыты лесом и виноградниками. Вправо от города, если смотреть на него с левого берега Дуная, протекает река Лом; на этой реке построено укрепление, для которого, на протяжении нескольких сотен футов, река служит рвом. Эта часть города очень низка, левая же возвышенна. Но Туртукайской дороге, на возвышенности, находящейся в 7 верстах от города, расположена деревня Мариатин, где у турок был сильный редут; в этой же местности лежит равнина, перерезанная несколькими оврагами, но совершенно открытая. Эта равнина могла бы быть очень удобной для действий кавалерии, если бы ямы и рвы, вырытые турецкой армией по приказание великого визиря, в 1809 году, а также находящееся тут кладбище, не представляли бы некоторое препятствие для лошадей (Босняк-Ага жаловался мне на это, когда я взял город: "Какая ужасная местность" -- говорил он мне -- "решительно нельзя позабавиться, как мы ежедневно упражнялись три года тому назад в Измаиле".).

В городе нашли много красивых построек, семнадцать прекрасных мечетей, но также и много бедных лачужек. Улицы здесь очень узки и дурно вымощены; дома большею частью окружены виноградниками и фруктовыми садами. Генерал Засс сначала расположился на Мариатинской равнине, откуда он вышел левым флангом, чтобы окружить город, хотя с одной стороны. [544]

Но он мог это сделать только с большими трудностями и очень медленно. Все эти горы, покрытые густым лесом и виноградниками, положительно непроходимы и, чтобы проделать тропинки и преодолеть все препятствия, надо было употребить не мало времени и труда.

Босняк, с своей конницей и 8-мя пушками, первым делом атаковал пост Циммермана, к которому подоспел граф О'Рурк, с остатками улан, на помощь. Он немедленно спешил всех, вооруженных карабинами для того, чтобы остановить турок в их виноградниках. Сюда же князь Вяземский отправил Вятский полк под командой полковника Ладыженского на помощь графу О'Рурку. Этим войскам удалось отбросить турок, при чем много из них было убито и ранено, а 50 человек взято в плен.

Засс подкрепил этот пост, совершенно отделенный от него, и поручил общее командование над ним графу О'Рурку.

15-го и 17-го июня Босняк произвел нападение на Засса по Черновадской дороге, где произошло ожесточенное сражение. Полковник Владек с Нижегородским полком и полковник Сандерс с 19-м егерским храбро выдержали и отразили нападение неприятеля. Кавалерия не могла действовать, а относительно стрелков я уже говорил, что турецкие стрелки действуют много лучше наших. Эти сражения стоили Зассу больших потерь. Обеспечивая понемногу свою позицию постройкой редутов, Засс дошел почти до реки Лом. Князь Вяземский, командовавший левым флангом, старался быть как можно осторожнее в своих действиях и страшно замедлял все операции; он самостоятельно никогда не дошел бы до Лома, если бы его не довел туда Засс. Генерал Хитрово командовал центром, а генерал Ушаков был на самом левом фланге, почти около Дуная. Все трое они были очень печальные начальники.

Наконец, Зассу удалось окружить город, и он приказал открыть траншеи. Во время этой операции происходили частые столкновения между Гартингом и графом Сиверсом. Гартинг, человек сухой, надменный и очень убежденный в своих достоинствах инженера, не слушал никого и признавал только свое мнение; он страшно ссорился с Сиверсом, который тоже был очень резким и постоянно горячился. Гартинг во время этой осады сделал много серьезных ошибок, и хотя атака была слаба, но все же вынужденная обстоятельствами, как мы увидим, она была произведена почти правильно; что же [545] касается плановых работ, они решительно никуда не годились.

Сиверс хотел открыть траншеи с левой стороны, перед отрядом князя Вяземского, так как местность там очень удобна для устройства апрошей, которые привели бы на 300 туазов к валам, без всякой опасности от огня. Гартинг же настаивал на том, чтобы открыть траншеи в Мариатинской равнине, вдоль Дуная; он говорил, что войск Засса не хватит для блокады города и, кроме того, советовал еще иметь корпус для наблюдений. Он находил также, что Систовская и Янтровская дороги почти не заняты, и что если мы направим свои апроши влево, то наступление турок, прибывших из Систова, скомбинированное с вылазкой из города, может уничтожить у нас всю нашу осадную артиллерию. Затем, двигаясь вправо, мы были бы ближе к мосту и военным припасам и имели бы лучшее сообщение с генералом Ермоловым, блокировавшим Журжево, и что тогда, в том случае, если нам придется отступить, мы по крайней мере не потеряем своей артиллерии. Этот расчет был вполне основателен. Сиверс рассуждал как человек таланта, -- Гартинг же более приноравливался к обстоятельствам. Засс одобрил проект Гартинга, и граф Каменский приказал Сиверку подать в отставку, но последний обратился с просьбой к Зассу и был оставлен.

Во всяком случае это была большая ошибка открыть траншеи в городе, не имея достаточно данных, чтобы надеяться на удачу взять этот город, особенно когда он был защищаем более сильным гарнизоном, чем осаждающий корпус, и когда начальником этого гарнизона был умный и решительный человек. Нужно было удовлетвориться одним блокированием и терпеливо ждать сдачи города, вследствие недостатка припасов. Но граф Каменский предпочел осаду и отдал строгие приказания об исполнении своей воли. Засс в точности послушался его, но вскоре раскаялся в этом. В проекте Сиверса также был один расчет, говоривший в его пользу, если бы он мог быть исполнен, против Мариатинской долины. Город был населен христианами, которые жили в каких-то жалких хижинах, и турки совсем не заботились о них, тогда как все лучшие здания города как-то: базары и разные торговые заведения принадлежали туркам, которые вероятно не особенно равнодушно отнеслись бы к разрушению их собственности. Что же касается гарнизона, то он смело мог не бояться огня осаждающих, так как во-первых, не имея никакой собственности, он ничего не терял, а [546] вовторых, как я уже говорил, они прорывали подземные ходы под валами и, таким образом, всегда могли избегнуть опасности (Гартинг, носивший всегда русское имя Ивана Марковича, после Рущукского приступа был прозван солдатами Марком Фосагором -- именем, взятым из греческого календаря. Его до того ненавидели в армии, что придумали на него подлую клевету, что будто Манук-Бей, имевший великолепные дома и магазины в турецкой части города, подкупил его, чтоб он открыл траншеи с левой стороны.).

Босняк не дал Зассу спокойно окончить его работы; он делал беспрестанные вылазки, вследствие которых в садах каждый день происходили перестрелки.

Заняв возвышенности на Систовской дороге, Засс выставил там слабый отряд, который подвергался опасности нападения противника. 27-го июня полковник Циммерман с Волынскими уланами с большим трудом отбил атаку турецкой конницы, двигавшейся от Янтры и желавшей войти в город.

2-го июня Босняк сделал сильную вылазку на русские редуты. Произошло настоящее сражение, длившееся 8 часов. Турки потерпели очень много от огня нашей артиллерии, но также причинили и нам не мало потерь.

У Засса убитых было 300 человек и очень много раненых. На левом фланге граф О'Рурк, атакованный со всех сторон и почти что окруженный, показал, что человек храбрый и с головой может один со своей кавалерией отразить нападение неприятельской конницы единственно только храбростью своих атак и быстротою движений. Он отбил все атаки и повсюду заставить турок отступать (Граф О'Рурк за это дело был произведен в генералы -- повышение, которое он уже давно заслужил.). Майор Избаш, 13-го егерского полка, также отличился, защищая батарею.

4-го июня Засс приказал части своей флотилии пройти мимо города и остановиться на Дунае, со стороны Лома; таким образом он рассчитывал помешать прибытию подкреплений, которых Босняк ожидал водным путем из Никополя и из Систова. Это предприятие было очень смело. Кроме городских батарей была поставлена еще одна в саду, в 300-х футах от валов по Мариатинской дороге, а против нее, на острове Назарсиони, на берегу рукавов Дуная, идущих к Журжево, находился еще редут, известный под названием "разбойничьего" (Его называли так потому, что им очень долго командовал Кучук-Али, предводитель разбойничьей шайки. Из этого видно, что у турок всякий пост носит название по профессии его начальника.). В этом [547] укреплении было 8 пушек большого калибра, так что флотилия, плывшая против течения, подвергалась большой опасности перекрестного огня. Ветер был очень слаб, и наши суда сильно пострадали от неприятельских снарядов: пять шлюпок сели на мель и были взяты, а храбрый лейтенант Вентилович, командовавший этой флотилией, был убит. Его смерть была большой потерей для всего флота, и второго начальника с такими высокими достоинствами было трудно найти.

14 судов прошли благополучно и расположились в 3-х верстах от города, около небольшого острова, лежащего по средине Дуная (Мы увидим далее, что этот остров играл большую роль в кампании 1811 года, во время командования Кутузова.).

Между тем, Засс, траншеями и летучей сапой, подвинулся еще на 80 футов и постепенно построил 12 редутов или закрытых батарей. Тем не менее, осада шла очень медленно, что приводило в ярость графа Каменского. В Петербурге за это обвиняли Засса. Быстрота взятия Силистрии послужила ему во вред; в армии даже говорили, что будто я взял ее в 7 дней, а что Засс не мог взять Рущука в 7 недель (Это сравнение вполне неосновательно, так как у меня было гораздо больше средств для достижения успеха, чем у Засса, и затем, мне пришлось иметь дело только с одним человеком, совсем не желавшим драться, тогда как Босняк только и мечтал о сражении.). Положение Засса было отчаянное, имея плохих помощников в своих генералах, плохих исполнителей в инженерной части, он с грустью видел, как его войска истреблялись без славы и без надежды на успех. Наконец, он узнал, что граф Каменский собирается сам взять на себя начальство над осадой и везет с собой двух генерал-лейтенантов, бывших старше Засса (Эссена и Уварова). Это известие его очень укололо, и он решил взять город до прибытия главнокомандующего.

6 июня он попытался занять валы, хотя траншейная артиллерия никак не могла разрушить бастионы, находившееся против этой сапы, но находящиеся там орудия были подбиты.

Отряды полков Малороссийского, Одесского, Апшеронского и 29 егерского атаковали валы на рассвете, но их нападение было отражено; при чем они потеряли более 700 человек. Вот чем окончился эгоистичный план Засса, составленный по совету Гартинга.

Левому флангу Засс приказал произвести несколько совершенно неправильных атак; полковник Грингамер 27 егерского [548] полка пострадал от своей собственной неосторожности (Грингамер отличался большой храбростью, но к сожалению он слишком любил выпить и в тот день, как его взяли в плен, он был совершенно пьян.), он подошел слишком близко к неприятелю, и турки, сделав вылазку, напали на него и взяли его в плен вместе с тридцатью его егерями (Так как Засс не смел похвастаться своим штурмом, то он удовлетворился только тем, что донес графу Каменскому, что он хотел устроить ложемент около рва и уменьшил но крайней мере вдвое свои потери.

Его донесение всех обмануло, и никто в армии не сомневался, что он действительно взял приступом город. Я узнал об этом только через два месяца, через франкфуртские газеты.).

7-го июля на Дунае, в 15 верстах от Рущука, показались шесть вооруженных судов, с турецкими войсками. Генерал Засс приказал полковнику Бердяеву, командиру Тверского драгунского полка, находившемуся на нашем левом фланге, не пропускать эти суда.

8-го утром они подошли к городу и остановились, натолкнувшись на нашу флотилию, которую они никак не предполагали встретить с этой стороны. Бердяев приказал атаковать их двум черноморским баркасам, под начальством их командира майора Матвеева (1827. Матвеев был из запорожцев, сословия, состоящего прежде из разбойников и дезертиров, которое Потемкин направил на Кубань. Этот Матвеев был беглый крестьянин с земель графа Разумовского. Когда я был назначен генерал-губернатором Новороссии и начальником Черноморских казаков, Матвеев уже тогда был атаманом. Он был прекрасный человек, редкой решимости.), подкрепив его несколькими солдатами 27 егерского полка, 9-го Матвеев атаковал неприятельские суда: они хотели было отступить, но Бердяев уже отправил две пушки по реке, и две турецкие лодки были взяты; остальные же успели спастись с помощью весел. В этом деле турки потеряли около ста человек.

В Журжеве начальником войск, уже около 10 лет, был Адин-Паша, тот самый, который отразил приступ Милорадовича; у него войск было всего тысяча человек. Гарнизона этого было совершенно достаточно для защиты этой крепости, но их было бы мало, чтобы беспокоить Валахию. Тем не менее, так как Журжево имело постоянное сообщение с Рущуком, то Босняк мог выдвинуть свою конницу и затем идти в Бухарест и вызвать там [549] переполох. Но он не додумался до этого, а предполагал, вероятно, что генерал Ермолов, наблюдавший за Журжевым, был гораздо сильнее, чем это было на самом деле, или же он считал, что он должен сохранить все свои силы для Рущука. Но как бы то ни было, Ермолову не пришлось ничего делать, а когда наша флотилия прошла перед Рущуком и турки покинули Слободзею, в 4 верстах от Журжева и Зимницы, перед Систовым, то Ермолов тотчас же поспешил занять эти крепости и устроил сообщение своего правого фланга с левым флангом Засса: с левой же стороны сообщение уже было установлено через мост, построенный Зассом сначала в Туртукае, а затем перенесенный на 7 верст ниже Рущука, около Мариатина.

Но прежде, чем окончить донесение об этой бесконечной и разорительной осаде Рундука, необходимо сказать, что произошло за июнь и июль месяцы в Шумле.

Подступ к Шумле

Граф Николай Каменский, приехавший к Шумле 10 июня вместе с корпусами Уварова, Эссена и Левиса, приказал атаковать его на другой же день, но он не знал расположения города и не имел ни малейшего понятия о местности; при этом он даже не постарался разузнать об этом и не распорядился о производстве разведок. Это упущение имело для него роковые последствия.

От Силистрии до Варны 100 верст; эта страна почти вся покрыта лесом, и здесь почти не встречается больших равнин и еще меньше лугов, тогда как деревни поражают своей обширностью и благоустройством, но в это время они были покинуты своими жителями, как турками, так и христианами, которых испугали слухи о грабежах казаков в 1809 г. граф Каменский запретил дотрагиваться до домов и, несмотря на большую склонность наших солдат к разрушению, это приказание было исподне но в точности.

В 7 или 8 верстах от Шумлы лежит равнина, перерезанная несколькими оврагами, но где все-таки кавалерия может действовать; далее влево, находится небольшое возвышение, называемое Большой Курган, оттуда до самой Шумлы с севера на юг текут два небольших, но очень быстрых ручья, которые и перерезывают всю долину. Перед самой Шумлой возвышался холм без всякой растительности. Этот город, очень большой и населенный, [550] лежит в котловине, а с северо-западной и южной стороны его окружают довольно высокие горы, которые служат началом Балкан. Если идти по Силистрийской дороге, город остается невидимым; маленькая возвышенность скрывает его совершенно. Эта возвышенность тянется на протяжении 10-12 верст на запад; глубокая долина разделяет ее от очень высокой горы, у подножия которой проходит дорога в Джумаю и в Тырново. Все эти горы, окружающие Шумлу с трех сторон, покрыты лесом, кустарником и каким-то растением с очень острыми колючками, которые делают дорогу не только трудной, но прямо даже невозможной летом, когда наши солдаты носят полотняные штаны. Во время атаки, они до такой степени изранили себе ноги, что всякое движение стоило им величайших страданий. Если занять эти горы, как мне сказал князь Карл Кальинаки, и о чем я передал графу Каменскому, Шумла не была бы уже в состоянии защищаться, и ее можно было бы легко разгромить. Граф Каменский должен был произвести тщательную рекогносцировку, или же, если бы он лучше знал своего противника и знал бы, как легко можно было всегда его провести, он мог бы расположить всю свою армию на своем левом фланге по дороге от Янибазара до Базарджика и произвести такие маневры, которые уверили бы турок в нашем намерении взять город приступом с этой стороны, т. е. с восточной, именно с той, с которой город не закрыт горами, перед которыми простирается равнина, перерезанная в некоторых местах оврагами, а для защиты города построен вал со рвом, по турецкому способу.

Если бы граф Каменский открыто собрал армию перед этой частью города, произвел бы фальшивую рекогносцировку и объявил бы приступ, конечно турки, перепуганные воспоминанием о Базарджике, перевели бы все свои силы к месту опасности и, таким образом, оставили бы горы совершенно без защиты. Подобная хитрость, хотя и не совсем тонкая, могла бы провести и не такого неприятеля, как турки.

Ночью, граф Каменский должен бы был отправить всю свою пехоту в горы с приказанием атаковать на рассвете все верки крепости, так как они были бы без защитников, и тогда крепость была бы наша, и война окончена, потому что после такого блестящего взятия Шумлы, великий визирь, если только он не был бы убит или ранен, видя дорогу в Балканы открытой, непременно бы обратился с просьбой о мире.

Граф Каменский вел себя в этом деле сначала слишком легкомысленно, а затем слишком нерешительно и нетвердо. [551]

11 июня генерал Левис двинулся, чтобы занять горы, но у него оказалось слишком мало сил.

Если уже хотят нанести неприятелю решительный удар, то надо быстро все свои силы сразу направить на один пункт -- это тактика Наполеона. Но если постепенно увеличивать число атакующих, обескураженных уже неудачей, то упадок духа и расстройство первых переходит на других, и уже нет целого; а тем временем неприятель, ободренный первым успехом сопротивления, нравственно увеличивает свои силы.

У Левиса были полки: Киевский, Ярославский, С.-Петербургский драгунские и казачий Иловайского 2-го. Он соединился с генералом Сабанеевым, у которого был батальон Архангелогородского полка, 7 егерский полк, Атаманские казаки и 4 эскадрона Александрийских гусар. Им нужно было произвести атаку на рассвете, но Левис, всегда немного медлительный, упустил время, и было уже 9 ч. утра, когда он появился в горах. После этого все уже было пропущено; план графа Каменского был обнаружен, и турки толпой помчались к возвышенностям. Генерал Павел Иловайский, с своими казаками встретив турецкую конницу в единственном месте гор, где можно было действовать, атаковал ее с самой блестящей стремительностью и опрокинул ее.

Пехота же наша углубилась в лес, где в четырех шагах от себя уже ничего нельзя было рассмотреть, и понятно, что 7 слабых батальонов, по 400 человек, не могли выполнить того, что от них ожидали.

Вскоре весь корпус Левиса углубился в леса, где они встретились с турецкими стрелками, и между ними началась ужасная перестрелка, длившаяся 48 часов.

Вначале стрелки Левиса двинулись вправо, к Сабанееву, который также участвовал в перестрелке, но сохранил еще некоторый резерв, а Левис, оставшийся в одну минуту совершенно один, вообразил, что его корпус окончательно разбит.

В это время граф Каменский двинулся прямо на Щумлу по большой Си.тистрийской дороге, вместе с авангардом Кульнева и корпусами Раевского, Уварова и Эссена. Этот отряд составлял 22 батальона, тогда как для поддержки, и без того довольно многочисленной кавалерии (34 эскадрона и 5 полков казаков), было бы достаточно и 4 батальонов.

Если бы Левису дали 18 батальонов из 22 и столько же из 22 батальонов графа Сергея Каменского, который в момент атаки вдруг двинулся по Янибазарской дороге, тогда бы с 47 [552] батальонами можно было взять горы, несмотря на все трудности и препятствия.

Переход через ручьи также несколько задержал движение колонн главнокомандующего, а в это время турецкая конница вышла из города и собралась на холм у подножия гор. Кульнев с Белорусскими и Александрийскими гусарами и всеми казаками быстро атаковал эту конницу и, опрокинув ее, преследовал до самых валов города.

Там неприятельская конница, благодаря помощи местной артиллерии, оправилась и снова собралась, но Кульнев, имея войска построенными в колонны, отступил в большом порядке и засел на возвышенностях, откуда он перед тем выгнал турок. Позади этой линии кавалерии, граф Каменский выдвинул свои войска, составил каре и соединил свой левый фланг с правым флангом корпуса своего брата, который также развернул свои войска, но слишком далеко от города. Они оба, не предпринимая ничего, оставались совершенно спокойны, a те немногие турки, которые находились в городе, видя, что с нашей стороны не предстоит наступления в открытом поле, удалились в горы.

Между тем, на правом фланге огонь продолжался с такой живостью, что Левис никак не мог двинуться вперед и послал за помощью. Генерал Раевский, оскорбленный тем, что это предприятие, которое он считал не таким трудным, каким оно было на самом деле, поручили Левису, с неудовольствием заметил, что если бы послали его корпус, то он сумел бы завладеть крепостью.

Граф Каменский отправил его около полудня; Раевский же вместо того, чтобы направиться прямо к левому флангу Левиса, взял слишком вправо и попал во вторую линию, откуда его егеря и часть пехоты вступили в дело, но окончили его довольно безуспешно.

Я очень далек от желания сказать что-нибудь дурное про такого храброго и всегда усердного генерала, как Раевский, но в данном случае он не высказал поспешности быть под начальством Левиса, и через это у него не было ни согласия с другими генералами, ни дружной поддержки в наступлении.

Когда подобный случай происходит между вторыми генералами, то главнокомандующий должен сам тогда отправиться к месту атаки и сам руководя боем отдавать приказания и следить за исполнением их. Но у графа Каменского не было столько мужества и энергии, которые побуждают военного броситься в самую середину опасности, если только этого требуют обстоятельства. Он [553] ограничился только тем, что ежеминутно посылал адъютантов и волонтеров к Левису узнавать, что там происходит.

Большинство из этих господ не понимали, в чем дело, между тем генерал Левис находился в очень опасном месте, а многие из посланных графа, не рискуя подойти к нему близко, доносили очень поверхностно о том, чего они даже не могли видеть; другие же говорили с Левисом издалека, хотя он им кричал подойти поближе, но они не исполняли этого и доносили опять таки не то, что было на самом деле. Наконец, граф отправил своего Фредерици, но и он не принес ему ничего удовлетворительного. Тогда он решил (уже довольно поздно) ехать туда самому; он двинулся шагом, так как галоп всегда был для него недоступным аллюром, и, сопровождаемый никогда не оставлявшей его толпой, подъехал довольно близко к линии огня, но в это время пролетевшая пуля задела и ранила руку одного из его адъютантов -- Небольсина, граф страшно побледнел и, повернув лошадь, тотчас же направился обратно к тому месту, откуда он выехал. Эта слабость была замечена многими, и на другой день о ней знала вся армия (Граф Каменский мне говорил потом, что очень он раскаивается, что оставил меня около Силистрии. Он бы мне поручил эту Шумлинскую атаку, которую конечно я бы не начал с 7-ю батальонами (я бы их потребовал 40). Вот уже 12 лет, как я произведен в генерал-лейтенанты и был старшим в армии (возвышение графа С. Каменского тогда еще не было известно), и Левис и Раевский, привыкшие служить под моим начальством, помогли бы мне с усердием и знанием, которыми они главным образом и отличаются, и я уверен, что достиг бы успеха.).

В это время турки перешли вместе с своими пушками на возвышенность, самую близкую к той, где находился Кульнев с своей кавалерией и, видя это, граф Каменский послал туда опять князя Трубецкого с Шлиссельбургским полком, который двинулся на турок и, быстро одолев их, занял эту высоту, удерживая ее в продолжение 36 часов. Неудобная позиция эта была окружена лесом, откуда турки производили бесконечный огонь и откуда егеря наши никак не могли их выбить. Левис каждую минуту посылал за помощью, и граф Каменский отправил ему понемногу весь корпус Эссена, который, оставшись один, сказал ему: "граф, я вижу, что я здесь лишний". На это граф ничего не ответил, но не забыл его упрека, вполне однако справедливого (У них была еще одна причина неудовольствия. В Бухаресте граф Каменский узнал, что в его армию из Петербурга назначается некий генерал. Спицин, родственник Аракчеева, и также как и он, Гатчинец (см. журнал 1806 г). Получив это известие, граф Каменский объявил очень громко и неосторожно за столом, в присутствии Эссена, что он даст этому Спицину походный магазин, так как ничто другое нельзя дать Гатчинцу. Это оскорбило Эссена, и он имел слабость слишком защищать своих друзей, на которых, кстати, он нисколько не походил. Он довольно горячо стал отвечать Каменскому, не любившему возражений, и Эссен не только не был награжден в эту кампанию, но даже ему не дали никакого дела; тогда как он мог бы быть здесь очень полезен.). К вечеру [554] в этих горах очутились 25 батальонов; они рассыпались в цепи и открыли стрельбу, но не двигались вперед, так как не только не могли пройти все эти леса и занять вершину возвышенностей, но даже не знали наверное -- есть ли там у турок укрепления; единственно только стрелки 8-го егерского полка прошли леса и наткнулись на редут, который они атаковали и взяли бы его, если бы им только была оказана помощь.

Генерал Раевский, которому граф Каменский посылал одно приказание за другим, чтобы он овладел горами, откровенно ему ответил, что не только с теми войсками, которые у него есть, он не может ничего сделать, но даже сомневается в успехе, если бы ему дали еще 10.000 человек. Этот ответ был совершенно иным, чем то, что он говорил утром, и граф Каменский не забыл этого.

Огонь продолжался весь день 11-го, но с наступлением ночи он прекратился. Турки удалились в свои укрепления, а наши солдаты так устали, и среди них был такой беспорядок, при этом и ночь была необычайно темна, что ничего нельзя было предпринять.

Этот неудачный день окончился очень печально -- был убит генерал-майор Понандопулло, один из достойнейших наших генералов и как бы созданный для того, чтобы до всего уметь дойти самому. Он, вместе с генералами Уваровым и Воейковым, подошел к самому городу, как вдруг в это время пролетевшая пуля сразила его на месте.

Эта самая пуля лишила также армию и генерала Уварова, хотя он и не был задет ею, но испуг его был так велик, что этот человек, всегда отличавшийся храбростью и мужеством в этой кампании, стал поражать всех своей предусмотрительностью и осторожностью к своей особе. Мы похоронили Понандопулло на поле сражения, но на другой день мы должны были уйти с этого места, а турки вырыли снова его труп, отрубили ему голову и отослали ее вместе с вышитым мундиром в Константинополь. [555]

Многих из наших раненых, которых не могли найти и перенести из лесов, постигла та же участь.

На другой день, 12-го огонь в лесах возобновился так же, как и накануне, и продолжался еще целый день. Граф Каменский, в этот жгучий момент, -- совершенно потерял мужество и энергию и не предпринял никакого окончательного решения.

Вечером 12-го, когда огонь прекратился, генерал Левис предложил обеспечить за собой взятую позицию и, несмотря на усталость войск, немедленно выстроить редуты и укрепления на всех более или менее открытых местах, а на следующий день занять возвышенности, если только будет дана помощь свежими войсками. Несмотря на все трудности исполнения его плана, это был единственный исход. Еще оставалось более 25 батальонов, не участвовавших в бою, а потому можно было бы укрепиться и атаковать турецкие позиции, укрепленные ими на опушке леса. Можно было также вытащить артиллерию на руках, выгнав турок из их редутов, и занять их без особенных потерь. Удачный результат такого плана был бы настолько выгоден, что искупил бы все наши потери.

Граф Каменский смотрел на дело иначе; предполагают, что он поступил по совету Фредерици, который предложил ему вернуть войска. Это был роковой совет и не единственный из дурных, которые Фредерици давал графу в течение этой кампании. Но как бы то ни было, гр. Каменский не соглашался на предложение Левиса и приказал войскам отступить ночью. Исполняя это приказание, они должны были оставить многих своих раненых на поле сражения.

На другой день, Каменский со всей своей армией двинулся налево назад и расположил обе свои огромные линии войск на равнине, по Янибазарской дороге. Со времени нашего отступления, турки начали деятельно строить в лесах новые редуты, укреплять все важные пункты и, перерезав дороги, сделали их непроходимыми.

С этого времени и Шумла, и кампания, и война, и мир -- все было потеряно. Окончание так блестяще начатых операций не представляло ничего, кроме целого ряда сплошных ошибок и несчастий. Эти два дня стоили нам 2.000 человек ранеными и убитыми, но навсегда, пропущенный случай был еще более дорогой и непоправимой потерей.

Теперь Каменский потерял всякое уважение армии; трусость и малодушие, постоянно выказываемые им, а также представленное им неясное и неточное донесение о сражении под Шумлой, еще [556] более увеличили недовольство, и к нему стали относиться уже без всякой снисходительности. Ему даже не приписывали части тех военных талантов, которые в нем признавали раньше, и ему не было пощады в сарказмах и шутках, сочиненных на его счет. Это его ужасно озлобляло, и жертвой его гнева пал Раевский. 12-го июня у этого генерала был ужин, за которым, по обыкновению, все подсмеивались немало и над гр. Каменским. На другой день появилась какая-то очень ядовитая песенка, которую гр. Каменский подозревал сочиненной на этом ужине; он отправил Раевского в Яссы начальником резерва, а в армию вызвал Олсуфьева, который, будучи недовольным этим перемещением, подал в отставку и, получив ее, ушел до окончания кампании.

Генерал Раевский хотел объясниться с гр. Каменским и спросить у него о причине такой к нему немилости; граф принял его очень холодно и объявил, что лично он против него ничего не имеет, но что командование резервом в то время, когда все остальные корпуса участвуют в деле, является неприятным постом, и поэтому несправедливо оставлять на этом месте одного и того же генерала и лишать его случая отличиться. Теперь очередь Раевского принять этот резерв. Он упомянул также, что Раевский будет награжден, но этого не случилось.

Князь Трубецкой, несмотря на свое геройское поведение 11-го числа, так же, как и Раевский, испытал на себе немилость графа. Он был принят тоже очень холодно, хотя и нельзя было не оценить, действительно, выдающиеся по своей храбрости заслуги его. Спустя несколько времени, князь Трубецкой оставил армию.

Пострадал также камер-юнкер Блинов, который служил в армии волонтером. Он был человек, как говорят французы, "une espece" (1827. Выражение, которым Император Александр охарактеризовал мне его, когда я ему говорил о нем, в Варшаве, в 1815 г. И что же? Этот "espece" был им же награжден разными милостями и лентой.), которого никоим образом нельзя было терпеть там. Ничтожество, военный, болтун, хвастун, не щадящий никого для красного словечка. Его-то и обвинили в сочинении песни, так шокировавшей гр. Каменского (Эту несчастную песню, наделавшую столько шума, сочинил молодой граф Самойлов; он также был выслан из армии.). Он был отослан графом в Бухарест, и ген. Энгельгард получил приказание наблюдать за ним (Граф Каменский, обладавший правом высылать всех -- должен был первым делом выслать своего брата и князя Долгорукова, так как ни тот, ни другой не составляли славы армии. Когда графу Сергею Каменскому сказали, чтоб он сделал некоторые указания и распоряжения для поддержания в армии брата, он отвечал: "оставим его и посмотрим, сумеют ли эти господа распорядиться так же, как я в Базарджике?" В тот же день он со всей своей свитой попал под целый град снарядов. Одна из гранат упала около кн. Долгорукова, который до того перепугался, что бросился с лошади на землю. Граф Каменский не мог удержаться, чтоб не высказать ему, как смешна подобная слабость. Храбрый князь поднялся с земли и, чтоб оправдаться, начал говорить, что он слышал, что, когда падает бомба, следует сейчас же бросаться на землю. Надо прибавить, что быть замеченным графом Каменским в трусости -- значило -- потерять его расположение.). [557]

Через два или три дня после несчастного дела 11-го и 12-го июня, возобновили переговоры с турками (Эти переговоры продолжались недолго и, когда новые турецкие уполномоченные вышли, граф Каменский сказал мне по секрету, что им удалось достать точное положение нашей армии, но что он никак не может открыть автора такой измены. Я тоже никогда не мог узнать его, но если изменник находился среди свиты графа, ему ничего не стоило исполнить все требования великого визиря. Все бумаги, даже самые секретные, состояние положений и пр. все это валялось на столе и всегда могло быть в руках адъютантов, волонтеров и даже самых последних писарей! Эти последние и могли быть подкуплены греками и валахами, разорявшими главную квартиру под именем депутатства Дивана, агентов и купцов. Все эти люди были всегда очень преданы туркам и на все готовы для них. Гр. Каменский сказал мне также, что турки думали, что мы гораздо сильнее, чем это было на самом деле. Они думали, что против них выставлена вся русская армия, так как у нас было более 120.000 человек, и никогда еще Россия не выставляла столько сил на Дуне. В войну 1769 г. генерал Румянцев не имел и 50.000 человек, а в войну 1788 г. Потемкин не набрал более 6 -- 7 тысяч сражающихся.), вести которые теперь было совсем не время, тем более, что турки совсем переменили тон.

Когда же Каменский был еще перед Силистрией, великий визирь посылал к нему двух своих поверенных, чтобы вести переговоры о мире, но гр. Каменский не мог заключить мира, несмотря на почетные условия, предложенные турками. Если бы можно было их принять, то через это мы избежали бы многих ошибок и больших потерь для России, но гр. Румянцев все еще неотступно держался Дуная, как границы. Этот министр сам себя присуждал вести войну неправильную, неполитичную и разорительную.

Гр. Каменский поступил совершенно не дипломатично, приняв турецких послов в Силистрии очень холодно и сухо; подобное отношение не рекомендуется ни с кем, а тем менее с турками, [558] которые всегда так подозрительны и так ценят, когда к ним относятся хорошо. В Шумле граф стал более вежлив, но турки стали уже не прежние. В общем же, все эти переговоры и 8 или 4 письма, посланные великому визирю, и на которые тот очень долго не давал ответа, как и можно было ожидать -- не привели ни к чему: сначала надо было побить турок, а потом уже вести с ними переговоры.

Через несколько дней после Шумлинского сражения, великий визирь, по совету Браиловского назира, организовал правильные банды из турецких и болгарских жителей, которые, покинув свои деревни, поселились в лесах, где, в совершенно незнакомых нам местах, построили укрепления. Сообщались они между собой посредством тропинок, так же нам неизвестных, как и их убежище. Эти люди, организованные на подобие испанских гварильясов, от которых так сильно пришлось страдать французам, беспокоили нас. Они производили нападения на дорогах целыми шайками, в 20-30 и даже 100 человек; прятались между деревьев, в то время, как один из них влезал на дерево и высматривал, нет ли кого из встречных. Если они замечали войска, идущие в порядке, они не вылезали из засады, но если появлялись отряды, двигавшиеся в беспорядке, или же шли отдельные люди, то они нападали на них и убивали слабых.

В начале их формирования, когда еще не подозревали об их существовании, они уже производили частые нападения, и множество торговцев, прислуги и далее офицеров были убиты, экипажи и обозы разграблялись, а почта захватывалась. Один раз великому визирю была передана вся почта, захваченная на Гирсовской дороге; он вскрыл все денежные пакеты и письма и, оставив деньги у себя, отослал распечатанные и прочтенные письма графу Каменскому, извинясь, что убили почтальона (Великий визирь, отсылая письма графу Каменскому, хотел ответить ему той же любезностью, какую тот оказал ему; и когда, несколько дней назад. наши казаки, остановив гонца, направлявшегося в Константинополь, привели его к графу, то граф прочел все депеши, в которых заключались новости о каймакаме, извещавшем, сколько он может прислать войска, но в то же время объявлявшего, что больше он уже ничем не может помочь.). Этих разбойников никак нельзя было изловить, и они стали настолько смелы и дерзки, что однажды, в то время, как наши вели своих лошадей на водопой, они напали на них и отбили множество лошадей (между прочим всех лошадей артиллерии). Часто [559] отбивали они и повозки обоза, двигавшаяся по дорогам в одиночку. После таких дерзких нападений, решили на каждой станции учредить посты пехоты и казаков. Чтобы перейти из одного лагеря в другой, на расстоянии каких-нибудь трех, четырех верст, генералы со своими адъютантами должны были брать с собой кавалерийский конвой в 100 -- 200 человек; иначе им угрожала опасность нападения от этих разбойников (партизанов), которые, спрятавшись около нашего лагеря, беспрестанно производили стрельбу по русским.

Подполковник Чернов, заведовавший походным магазином армии, предложил вырубить лес на протяжении 50-ти верст вправо и влево от больших дорог, дефиле и в закрытых местах. Граф Каменский одобрил этот проект и приказал исполнить его. Через это удалось хоть несколько обезопасить наши сообщения. Но все-таки мы не могли окончательно избавиться от этих негодяев, и вследствие их ежедневных нападений, в течение всей кампании у нас погибло более 2.000 человек. Один солдат 38 егерского полка, по фамилии Петриков, отличился своим смелым подвигом. Он находился в конвое выздоравливающих, направлявшихся к армии, так как офицер, командовавший этим конвоем, заболел и лежал в повозке, то в самом конвое были большие без порядки. Зная все это, разбойники выследили этот отряд и, напав на него, принялись грабить. Они уничтожили бы его совершенно, если б не Петриков, который, собрав нескольких своих, уже убегавших товарищей, напал на разбойников, обратил в бегство и, таким образом, спас своего офицера, людей и повозки. Государь за это произвел его в офицеры, чего он действительно заслуживал. Конвойный же офицер не понес никакого наказания, хотя и должен был быть разжалован, так как, несмотря на болезнь, обязан был следить за порядком в вверенном ему отряде.

После неудачного дела под Шумлой, ни один из планов гр. Каменского не был ни утвержден, ни исполнен. Он предполагал начать правильную осаду и траншеями подойти к Шумле, но это был совершенно нелепый план, так как, если б даже нам и удалось взять город (что впрочем было бы очень трудно и тянулось бы очень долго), то гарнизон и вооруженные жители, заняв горы и возвышенности, удержали бы эту важную для них позицию и выгнали бы оттуда наши войска, навесным огнем. Затем, они могли собрать в свои укрепления большой запас провианта и получать припасы по лесным тропинкам, только им известным. [560]

Граф Каменский вызвал из Рущука полковника Мишо (который был там совершенно бесполезен, так как генерал Гартинг не допускал его ни до чего) и приказал привезти несколько орудий осадной артиллерии. 26 июня Мишо выстроил редут очень близко от города, но этот редут показался мне совсем не на месте, слишком близко к валам и плохо укрепленным: я сказал об этом Кульневу и добавил, что завтра произойдет дело, а редут не успеют докончить и едва ли удержать его, в чем и не ошибся.

Работа производилась Сибирским гренадерским и 28 егерскими полками, под начальством любимца Государя, генерала Уварова, которого, как говорят, гр. Каменский назначил с той целью, чтобы сгладить дурное впечатление, произведенное на Государя донесением о сражении 11 и 12 июня. Конечно, на самом деле, гр. Каменский может быть и не руководился подобным расчетом, но надо же было поручить что-нибудь Уварову. Счастье не покровительствовало ему. Ночью разразился сильный ливень с грозою, дождь лил как из ведра; работать приходилось в грязи с постоянным опасением быть открытыми. Сверкавшая молния освещала наши работы, и турки открыли по работавшим такой сильный огонь, что заставили их прекратить постройку редута.

28-ой егерский полк остался на месте, несмотря на пушечный и ружейный огонь; Сибирский же полк не выказал такой твердости.

26 июня, на рассвете, турки произвели наступление и завязали довольно жаркое дело; они приложили все свои старания, чтоб снести этот редут, который настолько же был опасен для них, насколько полезен для русских. 28 егерский полк и его храбрый командир -- полковник Корнилов, отличились здесь. Полк потерял много людей, но все-таки не отступил. Полковник Ланский с двумя эскадронами Александрийских гусар блестяще атаковал турок и гнал их до самых валов крепости. Мы потеряли около 400 человек в этом бесполезном деле, продолжавшемся почти целый день. Генерал Ангельм с кавалерией графа Сергея Каменского также принимал в нем участие. Полковники Корнилов и Ланский были произведены за это дело, действительно, но заслугам, в генерал-майоры. Но Уваров совершенно ни за что получил Александровскую звезду с бриллиантами.

Граф, зная из писем каймакама, что турки ожидают помощи и подвоза продуктов из Константинополя и судя по этому слабы и терпят недостаток в продовольствии (что впрочем на самом деле было неверно), хотел отрезать все дороги из Шумлы [561] и непременно окружить город. Это было крупное предприятие; нужно было занять, по крайней мере, 60 верст, так как окружавшие Шумлу горы заставляют сделать огромный обход в сторону Балкан. Страна эта так мало известна, дороги так узки и заросши, что нужно было иметь очень много войск и, по крайней мере, через каждые о верст расположить сильные отряды, чего нельзя было достигнуть с нашими силами; кроме того, можно было рисковать потерять один из этих отрядов, на который турки могли неожиданно обрушиться.

Но граф Каменский, опечаленный и обеспокоенный неудачей под Шумлой, вследствие его ошибки (которая была уже непоправима), с жадностью и часто без размышления хватался за всякую мысль, приходящую ему в голову, или которую ему советовали другие. В действительности же у Шумлы нечего было делать. Турки, усердно работая, укрепили возвышенности так, что нельзя было и думать их атаковать, но было возможно и даже очень выгодно оставить около города достаточно сильный корпус, чтобы противостоят не очень значительному составу войск великого визиря (Я не считаю здесь вооруженных жителей, которые оставляют свои дома, чтоб сделать вылазку во время осады, но никогда не идут дальше этого.), с остальной же частью армии двинуться по Константинопольской дороге, или по Праводинской, где горы значительно ниже, удобнее проходимы -- и занять Балканы. Затем, всю кавалерию и конную артиллерию перебросить на ту сторону Балкан. Гр. Каменский сделал опять большую ошибку, не приняв этого проекта, который я ему предлагал. Успешный результат его, наверное, заставил бы турок, охваченных ужасом, заключить мир. Раз не было удачи в атаке Шумлы открытой силой, надо было пробовать навести страх обходом, заняв переходы через Балканы.

Когда я прибыл в Шумлу, то получил приказание расположиться со своим слабые корпусом, сначала но Силистрийской дороге, около деревни Чеулеме, а затем у Большого Кургана. Генерал Сабанеев был на Разградской дороге: вообще все эти маленькие отряды все время меняли места.

Генерал Левис, 18 июня, был послан к подножью Балкан, в Джумаю -- хорошенький, маленький город, красиво расположенный, находящийся в 35 верстах, от Шумлы, но Тырновской дороге. Ген. Левис занял этот город после сражения, когда все жители бежали в горы и в Османбазар. По составлении графом Каменским неисполнимого плана [562] окружить Шушу, или, по крайней мере, отрезать все пути сообщения ее с Балканами, он приказал Левису занять Ескистамбульскую дорогу, в то время, как ген. Войнов должен двинуться к левому флангу; мне же было велено расположиться в Джумае (Он дал мне полки: Мингрельский, Крымский, 13 егерский пехотные, Смоленский и Петербургский драгунские, 8 орудий конной артиллерии Игнатьева и казаков Иловайского 2-го и Мельникова 5-го.).

Я двинулся туда в ночь на 27 июня, а на утро следующего дня, подходя к Джумае, я увидел в 5-и верстах влево от меня лагерь, который меня ужасно удивил; в этом лагере я нашел расположившийся здесь корпус Левиса. Так как я был в курсе планов гр. Каменского, то я тотчас же сообразил, что ген. Левис не исполнил приказания; страна эта была нам совершенно незнакома, мы не имели никаких карт и даже не могли добыть себе проводников, так как все деревни были пусты. Но я, разобравшись немного в этой местности, сейчас же заметил, что Левис, вероятно, ошибся и взял слишком влево и, вместо Ескистамбульской дороги, попал на Джумайскую, занять которую поручено было мне. Я объяснил эту ошибку, как самому Левису, так и его квартирмейстеру Трегеру, но убедить их мне не удалось. Упрямые, как все немцы, они остались при своем заблуждении, которое имело потом гибельные последствия. Генерал Войнов и гр. Строганов заняли свои места на большой Константинопольской дороге, около Марили, но им никак не удалось установить сообщения с Левисом, находившимся слишком далеко от них. (Он находился около Божира, а должен был быть около Чифлика).

Войнов имел дело с турецкими фуражирами, из которых 200 человек положил на месте, а 100 взял в плен. Такое же счастливое дело имел и генерал Левис, при занятии лагеря.

Я расположился в Джумае, в прелестной долине, но, будучи окружен со всех сторон горами и лесами, а следовательно, и разбойниками, не мог отправлять своих лошадей ни на фуражировку, ни на водопой без конвоя.

Джаур-Гассан посетил меня в Джумае два или три раза и вместе с Емик-Оглы возвратился в Осман-Базар. Через них я узнал, что Мухлат-паша, сын Али, и паша-Янины, собрав значительные силы, подходят к нам, а что с другой стороны Балкан много турецких войск приготовляются идти на помощь в Рущук. Я передал обо всем этом графу Каменскому, который с неудовольствием отвечал мне, что всему миру известно, [563] что у турок нет войск, которыми они могли бы располагать, и что Мухтар останется в Албании; однако через неделю тот уже прибыл. Я также передал гр. Каменскому очень основательное предположение, что Левис находится не там, где следует. Он согласился со мной, но было уже поздно.

Вскоре он увидел, как по Ескистамбульской дороге двигался караван верблюдов под конвоем войск. Сейчас же приказал Левису идти в Ескистамбул, находящийся в 18 верстах от него. Когда он отправился туда, то уже не застал там ничего. Удобный случай был пропущен.

Тогда граф Каменский, видя, что окружить Шумлу уже не представляется возможным, и почти нет надежды на взятие ее, отдался отчаянию и горю. На помощь ему явился его любимец Фредерици, который дал опять несчастный совет -- оставить Шумлу, двинуться к Рущуку и взять его приступом. Фредерици рисовал графу картину блестящего будущего, которое восстановит славу полководца, и сулил получение Георгия 1-й степени (Кн. Прозоровекий хотел также получить Георгия 1-й степени за Браилов, но ни он, ни гр. Каменский не получили их. Эти призрачные ордена стоили нам: первый -- 6.000 ч., а второй -- 8.000 ч. выбывших из строя.).

Граф послушался этого совета и вызвал меня и Левиса с наших позиций и решил идти на Рущук, вместе с корпусами Кульнева, Эссена и Уварова, оставив своего брата перед Шумлой. Графу Сергею назначили слишком много войск, чтоб наблюдать за этим городом, но в то же время их было слишком мало, чтобы перейти в наступление.

Цециров также был вызван из Козлуджи и получил приказание сжечь и разрушить этот город, а также Базарджик, Янибазар и все окрестные деревни. Это разрушение отзывалось варварством.

Гр. Сергей Каменский получил приказание расположиться совокупно с генералами Войновым, Левисом, Марковым и Долгоруким и занять равнину по Силистрийской дороге.

Ген. Сабанеев назначен в авангард влево от Большого Кургана, в трех верстах впереди гр. Сергея, а я -- в 7 верстах, по Разградской дороге, около деревни Дерикиой.

Сам генерал-аншеф уехал в ночь с 7-го на 8-е июля и, приехав ко мне, приказал, на другой же день, вечером двинуться в Разград. Мне очень хотелось следовать за ним, чтоб под его начальством распоряжаться осадою Рущука (что на [564] самом деле и произошло, но только месяц спустя); но он но захотел этого -- и это был единственный случай, когда он поступил со мной неделикатно. Он оставил меня под начальством своего брата, который прежде находился под моим; я на 6 лет раньше был произведен в генерал-лейтенанты. Он получил повышение за Базарджик, я же за Силистрию ничего не получил. Это была вопиющая несправедливость. Наконец гр. Николай отлично знал, что я не могу уважать военные таланты его брата, но нужно было повиноваться, и я, хотя и покорился, в то же время сознавал, что столько уступок становились уже слабостью и начинали тяготить меня.

Я отправил весь свой обоз в Разград, под прикрытием большой части моего корпуса, так как без конвоя нельзя било решительно ничего посылать.

В моем Дерикиойском лагере осталось: 6 рот Мингрельского полка, 5 рот -- Крымского, 4 эскадрона Стародубских драгун, 4 эскадрона Петербургских, 8 орудий конной артиллерии и 2 полка казаков, в общем 2.800 человек. В Разграде же тогда было только два батальона Брянского полка и полк казаков, под начальством генерал-майора Новака. Его положение нельзя было считать вполне обеспеченным, так как турки могли придти туда из Тырнова и из Белы (где, как было известно, они собираются) и оттеснить Новака из Разграда; кроме того, они могли отрезать нам сообщения с Рущуком и затем тревожить правый фланг графа Сергея. Генерал-аншеф понял все это и поручил мне занять этот важный тракт.

Корпус, которым я командовал тогда, мог быть присоединен к Разградскому отряду, и тогда было бы вполне достаточно войск на этом месте (около 6.500 ч).

Дело под Дерикиой.

Я приготовился выступить 8-го вечером, но утром был атакован в Дерикиое всеми войсками, выступившими из Шумлы и составлявшими корпус в 15.000 человек.

Положение Дерикиоя очень дурно, но лучшей позиции нельзя выбрать по Разградской дороге, а этот пункт было необходимо удержать.

Болгария не похожа на Бессарабию, где все широкие и открытые равнины, и где не надо охранять дорог, так как везде можно пройти войскам, не только в колоннах, но даже и в боевом [565] порядке. В Болгарии дороги представляют дефиле и обыкновенно тянутся между горами, покрытыми лесами и кустарниками.

Я расположился лагерем на небольшой возвышенности, а передо мной расстилалась равнина шириной около версты и две с половиной длины. Перед равниной лежали глубокие овраги, вправо находилась деревня Дерикюй, расположенная в ущелье, у ручья, а еще правее опять горы, покрытые лесом; позади меня лежала деревня Кадыкиой, а около этой деревни стоит мост, через который проходит дорога в Разград, а затем опять овраги, леса, сады, вообще все самое неприятное и неудобное для сражения.

8-го июля. в 5 часов утра, генерал Павел Иловайский прислал мне сказать, что турки приближаются.

Сначала я вообразил, что это фуражиры, которым обыкновенно сопутствовала кавалерия, но когда, в 7 часов, я сам отправился на аванпосты, то увидел, что меня собираются атаковать все бывшие в Шумле войска, числом около 15.000 человек.

Несмотря на большую разницу сил, я не очень беспокоился за исход сражения и даже надеялся, что оно может окончиться очень счастливо.

Гр. Сергей Каменский был в 7-ми верстах от моего левого фланга и имел 20.000 человек; Сабанеев с авангардом был в 4-х верстах от меня. Я должен был ожидать, что он получит приказание отправиться вперед на Шумлу, а что гр. Сергей поддержит его всей своей кавалерией и, таким образом, турки были бы совершенно отрезаны и понесли бы большие потери. Но ничего этого не вышло.

Несмотря на то, что я хорошо знал смелость и таланты гр. Сергея, я все-таки никак не мог ожидать, что он оставить меня, в продолжение 7 часов, сражаться с 3.000 ч. против 15.000 турок, когда в два часа времени он мог мне прислать на помощь 20.000 ч.

Турки выставили против Сабанеева 300 человек, и эти 300 ч. показались графу Сергею, или героям его свиты, посланным на рекогносцировку этого ужасна го неприятеля, целой армией, что и побудило его дать приказание Сабанееву не двигаться. К своему большому сожалению он послушался, за что заслуживает полного упрека. В этом случае он должен быль двинуться на помощь без всякого приказания, тем более, что он знал, что граф Каменский не имел бы возможности заставить его в этом раскаяться. Гр. Сергей, чтобы извинить себя в том, что оставил меня в таком положении, заявить, что я его совсем не просил о помощи, но мне кажется, я и не должен был этого делать, так как огонь был [566] ясно виден и продолжался 7 часов, а граф Сергей все-таки не прервал своей партии в бостон. Если я не был окончательно разбить в этом сражении, то обязан исключительно храбрости войск и генералов, находившихся под моим начальством. Я часто был свидетелем высоких качеств русских, но я никогда не видал их лучше сражающимися, чем этот раз.

Как я узнал впоследствии, все генералы, собравшись у гр. Сергея Каменского, умоляли его двинуться ко мне на помощь; даже Марков, так всегда радующийся поражению товарища и нелюбезный Долгоруков, и те принялись просить графа послать их ко мне: но он все-таки остался непреклонным; у него является необыкновенное героическое хладнокровие, когда сражаются другие, и когда ему при этом не грозит опасность.

Только в пять часов вечера он выслал мне некоторую помощь, но и то вместо того, чтобы отправить войска прямо ко мне, он велел им обойти лагерь и когда, наконец, они подошли, то были уже бесполезны, так как я очень счастливо справился с неприятелем и один.

Доехав до своих аванпостов, я послал приказание немедленно поднять лагерь, чтобы преградить дорогу туркам и быть ближе к Сабанееву. В Дерикиое я оставил генерала Слеттера с шестью ротами 18-го егерского полка для прикрытия моего правого фланга, а остальные свои войска двинул на край этой равнины, чтобы занять высоты, господствующие над оврагом, и которые для нас в этом случае, были хорошим прикрытием. Но прежде чем наши войска подошли туда, турки уже успели занять эти возвышенности; тогда я приказал казакам атаковать их.

Храбрый генерал Павел Иловайский, совместно с достойным и предприимчивым артиллерийским майором Гавеном, имевшим 4 орудия, смело бросились на противника, разбили его и обратили в бегство; много их было побито, другие спаслись в овраге.

Браиловский Назир-Ахмет был во главе нападавших турок и все время держался впереди своих всадников, а иногда настолько приближался к нам, что граф Мантейфель несколько раз указывал мне на него.

Три или четыре раза, турки пробовали перейти овраг, но каждый раз их отражала наша артиллерия; тогда они бросились на мой левый фланг, но граф Мантейфель с Крымским полком, Петербургскими драгунами и 4-мя артиллерийскими орудиями заставил их и отсюда отступить.

После трехчасового сражения, успех которого до сих пор был на нашей стороне, вдруг на моем правом фланге [567] показался большой отряд янычар, которые так быстро обошли деревню Дерикиой, что генерал Слеттер, с 2 орудиями и тремя ротами пехоты, едва успел отступить. Опоздай он немного это сделать, турецкая пехота, числом около 6.000 человек, наверное окружила бы его.

Заметив с высоты, где я находился, такое критическое положение ген. Слеттера, я тотчас же послал приказание ген. Иловайскому отступить к нашему лагерю и, хотя он просил меня остаться еще один час на своем месте, но я ответил: "ни минуты", и был прав, так как настало время собрать все мои разбросанные войска.

Я отправился в Дерикиой, взял 3 остальные роты 14-го егерского полка, под командою майора Горемыкина, построил их в колонну к атаке и двинул их на турок в штыки, чем и выручил Слеттера. Этот храбрый старик, верхом, окруженный своими егерями, составившими вокруг него каре и отстреливавшимися во все стороны, медленно отступал по узкой улице деревни, где янычары уже заняли сады и дома. Если бы не моя атака, то они успели бы отрезать нашим путь отступления. Этот момент был очень критический. Ничто так не опасно, как турки во время своего успеха, они в беспорядке набрасываются на своего противника, но с такой ожесточенностью, с такой быстротой и с такими ужасными криками, что нужно иметь очень много твердости, чтоб не потеряться в подобном деле.

Я считал обе пушки Слеттера потерянными, и первый мой вопрос к нему, когда мы соединились, был о них, но он показал мне обе пушки, которые везли артиллеристы на себе, так как все орудийные лошади были перебиты. Егеря также не уступали своим товарищам артиллеристам в труде, не выходя из фронта и не расстраивая рядов. В этой стычке поддерживался необыкновенно сильный огонь с обеих сторон, и был убит командир Мингрельского полка Леонидов и много егерей.

Чтобы спасти этих храбрых людей, я вышел из деревни и наскоро образовал каре из шести рот, расположив его на холме, возвышающемся над ручьем, и сильным картечным огнем заставил турок удалиться. Турки отошли и уже не рисковали выступать на открытое поле, а ограничились только перестрелкой из-за заборов деревни.

В это время остальные мои части отступали в необыкновенном порядке, но как только Иловайский начал свое движение назад, турецкая конница бросилась на него. Нападение это, длившееся почти час, не имело успеха и не смешало наших войск. [568]

Отступление это произведено было превосходно, только стрелки Мингрельского полка, слишком отважно кинувшиеся вперед, были настигнуты турками и почти все перебиты, а каре этого храброго полка окружено.

Я послал командующему этим полком, полковнику Собиевскому, приказание ускорить отступление, но он мне ответил, что не может этого сделать, в виду большой опасности, и продолжал отступать медленно и спокойно, отстреливаясь по всем направлениям. Этот полк и его командир выказали большую смелость и решительность.

Я несколько раз посылал майора Руммеля (1827 г. Руммель был пруссак, из числа тех достойных патриотов, которые оставили свое отечество, когда оно подпало деспотичному Наполеону. Многие из этих офицеров перешли на русскую службу. Руммель состоял в моем ведении до конца кампании и был мне очень полезен; это хороший и храбрый офицер; теперь он в Пруссии -- генерал-майор. При главной квартире ген. Каменского был еще один пруссак, но фамилии Валентини (он тоже теперь в Пруссии генерал-майор). Валентини написал историю 1810 и 1811 годов; в его труде встречается много ошибок в событиях и, главным образом, в именах, но в общем эта работа хорошо написана и говорит о таланте ее автора.), моего квартирмейстера, для руководства отступлением, и видел, как этот храбрый офицер мчался галопом среди турок. Наконец, я заметил, что янычары, двигавшиеся из деревни Дерикиой, собирались все в большем и большем числе, и что мне осталась только одна минута, чтобы спасти мое каре мингрельцев. Тогда я решил атаковать турок моей кавалерией и приказал генералу Гамперу с двумя эскадронами Смоленских драгун, под командой майора Степанова, произвести атаку с моего правого фланга, а графу Мантейфелю с Петербургским драгунским полком и майором Гавеном с 4-мя пушками броситься с левого фланга.

Произведенной атакой турки были совершенно разбиты, и Мингрельский полк снова занял место среди моих войск, которые я тут же устроил.

Вскоре я снова был атакован со всех сторон, при чем турки выставили шесть 6-ти фунт. пушек, которые и поражали мой фронт. Если б у меня были хоть четыре 12-ти фунт, пушки, я бы их заставил замолчать, но турецкие 6-ти фунт, пушки стреляли почти в три раза дальше, чем наши.

Было два часа; сражение длилось с 7 часов утра, когда, наконец, граф Сергей, проснувшись от своей летаргии, прислал мне 10 эскадронов Ольвиопольского гусарского полка, с генералом [569] Дехтеревым и полковником Козловским, которые прискакали ко мне чуть не в карьер. Я их поставил во вторую линию.

Некоторое время спустя, к моему левому флангу прибыли также генерал Инзов с Киевским и Ярославским полками и генерал Степан Репнинский с Тираспольскими драгунами. В то же время, с другой стороны, подошел Куринский полк. Тогда я приказал произвести общую атаку, но турки не дождались ее и обратились в бегство с такой быстротой, что наши казаки с трудом могли догнать нескольких отставших (Ахмет рассказывал мне потом, что ему ничего не оставалось больше делать, как участвовать в битве для того, чтоб удовлетворить янычар и войска, прибывшие недавно из Анатолии и желавшие помериться силами с нами. Но другие турки, более искренние, говорили, что их намерение было выбить меня из моей позиции, занять ее и укрепиться. Они не могли надеяться осуществить свои намерения, когда в 7 верстах от них находилось 20.000 русских, но, при нерешительности и трусливости графа Сергея, можно было предполагать, что, если бы я отступил, турки утвердились бы там прочно, и тогда их нельзя было бы легко одолеть там.).

Граф Николай Каменский был очень опечален поведением своего брата в этом деле. Он отдал полную справедливость генералам и войскам, бывшим под моим начальством, и роздал нам заслуженные награды.

Я получил Георгиевский крест 3-ей степени, все другие генералы также были награждены; солдатам было роздано 36 Георгиевских крестов. Храбрый Собиевский был произведен в генерал-майоры, так же, как и полковник Крымского полка Баумгартен.

Мои потери были гораздо меньше, чем я мог предполагать. Выбыло из строя до 500 человек, потери же турок были гораздо значительнее, особенно много они потеряли офицеров.

Граф Каменский, опасаясь новой вылазки турок, приказал мне остаться в Дерикиое, отменив передвижение в Разград. Я ему доложил, что у меня только 2.300 ч., а что ночью турки могут собраться в дремучих лесах, находящихся за моим правым флангом, и занять Джумайскую и даже Разградскую дороги, в тылу моего фронта, и сделав на меня на рассвете нападение, конечно лучше соображенное, чем произведенное 8-го июля, заставят меня отступить с моей позиции.

Я просил его дать мне еще хоть два батальона и 6 двенадцати-фунт. пушек, но он не согласился исполнить мою просьбу из-за нежелания менять отданную диспозицию.

Он сформировал из своей армии (как он называл свои [570] 20.000 человек) 5 корпусов под начальством генералов: Маркова, Левиса, Цецирова, князя Долгорукова и Войнова, не считая при этом авангарда Сабанеева. По отношению ко мне, он ограничился только тем, что каждый вечер присылал по 2 или по 3 батальона, которые располагались биваком около лагеря, а на утро уходили (Во время пребывания графа Сергея Каменского перед Шумлой, в одном из фонтанов был найден кусок мыла. Граф поднял большой шум из-за этой находки и публично объявил, что турки отравляют воду. Я взял это мыло и, осмотрев его, увидел, что оно было завернуто в клочок бумаги, исписанной по-русски, и заключил из этого, что оно попросту принадлежало одному из наших солдат, который, стирая свое белье, уронил его в фонтан. Вся армия много смеялась над графом Сергеем и его куском мыла.).

Наконец, 21-го июля, я получил приказание от графа Николая немедленно выступить в Разград. Если бы я получил это приказание двумя днями позже, то имел бы случай вновь отличиться, но этим случаем воспользовался князь Долгорукий, прибывший со своим корпусом заменить меня.

22-го июля я расположился по Разградской дороге, а генерала Иловайского выдвинул в авангард, в д. Араткино, в 5 верстах от меня. В продолжение 12-ти дней я был совершенно спокоен. Мы разместились в прекрасных и удобных домах; мои солдаты получали хорошее продовольствие и ничего не делали, что было очень приятно после двухмесячного пребывания в палатках, во время ужасной жары.

26-го июля, получив донесение, что турки собираются в Джумае и заготовляют там запасы, я послал графа Мантейфеля, генерала Слеттера и полковника Собиевского под начальством генерала Иловайского, чтобы рассеять их сборища и овладеть их запасами.

Иловайский прибыл в Джумаю 27-го, на рассвете, никем не замеченный, и каково было мое удивление, когда я узнал, что мой друг Емик-Оглы, о присутствии которого там я и не подозревал, так был озадачен нашим появлением, что совершенно потерял голову и, бросив все свое имущество, с трудом спасся в одной рубашке (Среди пленников находился один турок, по имени Осман: ему было всего 14 лет, он был очень красив и служил секретарем у Емик-Оглы. Ко мне его привели раненым и раздетым; я велел одеть его и оставил у себя до конца войны. В 1811 г. я взял его с собой в Петербург, где он прекрасно был принят везде. В Гатчине к нему очень ласково отнеслись Императрица, великие князья и великие княгини. Этот молодой человек, обладая многими достоинствами, привязался ко мне из благодарности и внушил к себе такое доверие, что я уже не расставался с ним во всю кампанию 1811 года. Он всегда был верхом подле меня, готовый защищать меня в случае необходимости, даже от своих соотечественников. Я сделал все, что мог, чтобы склонить его принять христианство и остаться в России, но он ни за что не хотел согласиться и, как только был заключен мир, он в тот же день пришел ко мне я, став на колени, со слезами благодарил меня за мое доброе отношение к нему, а затем уехал к себе на родину.

1827 г. Впоследствии он сделался атташе при Рейс-Эффенди-Гамиде, а когда последний сделался великим визирем, он назначил Османа в Малую Азию). [571]

Сражение под Шумлой 23 июля.

По занятии нами Джумаи, город был разграблен и сожжен; добыча получилась огромная, солдаты наши сильно обогатились на счет неприятеля, да и начальники их также не позабыли себя.

Но я был обманут, в Джумае не было ни сбора войск, ни магазинов. Это был единственный эпизод во время пребывания моего в Разграде, тогда как в Шумле четыре дня назад произошло более важное событие. Турки, получив новые подкрепления из Константинополя и из Азии, снова вышли из Шумлы и расположились лагерем на четырех небольших укрепленных возвышенностях, находящихся перед деревней Страдоса по Силистрийской дороге.

23-го июля, они атаковали графа Сергея, который, после отъезда главнокомандующего, занял прекрасный лагерь, также по Силистрийской дороге, в 8-и верстах от Шумлы, на большой равнине, окруженной лесами. Позади него расположена была деревня Сермус, а впереди простиралось совершенно ровное поле, заканчивающееся глубоким оврагом. Перед этим оврагом, вправо от Большого Кургана, о котором я уже говорил, был расположен авангард Сабанеева, в составе: его 7-го егерского полка, 6-го егерского, под начальством графа Сен-При, 8-х полков казаков и 12 донских пушек. Кроме того, в распоряжении графа Сергея находилось 55 эскадронов, 36 двенадцатифунтовых конно-артиллерийских орудий и 9 полков казаков, всего до 2.000 ч., которых было вполне достаточно, чтобы побить 100.000 турок в открытом поле. Марков был на правом фланге, Левис на левом, Войнов в 5-ти верстах от левого, а князь Долгоруков в Дерикиое, на той позиции, которую занимал я. [572]

С рассветом турки двинулись на Сабанеева, который немедленно донес об этом движении, графу Сергею, а этот последний, хотя и прибыл вскоре к нему, но ограничился лишь общим обзором, а затем уехал и больше уже не возвращался.

Около 7 часов Сабанеев сам двинулся на турок, которые, имея во главе все того же Браиловского Ахмета, произвели очень удачную атаку, заняли Большой Курган и окружили каре егерей, защищавшихся с большой храбростью.

В это время к Сабанееву прибыли на помощь от графа Сергея: князь Хованский со своим Днепровским полком; от Маркова сначала прибыл Ливонский драгунский полк (остальные кавалерийские полки, отправив очень далеко большую часть своих лошадей на фуражировку, могли собраться только через два или три часа, после начала сражения), а затем и сам Марков, со всей своей пехотой и артиллерией, расположившись немного позади авангарда.

Генерал Инзов, командовавший левым корпусом, вместо заболевшего Левиса, выдвинул вперед два батальона Фанагорийского полка, один -- Нарвского и два эскадрона Северского, остальные войска, корпуса построились перед лагерем. Янычары заняли леса и кустарники, находящиеся впереди и вправо нашего фронта; конница их несколько раз бросалась в атаку на наш авангард, но отбиваемая огнем пехоты, в свою очередь, была атакована Ливонским и Ольвиопольским полками и казаками -- Платова 5-го, Сулимова 9-го, Мельникова 5-го и Иловайского 5-го, 10-го и 11-го. В этом деле все эти полки покрыли себя славою, а Ливонские драгуны ходили в атаку 5 раз; во время же преследования, когда огонь янычар стал слишком губительным для них, полковник Рыков спешил один эскадрон, который штыками прогнал неприятеля...

Иловайский 5-ый, страдавший ревматизмом и через это не успевший одеться, атаковал в одной рубашке, во главе своих казаков. Он, генерал Дехтерев (раненый в плечо выстрелом из пистолета), полковники: Хитров, Хомаров и генералы СенПри и Сабанеев -- выиграли это сражение, в котором гр. Сергей не принимал никакого участия (оставаясь в 5 верстах позади). Все распоряжения были составлены Марковым, который фактически и командовал всем, но участвовали в сражении только те лица, которые мною выше поименованы. Действия их были так энергичны и разумны, что после 5-ти часового ожесточенного боя, турки были совершенно разбиты и обращены в бегство, несмотря на сильный огонь их девятнадцати орудий, которые, впрочем, наша артиллерия заставила замолчать. [573]

Я ужасно сожалел, что не был в Дерикиое в то время когда представлялся прекрасный случай так ясно и легко воспользоваться наличными обстоятельствами; исполнение долга своего я. даже не считал бы большой заслугой. Дерикиойский отряд должен был быстро направиться вперед, на левый фланг турок и, если б они решились атаковать, то отрезать их от их лагеря и занять его; тогда вся турецкая конница принуждена была бы ускакать на свой правый фланг, где она встретила бы спешно двигавшегося генерала Войнова. Вся пехота была бы разбита, а пушки взяты.

Но Долгоруков не мог исполнить подобного маневра, на который его также никак не могли склонить ни генерал Ансельм, ни полковник Ловконкин.

Он двинулся к левому флангу, расположился за корпусом Маркова, но не принял решительно никакого участия в сражении. Конечно, он это делал не по неведению, потому что многие давали ему этот совет, да и движение уже было ясно обозначено, как я сказал раньше, а просто не хотел идти в бой, опасаясь последствий. В конце концов, из желания оправдать себя, согласился, что его поступок был предательским, так как он не хотел трудиться ради славы Маркова.

Между тем, турки, в большом беспорядке, перешли ручей, у которого был расположен их лагерь, а Марков и Сабанеев преследовали их до подножья гор.

Затем, большая часть турок бросилась бежать в город, и представился отличный момент -- на их плечах ворваться в Шумлу, но граф Сергей отдал приказание отступать. Турки в своем донесении, напечатанном во французских газетах, хвастались будто бы одержанной победой, по-видимому, основанной на том, что гр. Сергей отступил на Силистрию; но это было сделано только в виду намерения турок произвести новое нападение, о котором знал гр. Сергей. На самом же деле турки были разбиты и в этом бесцельном сражении они потеряли около 2.000 человек и 40 знамен.

Без сомнения Назир не мог хвастаться, что он с 2.000 турок побил такое же число русских; у него было всего 18 пушек, а у русских 100 -- это сражение было одним хвастовством с его стороны. Результаты сражения были бы еще губительнее для турок, если б Долгоруков действовал правильно.

Генерал Войнов, истинно боевой генерал, прибыл со своей кавалерией под начальством графа Строганова, совершенно вовремя, чтобы принять участие в деле; пехота же его, под [574] командой Палицына, всегда стремившегося избегать сражения, осталась позади. Переход через ручей задержал этого важного генерала, который, в 5-ти верстах от неприятеля, построил каре, и в таком боевом строе мог двигаться только очень медленно.

Всего русские потеряли 700 человек убитых и раненых.

Граф Сергей получил Александровскую ленту за это дело, при котором даже не присутствовал. Марков же, главный руководитель сражения, не получил ничего. Все командиры полков, как участвовавшие в бою, так и не бывшие в огне, получили награды, как и все адъютанты и состоявшие в свите корпуса графа Сергея, находившиеся в 5-ти верстах от места сражения.

Марков, имевший право быть недовольным и не скрывавший никогда своих мыслей, не пожалел графа Сергея, для которого, впрочем, все подобные нападки решительно были безразличны.

Получив сведения, что турки собираются в Беле, расположенной в 40 верстах от моего правого фланга, и укрепляют ее, я приказал рекогносцировать все дороги и хотел произвести нападение, но, получив приказание от графа Николая, отменил свои распоряжения.

Приступ к Рущуку 26-го июля

Главнокомандующий прибыл в Рущук 9-го июля и тут же, в поле, изменил диспозицию по осадным войскам, которых оказалось более 10.000 человек.

Бывший главным начальником осады, генерал Засс, стал тогда четвертым по старшинству. Уваров был назначен начальником левого фланга, Эссен центра, а Засс правого фланга. Свою главную квартиру граф Каменский расположил на холме, возвышающемся над морской равниной. Генерал Олсуфьев, прибывший к этому времени из Ясс, также получил командование, а генерал Ермолов остался перед Журжевом.

12-го июля граф Каменский приказал выстроить батареи в голове сапы, в 60 футов от вала, и начать бомбардировать город со всех сторон.

В тот же день генерал-майор Бахметьев с полками: Сибирским и 29-м егерским, с 4-мя эскадронами Александрийских гусар и одним полком казаков, выступивший накануне против турок, двигавшихся из Систова на подкрепление Рущука, в числе до 3.000 чел., перешел реку Янтру, у деревни Чеускиой и, на равнине, по ту сторону ручья, атаковал и разбил их.

В этом деле князь Мадатов с одним эскадроном [575] Александрийских гусар взял одну пушку. Бахметьев потерял около 50-и человек, а турки более 300-т.

22-го июля граф Каменский приказал генералу Кульневу атаковать город Белу, назначив ему его гусарский полк, артиллерию и четыре батальона пехоты.

Этот любимец графа не имел того успеха в Беле, как Сабанеев в Разграде.

Бела лежит на левом берегу Янтры и сама по себе не была укреплена, но ее окружали несколько редутов.

Кульнев, не произведя никакой рекогносцировки, углубился в леса, находящиеся на правом берегу этой речки, где произошла довольно живая перестрелка, в которой 14-ый егерский полк, прибывший из Разграда, потерял довольно много людей.

Затем, Кульнев решил атаковать город с фронта, перейдя реку в брод, но при этом Шлиссельбургский полк потерял 70 человек и атака не удалась.

Если бы Кульнев перешел реку (легко переходимую во многих местах) ниже или выше Бельт, и если б он обошел город, он бы его легко мог занять, но он избрал неверное направление для атаки, понес значительные потери и отступил на Красный.

Все эти экспедиции вызывались самыми ничтожными причинами, но они были очень удобны для раздачи наград офицерам, что именно и было желательно.

В тот же день, 22-го июля, генерал Уваров занял остров на Дунае немного выше Слободзеи (Тот самый, через который турки совершили переход, оказавшийся для них таким гибельным.).

Между тем граф Каменский, проникнувшись убеждением в трудности взятия такого города, как Рущука, медленной осадой, и вместо того, чтобы избрать пункт атаки и заставить город сдаться в 15 -- 20 дней, решил назначить приступ, который для нас мог быть очень гибельным, если он не удается, и очень дорого стоящим, если б даже и удался.

Его нетерпение, обычная торопливость, желание окончить эту бесконечную осаду, а также и в один момент восстановить свою, уже поколебленную при Шумле репутацию, стремление возвыситься в общественном мнении и мнении Государя, а также, может быть, и желание получить орден св. Георгия 1-ой степени, необдуманные советы Фредерици и не совсем бескорыстные Гартинга, который видел, что ему не выйти из этого лабиринта, куда завело его упрямство и слабые сведения, надежда, что если даже приступ не будет [576] иметь полного успеха, то по крайней мере, можно будет занять валы и, таким образом, добиться сдачи города. Все эти соображения, все эти желания и все эти мелкие интересы стоили нам жизни 8.000 человек.

Уже решенный приступ все-таки запоздал на несколько дней, а так как у графа Каменского ничего не было тайной и все его распоряжения были известны всему лагерю, где постоянно торчали греки, армяне и валахи -- люди очень подозрительные и скорее преданные туркам и Бухаресту, чем нам, то нет никакого сомнения, что Босняк уже заранее был уведомлен не только о состоявшемся плане приступа, но и о способе его исполнения. Одна из ошибок со стороны наших была в том, что они не разузнали о глубине рва крепостных верков; вещь невозможная!

Генерал Гартинг предполагал, что ров был очень неглубок, но на самом деле он имел в некоторых местах 4 саж. глубины, а в остальных не менее трех; при этом, стены его были совершенно отвесны, и потому не было никакой возможности забраться на валы без лестниц. Необходимо было, чтоб лестницы имели 7 сажен вышины, но тогда каким образом их перенести и установить?

Из всех военных операций вообще, а с турками в особенности -- приступ -- это самое рискованное предприятие. Приступ опасен туркам еще и потому, что турки умеют защищать свои укрепления лучше, чем всякая другая нация, и прекрасно владеют холодным оружием.

Затем, обращает на себя внимание -- это неправильное соотношение численности войск.

В то время, как у графа Каменского было только 17.000 штыков, у турок было но крайней мере 15.000 человек. Нам нельзя было атаковать неприятельскую армию со стороны Дуная, как мы это сделали под Измаилом в 1790 году, хотя вход в эту реку и был открыт для нас, но тут стояло несколько хорошо вооруженных судов, в числе которых находились 5 баркасов, взятых у нас. Вообще, взятие крепости приступом представлялось не только сомнительным, но и бесполезным.

Никогда не нужно на войне начинать неуверенные предприятия, когда можно обойтись без них и когда они не становятся необходимыми вследствие обстоятельств (Суворов, известный на войне, как гениальный человек, а главное -- прекрасно знающий дух солдат, накануне штурма Измаила, велел сделать соломенные манекены, одеть их в турецкое платье и, дав им в руки сабли, расставил их на искусственном валу, за рвом, в самые угрожающие позы. Он приказал несколько раз штурмовать этот вал, чтобы приучить войска уметь владеть лестницами, спускаться по ним в ров и взбираться на верх. Над этой выдумкой смеялись, но Суворов знал лучше, в чем дело, нежели те, которые над ним подсмеивались. Нужно непременно сначала выучить солдат тому, что от них потребуется. В 1811 году у меня под командой находился Белостокский полк; прекрасный полк, но никогда не участвовавший в войнах с турками. Накануне Рущукского сражения, я приказал 2 кавалерийским и одному казачьему полкам окружить его и атаковать врассыпную, по манере турок, с криками и выстрелами из пистолетов. Я доказал моим солдатам, что ничего нет безопаснее, как подобная конная атака, когда только ее не боятся. Эта комедия их очень забавила, и на другой день Белостокский полк, окруженный атаковавшими его турками, выказал большую твердость). Этот приступ был большойошибкой и неосторожностью; а потому и имел очень печальные результаты. Это был, как второй том Браиловского приступа!). [577]

Для штурма Рущука войска были распределены следующим образом:

Правый фланг:

Генерал-лейтенант Засс.

1-ая колонна -- генер.-майор Сандерс.

2 батальона 27-го егерского полка.

2 батальона 29-го полка.

2-ая колонна -- генерал-майор Ушаков.

2 батальона Украинского полка.

2 батальона Колыванского полка.

2 батальона Одесского полка.

Резерв -- генерал-майор Гартинг.

2 батальона Малороссийского полка.

2 батальона Якутского полка.

2 батальона Воронежского полка.

С флотилией -- один батальон Алексопольского полка.

Кавалерия -- 5 эскадронов Переяславского полка.

300 казаков Мелентьева.

В центре -- 1-ый отряд -- генер.-лейтенант Олсуфьев.

1-ая колонна -- ген.-майор Хитрово.

2 батальона Нижегородского полка.

2 батальона Выборгского полка.

Резерв -- ген.-майор князь Михаил Вяземский.

2 батальона Архангелогородского полка.

2 батальона Камчатского полка. [578]

Кавалерия -- полк казаков Астахова.

2-ой отряд -- генер.-майор Эссен 1-й.

1-ая колонна генер.-майор князь Василий Вяземский.

2 батальона Апшеронского полка.

2 батальона Охотского полка.

2 батальона 15-го егерского полка.

Резерв -- генер.-майор Спядин.

2 батальона Шлиссельбургского полка.

2 батальона Старо-Ингерманландского полка.

Кавалерия -- 5 эскадронов Кинбургских драгун.

Левый фланг -- генер.-майор Уваров.

1-ая колонна -- генер.-майор Бахметьев.

2 батальона Сибирского полка.

2 батальона 25-го егерского полка.

1 батальона Вятского полка.

Резерв -- генер.-майор князь Щербатов.

2 батальона Костромского полка.

1 батальона Вятского полка.

Кавалерия -- 5 эскадронов Тверских драгун.

200 казаков Мельникова.

В ночь с 25-го на 26-ое июля, войска собрались перед лагерями и до рассвета выступили вперед. Все колонны прибыли ко рву почти в одно время, и раньше, чем турки успели заметить какие-либо наши приготовления, войска успели расставить лестницы.

Несомненно, что турки знали о готовившемся штурме, но им было приказано показаться только по данному сигналу. Русские офицеры, из которых погибло по крайней мере две трети, выказали в этом случае много геройства, достойного более счастливой судьбы; они первыми взобрались на валы, следуя один за другим, так как лестницы оказались слишком короткими, но к сожалению за ними не последовали солдаты. Нужно признаться, что в этом приступе, так же как и в Браиловском, солдаты 1809 и 1810 гг. не выказали себя такими горячими, как солдаты 1788 и 1790 годов при Очакове и Измаиле. Только несколько, и то в очень небольшом числе, последовали за своими офицерами на валы.

Майор Чекмарев, Сибирского полка, вошел в город с 50 солдатами, но, никем не поддержанный, был ранен и взят в плен вместе со всеми своими гренадерами. В остальных колоннах солдаты кинулись в ров и остались там, как примерзшие к лестницам, ни подымаясь, ни спускаясь на них.

Рущукский вал, как валы всех турецких крепостей, очень [579] широкий и обставлен по сторонам небольшими турами, между которыми засевшие турки открыли убийственный огонь.

Все были на своих постах, но если бы наши солдаты взобрались на вершину бруствера, они тотчас же могли спрыгнуть на барбеты, где турки не могли бы продержаться ни одной минуты, как это, например, случилось при штурме Измаила. Но они не исполнили этого и тем подвергли своих офицеров погибели.

Если приступ не удается в первую четверть часа атаки, его уже можно считать пропавшим. Граф Каменский должен был это знать, но он вместо того, чтобы возвратить войска назад раньше, чем было потеряно так много людей, велел двинуть все резервы, и тогда наши потери стали огромны. Мало по жалу лестницы ломались, их откидывали, и солдаты падали в ров, откуда им нелегко было вылезть, вследствие большой глубины рва.

Турки воспользовались несчастным положением наших, открыли в них с высоты валов убийственный огонь, и вскоре весь ров был наполнен трупами несчастных солдат и офицеров. Почти все начальники колонн и командиры полков были убиты или ранены. Граф Сиверс (Граф Сиверс, уже раненый и имея 5 или 6 пуль в своей одежде, явился к графу Каменскому, находившемуся в траншеях, сказать, что приступ не удался и что надо отступать. Его словам можно было поверить, потому что во всей армии не было более храброго и смелого человека, но граф Каменский, ко всем своим несправедливостям к этому офицеру, прибавил еще новую, приняв его крайне сухо и отослав его обратно на приступ, где тот и погиб.), Украинского полка подполковник Харитонов, Вятского полка князь Мещерский, Одесского -- Диретов, Набоков, Старо-Ингерманландского -- Марков и еще множество других погибло в этом месте. Между ними также было два волонтера: камергеры Пашков и Смирнов. Генералы -- Бахметьев, князь Щербатов, Корнилов, Кукурин, полковники: Владек, Чебышев, Скаявский, подполковник -- Ахт и 40 других офицеров выбыли из строя в этом несчастном сражении.

Только около полудня, наконец, прекратился огонь и можно было сказать, что сражение прекратилось вследствие недостатка сражающихся. 6.000 человек лежали во рву, а 2.000 опасно раненых были перенесены в лагерь, где все были ужасно подавлены и полны отчаяния.

Если бы Босняк сумел воспользоваться этим моментом и, обладая большей храбростью и умом, решился бы на общую вылазку, то не было бы никакого сомнения, что она удалась бы. Он мог бы очень легко овладеть нашей артиллерией, находившейся в [580] траншеях и лишенной защиты вследствие массы раненых; очень возможно, что ему удалось бы захватить и главную квартиру, тем более что турки не потеряли и 100 человек. Он мог свободно вывести из крепости 10.000 чел. Наши не раненые солдаты, число которых не превосходило 5.000 человек, были заняты уборкою искалеченных товарищей и они были безоружны, а наша кавалерия не могла действовать среди садов и виноградников. Все аванпосты были сняты, батареи пусты, и никого нельзя было собрать для расстановки сторожевых постов, так как ни в Вятском, ни в Костромском, ни в Сибирском, ни в Малороссийском, ни в Нижегородском, ни в Украинском, ни в Колыванском, ни в Одесском, ни в Выборгском, ни в Ново-Ингерманландском, ни в Апшеронском, ни в 13-м, 27-м, 28-м, 29-м и 32-м егерских полках -- не было больше офицеров, а во многих других полках можно было собрать только по 80 человек солдат,

Босняк оказался недостойным той репутации храбреца, которую он приобрел, тогда как граф Каменский выказал много твердости, несмотря на полную неудачу, отчаяние и опасности. Он все-таки не отступил ночью, как сделали бы, может быть, на его месте многие из генералов, Он приказал вывести войска из траншей и укреплений, отвел их назад и, оцепив кавалерией, спешно стал собирать отряды со всех сторон.

Таким образом, Босняк пропустил момент и теперь уже не смел ничего предпринимать,

Во всех этих несчастных обстоятельствах, генералы действовали с большим мужеством, Засс, Эссен, Олсуфьев (Утром он получил известие о своей отставке, но это не повлияло на его действия, и он, будучи прекрасным человеком и честным солдатом, продолжал все также хорошо вести дело.) сделали решительно все, что от них зависело. Уваров отличился меньше других и уверял, что он сильно контужен, хотя пуля ударила только в дерево, о которое он оперся. Через год он все еще жаловался на эту контузию, которая не сделала никакого эффекта в армии. С этих пор, когда какой-нибудь офицер говорил, что он контужен, его всегда спрашивали -- не по-Уваровски ли?

Во время приступа, среди войск, очутился один армянский монах, по имени Григорий, большой друг Манук-Бея и, в то же время, очень дурной человек, который так же, как и Уваров, был контужен. Офицеры, считавшие его за шпиона, хотели было попробовать на нем свои сабли, но подозрение их оказалось [581] ложным. Тем не менее, в войне с турками надо ограждать свои войска от вторжения армян, греков и валахов, как весьма неблагонадежного элемента.

Надежда на удачу задуманного приступа была полным абсурдом. Хотя русские солдаты, правда, часто делали невозможное (В Измаиле 16.000 осаждающих завладели городом, имея против себя только 3.000 защитников. (См. журнал кампании 1790 года).), но в этот несчастный день они не оправдали возложенных на них ожиданий. Я думаю, что если б нашим начальником еще оставался кн. Багратион, то солдаты, быть может, проявили больше выдержки и энергии. Багратион был очень любим своими подчиненными; он больше разделял с ними опасности, чем граф Каменский; он был более популярен, и к нему имели более доверия.

Собранные в одну колонну войска, быть может, легче ворвались бы в город, но граф Каменский не имел тех качеств, которые заставляют солдат любить своего начальника (В начале этой кампании, государь дал приказ расстреливать всех дезертиров. Это было вполне справедливо, но до сих пор еще не практикуемо в России. Солдаты были очень недовольны таким строгим распоряжением и приписали его графу Каменскому.).

Против рискованного плана, задуманного графом Каменским -- о приступе Рущука, можно прибавить, что если бы даже план и удался и все турки, конечно, были бы выбиты из Рущука, то и тогда мы бы потеряли не меньше народу, чем погибло во рвах крепости. Все турецкие дома окружены высокими стенами и садами, представляя настоящие крепости, где можно защищаться до последней возможности, и турки, зная, что они уже не получат своих жилищ обратно, так как в подобных случаях так же действуют со своими врагами, никогда не сдаются. Примеры: Очаков и Измаил были уже им известны, когда их жены и дети, запертые вместе с ними, сражались, не отставая от своих мужей и отцов, так что резня была ужасная.

Для донесения об этом роковом известии в Петербург, граф Каменский отправил одного дипломата из своей свиты, по фамилии Блудова, человека умного и достойного. Но несмотря на все тонкости Блудова и старания его, по просьбе графа Каменского, сгладить все подробности, истина все-таки была открыта. Государь был очень недоволен главнокомандующим, а публика, как в столице, так и в армии, была страшно возмущена его распоряжениями. Еще сильнее возмущение было против генерала Гартинга и, конечно, не без основания. [582]

Государь хотел наказать полки, оказавшиеся самыми слабыми, и это наказание было бы вполне справедливо, но граф Каменский упросил его не употреблять таких строгих мер, которые должны были распространиться на слишком большое число лиц (Из всех участников пострадали только трое: генерал Ушаков, полковник Брюмер и подполковник Кутузов, Одесского, Малороссийского и Камчатского полков; все трое получили отставку.).

Раненые (из которых много умерло в дороге, вследствие жары и недостатка ухода) были перевезены в Бухарест. Доктора три дня и три ночи делали операции и перевязки и так утомились, что многие из них сами заболели.

Когда граф Сергей узнал печальную весть о приступе, он позволил себе высказать один намек, который не делает ему чести. Он громогласно сказал: "Господи, ведь это совсем иначе, чем с нашим Базарджиком!"

Печальные известия о приступе дошли до меня в Разграде на другой день, 27-го июля. Граф Каменский, отнявший уже у меня, мало-помалу, значительную часть моих войск, потребовал у меня высылки еще войск, так что я остался с очень малым числом людей и на такой дурной позиции, что рисковал быть совершенно уничтоженным, если б Мухтар-Паига, прибывший из Тырнова со своими албанцами, задумал бы на меня напасть. Разград окружен лесами, вся местность перерезана оврагами, ручейками и поэтому как наступления, так и отступления являются здесь весьма затруднительными.

Между тем, в виду совершившихся событий, я выработал и послал графу Каменскому прилагаемый здесь план, который, хотя он и утвердил, но исполнил совершенно иначе, чем я предлагал.

План военных действий после неудачного приступа Рущука

Турецкая армия, расположенная около Рущука, состоит из 25.000 человек, из которых можно располагать только 15.000, но они ожидают подкреплений, которые и прибывают каждый день.

Они ожидают Мухтар-Пашу с четырьмя или пятью тысячами албанцев, находящихся теперь в Тырнове и очень скоро могущих прибыть в Шумлу, но тем не менее предполагают, что он направится к Рущуку, как только с ним соединятся войска, собравшиеся в этой части Болгарии.

Корпуса графа Каменского не только достаточно, чтобы [583] остановить, но даже чтобы и разбить всю турецкую армию в открытом поле, но он не мог не только взять Шумлы, но даже отрезать дороги на Софию, Адрианополь и на Тырново.

Осада Рущука, хотя и уменьшила численность нашей пехоты, но не на столько, чтоб она не могла блокировать крепости, да и блокада эта может продолжаться очень долго. Необходимо только непременно занять Рущук и Журжево, чтобы охранять берега Дуная и Валахию, а затем иметь возможность двинуться вперед или, без риска опасности, утвердиться на левом берегу Дуная, если того потребовали бы политические соображения. Через нисколько дней несобранная жатва уже не будет помощью для турок. и весьма возможно, что они, вследствие недостатка в продовольствии, уже не будут в состоянии с теми силами, которыми они располагают в Шумле, предпринять что-либо серьезное, но они могут. оставив в Шумле 10.000 человек, с остальными войсками двинутые через Джумаю, по Тырновской дороге к Рущуку, чтобы спасти этот город и атаковать осадную армию, теперь ослабленную пехотой и могущую также подвергаться нападению -- со стороны Никополя.

Я думаю, что большая часть наших сил должна быть сосредоточена около Рущука.

Корпус в 12 батальонов, 15 эскадронов и в 3 полка казаков будет беспокоить правый фланг неприятеля, а в случае необходимости может всегда отступить к Гирсову.

Корпус из 8-и батальонов и одного казачьего полка должен расположиться перед Силистрией и, в случае наступления из Шумлы всей турецкой армии, войти в город. Но едва ли возможно предположить, что турки в такой опустошенной стране предпримут наступление, вследствие вышесказанных причин. Находящийся около Силистрии мост должен быть перенесен к середине города, а свободные два отряда должны присоединиться к корпусу графа Каменского.

Во всяком случае, Разград для нас важнейший пункт до тех пор, пока Рущукская армия не подкреплена.

Оставленный там корпус должен быть очень силен, так как ему неоткуда ждать помощи. Если же его не возможно будет усилить до 10.000 человек, то нужно, несмотря на его важность, оставить этот город, после прохода через него всех войск корпуса графа Сергея Каменского в Рущук, Мне кажется необходимым, чтобы он прошел, как можно скорей. Он может из Шумлы, через Разград, прибыть в Рущук в 3 перехода.

Армия, собранная около Рущука и усиленная на 28 батальонов, [584] 42 эскадрона и 7 казачьих полков, может быть тогда разделена на два корпуса: один для осады, а другой -- для наблюдений; этот последний корпус может быть расположен не вдалеке от города, на открытой местности, откуда можно наблюдать за происходящим на Разградской, Тырновской и Никопольской дорогах, выдвинув отдельные наблюдательные отряды.

Мне кажется еще, что по прибытии ожидаемого продовольствия, можно было (если только не было надежды заставить Рущук вскоре сдаться, вследствие недостатка съестных припасов), снова возобновить осаду, продолжать движение сапами, устроить переход через сухой ров и минировать один или два бастиона. Если только удастся их разрушить, город непременно должен сдаться.

Журжево также должно покориться своей судьбе, и тогда все укрепленные пункты по течению Дуная будут заняты и обеспечены за нами. Но если все русские войска останутся еще некоторое время на тех же местах, на которых они находятся теперь, я думаю, что Рущукский корпус будет тогда слишком слаб против такого неприятеля.

2-го августа граф Сергей получил приказание оставить окрестности Шумлы и двинуться на Силистрию со всем своим корпусом, исключая Московского и Киевского полков, которые прибыли ко мне в Разград и двинулись со мной на Рущук.

По приказанию, полученному от главнокомандующего, я выступил из Разграда 4-го августа. Весь корпус графа Сергея, исключая того, что необходимо было оставить для охраны Силистрии, должен был, как я предлагал, двинуться по Разградской дороге, тогда он сделал бы только 117 верст, теперь же ему пришлось пройти 180 верст. Это движение, произведенное по приказанию генерал-аншефа, было очень дурно рассчитано, но тем не менее, граф так сильно держался своей идеи, что когда я, увидя его в Рущуке, посоветовал ему вызвать некоторые войска из Силистрии, он мрачно ответил мне, что не вызовет ни одного человека.

Но два дня спустя, увидев но собиравшимся на Янтре туркам, что я прав, послал приказание своему брату, форсированным маршем идти по отвратительной Туртукайской дороге. Этот переход (который так легко можно было бы избежать) был очень труден. Множество больных было отправлено в госпитали, а лошади артиллерии и кавалерии настолько изнурились непосильным трудом, что падали по дорогам.

Граф Сергей настолько мало сведущ в военном деле, что все его суждения вместе с упрямством обыкновенно вели к вредным последствиям. Видя повсюду турок, он заставлял свои [585] войска в походе двигаться боевым порядком, хотя бы они находились в 100 верстах от неприятеля. Его кавалерия, как в мою, занимала место в колоннах, между пехотой, что конечно вело к расстройству ее конского состава. Чтобы сделать 20 верст, он шел 15 часов в удушающую жару, не допуская остановок в дороге для привалов. Генерал Сабанеев слишком резкий и откровенный, чтобы скрывать свой образ мыслей относительно графа Сергея, был смещен им, а его авангард был передан графу Строганову.

5-го августа я занял позиции в д. Красной, на реке Тами. Деревня Красная очень живописная, расположена в ущелье, в 8-ми верстах от Рущука, по дороге в Белу, и в 3-х верстах от этого города. Верстах в 25-ти впереди меня находился генерал Кульнев с новым и сильным авангардом, особенно усиленным легкой кавалерией.

Перед тем, чтобы совсем оставить Разград, согласно полученного приказания, я окончательно сжег его. Та же участь постигла и Арнаутскиой, как и все деревушки, лежащие на моей и графа Сергея дорогах.

Граф Каменский сначала тщательно следил за сохранением этих деревень, надеясь зимовать в Болгарии, но после неудачи его под Шумлой и Рущуком, видя, что не может на долго удержаться на правом берегу Дуная, он захотел отнять у турок все средства прочно утвердиться там, но и это ему не удалось. В такой лесистой местности нельзя было ни удаляться слишком далеко от дорог, ни углубляться в леса, наполненные разбойниками; вследствие сего, сожжены были только те деревни, которые лежали по большим дорогам, остальные же остались неприкосновенными.

Гнев графа Сергея против генерала Сабанеева не разделялся главнокомандующим, который назначил его дежурным генералом, вместо генерала Булатова, так как нравственность последнего была более чем сомнительна, а общественные толки и советы, присылаемые из Петербурга, побудили графа Николая Каменского решиться на эту перемену.

Едва я только успел прибыть в Красное, как тотчас же получил приказание передать командование моим отрядом генералу Уварову, а самому принять командование над двумя осадными армиями Рущука и Журжева. Я должен сказать, что такое назначение давно уже должно было состояться. Когда я приехал, к графу, то нашел его очень грустным, приниженным и вообще очень изменившимся. Он сказал мне, что на него очень повлияли [586] все глупости, сделанные при этой осаде, и что особенно его приводили в отчаяние медлительность и плохие распоряжения некоторых генералов, но что, веря в мою дружбу и усердие, он мне вполне доверяет осады как Рущука, так и Журжева.

Затем, он прибавил в присутствии многих свидетелей, что он чувствует, что сделал большую ошибку, не исполнив моего предложения двинуться туда прямо из Силистрии, что если б он постоянно следовал моим советам, то избежал бы многих неприятностей. Это были его собственные слова.

В тот же день я отправился осматривать траншеи и другие работы, произведенные вокруг Рущука. Осмотр этот убедил меня, что Гартинг был очень слабым инженером, в чем я не сомневался и прежде. Все линии траншей были анфилированы (это непростительно даже для самого последнего офицера, будь он даже не инженер), даже ружейным огнем до такой степени, что повсюду нужно было устроить траверсы и все-таки турецкие пули проникали в линию траншей. Все эти работы не имели никакой охраны, и сапа, никем не защищаемая, во всякое время могла быть захвачена неприятелем. А между тем Гартинг имел у себя под начальством двух братьев Мишо, которых я считаю лучшими инженерами не только в нашей армии, но и во многих других. Но так как самолюбие и упрямство, обыкновенно неразрывно связанные с неведением, всегда возмущаются от мысли выслушать советы более сведущих подчиненных, то Гартинг не только никогда не слушался обоих Мишо, но даже третировал их, отстраняя всякими способами от дела. Между другими инженерами, бывшими у него в подчинении, он имел своих любимцев, таких же невежд, как и он сам; они пользовались его расположением, а также расположением главнокомандующего, который, не имея никаких сведений в науках инженерных и артиллерийских, верил хвастовству как инженеров, так и самого Гартинга.

Когда граф Каменский приехал в первый раз для осмотра траншей, генерал Гартинг подошел к нему и, указывая на линию неприятельских укреплений -- сказал: "эту линию только и можно заметить по трехфунтовым пушкам, выстрелы которых, впрочем, не достигали своей цели". Но что бы там ни говорили про Гартинга, какие бы глупости он ни делал, ничто не могло поколебать ни на чем не основанное и очень удивлявшее всех доверие к нему графа. Я заметил это только тогда, когда я выразил, до какой степени я недоволен его работами. Граф ответил мне: "да, я знаю, что там есть одна траншея, подверженная [587] анфиладным выстрелам, но это ничего не значит, так как турки в этом направлении имеют только трехфунтовые пушки". Он в точности повторил урок Гартинга. На это я ответил, что во Франции за подобную грубую и непростительную ошибку офицер был бы разжалован.

Гартинг не с особым удовольствием ожидал моего приезда и действительно, как только я приехал, то тотчас же отстранил его от всяких дел, обращаясь во всем к братьям Мишо.

Генерал Засс был отправлен командовать Ермоловским отрядом, против Журжева, куда также поехал и я, чтобы переговорить о предстоящих операциях. Граф Каменский сговорился со мной ехать вместе, хотя я и предвидел, что наша совместная поездка не состоится, так как ветер с каждым днем становился все сильнее и граф конечно побоится в такую погоду переправляться через Дунай, но то, что случилось на самом деле, того я никак не мог предвидеть.

Около полудня, ко мне вдруг, в течение 10 минут, примчались один за другим пять или шесть адъютантов, передавая приказания графа тотчас же двинуть 8 батальонов и всю кавалерию правого фланга через мост к генералу Зассу (Это приказание доказывает, насколько гр. Каменский мало размышлял, когда его озаряла какая-нибудь новая идея, или когда им овладевало воображение или испуг. Тогда у меня на правом фланге только и было, что 8 батальонов, и если бы я двинул их вперед, то траншеи остались бы пусты и турки могли бы свободно овладеть артиллерией и главной квартирой.). Приказание это было очень поспешно, и я уже собирался хоть наполовину исполнить его, хотя никак не мог понять причины такой быстрой перемены, как один из адъютантов сообщил мне, что громадная масса турок приближается из Журжева, по левому берегу Дуная, со стороны Зимницы, что они уже очень близко к Зассу, и что его корпус погибнет, если я не пошлю ему помощи.

Несомненно, что если бы турки были уже так близко, то эта помощь пехоты не могла прибыть вовремя; тем более невероятным мне казалось, что как же наши аванпосты, расположенные вдоль Дуная, не заметили бы такой турецкой армии и не дали бы знать об этом движении. Но так как все эти господа главной квартиры утверждали, что они сами видели эту громадную армию, то нужно было верить им. Вскоре я узнал всю правду. Граф Каменский сам приехал ко мне и рассказал, что на самом деле, показавшееся им турецкой колонной было не что иное, как стадо диких гусей, важно шествовавших вдоль берега. Их белые [588] головы они приняли за всадников (хотя именно турецкие всадники и не носят чалмы). Он был немного сконфужен своей ошибкой, а в армии, как и в Бухаресте, не преминули посмеяться над этим происшествием и дать ему оставшееся на долго за ним прозвище "генерал гусей".

Возвращаясь в наш лагерь, ген. Эссен встретил графа на берегу Дуная, предложил ему сесть в его дрожки и повез его прямо по линии аванпостов, находящихся в двух верстах от города, из которого ни один человек не только не вышел, но даже и не собирался выходить. Когда граф увидал аванпостную цепь, то спросил, что это такое? Ему ответили, что это аванпосты, тогда он выскочил из экипажа и бросился бежать, сердясь на Эссена за то, что он подвел его так близко к опасности.

Жаль было смотреть на графа Каменского при проявлении им такой трусливости; боязнь пуль, лошадей и воды была прямо нервной болезнью и имела чисто физические причины, которые натура его превозмогала только при сильном возбуждении интереса или самолюбия; но и тогда, по движению его мускулов на лице, можно было заметить, как дорого стоит ему это усилие. Конечно, при таких обстоятельствах, он не мог действовать исключительно под влиянием своего рассудка и воли, а стоял бесконечно ниже человека, который бы на его месте, по характеру и по привычке, относился бы более равнодушно к опасности. Граф Каменский требовал от меня, чтобы я ему совершенно откровенно сообщил мое мнение относительно того, что нужно делать. На мой вопрос, имеет ли он намерение рискнуть вторым приступом, он в ужасе воскликнул: "Боже меня избави"! Тогда я сказал ему, что если он хочет возобновить осаду, то нужно срыть все прежние апроши и открыть траншеи перед центром, так как причин, помешавших это сделать Зассу, уже более не существуют, и мы везде можем получить подкрепление. Но граф не согласился на это предложение и, казалось, хотел ограничиться только блокадой. Он сообщил мне, между прочим, что он перехватил письмо Босняка к великому визирю, в котором первый настоятельно просил у визиря скорой помощи, так как оставшихся у него припасов может едва хватить только на 10 дней. Зная турок, я понял, что Босняк, желая провести графа Каменского, подстроил так, чтобы письмо это попало именно в руки графа, что подтвердили и последствия, так как, не получив скорой помощи от визиря, он все-таки продержался около 7 недель, не терпя никаких лишений.

Никогда, собственно, его гарнизон, да и вся турецкая армия не [589] переносили каких-либо лишений, а страдали от голода, главным образом, только жители и христиане и многие из них даже дезертировали из города к нам.

Когда блокада была уже решена, я посоветовал графу Каменскому, по крайней мере, срыть так называемую летучую сапу, бреш-батарею и то, что называли, впрочем довольно неточно, 3-й параллелью. Он согласился на это весьма неохотно, но все-таки сказал мне, чтобы я делал все, что хочу. Я срыл все бесполезные сооружения, приблизил все редуты и батареи, бывшие очень удаленными или дурно расположенными, и соединил их от одного берега Дуная до другого траншеями и валами (необходимая предосторожность в войне с турками). На моем правом фланге, я заложил до самой реки первую параллель, а затем передвинул вперед как лагери войск, так, и с обеих сторон крепости, флотилию; все же прочие укрепления бывшей линии осады я оставил в запасе, предвидя, что обстоятельства потребуют увеличения осадных войск, что и случилось на самом деле. С 6-го августа, как я принял на себя командование осадной армией, до 15 сентября, когда оба города сдались, войска и генералы беспрестанно сменялись и ни разу никто из них не оставался на одном и том же месте больше недели.

Перед Рущуком сформировано было 5 отрядов. Левым отрядом командовал сначала ген.-лейтенант Эссен, а затем ген.-майор Забиакин, князь Василий Вяземский, полковник Бердяев и, наконец, князь Евгений Виртембергский, племянник Императрицы; ему было всего только 22 года, но несмотря на его молодость, на него почему-то возлагали большие надежды. Генералы князь Хованский, Баумгартен, Сбиевский -- поочередно командовали вторым отрядом. Третьим отрядом, находящимся в центре и где была моя штаб-квартира, все время командовал генерал-майор Инзов, человек весьма уважаемый как за свою храбрость, так и за свои добродетели. Четвертым отрядом командовал князь Михаил Вяземский, а пятым генерал Ермолов. Все эти перемены ужасно надоедали, а главное усложняли дело, так как нужно было беспрестанно давать этим генералам все новые инструкции.

Когда генерал, Засс отправился принять начальство над Журжевской блокадой, ему дали тогда все те полки, которые больше всего пострадали при штурме Рущука. У него было 12 батальонов, но число людей под оружием было не более 2.000 человек. Генералы Сандерс, Лисаневич, Уманец и Балла все время были под его начальством; когда же, после смерти графа Цукато и [590] Исаева, был послан в Малую Валахию Засс, вместо него, начальником блокады Журжева, был назначен Эссен.

Все мои работы производились далеко не спокойно, и почти каждый день на аванпостах происходили перестрелки, вызываемые турками, с опасностью жизни пробиравшимися к нам через виноградники.

15 августа, турки произвели вылазку против моего центра и отряда генерала Инзова; они прорвали линию обложения и, произведя смятение, дошли до открытых батарей, где были встречены таким сильным огнем, что бежали врассыпную, преследуемые нашими войсками до самых валов города. У нас было убитых и раненых 3 офицера и 60 солдата. Я представил графу Каменскому, что хотя он и может рассчитывать на сдачу Рущука, но тем не менее на войне ничего нет верного, и поэтому нужно будет, по крайней мере, обеспечить себя со стороны Журжева, прекратив сообщение этого города с Рущуком. Он вполне одобрил мой план и поручил мне исполнить его; я уже передал исполнение его Мишо.

Журжево лежит в 3 или 4 верстах от Рущука, не на самом Дунае, а на одном из его рукавов, разделяющихся на несколько ветвей, образующих два острова, под названием Назирлу и Кантора. Одна из ветвей реки разделяет эти два острова по прямой линии с юга на север и оканчивается Журжевской цитаделью. В то время все эти ветви Дуная были очень маловодны, а затем и совсем высохли.

Выстроив линию редутов, от нашего левого фланга в Слободзее, до правого фланга, мы окончательно прекращали всякое сообщение между двумя городами. У меня был выстроен очень сильный редут в Слободзее; затем, дальше еще один, а остальные на островах; кроме того, одно предмостное укрепление на острове Назирлу, против моего правого фланга и, наконец, 2 редута и 2 батареи на левом фланге, для поддержки флотилии. Затем, я выстроил три больших батареи на левом берегу Дуная, против левой половины Рущука, где находились базар и жилища турок; действия этих батарей были для них ужасны. Все эти работы были окончены только после Баттинского сражения, о котором я должен сообщить некоторые сведения.

Е. Каменский.

(Продолжение следует).

Текст воспроизведен по изданию: Записки графа Ланжерона. Война с Турцией 1806-1812 гг. // Русская старина, No 6. 1909.

ЗАПИСКИ ГРАФА ЛАНЖЕРОНА.
Война с Турцией 1806-1812 г.г.

(См. "Русская Старина", июнь 1909 года.)

Перевод с французской рукописи, под редакцией Е. Каменского.

Сражение под Баттином

Движение турецких отрядов для выручки Рущука, как я и предупреждал графа Каменского, делало осаду гораздо серьезнее, чем предполагал главнокомандующий.

Мы уже видели, что Мухтар-Паша прибыл туда со своими албанцами, затем Кучум-Али и Сераскир собрали с Дуная все гарнизоны и вооруженных жителей и, таким образом, составилось два корпуса силою в 15.000 человек.

Если бы турки, не теряя драгоценного времени, напали бы на мой левый фланг и если бы, в то же время, была бы произведена вылазка Рущукского гарнизона, что совпало бы как раз с тем временем, как у меня было самое незначительное число войск, и если бы все это совершилось до прибытия войск графа Сергея, сделавших огромный обход к Силистрии, вместо того чтобы прямо идти на Рущук, то весьма возможно, что туркам удалось бы освободить Рущук и тогда это было б новой ошибкой графа Каменского, не вызвавшего вовремя своего брата. Но вместо того, чтобы воспользоваться этими благоприятными обстоятельствами, турки двинулись к Баттину, где и укрепились.

Деревня Баттино лежит в 33-х верстах от Рущука, в 3-х верстах от Дуная и 5-ти от реки Янтры, впадающей в Дунай; за Баттиным, со стороны Систово, протекает ручей. Баттино окружена высокими и почти голыми горами, перерезанными глубокими [164] долинами, направляющимися с юга на север; горы эти доходят до самого Дуная, по берегу которого тянется узкая дорога. Возвышенность, у которой расположено Баттино, одна из самых больших и на ее вершине находится площадка в 2 -- 3 версты, где турки и выстроили большое и сильное укрепление, фланкируемое бастионами. Но, построив такое укрепление, они не закрыли его с горжи, со стороны ручья, вероятно не предполагая, чтобы можно было оттуда подойти к нему. Влево, в полуверсте от этого ретраншемента, они выстроили другой редут, также очень сильный, но уже закрытый со всех сторон. Расположенная же влево от этих укреплений возвышенность, представляющая хорошую позицию, не была занята турками; также ими не было занято все пространство до самого Дуная, вследствие этого, в случае нападения с этой стороны, они рисковали остаться без воды, довольствуясь только Баттинским ручьем, часто совершенно пересыхающим. Трудно было занять более невыгодную позицию, чем та, которую выбрали турки в Баттине, так как она со всех сторон была окружена горами, но для них это было безразлично и они слишком мало размышляли при выборе позиции для постройки укреплений.

Каждый корпус, в ожидании неприятеля, размещался, где и как хотел, и у них часто встречается, что 5 или 6 ретраншементов не имеют между собой ни связи, ни поддержки.

Как только граф Каменский узнал, что турки находятся в Баттине, он сознал свою ошибку, оставив 15.000 человек без всякой нужды в Силистрии. Турки были от нас очень близко, так что всегда, можно было ожидать с их стороны нападения, а потому и не следовало терять ни минуты, чтобы спешно вызвать войска графа Сергея (как уже сказано было выше) и не заставлять этот корпус двигаться через Мариатинскую равнину, на виду Рущука, обнаруживая тем перед Босняком свои замыслы. Несомненно, что тот, в свою очередь, дал знать об этом движении Кучум-Али, так как этот последний всю ночь пускал ракеты.

Генерал Марков остался перед Силистрией с 8 батальонами и несколькими полками казаков: в городе же командовал генерал Слеттер (Сначала граф Каменский оставил в Силистрии генерала Ангельма, это был гатчинец, человек без всяких талантов и мужества, очень ограниченный, а главное пьяница, он ужасно распустил свой отряд, допуская всякие подлости и, будучи большим трусом, он вообразил, что 30 или 40 турок, оставшихся в городе, уже составляют против него заговор и собираются перебить его и весь гарнизон, при содействии жителей соседних деревень. Он до такой степени надоел всеми этими воображениями графу Каменскому, что тот сменил его, назначив на его место честного и храброго Слеттера, прекрасного офицера, который был бы более полезен в действующем корпусе.). [165]

Граф Каменский приказал своему брату двинуться тотчас к Баттину, атаковать там турок, оставив небольшие отряды по Бельской и Разградской дорогам.

Уваров и Кульнев, со своими корпусами, соединились с графом Сергеем и, у него под начальством, составился корпус в 18.000 человек и 80 пушек. Турок же было всего 12.000 человек и 8 орудий.

13-го граф Сергей расположился лагерем на р. Ломе, 15-го он подошел к Баттину, а 16-го атаковал его.

Рекогносцировка Баттина была сделана очень дурно; наш генерал-квартирмейстер Хоментовский ничего не разузнал заранее. Проведя три месяца перед Шумлой, кажется, можно было бы лучше изучить окрестности.

Граф Сергей разделил свои войска на два отряда: генерал Кульнев должен был атаковать неприятеля между Баттиным и рекой Янтрой, а генерал Павел Иловайский должен был двинуться вперед и действовать со стороны Дуная. Такое распоряжение его было очень хорошо. Граф Сергей, по своему обыкновению, оставался в 5 верстах от неприятеля, окруженный тройной линией: казаков, кавалерии и своего вернаго Палицина с Орловским полком. Уваров также оставался с ним, тогда как он смело мог принимать более активное участие.

16 августа, на разсвете -- Иловайский двинулся вперед, вдоль Дуная, через возвышенность и, в двух или трех верстах от неприятельских укреплений, он наткнулся на овраг, который был так глубок и широк, что если бы турки поставили бы на возвышенности, находящейся на их стороне, хоть 2 пушки и человек 300 стражников, то Иловайский никогда бы не мог перебраться через него; но так как у этого места он встретил только пикет из двух, трех турок, спокойно сидящих и курящих свои трубки, то он свободно перешел через этот овраг.

Донские артиллеристы спустились и поднялись через овраг, неся пушки на своих плечах, а остальные войска отряда последовали за ними, хотя через этот овраг и была более легкая дорога, но ее никто не заметил, и Иловайский подошел близко к Дунаю. Добравшись до возвышения, Иловайский перестроился в [166] боевой порядок и двинулся вперед. Этот прекрасный офицер, который вместе с храбростью соединял в себе все самый блестящие качества опытного генерала, осмотрев поле, живо сообразил, что если он займет местность за левым флангом турок, то он легко может разгромить их своей артиллерией: а если, к тому же, Кульневу удастся проектированное им движение, то турецкая армия будет совершенно истреблена. После нескольких схваток с неприятельской кавалерией, Иловайский отбросил ее, захватил желанное поле и, ворвавшись в их укрепление, перебил всех находившихся там турок. В то же время русская флотилия, под начальством полковника Берлига, поднялась вверх по реке и атаковала турецкую флотилию.

По приказанию Иловайского, Козловский полк высадился на берегу, отогнал с берега турок и своим огнем заставил удалиться турецкую флотилию.

Но Кульнев вместо того, чтобы обойти неприятельскую позицию, двинулся прямо на него с фронта и, после столкновения с турецкой кавалерией, не счел возможным атаковать укрепление. Вследствие овладевшей им нерешительности, было потеряно довольно много времени, и уже наступил вечер.

Граф Сергей, остававшийся неподвижно на одном месте, не видал ничего. Его обычная нерешительность и боязнь всяких неожиданностей не позволяли ему двигаться вперед и давать какие-либо приказания.

Храбрый Иловайский послал сказать графу, что если он разрешит ему остаться на занятой позиции, то он в продолжение ночи укрепится на ней, а если Кульнев обойдет, наконец, неприятеля, то он отвечает за успех.

В ответ на это, граф Сергей послал ему приказание отступить.

Несмотря на это приказание, Иловайский все-таки остался на прежнем месте. Тогда граф Сергей Каменский послал к ному Уварова, который нашел положение Иловайского не прочным, а занятую им позицию не обеспеченной. По возвращении его, граф Сергей послал настоятельное приказание Иловайскому возвратиться в лагерь, а также приказание отступить и Кульневу. Можно себе представить досаду и злобу Иловайского, этого прекрасного генерала, и всех находящихся под его начальством, как-то: Воронцова, Сен-При, Башилова (прибывшего вечером с Тамбовским полком) и многих других начальников!

Независимо от неприятности, которую им причинили, вырвав у них блестящую и верную победу, их также страшила перспектива [167] обратного перехода, ночью, через овраг, стоивший им так много трудностей днем. Теперь им еще грозила опасность быть преследуемыми при отступлении турками, тем более, что Кульнев уже давно отступил.

Вся неприятельская армии могла напасть на Иловайского, но добрые турки не пошевелились и тем дали возможность Иловайскому спокойно перейти овраг.

Это безумное распоряжение стоило нам около 600 человек и почти столько же туркам. Трофеями дела было несколько знамен, взятых нами у турецкой конницы, из чего граф Каменский пожелал заключить, что дело это кончилось нашей победой. Он сам, составил по этому поводу великолепную реляцию, признавая себя достойным большого поощрения. Но граф Николай не пошел на эту удочку и страшно рассердился. "Мне уже надоели эти большие поощрения", сказал он мне, но, по справедливости, надо признаться, что он сам быль во всем виновата. Зная своего брата, зачем было давать ему поручения и вверить ему славу всей армии?! Разве у него не было других генералов, более достойных и уважаемых войсками, тогда как брат его внушил к себе только ненависть и презрение? Почему он поощрил в себе эту несчастную слабость к своему брату, так мало достойному его протекции? Почему у него предубеждение против других генералов, заслуживающих большего его доверия?

Я прибавляю к этому -- какая же это страна, где общественное мнение и возмущение армии не заставили главнокомандующего отнять начальство у такого человека, как граф Сергей, а двор -- наказать его, если уж не эшафотом, то, по крайней мере, лишением мундира и орденов! Но ничего подобного не случилось; граф Сергей остался в армии и через месяц получил одно из самых почетных военных отличий, доказывающее обыкновенно благодарность отечества своему полководцу.

С другой стороны, как понимать такого человека как граф Сергей, который, окончив так удачно экспедиции в Базарджик и под Шумлой, где другие сражались и побеждали за него, а он сам только пользовался успехом и славой. При новой встрече с турками, он не решался приблизиться к полю сражения и не давал другим побеждать! Природа, создавая людей, иногда проявляет странные капризы!

Между тем, граф Николай решил второй раз произвести атаку под личным руководством. Его можно упрекнуть в том, что он не сделал этого при первой атаке. [168]

Граф Николай, как и его брат Сергей, постоянно увеличивавший опасность и уверявший его, что турецкая армия состояла не менее, как из 40.000 человек, также не пренебрегал преувеличениями, а поэтому он взял с собой даже больше того, что он должен был взять, оставив только 8 или 9 тыс. человек на сорокаверстную линию вокруг Рущука и Журжева; тогда как в обоих городах, наверное, оставалось более 12.000 человек сражающихся. Если бы Босняк знал о нашей малочисленности (а он мог предполагать ее) и атаковал бы меня на одном пункте всеми своими силами, я бы защищался, но возможности, но не знаю, что бы из этого вышло. С этими 8.000 людей, граф Каменский оставил при мне генералов Эссена и Засса. Мы трое были старшими генералами в армии, и мои оба помощника были одними из лучших. Граф взял с собой Уварова, ни к чему не нужного ему, и Войкова, который помог бы ему во всем, если бы им не овладел приступ лихорадки, лишивший его славы, которою он, наверное, покрыл бы себя в этом бою.

Граф Каменский уехал из лагеря 24-го августа, а 26-го он уже дал сражение при Баттине и выиграл его. Эта победа была очень счастлива и полезна, но, как военное предприятие, она не заслуживала большой славы.

Турки, хотя и получившие подкрепление, все-таки были значительно слабее нас, и поэтому русским, имевшим 22.000 человек при 140 орудиях, не было большого труда победить 18.000 турок с 14-ю артиллерийскими орудиями (Хотя граф Каменский и заявил в своем донесении, что он победил 40.000 турок, но на самом деле в неприятельском лагере не было и 18.000 солдат; тысяч 18 там было конечно, но в числе их были и слуги, и рабочие, и купцы, из которых некоторые хотя и принимали иногда участие в сражении, но большею частью или убегали, или производили страшный беспорядок.).

Под начальством главнокомандующего состояло 31 батальон, 53 эскадрона, 13 полков казаков и 140 пушек.

Он разделил свою армию на 2 корпуса, один он поручил своему брату, а другим командовал сам. Под его непосредственным начальством состояло: 15 батальонов, 28 эскадронов и 9 полков казаков, во главе с генералами: Булатовым, князем Евгением Виртембергским, Сабанеевым, Кульневым, графом Сен-При, Воронцовым, Ланским и Баумгартеном.

Граф Сергей имел под своим начальством 16 батальонов, [169] 25 эскадронов и 4 полка казаков; у него были генералы: Уваров, Павел Иловайский, Башилов, Сергей Репнинский и Гампер.

25-го армия выступила в двух колоннах. Граф Сергей расположился лагерем в 5-ти верстах от турок, вправо от Дуная и влево от деревни Абланова. Граф Николай так же остановился на Браиловской дороге. Казаки все время поддерживали связь между двумя колоннами.

На виду у турок граф Николай проявил свой талант военного взгляда, сделав тут же на поле сражения все соответствующие распоряжения, которые сами по себе были превосходны, но не таково было исполнение их.

Нескольких засевших в кустарниках турок граф приказал выгнать Оренбургскому казачьему полку, командир которого был ранен. Этот полк был в конвое главной квартиры и еще ни разу не видел неприятеля.

Подкрепление, полученное турками после сражения 16-го числа, состояло из 4 или 5.000 ч. и 6 пушек.

Кучум-Али, заметив свою ошибку, состоящую в том, что он не занял холма, находящегося влево от его фронта, решился исправить ее и послать туда 500 человек и 2 пушки; еще ниже и левее, но направлению к Дунаю, точно также был подкреплен другой отряд. Джаур-Гассан с 300 человек укрепились на плато вдоль Дуная, при устье ручья Баттика, но, теперь, как и в первый раз, турки не подумали занять овраг, находящийся перед их фронтом, и генерал Иловайский снова перешел его, но более удачно, чем 10-го, так как взял немного влево от того моста, где ему пришлось вынести так много трудностей. Вся слава этого дня принадлежит храбрецу Иловайскому, который первый начал атаку, но за свою славу должен был заплатить жизнью.

Под его начальством находились казачьи полки: его, его брата и Денисова 6-го, 10 эскадронов Ольвиопольского гусарского полка, Тамбовский, Днепровский и 32-ой егерский полки и 8 орудий конной артиллерии, под начальством храброго майора Говена, так прекрасно служившего мне при Дерикиое.

Генерал Гампер двинулся за Иловайским, командуя 2-ой колонной и имея под своим начальством Андриановский казачий полк, 18-ть 12-ти ф. пушек, Петербургский драгунский, Фанагорийский, Витебский и Новгородский пехотные полки.

Обеими этими колоннами командовал граф Сергей Каменский; его помощником был назначен Уваров, но так как он очень редко появлялся среди войск и не отдавал никаких [170] приказаний, а сам граф Сергей Каменский и вовсе не посетил свои войска (Граф Каменский преспокойно себе оставался в своем лагере, в 5-ти верстах от боя, со своим гвардейским капитаном Палицыным и верным Орловским полком. В этот день, чтобы охранить свою священную особу от всякой опасности, он также даровал честь защищать себя храброму Петербургскому пехотному полку и Смоленским драгунам. Таким образом, он лишил 2.500 человек возможности участвовать в деле и в продолжение всего сражения оставался на своей тыльной позиции, презирая все, что про него ни говорили. Трудно встретить человека более нерешительного!), то на самом деле -- начальником всего правого фланга был генерал Иловайский.

Я много раз участвовал в войнах и нередко замечал, что в день сражений, часто, вместо старшего в чине, командует тот, кто действительно более достоин этой чести. Когда опасность становится очевидной и приближается решительный момент, то солдата, офицер, командиры полков и начальники дивизий -- все они обращаются к генералу, от которого они привыкли получать приказания и который идет впереди всех. Так было и в этом случае. Единственно кому повиновались охотно войска -- так это Иловайскому.

Он обладал красивой наружностью и благородной осанкой; сидя на великолепном белом коне, таком же гордом и величественном, как его всадник, героем мчался впереди своих подчиненных, внушая к себе уверенность и уважение всей армии.

Никто на правом фланге и не думал, что он находился под начальством графа Сергея Каменского и Уварова ((1827 г). Генерала Уварова уже больше нет на свете, по все его очень жалели, конечно, не за военные таланты, а за добродушие, честность и другие уважаемые качества. Он тогда уже был не только любимцем своего Государя, но и его другом: он часто говорил правду Государю, делал много добра и никогда никому не вредил; вследствие чего, во время нового командования гвардией, он был обожаем ею. Необходимо также сказать, в сражениях 10, 12, 13 и 14 годов он выказал очень много усердия и храбрости и, таким образом, заставил забыть все свои, слабости, скомпрометировавшие его в описываемой мною кампании.).

В 9 ч. утра, подойдя к турецкому лагерю, Иловайский увидел, что ноле, которое он так легко занял 16-го числа, было теперь укреплено; тогда он поставил на возвышенностях, вправо и влево от оврагов, через которые он должен проходить, -- 8 пушек, направив их на неприятельский ретраншемент, -- который, затем, и был атакован Тамбовским и Днепровским полками.

Стремление победить, желание отличиться, энтузиазм, вызываемый [171] примером Иловайского -- были так сильны в этой колонне, что казаки и Говен, со своей конной артиллерией, ворвались в укрепление одновременно с пехотой. Оно было моментально взято и все защитники его перебиты.

Заняв укрепление, Иловайский приказал занять и второй ретраншемент, находящейся на правом фланге. Назначенный для сего 32-й Егерский полк выказал такое же мужество, как и Тамбовский и Днепровский полки, принимавшие участие и в этой атаке. Укрепление было взято так же быстро, как и первое, а полковник Козловский, с Ольвиопольскими гусарами, храбро рубил и колол тех турок, которые перебегали из одного укрепления в другое.

Джаур-Гассан, занимавший (как мы уже видели) третий ретраншемент, находящийся при владении ручья Баттина, не дождавшись нападения, бежал вдоль Дуная.

Выгнанные из всех своих новых укреплений, турки бросились бежать; одни к старым редутам, а другие по берегу Дуная, откуда они стали искать возможности спастись по Систовской дороге. Их преследовали казаки и кавалерия Иловайского, а затем им перерезала дорогу Кульневская кавалерия, которая, обойдя всю турецкую позицию, прибыла наконец туда же, где должна была быть еще 16-го августа.

После взятия 3-х ретраншементов сражение должно было быть окончено, и эта победа стоила бы нам не более 300 человек. Между тем, турки, запрятавшиеся в свои старые редуты, были окружены со всех сторон и отрезаны совершенно от воды; кроме того, они были обстреливаемы, как из 40 пушек, которые Иловайский расставил вокруг неприятельского лагеря и каждый выстрел которых уносил у них множество людей и лошадей, так и 60-ю пушками 1-го корпуса с правого фланга. При таком положении они не имели более никакой возможности защищаться и были принуждены сдаться. Никогда еще их армия не была в таком ужасном положении!

Если бы граф Николай Каменский мог сесть на лошадь и объехать свои фланги, то он убедился бы тогда в бесполезности атак, которых он так настоятельно требовал и которые стоили жизни 1.500 человек.

Нам ничего больше не оставалось делать, как поставить наши батареи так, чтобы расстреливать всех, выходящих из укреплений, и ожидать, чтобы жажда заставила турок сдаться нам и тогда наша победа была бы полной. [172]

Во время атаки правого фланга граф Николай Каменский подошел к турецкому укреплению, которое было действительно необъятно. Предполагали, что оно было закрыто со всех сторон, но на самом деле оно имело валы только со стороны Баттинского ручья. Граф самолично взошел на небольшую возвышенность, находящуюся вправо от турок, и оставался там довольно долго. И он и его свита все были пешком и подвергались большой опасности. Граф знал все, что о нем говорили, он знал также свои слабости, но хотел превозмочь их и заставить замолчать своих врагов, что и удалось ему как нельзя лучше. Надо отдать ему справедливость, что это усилие над собой стоило ему очень много и поэтому имеет еще больше заслуги.

Он поставил перед собой 40 орудий, под прикрытием Московского, Брянского и 7-го егерского полков, а на правом фланге, против середины большого турецкого ретраншемента, расположил свои войска, графа Сеп-При и графа Воронцова, а именно: Нарвский, 6-ой егерский пехотные и Стародубский драгунский полки. Войска эти, своим правым флангом, соприкасались с левым флангом Иловайского. Считая турецкое укрепление очень сильным, главнокомандующий не предполагал атаковать его, но затем, после небольшой рекогносцировки, увидели, что оно было одно из самых слабых.

Между тем, Кульнев с Малороссийским, Крымским и 11-ым егерским полками и всей своей кавалерией, отделившись, в 9 ч. утра, от 1-го корпуса, двинулся налево, перешел Баттинский ручей и занял возвышенности между Баттиным и Янтрой. Таким образом, турки были окружены с самого начала сражения.

При занятии этой позиции, Кульнев встретил на возвышенностях турецкую конницу, которую он тотчас же рассеял, и обратив в бегство, преследовал по Систовской дороге. Малороссийский и 11 егерский полки, под начальством флигель-адъютанта графа Бальмена, спустились в долину, где протекал Баттинский ручей, и, дойдя до берегов Дуная, разнесли находившийся тут турецкий лагерь.

В это же время, наша флотилия под командой полковника Берлица, атаковала турецкую флотилии, с помощью этих двух полков и части артиллерии правого фланга Иловайского, ей удалось разбить неприятельскую флотилию; в четырех судах открылась течь, одиннадцать были взяты и только нескольким удалось уйти.

Около 2 часов дня гр. Николай, наконец, решил атаковать второй турецкий ретраншемент. Наши полки двинулись в атаку, [173] но все они были отбиты. Князь Хованский получил значительную рану в бедро, а Башилов в руку.

Засевшие в этих ретраншементах турки поражали нас необыкновенно сильным огнем, так что около стен первого укрепления образовалась вторая стена из трупов убитых людей, лошадей и верблюдов, что еще более усложняло трудность взятия укрепления.

Слабый Фанагорийский полк, вместо того, чтобы двигаться через овраг, пошел вдоль его, а затем окончательно исчез. За эту ошибку он поплатился своими офицерами, из которых 20 человек погибло убитыми и ранеными. Этот же полк был причиной смерти генерала Иловайского, который, во время жаркого боя, сделал несколько попыток собрать рассеянных Фанагорийцев и соединить их с другими своими полками, но в это время он был ранен. У него оказалось простреленным плечо, и он был принужден оставить поле сражения (Пуля осталась у нею в лопатке, и ее никак не могли извлечь. На другой день сражения его перенесли ко мне в лагерь, перед Рущуком, где он оставался несколько дней, а затем его перенесли в главную квартиру и отвели там отдельную палатку, около самой палатки главнокомандующего.

Я вечно буду упрекать гр. Каменского за его жестокое равнодушие к этому герою, которому он был обязан большей частью своих успехов.

Иловайский, почти умирающий, лежал от него в 50 шагах, а он только через неделю собрался его навестить и то только после моих упреков в бесчеловечности и неприличии его поведения. Иловайский был ужасно огорчен таким невниманием своего начальника и несколько раз говорил мне об этом со слезами на глазах. Правда, Каменский не любил его лично и ненавидел вообще все казачество, но он все-таки должен был признавать его личные достоинства и отдавать справедливость его талантам. А может быть, ему было даже не безызвестно, что армия приписывала Иловайскому, и не без основания, весь успех сражения. Затем Иловайский был перевезен в Бухарест, где он и умер месяц спустя. Армия чрезвычайно сожалела о смерти этого генерала, оценив его достоинства больше, нежели это сделал их главнокомандующий. Я же потерял в нем настоящего друга, а Россия в его лице лишилась прекрасного генерала. Тем не менее, среди казаков он не пользовался любовью, так как был слишком европеец для них; он говорил по-французски, читал хорошие военные книги и любил регулярные войска.

(1827 г) Впрочем, этот взгляд существовал у них только в прежнее время, еще в период Крыма, но, совершив несколько походов, они стали гораздо цивилизованнее, и теперь уже часто говорят "у нас в Париже".). [174]

Но, несмотря на все усилия и храбрость, с которой атаковали (На все эти бесполезные атаки было потеряно много времени и много людей. Неуспех атак, о которых доложили графу Сергею, спокойно отдыхавшему в своей главной квартире, так испугал его, что он послал просить позволения отступить. Главнокомандующий принял посла своего брата очень дурно и даже наговорил ему много неприятных вещей.) ретраншемент, его все-таки никак не могли взять. Кульнев (Генерал Кульнев хотел вести в атаку Крымский полк, но командир этого полка ген. Баумгартен подал тут же в отставку. Он был очень образованный офицер и, судя по полученным им ранам, очень храбрый; но дело в том, что он только что женился и, обладая хорошими средствами, не хотел больше служить. Все это он сообщил Кульневу, который и оставил его в резерве. Во Франции такой человек был бы выгнан со службы, если не Государем, то своими товарищами. Здесь же никто и не подумал упрекать его в чем-либо. Можно ли из этого обстоятельства вывести что-нибудь против русской армии? Я не знаю лучшей по храбрости и по славе, но я повторяю, что в этой армии слишком часто бывают слепы.) также принимал участие в этой атаке, но был отбит так же, как и другие.

По моему убеждению, нужно было атаку направить на первый ретраншемент, так как он был открыт со стороны Баттина и, пройдя через деревню, можно было легко туда проникнуть. Граф Каменский догадался, наконец, об этом и понял, что Кульнев взял неверное направление. Он несколько раз посылал сказать ему, с какой стороны надо атаковывать, но Кульнев, обескураженный уже неудачей, не последовал его совету, хотя его лично никак нельзя упрекнуть в недостатке храбрости.

Граф Каменский ужасно рассердился на него и, отняв у него командование, передал его генералу Баумгартену, который и нашел правильный пункт атаки (Лучше было бы совсем не атаковать, но раз уже решились на нападение, то ничего другого выбирать было больше нельзя.), на который и направил свою колонну.

Тогда турки, увидев, что им не остается никакой надежды на спасение и что им всем грозит погибнуть от неприятельских штыков, решили бежать.

Мухтар и все конные, находившиеся в этом огромном укреплении, выскочили оттуда первыми, а за ними и все прочие защитники, образовав две толпы, которые, как два потока, прорывающие плотину, напирали друг на друга, пока не вышли на свободу.

Одна колонна двинулась по ручью и продолжающей его долине, другая же направилась в совершенно противоположную сторону, [175] по Трстеникской дороге. Эта вторая колонна прошла невдалеке от графа Сергея (Если бы эта колонна двинулась несколько правее, она встретилась бы с графом Сергеем и его конвоем. Турки, вследствие своей многочисленности и стремительности во время бегства, без всякого сомнения, опрокинули бы наших драгун, а может быть и пехоту, никак не ожидавших такого нападения. Гр. Сергей, никогда не скакавший галопом, был бы наверное настигнут ими и зарублен саблями, и только потому, что он оставался в 5 верстах от поля сражения. Это был бы очень веселый эпизод!) и, кажется, навела на него трепетный ужас; она направилась также в центр лагеря гр. Николая, не сделав нам никакого вреда. Если бы турки не были так заняты своим спасением, они могли бы очень легко овладеть всем нашим обозом.

Полки: Стародубский, Ливонский, Петербургский, Смоленский, Дерптский -- драгунские и целая туча казаков помчались преследовать их и изрубили целую массу.

Другая турецкая колонна понесла еще больше потерь. Как только генерал Ланской заметил ее бегство, он тотчас же погнался за убегающими с Белорусским и Александрийскими гусарскими полками, взял турок во фланг и перебил всех отставших беглецов. Он мог бы окончательно изрубить всю колонну, если бы конная артиллерия, находившаяся на левом фланге гр. Николая, не начала бы ее обстреливать. В это время была ужасная пыль, вследствие которой и произошла ошибка, остановившая преследование турок. Майор Бушуев, командовавший этой артиллерией, не заметил гусар, и его картечь, пролетев сквозь неприятельскую конницу, попала в строй гусар Ланского, убила нескольких александрийцев, а у самого Ланского оторвала палец. Это происшествие остановило дальнейшее действие полка и тем спасло многих турок.

Мухтар-паша был также в числе бежавших, но ему удалось спастись от преследования, а Кучум-али и Халиф-лаша были убиты во втором ретраншементе.

Все, кто не могли спастись из первого укрепления, и все пешие погибли под нашими штыками.

Несчастные турки, запертые во втором укреплении, очутились тогда уже без всякой надежды избежать смерти или получить спасение. Все их начальники или погибли или бежали, оставив защитников на их судьбу. Турок было до 5.000 человек, окруженных со всех сторон двадцатью тысячами штыков. К тому же стояла ужасная жара, и они невыносимо страдали от жажды. [176]

Перед глазами у них находились трупы убитых товарищей, а также раненые и больные, которым они не могли подать никакой помощи, и они решились сдаться. Предполагая, что главнокомандующий был на правом фланге, они отправили к нему туда парламентеров. Граф Мантейфель, как самый старший (генерал Уваров не показывался нигде), первый принял их и затем отослал к графу Сергею, а тот в свою очередь отправил их к своему брату, так что эти несчастные, полуживые от голода и жажды, должны были прошагать лишних более 12 верст, и только по наступлении дня, наконец, были окончены все переговоры о капитуляции (Первое, что попросили пленники при сдаче -- это воды; они с жадностью набросились на нее, говоря, что многие раненые умерли от жажды.), которую гр. Каменский и заставил подписать Родофинаки. Турки сдались военнопленными в числе 5.000 человек. Среди них был трехбунчужный Ахмет-паша и много офицеров, между которыми понял также Гусейн-Ага, приемный сын Пегливана, спасшегося из Базарджика.

Турки на поле сражения оставили 5.000 трупов, а около 8.000 человек бежали. Было взято 178 знамен и 14 пушек. Полученная добыча была громадная: оружие, одежда и дорогие лошади были взяты нашими войсками в большом количестве. У мертвых также было найдено много денег, которыми и обогатились наши солдаты или, вернее, наши маркитанты, которые, в России, всегда наследуют имущество неприятеля. У нас убитых и раненых было 1.800 человек, из которых, как я уже заметил, 1.500 погибло совершенно напрасно.

Конечно, я был очень заинтересован успехом этого сражения и, хотя я и не сомневался в его благоприятном исходе, тем не менее, я был очень рад узнать о нашей победе. От моего осадного корпуса до Баттинских войск я протянул цепь казаков, расставленных через каждые 5 верст, и адъютант каждые полчаса присылал мне написанную карандашом записку о ходе дела.

Эта победа произвела большой эффект в Петербурге; она возвысила графа Каменского в глазах общества и даже перед Государем. "Дело при Баттине -- хорошее дело", сказал он мне шесть месяцев спустя.

Граф Николай Каменский получил за это Андреевскую ленту; остальные генералы также не остались без наград. Собственно говоря, наш граф мечтал о получении Георгия 1-ой степени, но Государь слишком скуп на эту награду, и в России никто [177] не имеет этого ордена. Граф. Николай имел преступную слабость представить своего брата и Уварова (Эти генералы, вместе с Палицыным, в продолжение всего сражения, даже не видали огня!) к ордену Георгия 2-ой степени, а также выхлопотал награды для всех лиц свиты своего возлюбленного брата. Полки: Орловский, Нашебургский, так же как и Тамбовский, Днепровский, 7, 11 и 32 егерские, участвовавшие во взятии ретраншементов, все получили Георгиевские знамена.

Что же означают после этого ордена в России!

28-го августа граф Николай Каменский возвратился в свой лагерь перед Рущуком, а вместе с ним прибыло много войск. Настроение его, казалось, совершенно изменилось, и он был весел и любезен. Со мной, положим, он всегда был очень хорош, но другие генералы не раз жаловались на тягостную для них власть этого маленького деспота. Эти неровности характера, зависящие от успеха или неудачи, немало влияли на те неблагоприятные мнения, которые слагались о нем и мешали видеть его хорошие качества; а их у него было гораздо больше, чем предполагали другие.

Главнокомандующий выставил перед своей палаткой 180 знамен, взятых при Баттине, и приказал пяти тысячам пленников пронести их перед Рущуком. Но Босняк, от которого снова потребовали сдачи, объявил, что он еще не нашел никакой необходимости сдаваться и что может быть эти пленники были никто иные, как переодетые мирные жители, а знамена их были сделаны у нас. Тем не менее, он не мог не знать о результатах Баттинского сражения, так как из Журжева было прекрасно видно все поле битвы, и каждую ночь из обоих городов пускались ракеты, которые, конечно, были условными сигналами, но Босняк все-таки хотел сопротивляться до последней возможности.

Я также предложил сдаться и Журжевскому паше, но он мне ответил, что он еще не был атакован, и что у него оставалось еще достаточное количество продуктов для продовольствия. Все это была совершенная правда. Подобное упрямство, наконец, надоело графу Каменскому. Он полагал, что одной бомбардировкой он может заставить город сдаться, и приказал стрелять залпами по сигналу, данному из его главной квартиры. Этот сигнал повторялся, по крайней мере, раз двенадцать в день. Для каждого такого залпа тратилось до 500 снарядов, но этот расход не пугал никого, кроме самих артиллеристов и генерала [178] Резвого, у которого всегда был недостаток в запасах. В общем, весь этот огонь ни к чему не послужил, а только разорил государство на двадцать или тридцать тысяч рублей, и пострадало человек двадцать, тридцать несчастных женщин и детей.

Все турецкие солдаты запрятались в ямы, под валами и преспокойно себе подсмеивались над нашей канонадой. Большая часть снарядов падала в сады, а если они и попадали в дома, выстроенные из глины, то бреши в этих домах тотчас же залеплялись. Случилось два или три пожара, но сгорело не более двадцати домов, в числе которых погиб и дом Босняка, но самого его там не было, так как он дни и ночи проводил на валах.

Вначале турки отвечали на наш огонь, как только мы его прекращали, но за то все ночи они беспрерывно стреляли по нашим параллелям, и граф Каменский, боявшийся, чтобы после их огня не последовало бы вылазки, несмотря на все мои усилия помешать ему, все время тревожил войска, что, конечно, их очень утомляло и давало новый повод к насмешкам над ним.

Наконец, я решил сам провести две ночи в траншеях, чтобы доказать ему всю незначительность этого огня, который мало-помалу совсем прекратился. Рущук же начал испытывать недостаток в боевых припасах, получаемых сначала из Журжева, где, в свою очередь, ощущаемый в значительной степени недостаток съестных припасов пополнялся из Рущука. Но, так как я вскоре прекратил сообщение между этими двумя городами, то получилось, что одному городу нечем было стрелять, а другому -- нечем питаться.

Как только разбойник, командовавший редутом, носившим его имя и построенным на левом берегу Дуная, у рукава этой реки, ведущего в Журжево, заметил, что нашими работами он будет отрезан от обоих городов, он решил бросить редут и бежать ночью в Журжево, оставив в редуте 8 пушек и много запасов. Я приказал полковнику Паскевичу с его Витебским полком занять этот редут и направить огонь из 8 орудий против обоих городов. Рущук вскоре замолчал, а Журжево 8 дней безостановочно отвечало на огонь редута.

Тогда наша флотилия, подойдя на помощь этому редуту, расположилась рядом с ним и своим огнем заставила турок оставить также и другой редут, построенный в садах в 70 саженях от города. Этот второй редут был занят князем Михаилом Вяземским.

В Бухаресте, в августе месяце, собралось 28 генералов [179] раненных, больных или только отговаривавшихся болезнью, так как на самом деле было очень много недовольных графом Каменским и не желавших больше служить под его начальством, предполагая, что его неудача при Рущукском приступе окончится удалением его; даже говорили, что военный министр, генерал Барклай-де-Толли, был уже намечен для замены графа Каменского, и каждую минуту ожидали его приезда, но он, вследствие его нежелания оставить свое министерство или, может быть, вследствие своей дружбы с графом Каменским, не позволявшей ему занять его место, предложил Государю оставить графа во главе Молдавской армии; вскоре мы узнали, что он не приедет к нам.

Баттинское сражение, как я уже говорил, возвысило графа Каменского в мнении общества, и после этого сражения многие из генералов вернулись в армию. Граф, увидя их возвращающимися целой толпой, обратился ко мне и сказал шутя: "Наше сражение спасло много народа". Только один граф Строганов (Граф Строганов также был в числе возвратившихся, но, по счастливой случайности, он, прежде чем представиться графу Каменскому, явился ко мне и, таким образом, предотвратил неприятную сцену, которая, вследствие вспыльчивого характера главнокомандующего, могла бы окончиться даже трагично. Дело в том, что гр. Строганов, написав длинное письмо, в котором подробно разбирал все военные операции и перечислял все ошибки, сделанные графом Каменским, отправил его на имя графини Строгановой; но всем было ясно, что письмо это было писано не для жены, а для того, чтобы быть публично обнародованным. Граф Каменский вообще обладал слабостью прислушиваться ко всему, что о нем говорили, а потому не пропускал нераспечатанным ни одного письма, проходившего через главную квартиру, a затем уничтожал те из них, в которых о нем дурно отзывались и которые содержали основательную критику его действий. Генерал Энгельгард, искренне преданный ему, задерживал в Бухаресте всю почту и пересылал ее ему. Письмо Строганова, прочитанное гр. Каменским, тем более было ему неприятно, что оно дышало необычайной правдивостью. Он показал его мне, но я, как ни старался, никак не мог уговорить его не отсылать это письмо Государю. Его злоба и ослепление собой были так велики, что он. уже не мог правильно рассчитать, каким способом лучше погубить Строганова, а поэтому ошибся в своих предположениях. Государь, получив это письмо, прочел его, а затем передал его графине Строгановой, сказав, что граф Каменский, отправляя ему это письмо, должен был бы в то же время прислать ему и свое оправдание в том, в чем его обвиняют. Несмотря на это происшествие, гр. Строганов остался все таким же другом Государя, а Государю только подробнее стали известны ошибки гр. Каменского. Через несколько дней, граф Каменский передал через меня графу Строганову приказание оставить армию и отправиться в Бухарест) [180]

окончательно впал в немилость. Князь Трубецкой также был в числе лиц, ненавидимых графом, и, в свою очередь, отвечал ему тем же, но он уже не вернулся более в армию. Наконец и генерал Ангельм впал в немилость по причине самых нескромных предположений на его счет. Он хотя и был оставлен при главной квартире, но, не получая никаких приказаний, все время бездействовал.

Капитуляция Рущука и Журжева

Босняк, видя, наконец, что ему уже больше не остается никакой надежды на помощь, что сам он уже не может долго защищаться и, опасаясь, чтобы дальнейшее упрямство с его стороны не вызвало бы у графа Каменского отказа в выгодных для него условиях, начал переговоры о капитуляции.

Сначала граф предложил ому очень унизительные условия и даже не хотел принимать во второй раз парламентеров, если Босняк со всем гарнизоном не согласится сложить оружие и сдаться военнопленными. В этом случае, он был вполне прав в своих требованиях, тем более, что не было никакой необходимости проявлять особое великодушие, Босняк слишком хорошо оборонял Рущук и представлял собой слишком опасного врага, чтобы, получив свободу, затем снова встретить его во главе другой крепости, а гарнизон должен же быть наказан за долгое сопротивление. В виду того, что обстоятельства сложились так неблагоприятно для Босняка, ему ничего не оставалось делать, как сдаться, но тут вдруг произошло совершенно неожиданное событие, спасшее Босняка и его гарнизон от долгого пребывания в России.

После сражения при Баттине, граф Каменский послал в Шумлу, вместе с пленными, которых он возвратил великому визирю, камер-юнкера Фролова-Багреева (Он был племянник кн. Кочубея и сын одного бригадира, оставшегося в Малороссии и известного особенно в Польше своими жестокостями и грабежами.): он был один из тех 50 волонтеров, которые не приносили ни малейшей пользы, пожалуй даже самый бестолковый из них; но нужно было сделать вид, что он исполняет какие-нибудь поручения, а так как он был зачислен в департамента иностранных дел, в качестве дипломата, и мог держаться далеко от выстрелов, то ему и дали довольно незначительную миссию -- вернуть визирю [181] пленников. Помощником ему назначили офицера генерального штаба Шуберта, прибывшего из Финляндии с графом Каменским и бывшим одним из его же фаворитов. Этот Шуберт получил приказание осмотреть Тырново, Шумлу и выследить движение турок. В Разграде они увидели несколько пушек и немного войск, собиравшихся к Тырнову, на которую турки опасались нападения с нашей стороны. Эта горсть людей показалась нашим двум героям целой армией в 3.000 чел. (тогда как их было не более 400 человек), имевшей будто бы намерение наброситься на нас. Справедливо говорится: "у страха глаза велики" (Шуберт был очень близорук и часто видел неприятеля вдвойне, Багреев же, в качестве камергера, видел его увеличенным уже в 100 раз. Но, тем не менее, он получил за этот подвиг Владимирский крест.). Они тотчас же помчались к графу Каменскому и сообщили ему о своих наблюдениях.

В том, что эти два господина видали вещи в таком виде -- еще ничего нет удивительного, так как один из них был близорукий, другой же большой руки дипломат, но что действительно поразительно, что граф Каменский поверил всей этой истории и настолько перепугался, что даже не мог хладнокровно рассуждать о степени важности и верности этого сообщения.

Он приказал мне согласиться на все требования Босняка, лишь бы в 24 часа окончить все переговоры. Вызвав своего брата, который со своим корпусом уже двинулся на Никополь, он направил его по Разградской дороге к Черноводам.

Между тем, Босняк, удивленный этой переменой и понявший, что графом руководили, вероятно, какие-либо важные причины, что он вдруг стал таким податливым, возобновил свои требования, которые мы и должны были удовлетворить.

Право подписать капитуляцию Рущука принадлежало мне, тогда как окончить Журжевские переговоры лежало на обязанности генерала Эссена; но граф Каменский, не любивший Эссена, а меня считавший уже достаточно награжденным за Силистрию и бывший в то же время хорошим родственником, поручил докончить капитуляцию, столь выгодную для турок, своему двоюродному брату, князю Михаилу Вяземскому и г-ну Родофинаки, как драгоману.

В Рущуке в это время находился один старый паша, о существовании которого никто и не подозревал, но который, тем не менее, командовал остававшимися там войсками.

Босняк, как губернатор, был единственный, от которого [182] зависели все распоряжении, но в деле капитуляции главную роль принял на себя паша, и он же подписал эту капитуляцию.

Звали его Карели-Али. Во время первой нашей кампании он находился в Измаиле, и при заключении перемирия я часто посылал ему разные приветствия и даже отправлял съестные припасы. Турки вообще очень благодарный народ, и этот паша, тотчас же по подписании капитуляции, явился ко мне благодарить за мое расположение к нему и передал мне по секрету, что французский курьер, которого так неосторожно пропустили через Рущук, несколько времени тому назад, говорил ему, что он вез с собой в Константинополь заведующему французскими делами г-ну Тур-Мобуру приказание всеми силами препятствовать заключению мира, а султану -- обещание выгодной для него диверсии в Польше. Граф Каменский, казалось, был поражен этими новостями; меня же они нисколько не удивили.

Журжево сдалось на капитуляцию, как и Рущук. Оба гарнизона и жители получили разрешение идти куда хотят, и им было дано еще 4.000 повозок из Валахии, для перевозки имущества,

Босняк сделал графу Каменскому, мне и другим генералам роскошные подарки, в виде прекрасных лошадей, богатой сбруи и оружия; мы также отослали ему подарки, но, так как мы значительно уступали ему в богатстве, то и подарки наши не отличались тем великолепием, как его, и вероятно показались ему очень мизерными.

Босняк увез с собой запечатанные мешки, наполненные ушами несчастных наших солдат, погибших во время приступа; эти уши были посолены и отправлены султану. Подарок вполне достойный Падишаха!

Оба города сдались 15 сентября, в день коронации Государя и в тот же день, здесь, также как и в Силистрии, был устроен базар, где турки продавали свои, часто очень дорогие, вещи. Граф Каменский там накупил на несколько миллионов дукатов оружия и шалей.

В обоих городах было найдено 300 пушек; кроме того, в Журжеве оставалось много боевых запасов, но совершенно не было съестных припасов; в Рущуке же -- наоборот, совершенно не было снарядов.

С этого самого дня, т. е. с 15 сентября, наши войска заняли ворота обоих городов.

В Рущуке было более 200 русских дезертиров, из коих [183] 17 были узнаны и 15 расстреляны (В числе этих задержанных дезертиров находился один фельдфебель Нашебургского полка, бежавший в 1807 г. с острова Четал. Этот негодяй, перешедший в мусульманство, выказывал до последней минуты столько нахальства, что вся армия была возмущена. Когда его привезли к позорному столбу, он воскликнул: "Ничтожные солдаты! Как мне вас жаль! Плохо одетые, голодные, питающиеся одними сухарями, как вы худы! Посмотрите на меня, вот уже четыре года, как я живу в довольстве и отдыхе. Если только хотите быть счастливыми, бросьте ваше дрянное отечество и переходите к туркам, только не поступайте к ним на службу, чтобы не быть расстрелянным, как я теперь!" В ответ на эту тираду последовал залп, который и заставил замолчать его на веки.); остальные же попрятались и скрылись вместе с турками, одетые в их платье.

Двое из задержанных дезертиров, по просьбе Босняка, были возвращены ему графом. Один из них был канониром, удивительно хорошо знавшим свое дело, но, все-таки, вследствие просьбы Босняка, их можно было бы только простить, но уж никак не возвращать ему. Босняк отпустил нам полковника Грингамера, взятого в плен 16 июля, во время неудачного приступа, задуманного генералом Зассом, храброго молодого майора Чекмарева, Сибирского полка, раненого и взятого в плен 26 июля, и приблизительно 200 человек солдат и офицеров. Из рассказов их видно, что турки совсем не так дурно обращались с пленными, как того можно было ожидать. Офицеры были прекрасно помещены и получали хороший стол; о солдатах же позаботились христианские жители города, снабдив их своей одеждой и съестными припасами.

Жители Бухареста, освобожденные, наконец, от всех ужасов, которые им приходилось переживать уже четыре года, ужасно обрадовались сдаче обоих крепостей и весь диван, вместе с главнейшими боярами, явился к графу Каменскому благодарить его за освобождение. Через несколько дней после возвращения нам 4 наших пленных, граф призвал их всех к себе, осмотрел и приказал наградить тех раненых, которые были на пяти баркасах, попавших туркам при переправе флотилии, но в то же время, он велел наказать всех тех, которые попали в плен при приступе, не будучи ранеными. Это было вполне справедливое распоряжение, но надо сознаться, что таковых было немного.

Еще до сдачи Рущука, граф Каменский послал генерала Сабанеева в Белу, которую он нашел совершенно оставленную жителями и уже сам окончательно разрушил ее.

Граф Сен-При с 4 батальонами, 2 драгунскими полками и 3 полками казаков был отправлен в Систово. [184]

Этот город, один из самых богатых и хорошо построенных городов Болгарии, известный по конгрессу 1791 г., последствием которого был мир турок с австрийцами. Расположен город почти также, как Силистрия и Рущук. Раскинутый на высоком берегу Дуная, весь покрытый виноградниками и садами, террасами он спускается вниз до самого Дуная. Граф Сен-При занял возвышенности и начал обстреливать город. Ни комендант, ни жители не хотели защищаться, и город очень скоро сдался (30 августа). Войдя в него, наши нашли там много разных запасов, а также захватили 6 знамен и много барок и лодок.

Отряд графа Сен-При был очень слаб, чтобы охранять Систово, на таком далеком расстоянии от армии, и я никак не могу понять, почему граф Каменский дал ему так мало войск, тогда как брату своему он оставил у Баттина, на совершенно несоответствующей позиции, около 12.000 человек. Действительно, через несколько дней после сдачи города, болгары донесли о заговоре, составленном против Систовского гарнизона турецкими жителями, которых граф Сен-При успел захватить и отослать графу Каменскому, а тот отправил их, как военно-пленных в Россию.

Только тогда он отправил в Систово еще 4 батальона, но так как там все уже было совершенно покойно, их приход оказался совершенно бесполезным.

Когда до графа Каменского дошла весть о происшествии с Багреевым и Шубертом, его охватил такой панический страх, что он тотчас же вызвал своего брата, который уже двинулся на Никополь, а графу Сен-При приказал окончательно разрушить Систово и покинуть его. Сен-При был бы очень доволен избежать выполнения этого варварского и совершенно бесполезного приказа, но ему было дано так мало времени для исполнения, что он даже не успел заранее предупредить несчастных жителей, так радушно принявших и кормивших наши войска.

Им удалось спасти только некоторую часть своего имущества, перенеся его на другую сторону Дуная, в Зимницу; остальное же их имущество погибло, и много несчастных были совершенно разорены.

Все жители переселились в Зимницу, где зимой выстроили город, который и назвали "Новое Систово".

Граф Каменский, перед Баттинским сражением и после него, отправил в Малую Валахию все полки 16 дивизии (Засса), а через неделю после сражения отрядил князя Михаила Вяземского с полковником Свидерсом и полками: Выборгским, 13, 28, [185] 29 егерскими, Переяславским драгунским и 500 казаков, отправив их в Турно.

У нас уже давно производились сношения с Никопольским пашей, который пообещал не защищать ни Турно, ни даже Никополя, в том лишь случае, если ему будет дана возможность удалиться без всякой потери имущества.

Князь Вяземский, прибыв в Турно, 28 сентября, подошел так близко к площади города, что оттуда, дабы удержать русских, принуждены были стрелять, убив нескольких наших егерей; а между тем Турно сдалось, 5 октября, и гарнизон его в 500 человек с 40 орудиями был отправлен в Никополь. Против Никополя, вдоль Дуная, он выстроил свои батареи и остался там поджидать нас.

После взятия Рущука, граф Каменский оставался там еще две недели. До окончания кампании оставалось еще 6 недель, но мы могли рассчитывать только на взятие Никополя, так как все надежды на овладение Виддином, самым сильным из турецких укреплений на Дунае, и на возвращение к Шумле -- были бы крайне неосновательны. Можно было бы еще двинуться в Болгарию и попробовать взять Тырново, Плевну, Сельви и Ловчу, но граф Каменский побоялся рискнуть на это тем более, что он не знал наверное, в состоянии ли он сохранить эти 4 города, если ему удастся их взять, и хватит ли у него средств на зимовку в Болгарии. На самом же деле мы не имели определенных понятий о стране, где велась война, и мы даже не знали точно, где находятся Плевна и Ловча, Граф Каменский все-таки объявил, что он хочет еще раз попробовать взять приступом Шумлу (Обсуждение этого плана вызвало жестокое и довольно дерзкое возражение со стороны генерала Маркова. На слова графа, что он не хочет возвращаться в Шумлу старой дорогой, Марков отвечал: "Вы правы, так как мы должны забыть, что мы там уже были". Граф Каменский весь вспыхнул от гнева, но, ничего не сказав, ушел в свой кабинет.).

Через неделю после взятия Рущука, к нам присоединилась пехота 9 дивизии, состоявшая из следующих подков:

Астраханского -- командир, полковник Буксгевден,

Ряжского -- генерал-майор Суворов,

Белостокского -- генерал-майор Гинкуль,

Галицкого -- полковник Удолин

и 10 егерского -- полковник Иванов.

Украинский же полк этой дивизии был уже давно в нашей армии.

Начальнику этой дивизии князю Аркадию Суворову, [186] генерал-лейтенанту, было только 24 года. Он был сыном фельдмаршала, обладал в значительной степени качествами и недостатками, он принадлежал к числу самой беспутной и расточительной молодежи; он уже успел спустить не только все свое состояние, но и все полковые суммы дивизии. Его отец, старый русский герой, не любил его и долгое время не признавал за сына (Он громко заявлял, что это сын одного из его адъютантов и только по настоянию Императрицы Екатерины, которая указала ему на странность его поведения и свои предположения, он согласился признать его за сына. Но при этом, старый фельдмаршал, поставленный в затруднительное положение и не желая ни ослушиваться воли Государыни, ни разоблачать то, в чем не хотел признаваться, позвал сына в кабинет Государыни и, поставив его на колени, благословил его, говоря: "Я признаю вас за сына только по воле моей повелительницы".): он настолько мало занимался его воспитанием и образованием, что молодой Суворов, будучи уже далеко не в возрасте ребенка, не умел ни читать, ни писать.

Оставленный совершенно на попечение слуг, он, к несчастью, перенял их вкусы и привычки, и из него получился крайне невоспитанный и некультурный тип, грубый в своих выражениях и манерах, но обладающий необычайно добрым сердцем. У него также было много природного ума, но главным его качеством была изумительная храбрость, вернее отвага, он был обожаем солдатами, с которыми вместе и жил, и пил, и от которых перенимал привычки и язык.

Не малое значение в этой любви к нему солдат имело также и имя его отца, И конечно, эта дивизия, вполне укомплектованная, хорошо содержанная и хорошо подобранная, была воодушевлена самым сильным энтузиазмом и способна на самые героические действия. В то же время она приводила в отчаяние рассудительных начальников и наводила ужас на всю страну, по которой она проходила,

Суворов позволял солдатами, решительно все, и потому, насколько эта дивизия была прекрасна на войне, она делалась невыносимой в мирное время.

В Рымнике Суворов сломал себе руку, упав с лошади во время охоты, и был принужден статься некоторое время в Рущуке.

Эта дивизия была отдана под мое начальство, и я с удовольствием встретился с моим прежним Ряжским полком, которым командовал я 7 лет. В этой дивизии были также и хорошие начальники, из которых полковники Удолин и Иванов были прекрасные офицеры. [187]

Граф Каменский оставил в Рущуке генерала Эссена с незначительными силами, а генерал Марков, вызванный из Силистрии (за нее можно было уже не опасаться), был отправлен в Черноводы, в 10 верстах от Рущука, по Разградской дороге, для наблюдения за Шумлой (издали конечно) и двигаться затем вплоть до самого Разграда, не оставаясь там, впрочем, слишком долги.

По дороге он не встретил ни одного турка, да их и совсем не было в этой части Болгарии, а те немногие, которые и находились еще там, исчезли после Баттинского сражения.

Полковник Желтухин, оставленный в Малой Валахии с его Пензенским полком, так как ни он сам, ни его полк не годились для войны, имел также под своим начальством пандуров. Эти последние, заметив раз сильное движение в маленьких крепостях на правом берегу Дуная, 6 сентября переправились через реку и напали на турок, которых так напугало это внезапное нападение, что они обратились в бегство, покинув Лом, Цибро и Ораву, как раз против устья реки Жии.

Полковник Желтухин вошел в последнюю крепость я, взяв 13 пушек, разрушил ее и переселил более 2.000 болгарских семейств в Малую Валахию. За эту экспедицию он был произведен в генерал-майоры, но награда эта опечалила и возмутила всю армию (Это повышение стоило Желтухину очень дорого, так как в благоволении, которое он заслужил от Красовского, было не мало корыстолюбия. Этот Красовский, как я уже говорил, заведовал канцелярией Засса, и, как мы увидим дальше, умело вел дело в 1811 году; он написал великолепное донесение о подвиге Желтухина, когда на самом деле он подошел к Ораве уже тогда, когда пандуры расположились на берегу и ему не пришлось дать ни одного выстрела. К несчастью, в России награды раздаются слишком щедро, и особенно много их получают заведующие канцеляриями и ведущие письменную часть, имеющие и так уже слишком много влияния).

Я не мог удержаться от упрека графу Каменскому, узнав об этой новости с Желтухиным; он мне ответил, что сам ничего не знал, но потом я понял, почему бедный граф должен был снисходительно относиться к слабостям Желтухина.

Между тем, главнокомандующий вместе с корпусом своего брата, моим и Уварова, подошел к Никополю, лежащему в 100 верст от Рущука.

8-го октября мы двинулись в Трстеник, 9-го -- подошли к реке Янтре, 11-го -- в Систово, 14-го -- передвинулись за 20 верст от него, и 16-го -- я расположился перед стенами Никополя. [188]

Здесь мы узнали, что еще накануне город сдался, не дав ни одного пушечного выстрела.

Капитуляция была подписана генералом Уваровым, пашой, дипломатическими агентами и несколькими начальниками разбойничьих шаек.

Они заранее обещали не защищаться и сдержали свое слово, за что им была дана свобода, и они могли идти, куда им вздумается; но большая часть жителей осталась в городе.

Никополь старинный город, где встречаются много греческих и римских древностей (В 1393 году, под стенами Никополя между Баязетом I и Сигизмундом, королем венгерским, осаждавшим этот город, произошло кровопролитное сражение. Сигизмунд был разбит и отступил вместе со своими венграми, но его союзный корпус, состоявший из нескольких тысяч французов, сделался жертвою своей безрассудности и погиб под ударами неприятеля. Граф Новерс, граф Марш и принцы крови Франции: Булеко и Латримул и многие другие рыцари остались в плену. Филипп же Артуа и Филипп де Бар, адмирал де Венс и Луи де Брезе -- погибли вместе с другими.). Расположен город на пяти высоких холмах и в некоторых частях города вместо улиц -- покрытые сосновым лесом горы, на вершины которых нет возможности взобраться даже и на лошади. На одном из этих холмов находится довольно высокая цитадель, с которой виден Дунай, Ольта и большая часть обеих Валахий. Открывающийся взорам вид -- великолепен.

По Дунаю, ниже цитадели, между двумя холмами, лежит небольшая хорошенькая долина, красивая мечеть и даже очень старинная церковь в готическом стиле. Около этой церкви турки выстроили крепость, в которой имелось всего 12 пушек. Менее населенный, чем Систово и Рущук -- но тем не менее в Никополе можно встретить очень богатых купцов.

Во время перехода из Рущука в Никополь, граф Николай Каменский снова позволил себе нетактичность, которая опечалила его друзей и увеличила ненависть его врагов. Дело в том, что он приказал, чтобы ни одна повозка не выезжала вперед колонны, и вдруг он видит, что обоз 10 егерского полка появляется перед колонной. Это его так раздражило, что он, подъехав к 10-му полку, стал кричать на командира, достойного офицера, полковника Иванова, употребляя при этом самые жестокие и грубые ругательства, Около Систова, по приказанию графа Сергея, были наказаны розгами 4 унтер-офицера за то, что набирали капусту на заброшенном поле; эта несправедливая жестокость страшно [189] вооружила против него всю армию. Наконец, во время нашего пребывания в Никополе, армия освободилась от самого тяжелого гнета -- граф Сергей Каменский покинул ее. Вероятно, причиной тому было донесение генерала Сабанеева об его поведения военному министру, с которым он был очень хорош, а может быть, что граф Николай сам понял, наконец (хотя уже -- несколько поздно) весь вред, который приносил его брат как ему, так и всей армии, но, не имея мужества совершенно лишить его командования, удалил (Граф Николай великолепно знал своего брата и презирал его так же, как и другие, но тем не менее он допустил его взять над собой верх, что объясняется привычкой подчиняться ему с детства и особенным упрямством графа Сергея. Эта слабость главнокомандующего была одной из главных причин неуспеха этой кампании.) его из армии, -- предложив ему свободное тогда, вследствие отставки генерала Милорадовича, место военного губернатора в Киеве. Но вышло так, что через некоторое время генерал Милорадович, возвратившись на службу, снова вступил в исполнение своих обязанностей, граф же Сергей остался ни при чем и уехал в Москву (Этот странный генерал, оставивший службу после того, как он только издали присутствовал в нескольких делах, в кампании 1812 г. под начальством генерала Тормасова, поселился в гор. Орле, в великолепнейшем доме. Наследство, полученное им от отца и брата, составило огромное богатство, которое он, впрочем, скоро прожил. Он составил из своих крестьян оркестр и даже драматическую труппу, которая играла в его театре, весь же доход, получаемый с продажи билетов на спектакли, шел в его пользу. Его жестокий и злобный характер оставался таким же, каким был и в армии, и ему должно было сильно опасаться, чтобы его не постигла такая же судьба, как и его отца, которого озлобленные, крестьяне зарубили топорами).

Граф Каменский оставил в Никополь князя Михаила Вяземского с весьма сильным отрядом для защиты этого города; для чего, впрочем, было бы вполне достаточно и четверти данных ему войск.

Сам же граф возвратился в Бухарест вместе со всеми остальными войсками и занял зимние квартиры.

Вслед затем, он задумал послать экспедицию во внутрь Болгарии и начальником ее назначил молодого генерал-майора графа Воронцова. Состав отряда графа Воронцова: был настолько значителен, что вверить его было бы в пору и всякому из старых генерал-лейтенантов. Отряд состоял из 5 пехотных, одного драгунского и 3 казачьих полков. Все командиры этих полков были гораздо старше своего начальника. [190]

Такое назначение было не особенно тактичным поступком со стороны графа Каменского. Полковник Бердяев, очень надменный и более самолюбивый, чем умный, выказал столь явно свое неудовольствие, что заставил графа Воронцова обращаться с ним строже. Граф Воронцов выступил 14 сентября из Систова, а 17 он вошел в Плевну. Сулейман-паша тотчас же бежал оттуда, но казаки бросились его преследовать и, догнав только его арьергард, изрубили 20 человек, а 45 взяли в плен. Кроме того, захватили с собой 400 повозок. Жители города, которых было около 4.000, и все очень хорошо вооружены -- сдались.

Граф Воронцов приказал первым делом отнять у них оружие, затем велел разрушить цитадели и другие городские укрепления и, после того, двинулся на Ловчу, которую занял так же легко, как и Плевну. Сулейман же в это время прибыл в Сельви, где и успел собрать кое-какие войска. Узнав об этом, Воронцов двинулся на этот город, но добраться до него было очень трудно, так как город построен у подножия Балканских гор и все дороги, ведущие к нему -- отвратительны, но тем не менее казакам удалось все-таки овладеть 700 повозками и одной пушкой и взять 60 человек, желавших спастись в Балканы.

Сулейман, который тоже прятался в горах, также как и в первый раз, допустил забрать отставших, и подполковник Андрианов со своими казаками взял еще несколько человек в плен и захватил 3 пушки. Сельви сдался. В крепости было найдено 4 пушки и много провианта. Все, что можно было унести, было забрано, остальное же уничтожено, а крепость разорена. Граф Воронцов хотел непременно дойти до Тырнова, но граф Каменский ему не позволил этого.

Он сделал 120 верст в 6 дней и взял 3 крепости, выказав при этом много ума и деятельности; оставалось пожелать только, чтобы он выказал столько же человечности,

Полученная добыча была громадна и, как полки, так и их командиры, сильно обогатились.

В отбитом обозе было взято товаров на несколько сот тысяч пиастров (Эта экспедиция, опустошившая страну на протяжении 60 верст, в которой грабежи и насилие самым варварским образом разорили мирных жителей, из коих большая часть были христиане, не была достойна графа Воронцова. Если бы даже ему было приказано действовать таким образом, он не имел права исполнять такое приказание; если же он действовал от себя, то он еще более виновен. Он должен был -- разрушать крепости, разоружить жителей, но не позволять никого грабить. Этот поход напоминает скорее набег крымских татар на новую Сербию, -- ныне Екатеринославская и Херсонская губернии!). [191]

Все это время, до 30 октября, погода стояла -- очень хорошая и если бы она простояла такой же еще дня два, то все войска без всякого труда перешли бы мост. Я со своим корпусом должен был переходить мост 29-го октября, но граф Каменский, не знаю почему, приказал мне ожидать сначала в Систове, а потом в Трстенике графа Воронцова, чтобы, в случае надобности, подкрепить его. Но это было совершенно не нужно, так как граф Воронцов, во-первых, был достаточно силен, а во-вторых, против него не было решительно никого. Это бесполезное распоряжение стоило жизни многим людям и лошадям.

Граф Каменский прошел Трстеник двумя днями раньше меня. Во время этого перехода в колонне его было убито местными жителями два солдата.

Известие об этом привело графа в такую ярость, что он тотчас же отдал мне приказание, чтобы я послал разорить и разграбить все деревни, лежащие по дороге из Белы.

Генерал Кульнев (снова попавший в милость) разрушил прекрасную деревню Доможилово, а Сулинские казаки, с его разрешения, произвели там ужасные грабежи. Главная добыча заключалась в больших стадах скота, который они угоняли к себе; при этом погибло много невинных болгарских и турецких мирных жителей.

Мне не в чем упрекать себя, так как Кульнев находился не под моим начальством. Граф Каменский прислал ко мне также двух турецких жители, пойманных на дороге, с приказанием повесить их. Но один из них оказался слабоумным, а другой стариком; при этом оба они не были вооружены и решительно не понимали, чего от них хотели, так что я их обоих отпустил домой.

30-го октября, совершенно некстати, пронесся ураган, какого я еще ни разу не испытывал в этой стране, где вообще ураганы бывают очень часто в марте и ноябре. После страшного дождя: вдруг выпал обильный снег при 10R морозе; было почти невозможно пробраться из одной палатки в другую. Буря продолжалась 3 дня. Много солдат погибли от холода, а, также в одну ночь подохло 2.000 лошадей.

Понтонный мост в Рущуке был снесен и разломан. [192]

Вследствие этого, многие полки, особенно кавалерия, остались в Рущуке -- без фуража, провианта и какой-либо возможности добыть то и другое. Грязь была такая ужасная, что в ней тонули люди и лошади. Тогда, наскоро собрали все лодки, какие только могли найти в Рущуке, и остатки поломанного моста и, утвердив все это, не без опасности, перешли на другой берег. Переход этот продолжался 8 дней. Граф Каменский, генерал Эссен и я не покидали берег, и все это время плавали в грязи.

Через некоторое время у лошадей, пострадавших во время урагана и после него, открылись болезни, вследствие того, что в продолжение 8 дней они ничего не ели, кроме сухих листьев виноградных лоз.

Если бы кампания окончилась неделей раньше, то большая часть людей была бы спасена, а кавалерия и артиллерия не понесли бы таких потерь.

Конечно, граф Каменский не мог предвидеть подобный ураган, но было уже такое время года, когда таких явлений можно ожидать.

Действия в Сербии и Малой Валахии

Теперь я перейду к кампании в Малой Валахии и Сербии, очень интересной, деятельной и очень хорошо проведенной.

Князь Багратион хотел начать эту кампанию очень рано и действовать довольно значительными силами.

Операции в Сербии были полезны нам, во-первых как диверсия, а, во-вторых для усиления нашего правого фланга. Установив верную связь с сербскими войсками, мы могли надеяться, что они поймут наши интересы, тем более, что сами сербы, конечно, не заслуживали такой заботливости с нашей стороны. Мы до тех пор не могли установить с ними прочных сообщений, пока не взяли острова Ольмар и не заняли Кладову, Бирза-Поланку, Прагову, Дуду, Брегову и др. небольшие укрепления, которые имелись у турок на правом берегу Дуная, в этой части Сербии. Граф Каменский, не изучив сам хорошо театра военных действий и имея о стране и армии турок только те неточные сведения, которые ему сообщили в Петербурге, вскоре понял (хотя уже поздно) всю неточность этих сведений.

Он говорил мне в Яссах, что он никого не пошлет в Сербию, но я не разделял его взгляда и высказал ему это, хотя мои слова не могли изменить окончательно его мнения, но все же он принял их к сведению и уменьшил состав корпуса, [193] предназначавшегося для действий в Сербии, отправив туда графа Цужато и оставив у себя генерала Исаева (Граф Каменский говорил, что Государь был очень дурно расположен к генералу Исаеву и не позволил никуда назначать его самостоятельным начальником.).

К характеристике графа Цукато, сделанной мною раньше, я прибавлю, что этот генерал прекрасный воин, храбрый, знающий, предприимчивый и в то же время осторожный, имел один недостаток, которым обладают все люди, одаренные слишком живым воображением: он чересчур широко разбрасывался в своих желаниях и планах и хотел все обнять сразу. Он очень любил личностей, обладающих способностью быстро создавать всевозможные проекты, род людей, которые скорее опасны, чем полезны. Отправляясь в Малую Валахию, он сделал большую ошибку, взяв с собой одного грека Игари, человека очень умного, образованного, но крайне безнравственного, продажного и пользовавшегося весьма дурной репутацией. Он нигде не служил иначе как комиссионером или шпионом -- две обязанности, которые турки исполняют с большим усердием. Этот Игари, принятый майором на нашу службу, вскоре овладел полным доверием графа Цукато, в чем последнему, вероятно, пришлось бы раскаяться, если бы смерть не унесла бедного графа, во всех отношениях достойного и почитаемого.

Когда, 4-го марта, Исаев с 7-ю батальонами перешел Дунай несколько выше острова Ольмара, князь Багратион приказал во что бы то ни стало занять этот остров в самом начале кампании. Исаев взял его приступом, а в то же время полковник Цвиленев овладел небольшой крепостью, вернее сказать, Дудуским редутом, построенным на правом берегу Дуная, почти напротив середины острова Ольмара. К этому редуту, построенному на плато, почти не было никакого доступа, но он очень слабо защищался, и мы там взяли пушку.

Несколько ниже находился небольшой укрепленный лагерь, который турки, испугавшись нападения, покинули, те, которые остались на острове, увидев себя совершенно отрезанными от твердой земли, сдались на капитуляцию, обменявшись предварительно несколькими пушечными выстрелами, которые убили у нас трех капитанов и нескольких солдат Ладожского полка, командиром которого тогда был граф де-Вальмен, флигель-адъютант Государя. [194]

После взятия острова Ольмара Исаев двинулся к Крайове, но был вызван обратно графом Каменским и должен был возвратиться в Малую Валахию, разрушив окончательно Дуду. После распределения войск, сделанного графом Каменским, Исаев отправил в Большую Валахию несколько полков, в том числе и Ладожский.

Графу Цукато, прибывшему в Краиову 9-го апреля, было дано только три слабых батальона Ново-Ингерманландского полка, 3 -- Олонецкого, 2 -- Старооскольского, 3 -- Пензенского, 4 -- резервных батальона полков: Малороссийского, Сибирского, Орловского и 6-го егерского; казаки Исаева I и Исаева 4, 1-й Уральский полк, 300 хорватов и 2 батальона пандуров, но если у Цукато было мало войск, он имел прекрасных офицеров, командовавших ими, как-то: генерал Исаев, полковник Цвиленев, Шкапский, Турчанинов, подполковник Глебов и майор Жуков.

Цукато нашел Малую Валахию в самом жалком положении, без магазинов, без госпиталей и без перевязочных средств.

Исаев был слишком занят своими собственными интересами и должен был, вследствие этого, закрывать глаза на все хищничества, творимые в этой стране, чтобы не осветились и те, которые он совершал сам. Он никогда не приходил на помощь бедным валашским крестьянам.

Для того, чтобы облегчить их бедственное положение и приготовить средства для успешных действий, нужны были только честные и трезвые взгляды Цукато и его удивительная деятельность. Ему удалось исполнить большую часть желаемого, и можно смело сказать, что он победил природу и людей. Сербы были исключительно заняты внутренними интригами, могущими принести много вреда общему делу, но граф Цукато сумел внушить им доверие, привязать к себе и успокоить хотя на время их возбужденность и заставил их действовать в требуемом направлении. Делая выписки из журнала военных действий в 1810 г., составленном майором Игари, авторство которого не внушает мне особого доверия, тем не менее, все написанное им я признаю очень верным. Я расспрашивал многих офицеров, служивших тогда в Малой Валахии, и все они подтвердили справедливость прилагаемого мною здесь рассказа.

"Хотя граф Цукато и занимался формированием госпиталей и магазинов, закупкой провианта, заготовлением фуража и другими необходимыми распоряжениями для переправы через Дунай, он в то же время не пренебрегал ничем, чтобы внушить сербам доверие, -- чтобы соединить их начальников под одним [195] знаменем мира, чтобы сдержать их алчность и чтобы поставить их по отношению к России в положение надежды и страха.

"Их ненависть, смягченная его заботами, приняла новое направление только после его смерти. 5-го мая граф Цукато отправился в Гогош, расположенный около Дуная, против острова Ольмара.

"Турки занимали в Сербии Бану, находящуюся близ Ниша, Гурузовицы, по Нишской дороге в Виддин, и Брегову по Тимокской дороге; ближе же к Дунаю в их руках находились -- Негошин, Прагова, редут Зимы-Дуду (исправленный и восстановленный ими), укрепленные лагери Бирза-Поланка, Кладова и Ада-Кале или новая Орсова -- неприступная крепость, построенная на одном из островов Дуная.

"В Нише собрался турецкий корпус, с целью двинуться в Сербию. В Краиове находился укрепленный турецкий лагерь, на 5.000 человек, под начальством того самого Ибрагима, который взял остров Ольмар и получил за этот подвиг звание двухбунчужного паши. Он приходился племянником мулле виддинскому паше и был очень любим им.

"В редуте Зима-Дуду у турок было 150 человек, -- в Бирза Поланкском лагере -- 300 и в Кладове -- 800. В распоряжении графа Цукато было всего 8 батальонов, составлявших только 3.000 человек, 700 казаков и 300 хорватов, остальные же его войска остались для охраны Орсовы, Лом-Ноланки, Цибро и др. С таким слабым отрядом и в такой стране, где кроме крепостей много и естественных преград, нельзя было ожидать успеха, не соединившись с сербами; это соединение могло устроиться только на западной стороне острова Ольмара, между Бирзой-Поланка и редутом Зимы-Дуду. Чтобы турки не проникли в наши намерения, нам надо было устраивать им всевозможные препятствия. Для сего граф Цукато приказал произвести фальшивые демонстрации перед Праговой и перед Кладовой -- двумя пунктами, разделенными 60-ти верстным пространством, и в то же время он двинул сербов, приказав им действовать по составленному им плану, который состоял в следующем: Bo-1-х, шесть тысяч человек из их войск должны были отправиться на линию от Поречья до острова Ольмара, чтобы обезопасить наш переход и, соединившись с нами, уже действовать вместе, между Моравой и Дунаем.

"Во 2-х, второй корпус из 8.000 человек, составлявший ядро этой самой армии, должен был под начальством Георгия Черного прямо двигаться между Моравой и Колуброй, закрывая своим левым флангом всякое сношение между Моравой и Дунаем. [196]

"В 3-х, левый фланг, состоящий из 6.000 человек, должен был защищать Сербию между Колуброй и Дриссой от Босняка,

"Зная по опыту, как сербы любят русское золото, граф Цукато давал им его небольшими суммами, но всегда весьма кстати, Он потребовал, чтобы его приказ был исполнен его действительно слушались.

"Несмотря на все интриги австрийской партии, он все-таки настоял на своем и доказал этим, что при желании и умении можно добиться многого с небольшими средствами и даже в стране весьма отсталой и некультурной,

"Наконец, 11 июня, 600 сербов появились с левого фланга против северной части острова Ольмара. Турки были ужасно поражены этим смелым движением, которого они никак не ожидали, так как Дудукский редут давал фальшивые сигналы. Граф Цукато, умевший всегда вовремя воспользоваться моментом, двинул ночью свой отряд на остров, за которым были нами скрыты лодки, и воспользовавшись, таким образом, темнотой, перешел Дунай. Турки, изумленные нашей смелостью, решили не выходить из своих укреплений. Граф Цукато воспользовался этим временем, чтобы отпраздновать свой союз с сербами, так как эта церемония была необходима для обеих наций.

"Давно уже не видели, по ту сторону Дуная, соединенных под одним знаменем, сербскую и русскую наций!

"Утро 6-го июня прошло в молитве, освящении знамен и праздновании этого интересного события.

"По окончании торжества, вечером, несколько отрядов были посланы на разведки и в 4 часа утра Петро Федорович Добрынич с 4.000 сербов подошел к Бирза-Поланке. 16-го июня была произведена рекогносцировка Зимы-Дуду, откуда накануне 200 кавалеристов перебрались в укрепленный лагерь Праговы.

"Граф Цукато, чтобы блестяще начать кампанию хотел приступом взять этот редут. но рассчитав, что это смелое предприятие будет ему стоить жизни слишком многих людей, изменил свой план и, 8-го июня, велел открыть работы траншей.

"14-го июня Праговские турки, оправившись немного, после их первого смятения, подошли к укреплениям графа Цукато, намереваясь может быть атаковать его, а может быть желая только произвести рекогносцировку. Но они были остановлены подполковником Глебовым у деревни Видровичи. Глебов, хотя имел и очень мало войска, всего только один батальон 6-го егерского полка, да несколько казаков и хорватов, но тем не менее он. [197]

отразил нападение турок, отбросил их и даже причинил им потери в размере 150 человек.

"13-го Цвиленев с двумя батальонами Ново-Ингерманландского полка и 500 казаков занял большую возвышенность между Дуду и Праговой.

"В ночь с 14-го на 15-ое, Дудукский гарнизон сигналами с Праговским корпусом попытался сделать вылазку, но тотчас же был принужден возвратиться в крепость, потеряв на поле несколько убитых. В тот же день, на рассвете, граф Цукат, имевший с собой только 4 батальона и 600 казаков, был атакован Ибрагим-Пашей. Дело было очень жаркое и продолжалось до 5 часов вечера. Местность, где происходило это дело, была крайне неблагоприятна как для пехоты, так и для кавалерии. Генерал Исаев, находившийся на левом фланге, был отрезан со своим батальоном 6-го егерского полка и, несмотря на опасность своего положения, все-таки спасся, благодаря своей предприимчивости и храбрости своих подчиненных.

"Полковник Шкапский, с двумя батальонами Старо-Оскольского полка, все время оставался не поколебленным на правом фланге. Наконец, турки были уже окончательно отброшены с потерею 150 человек и одного знамени. Результатом этого дела было взятие Дуду, гарнизон которого сдался военно-пленными. Гарнизон этот состоял только из 150 человек, остальные же были убиты во время осады и вылазок или же дезертировали",

Русские потеряли немного людей, но среди них особенно был достоин сожаления полковник Дора-Гугенберг, 6-го егерского полка, и поручик Давыдов, артиллерист. 17-го июня, после взятия Дуду, граф Цукато, расположился лагерем в Касияке, в 3-х верстах от Праговы, держась все время берега Дуная, вплоть до самой Бирза-Поланки.

Такое осторожное поведение было вызвано обстоятельствами и его слабыми средствами. Он знал по опыту, что сербы, умело действующие в укреплениях, совершенно иначе ведут себя в открытом поле. 19-го июня двинулись к Бирза-Поланке один батальон Ново-Ингерманландского полка под командой майора Жукова и несколько сербов с 4-мя 12-ти фунтовыми пушками. 23-го Бирза-Поланка сдалась; там было взято 4 пушки, 3 знамени, много пленных и боевых запасов, а гарнизон возвратился в Виддин.

Креность Бирза-Поланка представляла укрепленный лагерь, защищаемый 3-мя редутами, стены которых были составлены из огромных палисадов. Одно из этих укреплений находилось в середине и тянулось вдоль Дуная, а остальные два были [198] расположены на возвышенностях. Первым редутом можно было овладеть очень легко, но удержаться в нем, не владея двумя остальными укреплениями -- было невозможно.

Вследствие сдачи Бирзы-Поланки, между Малой Валахией и Сербией установилось прямое сообщение, и сербы, 28 июня, появились перед Кладовой, тогда как граф Цукато угрожал Неготину и Прагове, расположившись в Царицах или в Султанском фонтане.

Укрепленный Праговский лагерь, занимавший большое пространство, состоял из пяти редутов, расположенных на возвышенностях, которые тянулись по берегу Дуная против южной части острова, Ольмара. Граф Цукато, не имея достаточно войск, чтобы осадить крепость и отрезать сообщение между Прагово и Виддином, сообщил об этом графу Каменскому, который и приказал генералу Зассу подкрепить графа Цукато еще двумя полками пехоты и одним кавалерии. Но Засс, будучи сам очень слаб войсками и имея в виду несколько возложенных на него военных поручений, не мог исполнить это приказание ранее как через 6 недель после его получения. Он послал графу Цукато только Ладожский полк и 5 эскадронов Волынских улан.

Долгое время продолжалось бездействие. Недостаток подкреплений, на которые рассчитывал граф Цукато, изменял его планы, и положение становилось весьма критическим, а о взятии Праговского лагеря ужо не могло быть и речи. Нужно было думать только о том, чтобы помочь Георгию Черному против Ниссовского паши, уже проникнувшего в Сербию во главе довольно значительного корпуса. Вт, то же время, Боснийские турки, соединившись с Ниссовскими, могли получать суда, нагруженные провизией, купленной в Австрийских владениях Редгеб-Агой, начальствующим в Орлове. Граф Цукато понял всю опасность своего подожения, но из всего того, что он мог противопоставить туркам, ему оставалось только один смелый план -- именно поддержать сербов и помешать соединению Боснийских и Ниссовских турок, на исполнение которого, несмотря на свою болезнь и слабость, граф Цукато окончательно и решился.

Из 8 батальонов, бывших у него, он оставил себе только 4, а остальные 4 батальона и 1000 сербов предоставил Исаеву, приказав ему подойти к Праговскому лагерю как можно скорее и укрепиться там против правого фланга неприятеля.

1-го августа, ночью Исаев подошел к Прагове и начал свои работы, против которых турки произвели вылазку и живо атаковали его. Но их встретили полковники Шкапский, Турчанинов, Глебов и майор Жуков, все прекрасные офицеры, [199] сражавшиеся с большим мужеством, и отразили нападение, вследствие чего турки должны были с большими потерями обратиться в беспорядочное бегство и спаслись только в укреплении. Ибрагим-Паша был убит.

Наступило время для решительного движения, и оно удалось бы, если бы генерал Исаев умел воспользоваться моментом. Но он, обыкновенно такой смелый, в данном случае, выказал слишком много осторожности. Граф Д'Орурк, прибывший из Рущукского лагеря с 5-ю эскадронами Волынских улан и Ладожским полком, догнал около Праговы генерала Исаева и соединился с его войсками, увеличившимися еще 800-ми сербскими кавалеристами, бывшими под начальством Вилки Петровича и Чаропатки, и несколькими казаками и хорватами.

10 августа граф Д'Орурк произвел тщательную рекогносцировку Прагова. Турки, выйдя ему навстречу, опрокинули сербов и казаков и были остановлены только Донской артиллерией. Они потеряли при этом много людей, но и мы тоже лишились многих из наших и между прочими предводителя сербской дружины -- Чаропатки. Три дня спустя, граф Цукато послал графа Орурка на помощь сербам, а сам отправился по направлению к Прагове, где и соединился с генералом Исаевым. Праговский гарнизон попытался сделать еще несколько вылазок, но обескураженные смертью Ибрагима-Паши и не получивши никакой помощи от Муллы виддинского паши, который преспокойно оставался в своей крепости с 8.000 солдатами и столькими же вооруженными жителями, этот гарнизон решил покинуть свой укрепленный лагерь, что и сделал 6-го сентября.

В это время не было ни графа Цукато, ни Исаева, а заменявший их Засс приказал срыть весь укрепленный Праговский лагерь, как это сделали в Бирзе-Поланке и Дуду, так как для занятия их у нас было слишком мало сил. Как только турки покинули Прагову, полковник Шкапский двинулся на Неготин, небольшую крепость, лежащую в 8 верстах от Прагова, и занял ее. После нескольких пушечных выстрелов, турки бежали из крепости, оставив там свою артиллерию и продовольственные запасы. Они покинули также и Багову, лежащую на Дунае, ближе к Виддину.

Весьма многие имели поползновение порицать графа Цукато за его, так сказать, бездействие перед Праговой. Верно, что он лично около двух месяцев оставался на одной и той же позиции, но в то же время, в продолжение этих двух месяцев, с очень небольшим количеством войск ему удалось добиться больших [200] результатов; он взял 2 укрепленных лагеря, один укрепленный редут и отовсюду выгнал турок (Игари прав; поведение гр. Цукато, говорит он, мне всегда представлялось тактичным, соединенным с величайшей осторожностью, но тем не менее он не пренебрег наступательными действиями, на что он был способен, и как сильно должно сожалеть о нем.).

Граф Цукато получил от Георгия Черного известие, что 1.500 турок, под начальством Измаила-Бея, сербского паши и Ахмета-Ришарда, двинулись из Ниссы во внутрь Сербии, по Белградской дороге, чтобы соединиться ст. Босняком, перешедшим уже Дрину, и подойти к Саве, увидел, что для спасения сербов ничего больше не остается, как принудить Измаил-Бея остановить свое движение, произведя против него диверсию. Несмотря на небольшое количество войск, разбросанных в разных отрядах, он все-таки решился на этот смелый, но хорошо обдуманный план и поручил исполнение его графу Орурку -- лучшая личность, которой он мог довериться. Он дал ему свои эскадроны улан, полк казаков, сербскую кавалерию, хорватов, два Ладожских батальона и приказал произвести всю операцию не более как в 2 недели, если только он не будет предвидеть безусловного успеха ранее.

(Далее следует выписка из журнала кампании графа Д'Орурка, веденного одним из офицеров его корпуса).

"Граф Орурк двинулся 17-го августа и в тот же день перешел Тимок около Бреговы. Несмотря на дурные дороги и трудность движения, он все-таки подвигался и на другой день; Мулла-Паша, уведомленный об его движении, послал преследовать его 3.000 турок из Виддинской кавалерии и Драговского гарнизона. Хотя дороги были ужасны, так что солдаты должны были тащить орудия на руках, однако, несмотря на все эти препятствия, граф Орурк через 3 дня подошел к Тургузовицкой крепости, находящейся в 40 верстах от Ниссы, и произвел по ней только несколько выстрелов, чтобы угрожая ей, принудить Измаил-Бея отменить намеченное движение и тем освободить сербов.

Здесь он получил известие от Георгия Черного, что турки взяли приступом Ясинскую Поланку и теперь направляются к Ваварице, чтобы перейти Мораву и двинуться на Белград. Георгий Черный просил графа Орурка придти к нему на помощь, говоря, что, в случае неполучения от него поддержки, ему ничего не остается [201] делать, как вывести свои войска из Делиграда и направиться в Белград, оставив туркам всю внутреннюю Сербию.

Георгий Черный знал, что он имел дело с человеком настолько же храбрым, насколько и решительным. И действительно, граф Орурк, не побоявшись ни трудностей, которые представляло ему это движение, ни слабости своих сил, вышел 21-го из Тургузовчи и 22-го, утром, уже был в Бании, лежащей в 25-ти верстах.

Эта крепость, построенная около Ниссы и окруженная земляными валами, имеет каменную цитадель. Занятие ее было самым важным делом для сербов; они тогда угрожали бы Ниссе и принудили бы, таким образом, гарнизон к бездействию.

Граф Орурк прекрасно понял, что, взяв цитадель, находящуюся на возвышенности, город уже не будет в состоянии держаться и приказал храброму полковнику Савойнову начать приступ с его Ладожским полком. В одну минуту укрепление было взято, и через час город сдался. Там было найдено 2 пушки и много сухарей, которые в то время для нас были весьма необходимы. Этот смелый и решительный подвиг графа Орурка спас всю Сербию. Русские потеряли в этом деле ранеными и убитыми около 200 человек.

Вилка Петрович со своими сербами занял город, и в тот же день граф Орурк соединился в Делиграде с Георгием Черным, подошедшим к нему навстречу за 5 верст от укрепления, и принявшим его как спасителя, которым он и был на самом деле. Они порешили двигаться вместе, но направлению к укреплению. которое турки наскоро строили в 15 верстах от Делиграда, в деревне Алекленцы, но предводитель сербов, командовавший в Ваварицах, сообщил им, что турки собираются напасть на него на следующий день, и просил у них помощи.

Они тотчас же отправились к Ваварице, лежащей в 20-ти верстах от Делиграда, 24-го августа русские и сербы прибыли туда, где и узнали, что в 10-ти верстах, на возвышенностях, расположен лагерь Измаил-Бея, имеющего от 15 до 18.000 войск: сербы уверяли даже, что число его войск доходило до 30.000 чел. Но граф Орурк с одинаковым мужеством встретил бы и 30.000 человек, как встретил 15.000 человек, тем более, что он знал, что нужно всегда уменьшать но крайней мере наполовину то количество врага, которое предполагают.

Он убедил Георгия Черного в необходимости атаковать их, хотя при этом марше и пришлось бы перенести не мало [202] трудностей, вследствие отчаянных дорог, требовавших страшных усилий при движении артиллерии. Проходя мимо Яссика, граф Орурк остановился около этого укрепления, покинутого турками, бежавшими за Мораву, велел поправить его и оставил там 4 сербских пушки.

Турки, заметив наши работы, перешли в брод Мораву и напали на графа Орурка, Двинувшись на Яссик, они были встречены картечным огнем, которого совершенно не ожидали, и бросились на левый фланг, составлявший каре Ладожского полка, и атаковали его. Но вид русских войск, которых они также никак не подозревали встретить в этой части Сербии, столь отдаленной от Дуная, поразил их и навел на них ужас; вследствие сего, их нападение было отражено, и они, потеряв довольно много людей, возвратились обратно в свои укрепления. Там их ожидал уже курьер от виддинского наши, извещавшего их, что один русский корпус состоял из 10.000 человек, тогда как отряд графа Орурка, соединенный с отрядом Георгия Черного, (оставлял всего только 4.000 человек. Целую неделю простояли союзники в виду неприятеля и, наконец, вследствие страшного зловония, издаваемого разложившимися трупами, были принуждены отступить к Ваварице. Тогда Георгий Черный, оставив свои войска графу Орурку, отправился собирать новых защитников. Граф занялся в это время приведением в порядок сербов, распределением их на роты и эскадроны и обучением их строю.

6-го сентября турки, несколько успокоившиеся от своего смятения, снова напали на графа Орурка в Ваварицах; но граф успел построить 4 каре: два из русской пехоты и два из сербской и, поставив в середину кавалерию, ожидал в таком строе неприятеля. С 6 часов утра до 6 часов вечера турки бились с ожесточением, но без успеха, Они атаковали поочередно все каре, но сильно пострадав от огня наших 8 пушек -- отступили вечером за две версты. У них было около 12.000 человек, потеряли же они около 1000 человек

Граф Орурк в ожидании новой атаки укрепился. У него уже оставалось мало патронов, и он боялся, что негде будет скоро их достать.

Турки также укрепились, но граф, совершенно неожиданно, получив от Георгия Черного большой транспорта боевых патронов, подкрепленный еще 500 сербами, почувствовал себя в силах снова встретить атаку турок, еще с большей энергией, нежели в первый раз. [203]

10-го сентября турки вновь атаковали нас и начали обстреливать редут, построенный графом Орурком на Мораве, их конница перешла реку в брод, но им ничего не удавалось, и они с большими потерями должны были отступить и возвратиться в Ниссу. Таким образом, Сербия была освобождена.

(Этим заканчивается журнал кампании графа Орурка).

Экспедиция эта делает большую честь графу Цукато и графу Орурку, которые составили план этой кампании, но для того, чтобы план этот был умело выполнен, нужно было поручить его храброму, умному и предприимчивому человеку. Граф Орурк прекрасно исполнил все то, что его начальник так хороню обдумал и приказал ему сделать.

18-го сентября граф Орурк, исполнив возложенное на него поручение, возвратился на Дунай, чтобы соединиться с генералом Зассом, который прибыл туда для принятия командования над Валашским корпусом.

Георгий Черный написал графу Орурку письмо, в котором выражал ему свою благодарность и всенародно назвал ого спасителем Сербии (Эта экспедиция графа Орурка доказывает, как полезны в такой неблагодарной стране подвижные колонны. Граф Цукато был так убежден в пользе их, что после взятия Кладовы намерен был, если бы он только дожил, выстроить предместное укрепление в Флорентине и, с большей частью своих сил, сделать несколько набегов на турецкие земли вплоть до самой Боснии и Македонии.

Сербы, пандуры и добровольцы были бы употреблены им для охраны Ниссы и Виддина.).

В это самое время один серб, по имени Никотич, старый капитан гвардейских улан, был также послан против Босняка с двумя эскадронами валахов и сотней казаков; он отличился своей храбростью и успехом, но был опасно ранен.

Блокада Праговы Исаевым, блестящий поход летучей колонны графа Орурка, появление Никотича на берегах Дравы и положение гр. Цукато у Неготина, все это показало туркам, что русские имеют войск на правом берегу Дуная и в Сербии, по крайней мере, 30.000 человек. Все это подтверждали и пленные. Но все эти успехи были бы ничтожны без приобретения Еладовы, важнейшего пункта всей этой части театра военных действий.

Вскоре после взятия Дуду, граф Цукато приказал Петру [204] Добрыничу с 3.000 сербов блокировать Кладову, а для большего побуждения к скорейшей сдаче города, он приказал занять очень опасную позицию у Неготина, Смелость эта увенчалась блестящим успехом, делающим честь его предусмотрительности и мужеству. После первых успехов графа Орурка у Праговы, граф Цукато, уже больной, послал майора Игари к Кладове с приказанием спешно начать осаду.

(Продолжаю опять выписку из журнала Игари): "За несколько времени до смерти графа Цукато, христианские купцы и негоцианты города Виддина, напуганные судьбой, постигшей рущукских торговцев, обратились с просьбой позволить им переселиться в Малую Валахию. Граф Цукато, помня те примеры благородства, которые оказывали русские по отношению христианских жителей в Оттоманской Порте, во время предыдущих войн, написал графу Каменскому, чтобы он дал разрешение принять этих лиц и их товары, состоявшие, главным образом, из хлопка.

"Граф Цукато, желая извлечь из этой войны как можно больше пользы для солдата и облегчения для жителей Малой Валахии, попросил Гаджу-Януки, комиссионера по торговым делам в Виддине, выстроить у Крайова на казенный счета госпиталь на тысячу человек. Постройка эта должна быть окончена в конце октября, но смерть графа. Цукато, последовавшая незадолго до этого времени, совершенно отдалила это дело от его первоначальной цели, и оно сделалось предметом корыстолюбия и спекуляции австрийских факторов, поселившихся в Орсове. Они платили в военную кассу по 36 пиастров за каждую повозку, т. е. за 2 мешка хлопка, требуя от землевладельцев по 76 с мешка (Или Игари не знал всей правды, что трудно предположить, или он не хотел признаваться (что более правдоподобно), но злоупотребления австрийцев были ничто в сравнении с вымогательством и лихоимством Засса и особенно его племянника Штрандмана, самого алчного из всех грабителей, подчиненных Зассу. Он сам и его приближенные за один год получили с Виддинских купцов более 120.000 дукатов.).

"В Кладове командовал Ибрагим-Ага, дядя Реджеб-Аги, командующего турецкой Орсово, и находился под начальством своего племянника".

Игари должен был извлечь выгоду из интереса, который Реджеб естественно имел к судьбе Ибрагима. Этому последнему [205] позволили уйти вместе с его гарнизоном, оружием и обозом, куда он захочет, с условием только, чтобы Реджеб отступил от Теке, сербской крепости, построенной около Орсово, и выпустил бы (после нашего обещания простить их) дезертировавших к нему пандуров, которые разорили всю западную часть Малой Валахии. Реджеб должен был также обещать не иметь никаких сношений с подобными разбойниками и, как порукой своего обещания, должен был оставить нам заложников.

Со своей стороны мы должны были снабжать их, вплоть до заключения мира, провиантом, за который впрочем они платили бы нам, по этому соглашению мы овладели бы Теке и Кладовой и освободили Малую Валахию от наводнивших ее разбойников.

Через неделю, с помощью оружия и переговоров, все было улажено и доведено до желаемой цели. Чтобы уже совершенно окончить это дело, нужно было еще успокоить кладовский гарнизон, который в ожидании капитуляции не особенно-то доверялся сербам.

Во всей крепости находилось только 27 русских артиллеристов, которых, конечно, было слишком недостаточно, чтобы защитить турок от их непримиримых врагов.

Игари остался в Гогошах, куда переехал граф Цукато во время своей болезни; он хотел просить у него еще один русский батальон, но застал как его, так и генерала Исаева, заболевшего 2 августа, в весьма печальном положении. Они оба уже были не в состоянии отдавать какие-либо приказания. Игари нашел у них письмо от графа Орурка и так как ни один из них не мог уже руководить действиями, а полагая письмо это очень важным, он позволил себе распечатать его. Граф Орурк писал, что если он тотчас же не получит каких-либо новых приказаний от графа Цукато, то, считая свою командировку оконченной, он возвратится на берега Дуная. С другой стороны, Петр Добрынич прислал Игари копию с приказания Георгия Черного, предписавшего ему прекратить осаду Кладовы и двинуться на помощь по берегу Дрины.

Из этого видно, что Георгий Черный, осведомленный о том, что граф Орурк хочет покинуть его как раз в тот момент, когда ему предстоит встреча с новым неприятелем, решил, что, со своей стороны, ему необходимо вызвать Добрынича, предоставив уже русским весь труд взятия Кладовы. Положение дел здесь было очень серьезное, и всякий неосмотрительный поступок со стороны графа Орурка или Добрынича мог бы повлечь за собой [206] непоправимые бедствия. Игари взял на себя известить графа Орурка и послал ему и Добрынину советы, которые, по форме выражения, были почти приказанием. Добрынину он написал, чтобы он оставался на своем посту, и тот сделал очень хорошо, что послушался его; графу же Орурку он сообщил о безнадежном состоянии здоровья графа Цукато и генерала Исаева, и просил его подождать каких-либо приказаний со стороны графа, как только здоровье последнего несколько поправится, в противном случае ожидать приказаний графа Каменского, к которому он уже отправил курьера. Все это было сделано, чтобы выиграть время, что главным образом и требовалось. Граф Орурк остался в Сербии еще на некоторое время, и все окончилось благополучно для Сербии, как того желал Игари". (Здесь кончается журнал Игари).

Е. Каменский.

(Продолжение следует).

Текст воспроизведен по изданию: Записки графа Ланжерона. Война с Турцией 1806-1812 гг. // Русская старина, No 7. 1909.

ЗАПИСКИ ГРАФА ЛАНЖЕРОНА.
Война с Турцией 1806-1812 г.г.

(См. "Русскую Старину", июль 1909 г.)

Перевод с французской рукописи, под редакцией Е. Каменского.

Граф Цукато скончался в Гогоше 25-го августа, а генерал Исаев умер на другой день. Эти две смерти, двух командиров отрядов армии, показались неестественными, что вызвало молву, будто они были отравлены. Но кем? Вот в чем вопрос. Турки не имели никакой возможности это сделать, валахи и сербы с их смертью очутились лишенными своих лучших защитников и, наконец, этот род преступления совершенно не в нравах и характере русских. Цукато и Исаев погибли жертвами климата, который они не могли перенести; при чем, первый не вынес непосильного умственного и физического напряжения, а второй, уже достигший 60 л., ослабел от невоздержанной жизни и пьянства.

Я совершенно искренно разделял сожаления всей армии, выраженные по поводу гибели обоих генералов, особенно графа Цукато. Он служил под моим начальством в Финляндии в 1790 году, и с тех пор я всегда ценил его мужество и таланты, которых он имел не мало. Я тем более охотно теперь отдаю справедливость его качествам, что на мой взгляд, в 1809 году, он вел себя очень неудачно. Уверенный тогда в том, что Милорадович, вследствие покровительства Государя и дружбы с Аракчеевым, непременно будет назначен главнокомандующим Молдавской армией, он совершенно перешел на его сторону и разделял все интриги как его, так и этого скверного Филипеско. Сначала он хотел мне навредить, а потом начал наговаривать [380] на князя Багратиона; но такое поведение его ни к чему не послужило, так как он сильно ошибся. Многие пробовали очернить его память, распространяя слухи, что будто он принял командование в Малой Валахии в надеждах на выгоды, которые доставляла эта страна всем своим начальникам. Говорили также, что будто Исаев очень тактично и осторожно творил то самое, что Засс делал открыто, но эти сплетни были решительно ни на чем не основаны. Наоборот, множество фактов доказывали противное. Цукато не заплатил ни одной копейки из своих долгов, которых у него было не мало, и оставил после себя так мало денег, что его с трудом могли похоронить на них. После Исаева остался довольно значительный капитал, но всеми его деньгами, бриллиантами и дорогими вещами завладела, по его смерти, одна гречанка, которую он повсюду возил с собой, семья же его не получила ничего.

После смерти этих двух генералов, как самый старший, принял командование в Малой Валахии полковник Цвиленев. Он с одним батальоном подошел к Еладове, и 1-го сентября крепость сдалась. Там было найдено 2 пушки, 6 знамен и много провианта. Сербы заняли это укрепление, благодаря чему север и восток их страны стали в безопасности, так же, как и их сообщение с русскими.

Цвиленев был произведен в генерал-майоры; это был очень хороший офицер, храбрый, умный и прекрасный начальник, но уже чересчур строгий, и даже жестокий, к своим подчиненным.

Мы уже видели, что граф Каменский, как только узнал о смерти графа Цукато и Исаева, тотчас же отправил генерал-лейтенанта Засса начальствовать в Малую Валахию, дав ему много войск. Лучшего выбора в военном отношении он не мог сделать. Собрав, наконец, дивизию и поняв ошибку, сделанную им в начале кампании, когда он разбросал полки, граф Каменский отдал Зассу всю пехоту и кавалерию 16-ой дивизии, так что Засс мог действовать наступательно.

18-го сентября Засс подошел к лагерю перед Праговой, но, как уже было сказано выше, нашел крепость не за долго перед этим покинутою турками.

Он подождал здесь графа Орурка, возвращающегося из своей командировки и, чтобы обезопасить его отступление, послал ему навстречу подполковника Глебова с резервным батальоном 6-го егерского полка, эскадроном Волынских улан и 1.000 сербами.

Засс, соединившись с графом Орурком, 10-го сентября, [381] двинулся на Брегаву. Эта крепость построена на реке Тимоке, в 15 верстах от Праговы, в 60 верстах от Виддина и в 8 верстах от Дуная; она похожа несколько на Кладову, имеет довольно укрепленную цитадель и весь город окружен укреплениями. У турок было там около 1.000 человек.

23-го сентября Засс приказал подполковнику Глебову атаковать это укрепление, что он и сделал без большого труда; турки уже заперлись в цитадели, где и были блокированы.

Но в ночь на 26-ое они перешли Тимок и бежали, покинув цитадель. Отступая, турки наткнулись на Олонецкий полк, который, под начальством Турчанинова, только на ночь приближался близко к городу, а днем отходил от него довольно далеко. Не зная этого, турки попали под сильный картечный и ружейный огонь. Много их было убито, а остальные спаслись бегством. Засс занял город.

Турки также покинули Флорентини, построенную на Дунае, в 8 верстах от Бреговы. Засс приказал срыть обе эти крепости.

Оставаясь в Брегове и отослав в Большую Валахию часть войск, которые должны были присоединиться к своим дивизиям он так же отрядил войска к Виддину.

10 октября полковник Волынского уланского полка Циммерман с 5-ю эскадронами Ольвиопольских гусар, Дерптскими драгунами и казаками, совершенно неожиданно, напал на турецких фуражиров, вышедших из Виддина, и нанес им большие потери.

11-го около укрепленной деревни Калитанец, в 3-х верстах от Виддина, заметили большой отряд турецкой кавалерии. Генерал, наблюдавший за Виддином, снова отправил полковника Циммермана атаковать эту конницу. Циммерман ночью устроил засаду, а 12-го напал на тыл турок и рассеял их, с большими для них потерями, Калитанец был сожжен и укрепления срыты.

15-го октября турки были прогнаны опять, тем же порядком, из деревни Ниссы и Черембака, вследствие чего были принуждены отступить к городу.

Деревни были сожжены, а болгарские семейства переселились в Малую Валахию. В это время один турецкий корпус перешел реку Дрину и через Боснию снова проник в Сербию, угрожая Белграду. Тогда генерал Засс вторично послал графа Орурка на помощь сербам. Взяв с собой 5 батальонов пехоты, 5 эскадронов кавалерии и один полк казаков, граф Орурк снова двинулся на Делиград.

Вследствие этого движения, Измаил-Бей, руководивший всеми [382] операциями против сербов, возвратился в Ниссу и тем облегчил операции сербов по реке Дрине.

15-го и 16-го октября Георгий Черный один разбил турок и заставил их отступить в Боснию. Но граф Орурк, желая окончить кампанию блестящим образом и с пользой, 2 ноября, оставил Делиград, оправился на Тимок и напал на крепость Торгузовицы, расположенную по этой реке, между Виддином и Ниссом, в 25 верстах от Ниссы.

Турки не помогли ей, хотя их силы в Ниссе были в 4 или 5 раз больше сил русских.

Граф Орурк поставил батарею из 12 шестифунтовых пушек, пробил брешь в крепости и 5 ноября овладел ею. Гр. Орурк, преследовавший турок до самых стен Ниссы, вернул Торгузовицы сербам и возвратился в Малую Валахию. Этими походами окончилась кампания в Сербии и Валахии, проведенная гораздо искуснее Болгарской. В ней прославились граф Цукато, гр. Орурк и генерал Засс. Благодаря этой кампании наши сношения с сербами укрепились и окончательно утвердились за нами берега Дуная.

Сербы, гонимые со всех сторон турками, получили освобождение, а освободители их завладели 12 крепостями или укрепленными лагерями.

Русские войска стяжали здесь много славы. Цукато выказал при этом способность командовать отдельным корпусом, Засс последовал его примеру и так же отличился своими военными талантами. Глебов, Цвиленев, Турчанинов, Шкапский, Циммерман, Воронов и Жуков выделились, как прекрасные генералы, обладающие энергией и крайне деятельные.

Но граф Каменский был недоволен, что генерал Засс не взял Ниссы. Нужно было иметь очень мало знаний относительно этого города, чтобы предполагать, что им так легко можно было овладеть. Эта операция была немыслима и для исполнения ее потребовалось бы, по крайней мере, 30.000 ч. и осадная артиллерия.

Крепость Нисса (Ниш) была сильнее Рущука и имела на своих валах 300 пушек; защищал город Измаил-Бей с войсками в 1.500 чел. и почти столькими же вооруженными жителями. При этом, наступившее позднее время года не соответствовало тому предприятию, для которого Засс был слишком слаб.

Я, кажется, говорил о словах графа Румянцева, сказанных 40 лет назад. Он находил, что нет ничего приятнее, как вести войну с турками по левую сторону Дуная, но и нет ничего [383] труднее, как воевать с ними, перейдя эту реку. Он был прав. От Днепра до Дуная, на месте прежнего театра войны, между Россией и Турцией, т. е. в Бессарабии и около Галаца, Фокшан, Браилова, Бузео и Слободзеи до Аржиша и от Аржиша до Ольты и Жии, вдоль левого берега Дуная, простираются огромные, совершенно открытые равнины, весьма удобные для ведения войны русскими. Эта местность заселена христианскими жителями, которые никогда не принимали никакого участия ни в операциях, ни в движении войск, так как русским приходилось иметь дело только с турецкими армиями, не привыкшими действовать в открытом поле. Единственно, что представляет значительные затруднения, -- так это крепости, которые турки защищают всегда с ожесточением, но, несмотря на это, можно все-таки надеяться, рано или поздно, завладеть крепостями, если только неприятельская армия не получит подкрепления или если она сама по себе -- окажется слабой. Что же касается до местности, лежащей по другую сторону Дуная, то она очень холмиста, перерезана оврагами и почти вся застроена крепостями, небольшими городами и даже укрепленными деревнями, что у турок равносильно крепостям.

Подвоз провианта происходит там очень медленно и с большими затруднениями. Наконец, чем дальше от Дуная, тем более и более встречаем жителей настроенных воинственно; там каждый сельский житель вооружается и становится в ряды армии. Вследствие неудобной местности, здесь невозможны ни быстрые операции, ни движения форсированным маршем.

Сообщение часто бывает прервано здесь партиями местных жителей, которые прекрасно знают всю эту местность и умеют обходить горы и дефиле.

Вот о чем никто из нас не имел понятия в 1809 году, и чего граф Каменский совершенно не знал и в 1810 г., хотя его отец и побывал на Балканах. Но в России военные обыкновенно читают очень мало, а поэтому опыты отцов не имеют никакого значения для их детей! Итак, трудности, представляемые этой страной, и недостаток знания театра военных действий были отчасти причиной того, что кампания 1810 года окончилась для нас не такими блестящими результатами, каких мы могли ожидать по употребленным для сего средствам.

Не маловажное значение имели на наш успех ошибки графа Каменского, без которых, несмотря на все неудобства и трудности, кампания могла бы быть более счастливой (Главной его ошибкой я считаю то, что он поручил своему брату командование огромными силами. Всякий на его месте овладел бы Варной и, может быть, взял бы Шумлу, и тогда война приняла бы совсем другой оборот. Это упрямство или слабость графа Николая Каменского к брату Сергею тем более удивительна, что он нисколько не был ослеплен на его счет.). [384]

А между, тем можно было ожидать очень многого от 80.000 русских, имеющих против себя только 50.000 турок! Во всех предыдущих войнах Россия никогда не выставляла против турок более 40.000 ч.

В описании этой кампании я уже говорил о многих неправильностях и ошибках, но нужно, к сожалению, прибавить еще (как этого требует история), что после осады Силистрии и взятия Базарджика, всякий шаг, всякое действие были сплошными ошибками, вызванными легкомыслием, поспешностью, непоследовательностью и упрямством.

Много времени было потеряно даром, при неумении соблюсти свои выгоды, а раз уже неприятелю было дано время осмотреться и организовать, каким-нибудь образом, свою армию, то восторжествовать над ним победу уже очень трудно. Все армии Европы никак не могли победить Францию в революционные войны 1799 года, а она, в свою очередь, с большим трудом, подчинила себе Вандею, тогда каждый крестьянин становился солдатом и, движимый чувством патриотизма и фанатизма, кидался на поле битвы, переживая переменный успех.

Военная служба и военное искусство не преследует целей только уничтожать людей, и странны те люди, которые в столкновении мексиканцев с испанскими кортесами видят победу в смерти врага, купленной тысячами жертв с их стороны.

Гр. Каменский не умел пользоваться ни временем, ни силами и еще в июле месяце мог бы заключить мир за Балканами, а он даже не смог продержаться в Болгарии дольше конца осени, после того как им было выиграно два больших сражения и более 20 менее важных стычек и было взято 30 крепостей.

Никогда еще турецкая кампания не была такой живой, деятельной и богатой событиями, и никогда еще она не оканчивалась такими неудовлетворительными результатами, так мало отвечающими общим ожиданиям государства.

Эта кампания стоила России значительное число убитых и раненых. Процент погибших офицеров превышал процент выбывших из строя солдат. Особенно много пало убитых при штурме Шумлы и Рущука, много погибло от болезней. [385]

Унтер-офицеры, по истечении 6-ти месячного срока, не приобретя никакого опыта, достигали уже офицерского чина! Офицеры же, выпускаемые кадетскими корпусами, были ничего не знающими детьми. Во всех полках был недостаток в опытных офицерах.

Мы потеряли в этой кампании 6 генералов; из них 3 было убито и 3 умерли от болезней. Турки, казалось, отгадали все качества наших генералов, павших от их огня. Попандопулло, граф Сиверс и Павел Иловайский -- были из числа тех немногих генералов, храбрость и знание которых принесли бы большую пользу их отечеству.

К таким генералам молено причислить графа Цукато и Исаева, смерть которых была также большой потерей для армии.

Что же касается до князя Василия Долгорукова, то его смерть не была оплакиваема ни семьей, ни армией, ни отечеством; о нем никто решительно не пожалел.

Если эта компания, как мы говорили, была богата событиями, то можно прибавить, что не скупились и на награды. Они распределились -- самым странным и несправедливым образом: 24 полковника были произведены в генерал-майоры, но в этих чинах их оказалось несколько таких, которые были совершенно недостойны такого повышения. Ордена, как и чины, раздавались крайне несправедливо (Граф Сергей Каменский еще в начале кампании объявил, что он будет раздавать награды не тем, кто их заслужит, а тем, кому он захочет их дать. Он сдержал свое обещание, и мы видали, как он награждал всеми русскими орденами и даже георгиевскими крестами всех своих адъютантов и приближенных, которые вместе с ним находились всегда на почтительном расстоянии от неприятеля. Многие из них, в продолжение всей кампании, ни разу даже не слыхали свиста пуль! Полки, из которых он составил себе почетную охрану, находясь все время вдали от поля сражения, должны были защищать его священную особу; все они были осыпаны милостями!). Этот невыносимый обычай в России, доведенный до крайней степени злоупотребления, безразлично награждал орденами всех лиц, присутствовавших, а часто даже не участвовавших в делах, тогда как орден должен выражать благодарность родины -- за блестящую службу или геройский подвиг, а при современных условиях получение его непременно должно разочаровывать и ослаблять энергию храброго офицера.

Служащие в России, как но военной, так и по гражданской части, должны обладать большим запасом чести, честности и [386] незапятнанной нравственности и делать больше, чем лежит на его обязанности, чтобы отличиться, так как самый несправедливый и корыстолюбивый магистрат и самый известный трус никогда не получают должного наказания, а наоборот, даже награждаются наравне с другими! И часто мы видим как с генералом, благодаря которому мы выигрывали сражения, обращаются так же, как и с тем, кто покинул свои знамена. Желтухин был сравнен с Павлом Иловайским! Ордена раздавались, как и чины, эшелонам. Говорят, и не без основания, что ордена за храбрость были настолько распространены, что их можно было сравнить с монетой, упавшей в ценности до стоимости ассигнации (Единственный орден, которым дорожат в России, это орден Святаго Георгия 1-ой степени. Со времени учреждения ордена, им были награждены только 8 человек, и все они, за исключением одного только адмирала Чичагова, действительно заслуживали подобной награды. В настоящее время ни один военный не имеет этого ордена, даже генерал Беннигсен не получил его за свою прекрасную прусскую кампанию.

1827 г. Потом он получил его за взятие Гамбурга, в 1814 г. Генерал Кутузов получил этот орден за кампанию 1812 г., а генерал Барклай -- за кампанию 1814 г.

Государь, сначала, казалось, придавал большое значение Георгию 2-ой степени и собирался награждать им только действительно достойных, но после Баттинского сражения мы видели, что этим орденом украшены граф Сергей Каменский и генерал Уваров, что доказывает, что заслуги уже не принимались во внимание, а все зависело от расположения или каприза командующих армиями, которые, обманывая Государя, обесчестили, таким образом, свои награды!).

При распределении войск на зимние квартиры, граф Каменский соединил дивизии. 18-ая была помещена около Хотина, 12-ая -- около Ясс, 11-ая -- вокруг Фокшан, 15-ая -- в Бессарабии, эти 4 дивизии находились под моим начальством. 22-ая расположилась в Никополе и в Болгарии, 8-ая -- в Рущуке и в Журжеве, 10-ая -- в Силистрии, эти 3 дивизии составляли корпус Эссена. 9-ая дивизия оставалась в Бухаресте, а 10-ая -- в Малой Валахии, где продолжал командовать генерал Засс.

Князь Суворов занимал зимнюю квартиру в Бухаресте, имея под своим начальством кн. Н. Виртембергского (Надо заметить, что года этих 3-х генералов, находившихся тогда в столице Валахии, графа Николая, Суворова и Евгения виртембергского, взятые вместе, не составляли 80 лет, но это не мешало одному из них командовать армией, а другому дивизией. В царствование Павла оказалось, однажды, в Брест-Литовске, 8 генералов, которым вместе было 200 лет. Я был самый старший, мне было 36 лет, и был уже генерал-лейтенантом; остальные же были: Данер, Милорадович, Бартов, князь Владимир Долгорукий, Кологривов и Мюллер 3-й.). [387]

Все полки прибыли к месту назначения в довольно печальном состоянии, уменьшившись почти вдвое и потеряв множество убитых и раненых. Они прибывали без обозов и лошадей; многие попали на свои зимние квартиры только в январе месяце. Но необычайная организация нашей армии выразилась в том, что к весне все уже было исправлено, пополнено, и все полки оказались в прекрасном состоянии.

В этой кампании у нас было гораздо меньше больных, чем в предыдущих. Природа хотела как будто не только обогатить эту страну всеми дарами, но и осыпать своими милостями; она даровала этой стране здоровый климат, чего лишены Бессарабия, Молдавия и Валахия, отделенные от Турции Дунаем.

Эта река служит как бы границей, разделяющей две страны, из которых, насколько в одной здоровая местность, настолько в другой она заражена. Горы и холмы, которыми покрыта Болгария, высота этой местности над уровнем моря, отсутствие болот, все это имеет несомненное значение для прекрасного климата этой страны. Большое влияние на разницу в местностях, лежащих по ту и другую сторону Дуная, имело также обилие вод на левом берегу. Жители Болгарии, благодаря своему трудолюбию, воспользовались этими дарами природы и устроили во всякой деревне много каменных и мраморных фонтанов и бассейнов, наполненных водой, которая посредством кирпичных каналов проводится туда с вершины гор.

Наши солдаты, безжалостные разрушители, разрушили большую часть этих каналов, но жители снова их исправили, как только мы удалились.

Что крайне удивительно, что ту самую воду, которой так радовались люди, почти совсем не могли выносить животные других стран, и стада из Валахии почти все погибли, когда их гнали через Болгарию. Такая смертельность имела большое влияние на подвоз провианта войскам.

Граф Каменский устроил торжественный въезд в Бухарест, и произнесенные при этом плохие речи и плохие стихи больше льстили его самолюбию, чем удовлетворяли его вкусу. Весь город был иллюминован, везде были выставлены транспаранты и самого графа, при его везде, закидали цветами и лавровыми венками. Жители Бухареста имели основание так чествовать графа Каменского и выражать ему свои благодарности, так как только после 5 лет войны, наконец, пали Рущук и Журжево, и они почувствовали себя свободными от всех тревог. Граф [388] Каменский оказал больше услуг столице Валахии, чем своему собственному отечеству.

Я прибыл в Яссы в конце ноября и оставался там только месяц. Получив разрешение ехать в Петербург, я отправился туда в январе месяце. Это путешествие мне было необходимо, чтобы упрочить свою судьбу и узнать, какого взгляда держались там относительно меня. Прослужив довольно счастливо, и всегда с большим усердием, в продолжение 5 кампаний, и будучи уже в чине генерал-лейтенанта, я мог бы уже рассчитывать на полного генерала, тогда как мне предпочли 9 из моих товарищей, из коих трое были достойны этого повышения своей непорочной службой: кн. Багратион, гр. Каменский и Барклай-де-Толли, тогда как другие или вовсе не служили в этой войне (Докторов, Ламсдорф, Виланд) или же были произведены в этот чин по желанию начальства, а не за оценку своих заслуг: (Милорадович, гр. Сергей Каменский и даже Платов, хотя последний своей долгой службой, перенесенными несчастьями и занимаемым постом -- казачьего атамана, -- получил право на подобную награду).

Долгое страдание может быть признано за терпение и силу воли, но слишком долгое страдание доказывает уже подлую выносливость, а потому я решился выйти в отставку, если только ко мне не отнесутся лучше и справедливее.

Приехав в Петербург, я сообщил о своих намерениях военному министру, уважаемому генералу Барклаю, он ответил мне, что как только я увижу Государя, то, вероятно, изменю свое намерение.

И действительно я был принят моим повелителем и императрицами так ласково и приветливо, что у меня не хватило духу заговорить об отставке. Государь обещал при первой же возможности дать мне повышение, а жене моей послал орден Св. Екатерины. Он сказал мне: "Забудем это несчастное Аустерлицкое сражение, мы все, и я первый, сделали там много ошибок". Признание это было наивно!

Из того, что он мне сказал, я увидел, что ему хорошо известны все подробности нашей кампании и что он особенно хорошо знает все частности Рущукской осады, о которой он не мог вспомнить без содроганья. Он решительно отказал дать награды за эту осаду, хотя некоторые артиллерийские офицеры и генерального штаба прекрасно действовали в этой осаде и отличились своими военными подвигами. Я сам, все офицеры и полки, бывшие со мной, даже те, которые, не принимали участия в осаде, [389] все потерпели немилость. В России я был единственным примером, когда генерал, командовавший осадой двух сдавшихся крепостей, не получил никакого знака благодарности от Государя.

Я почтительно изложил все это Государю и прибавил, что, если бы я не оставался командовать этими двумя несчастными осадами, то вероятно выиграл бы Баттинское сражение. Он добродушно ответил мне: "Дорогой мой генерал, Вы ничего не потеряете; клянусь Вам, но только не говорите мне ничего об этой осаде, мне это слишком тяжело!"

В петербургском обществе я также заметил лестное для себя расположение и дружбу, которая была для меня большим утешением после всех пережитых неприятностей. В Петербурге я пробыл только около 5 недель, а затем уехал обратно вполне довольный своей поездкой.

Кампания 1811 года.

Болезнь главнокомандующего

Возвращаясь из Петербурга в Яссы, я встретил в Могилеве на Днестре две дивизии, 12-ую и 18-ую, направлявшиеся в Польшу, а три другие дивизии шли дальше, по Днестру, чтобы расположиться там по квартирам. В Молдавской же армии осталась только половина тех войск, которым я там оставил. Во время моего пребывания в Петербурге, я не имел никакого понятия об этих обратных движениях войск; никогда кажется, никакая тайна так хорошо не сохранялась (Перед моим отъездом, граф Сергей Каменский говорил мне, что он был назначен командовать армией в Волыни, и что две дивизии из корпуса его брата прибудут туда, чтобы соединиться с ним. Мне было очень неприятно видеть его главнокомандующим, и я говорил об этом с военным министром, который ответил мне так: "Вы разве верите всему тому, что он говорит?" -- "Нет", сказал я, -- "но тем не менее, надо, же его куда-нибудь назначить". "Что же вы из него сделаете, и что можно из него сделать?" -- отвечал он мне. Из этого я заключил, что граф Сергей слишком льстил себя надеждой, которой не суждено было сбыться, так как в Петербурге его прекрасно знали: и к счастью как для армии, так и для России, он не был назначен главнокомандующим.). Тогда я ясно увидел, что наша политика против французов и поляков велась [390] крайне осторожно, что вероятно мы будем принуждены перейти к оборонительной войне против турок.

Я узнал также, что граф Николай Каменский был сильно болен, и что уже шесть недель продолжалась агония, которая заставляла терять всякую надежду на его выздоровление.

Только что я вернулся в Яссы, как туда же приехал полковник Воейков, флигель-адъютант Государя и пользующийся доверием и министра Барклай де Толли. Он мне сказал, что у него есть какие-то тайные приказания от Государя, но что он может их сообщить мне только в Бухаресте. Я поехал туда, и 8-го марта Воейков передал мне приказание Государя принять на время командование армией и исполнить планы графа Каменского (Прежде чем передать мне это приказание, Воейков должен был еще исполнить другое, а именно: он должен был сам удостовериться, насколько в состоянии граф Каменский заниматься всеми мелочами службы, и если он еще может работать, то в таком случае мы оба должны были хранить секрет. Из моего журнала за 1807 г. видно, что хотя я и был самым старейшим генерал-лейтенантом армии, но государь приказал, чтобы мне под команду не давали более одной бригады. В 1811 году же он мне доверил 100 тысяч человек.

В Петербурге, я узнал о болезни графа Каменского, но я никак не думал, что он был в такой опасности. По дороге в Тульчин, я встретил одного очень богатого еврея, который занимался подрядами, и он под секретом сообщил мне, что в скором времени, я буду назначен командующим армией, а поэтому он обратился ко мне с просьбой дозволить ему содержание госпиталей. Странно, что этот еврей знал больше чем я, но каким образом узнал он все это?

1827 г. Когда, в 1815 г., Наполеон бежал с острова Эльбы и приплыл к берегам Франции, я был тогда на Волыни, где находилась главная квартира. Первые, кто меня известил об этом, были евреи. Курьер же от государя, находившегося тогда в Вене, прибыл только через два дня, не смотря на то, что ехал очень скоро. По точности и по скорости еврейская корреспонденция непостижима.).

Ниже я еще буду говорить об этих планах, а теперь я должен сказать о состоянии гр. Каменского, его армии и всей этой эпохи.

Гр. Каменский, будучи очень слабого телосложения и подверженный грудной болезни, часто чувствовал недомогание; он часто хворал и в детстве, но поддерживал свое существование только лекарствами и всевозможными предосторожностями. Шведская кампания дурно повлияла на его здоровье и, после нее, он всегда чувствовал усталость. Характер у него был нервный, горячий, и всякое несчастье, неожиданная неудача, обманутые надежды и горе делали его больным. Он отлично знал, что Государь очень [391] недоволен им, и что он обязан был военному министру, что его оставили командующим армией, хотя он также знал, что Барклай намечен был заменить его.

Нападение на Рущук сильно поразило его; также как и нападение на Браилов ускорило смерть кн. Прозоровского.

Зиму он провел в Бухаресте и совершенно не берег своего здоровья. Он доставлял себе всевозможные удовольствия и даже удовольствия любви, которая, хотя и выражалась в очень платонической форме, но все-таки заставляла его вести жизнь весьма вредную для его здоровья. Он давал балы, бодрствовал по целым ночам и, несмотря на то, что зима была очень суровая, участвовал в катании на санях. 28 января 1811 г. он очень простудился, схватил кашель, и через 5 дней он уже лежал в страшной агонии. Тогда он отдал, или, вернее сказать, его заставили отдать приказ по армии о предоставлении права дежурному генералу Сабанееву объявлять по армии приказы и распоряжения.

Такой странный приказ никогда не мог бы быть им подписан, если бы он сохранил ясность памяти (Я даже сомневаюсь, чтобы этот приказ был подписан им самим. Меня уверяли, что подпись была подложная.). Когда я принял командование корпусом, то не обратил никакого внимания, на этот вынужденный приказ (Теперь, в России, на случай болезни или смерти главнокомандующего, начальник его штаба принимает командование над армией, хотя бы он был и младшим генералом. Это правило, быть может, и имеет много преимуществ, но в нем содержится и много недостатков.). Но генерал Эссен, более трусливый, исполнил его в точности и потом сильно раскаивался. Его-то именно и хотели отдалить от командования, потому что ни со мной, ни с Зассом так поступить не посмели бы.

О приближенных гр. Каменского говорили, что они очень боялись нового начальника, который мог бы осветить таинственные потемки, и что они хотели воспользоваться болезнью главнокомандующего, чтобы покончить все дела в свою пользу.

Генерал Сабанеев известен нам, как прекрасный и честный человек; его прямодушие и честность могут для всех служить примером. Он обладал военными талантами и сумел бы вести администрацию армии, но он был слишком признательным к гр. Каменскому и его адъютантам. Если он не разделял их интриг, то все же он их допускал; затем, у него есть слабость, покровительствуя которой можно было заслужить его [392] благоволение. Он принял командование армией, которое никогда не могло ему принадлежать.

Генерал Эссен приехал из Рущука в Бухарест, но, увидя, что там происходит, действовал очень осторожно и чтобы не подымать шуму и не компрометировать себя, возвратился в Рущук и во всем слушался Сабанеева.

Через 11 дней своей болезни, Каменский был совсем в безнадежном состоянии, у него похолодели оконечности; тогда его заставили написать завещание.

Это завещание было очень странно и поразило всех окружающих. Завещание составлял не сам граф, а его адъютант гвардии капитан Закревский, пользовавшийся большим доверием Каменского. В этом деле он не забыл и себя, завещая себе 300 душ; другим двум адъютантам роздал 200 и 150 душ (еще один адъютант не был внесен в список, потому что был его врагом). Всем людям графа он дал свободу. Обращаясь к Государю, он просил даровать милости за Рущук, так как сам был заинтересован в них (1827 г. Этот Закревский происходил из Московского купечества. Гр. Каменский принял его офицером в свой Архангелогородский полк. Затем повысил в чинах и сделал своим адъютантом. Будучи очень деятельным и смышленым, он понравился графу, который приблизил его к себе и предоставил ему большую роль. Говорят, что Закревский был не особенно чист в делах Молдавии, но я этому не верю, тем более, что его последующее поведение вполне опровергает это подозрение. Он так же пользовался покровительством Барклая, что давало ему еще большее значение. Служебная карьера его была замечательна. Он теперь генерал-лейтенант, генерал-адъютант и генерал-губернатор Финляндии. Он долго был дежурным генералом армии и выказывал большие способности, услужливость и честность. Его удалил (как думают) с этого места гр. Аракчеев. Удивительно, как генерал, не знающий языков, кроме русского, мог управлять пятью губерниями, где не только народ не знал по-русски, но даже служащие в этой стране чиновники никогда не учились этому языку. Я вполне уважаю Закревского за его качества, но история с завещанием гр. Каменского не совсем ясна.).

Своим наследником он выбрал молодого кн. Суворова, но заставил его, по этому поводу, играть довольно печальную роль. Гр. Николай Каменский уже 4 дня был без сознания, но после ванны из вина ему, на время, стало лучше; этим воспользовались, чтобы прочесть ему завещание, которое он слушал с большим вниманием и даже отвечал на некоторые вопросы. Когда же Суворов спросил его: кому он оставляет командование армией, то он ничего не ответил; ему повторили вопрос, и [393] тогда он ответил по-французски: "il faut у penser". На прежний вопрос он уже молчал. Тогда, видя, что он ослабевает, взяли его руку и, водя ей, подписали завещание. Приближенные графа думали, что этот коварный вопрос устроили Закревский и Суворов, и этот последний надеялся, что граф передаст ему командование армией. Гр. Каменский, во время своей болезни, употреблял очень сильные средства, которые не только не поддерживали его жизни, но причиняли ему сильные страдания.

Когда я приехал, то меня не хотели тотчас допустить до него, а признали необходимым сначала подготовить больного для встречи со старым знакомым, которая могла произвести на него сильное впечатление; наконец я его увидел, он обнял меня со слезами на глазах, говорил со мною очень долго, любезно и вполне разумно, так что я не придал никакой веры тем рассказам, которые мне передавали о потере им рассудка, но, однако, вскоре я заметил, что я ошибся.

Он так и не узнал, что я командовал армией; у него иногда бывали такие светлые моменты, когда с ним можно было говорить, но не делал, а лишь шутливо. Однажды он меня спросил, что хотят сделать с его братом, я отвечал, что не знаю; тогда он мне сказал: "пусть с ним делают, что угодно, только бы не отсылали от нас". Так разумно он не говорил и в светлое время своего рассудка.

Теперь перехожу к описанию хода военных событий.

Гр. Сергей Каменский, как я уже говорил, передал командование корпусом, расположенным в Никополе, своему двоюродному брату кн. Вяземскому, который, за свой дурной характер, не был любим ни войсками, ни жителями. Он, не без основания, был обвинен в злоупотреблениях и мошенничествах. Общественное мнение было против него, да и служащие под его начальством не пощадили его в разговорах и в переписке.

Гр. Каменский, узнав об его поведении и дабы показать, что он не протежирует своим родственникам, сделал ему публичное замечание в приказе. Поступок этот нельзя назвать тактичным, потому что, если Вяземский и был действительно виновен, то начальника может судить его, но никак не унижать в глазах подчиненных. Мало того, Каменский послал Сабанеева с несколькими свитскими офицерами к Вяземскому, чтобы отобрать от него 400 дукатов казенных денег. Между этими деньгами были и собственные его деньги, которые, впрочем, после больших хлопот, он получил обратно. Такой поступок был всеми порицаем. Когда все это дошло до Петербурга, кн. [394] Вяземский был уволен от службы. По словам Вяземского, все это была интрига Закревского.

Гр. Каменский заменил его гр. Сен-При. Лучшего выбора, кажется, и нельзя было сделать. Эммануил де Сен-При, старший сын бывшего французского посланника в Константинополе, и потом министра внутренних дел, соединял в себе прекрасные качества, необходимые в военной службе. В своих личных качествах он был очень добр и благочестив, что теперь в свете не очень то ценится, но эти качества облагораживают человека и делают его еще более уважаемым.

Гр. Сен-При можно обвинять только в одном недостатке: иногда снисходительный, иногда слабый, как начальник, он оказывал ненужные уступки своим приближенным, которые, пользуясь этим, вводили его в такие поступки, которых, наверное, он сам не решился бы сделать.

Он так же, как и Вяземский, должен был быть под начальством Эссена, находившегося в Рущуке, но гр. Каменский не любил Эссена и его начальствование было только внешнее.

Гр. Сен-При были поручены все важные операции, и он имел 36 батальонов, тогда как Эссен бездействовал со своими 10-ю батальонами.

Гр. Каменский, решившись произвести, в эту зиму, наступление, несмотря на суровость и многоснежность зимы, приказал гр. С.-При произвести поиск к стороне Ловчи, где, как он думал, был слабый гарнизон и вовсе не было пушек, почему он предполагал, что ее можно взять так же легко, как в первый раз.

Наступление на Ловчу

Гр. Сен-При выступил в конце декабря с небольшим отрядом, а именно 2 батальона Олонецкого полка, 2 батальона Пензенского полка (переименованного в 45-й егерский) и 200 казаков.

31 декабря он подошел к Ловче по зимней дороге, но вскоре сознал, что турки имеют войска гораздо значительнее его слабых сил. Тем не менее, он спустился в равнину, находящуюся около города, чтобы выручить казаков, которые слишком смело подошли к укреплениям города и которых турки вышли преследовать.

Он хотя и отогнал турок, но от огня из орудий понес незначительные потери. Турецкая конница намеревалась обойти его левый фланг, а вышедший из города весь гарнизон начал [395] наступление на каре 45-го егерского полка. Этот полк, пользовавшийся всегда дурной репутацией, был под командою генерала Желтухина (1827 г. Этот самый полк, будучи под моим начальством, покрыл себя славою во время кампании 1813 и 1814 г.г., но тогда командиром его уже не был Желтухин. Начальник часто заменяет целый полк.), который, по обыкновению, при первом пушечном выстреле, исчез, уверяя, что он будто бы контужен.

Но каре полка сомкнулось, и началось серьезное дело. Гр. С.-При, ободрял егерей, хотя и находился внутри каре, но был момент, когда каре дрогнуло и могло быть взятым. В это время был опасно ранен бригад-майор Пригара. В конце концов, стрелки Олонецкого полка поддержали егерей и уже ночью заставили турок отступить и обратно войти в город. Мы потеряли здесь около 300 человек, турки тоже около того же и 2 знамя.

Гр. С.-При на другой день отошел от города, но через два дня снова возвратился туда, в надежде, что ему удастся поправить эту маленькую неудачу, но, видя, полную невозможность, он возвратился в Никополь и разместил свои войска по зимним квартирам в Болгарии.

В с. Калинарах был огромный турецкий магазин, который был нами захвачен, но 8-го января 3.000 турок атаковали подполковника Олонецкого полка Булгарина, занимавшего там зимние квартиры, но неудачно. Булгарин прекрасно повел дело; он отразил нападение и отнял у турок знамя. С тех пор турки уже не делали попыток отнять у нас этот магазин, который и прокормил три полка в течение 4 месяцев.

В конце января, гр. С.-При снова предпринял наступление на Ловчу, взяв с собою 14 батальонов и 3 полка казаков. 27 января он достиг опять тех же высот, на которых он был и раньше, и выставил против города свои войска.

Ловча окружена укреплениями, похожими на укрепления Силистрии и Рущука. Посреди города протекает р. Осьма, разделяющая город на 2 части. Для защиты укреплений, в Ловче было собрано до 6.000 турок и 3-4 тысячи вооруженных болгар.

Гр. С.-При имел не более 7.000 человек.

На своем левом фланге он поставил 5 батальонов, под командою полковника Шкапского, приказав ему построить редут против тех укреплений, которые турки имели на возвышенностях [396] правого берега р. Осьмы. Казаки поддерживали сношения между этой колонной и прочими войсками, пользуясь маленьким островом, лежащим посреди замерзшей реки.

Турки не верили в возможность приступа с нашей стороны и полагали, что мы отступим, как и в первый раз, а потому, на предложение С.-При о сдаче города, они отвечали дерзким отказом и даже начали стрелять в парламентера. Видя, что гр. С.-При, будучи значительно сильнее прежнего, не только не отступает, а все еще остается на своей позиции и укрепляет ее, турки стали ожидать нашего наступления. Они думали, что таковое начнется с нашего левого фланга, где находился полковник Шкапский; предположения их еще более подтвердились, когда к вечеру С.-При приказал усилить левый фланг войсками, подошедшими ночью. Турки, которых, при желании, всегда можно легко надуть, перевели свои лучшие войска на свой правый фланг и, в то же время, на возвышенности, у поворота, который образует р. Осьма, открыли спешные работы по постройке сильных редутов, которые прикрывали бы их ретраншементы на левом фланге. Бывший при отряде генерального штаба подполковник Мишо заметил, что рабочие были ясно видны, а это доказывало, что редут не имел рва, как это в действительности и было. Редут этот они строили на утесе и воздвигали вал из приносимой земли. Ночью, подпоручик генерального штаба Малиновский произвел очень смелую рекогносцировку этого редута и подтвердил заключение Мишо. На этот-то пункт и было решено произвести атаку.

Е. Каменский.

(Продолжение следует).

Текст воспроизведен по изданию: Записки графа Ланжерона. Война с Турцией 1806-1812 гг. // Русская старина, No 8. 1909.

ЗАПИСКИ ГРАФА ЛАНЖЕРОНА.
Война с Турцией 1806-1812 г.г.

(См. "Русская Старина" август 1909 г.)

Перевод с французской рукописи, под редакцией Е. Каменского.

Передав командование войсками левого фланга полковнику Шкапскому и назначив полковника Кутузова с 2-мя батальонами своего Выборгского полка и одним батальоном Московского полка в резерв, сам гр. Сен-При с 8-ю батальонами полков: Олонецкого, Московского, 10-го и 38-го егерских, обошел гору и, на рассвете 31-го января, очутился против нового турецкого редута.

Скрыв свой отряд за небольшою возвышенностью, гр. С.-При стал ожидать подхода артиллерии, которую он хотел разместить по колоннам и тогда уже начать атаку редута. Но наша артиллерия, вследствие дурных дорог, занесенных снегом, должна была сделать кружный путь, а потому она запоздала, и С.-При решил начать действовать без нее.

Героизм наступающих, с которым они штурмовали укрепления, достиг высшей степени. Гр. С.-При первый подавал пример храбрости. Генерал Турчанинов оставался во второй линии, остальные же три полка в одну минуту разнесли редут. Капитан Рот (Рот -- француз, из Эльзаса, служив прежде в армии Конде. После распущения ее, он вернулся во Францию, но там ему не понравилось, и он, в 1804-м году, прибыл ко мне в Брест-Литовск, где я квартировал. Его приняли подполковником в Выборгский полк, командир которого, генерал Олсуфьев, взял его к себе адъютантом. Он выделялся во всех войнах против турок, но особенно его заметили в несчастном Аустерлицком сражении. Вскоре граф Каменский перевел его в гвардию капитаном и, с этих пор, он быстро пошел в гору. В компанию 1812-го года он был командиром 26-го егерского полка и находился в армии Витгенштейна. Под Полоцком, Бауценом в продолжение всей кампании, Рот прославился своими подвигами и был покрыт ранами. Теперь (1815 г) он генерал-лейтенант и командир корпуса, один из лучших генералов России, хотя имеет очень дурной характер и слишком строг по службе.), с 500 егерей, первый начал атаку, за ним двинулся [412] полковник Шатилов со своим славным Московским полком, а затем следовали полковники: Иванов и Удан со своими егерями (Говорят, что эти егеря подбодряли себя возгласами: "Мы из дивизии Суворова и не допустим, чтобы Московский полк пришел раньше нас". Так сильно действует имя Суворова на русских солдат.).

Все, находившиеся в редуте, турки были убиты. Затем капитан Рот со своими храбрецами двинулся вдоль вала; а в то же время полковник Кутузов с резервом вошел в город, а полковник Шкапский подвигался слева. Совокупными усилиями войска заняли с бою одно укрепление за другим, и вслед за тем был взят и город.

Турецкая конница, выйдя из города и думая спастись, поскакала по Софийской дороге, на которой расположилась прибывшая только что наша артиллерия. Наткнувшись на открытый артиллерийский огонь и преследуемая казаками, конница турок сильно пострадала. Другая часть турок скрылась по Этропольской дороге, но они, однако, не спаслись от преследования казаков из отряда Шкапского.

Город был совершенно разграблен. Добыча была огромная. Жители были или взяты в плен или убиты. Всего пленников было 1.660 человек. Албинский князь, командовавший турецкими войсками, был убит, а прежний Никопольский паша взят в плен. Русских убитых и раненых было 368 человек, турок же одних убитых было 4.000 человек.

Никогда еще простой набег не был таким удачным и счастливым. Хотя город был взят в 9 часов утра, но в нем все еще оставались турки, запершись в мечетях и каменных домах до самой ночи. Тогда на эти здания направили огонь из 8 орудий и сожгли их вместе со всеми их защитниками. Один бей имел смелость просить у гр. С.-При разрешение выйти из города, но граф приказал им тотчас же явиться к нему со всеми находящимися под его начальством командами, и они взяты пленными. [413]

Война то же, что и богатство. Это каприз, который руководит и счастьем и милостями. Набег на Ловчу был конечно делом более заслуженным и более славным, чем взятие Базарджика, оно делало много чести войскам и их начальникам, а особенно гр. С.-При, который сам там находился и сам отдавал приказания.

Ловча была гораздо сильнее Базарджика; здесь было 10 тысяч защитников, и у гр. С.-При только 7 тысяч человек. Под Базарджиком у турок было всего 6.000, а гр. Сергей Каменский имел 25 тысяч, тем не менее, о Ловче совсем не говорилось и войска были совсем мало награждены. Медалей и крестов за это дело не давали, и гр. С.-При не получил никакого высшего назначения (Почти в это же самое время, один итальянец, маркиз Паулуччи, получил чин генерал-лейтенанта, пробыв только год в чине генерал-майора, за экспедицию в Грузию, которая хотя и действительно была удачная, но все-таки ее нельзя сравнить с набегом на Ловчу. Этот Паулуччи теперь генерал-аншеф и в продолжение 15-ти лет управляет генерал-губернаторством в Ливонии. Это удивительный пример непрестанной милости.), а ему дали только крест Владимира 2-й степени, хотя он по своим заслугам имел право на георгиевский крест той же степени.

Во всех случаях и обстоятельствах жизни нужно всегда удачно пользоваться временем; так, взятие Базарджика было произведено в начале кампании, когда гр. Каменский был на высоте милостей, взятие же Ловчи не предусматривалось временем, а гр. С.-При не имел еще очень громкой репутации, которую он, конечно, достигнет (1827 год. Он и достиг ее, но смерть слишком рано остановила его карьеру. Смертельно раненый около Рейна, в марте. 1813 года, он умер в день нашего входа в Париж.).

Заняв Ловчу, гр. С.-При расположился в ней, а прочие войска были расставлены до самого подножья Балкан, где они жили на счет страны, но в полном мире с болгарами и остававшимися там турками.

Эта страна, орошенная реками Видом, Искрой, Осьмой и Янтрой, одна из самых плодородных и населенных стран Болгарии, свободно может прокормить целую армию.

Успех С.-При при Ловче, о котором гр. Каменский, будучи больным с 28 января, знал очень мало, тем не менее, был им предвиден. Он выработал план этот, который делает ему [414] честь и доказывает, что у него была голова, способная руководить большими военными операциями.

Он разработал план занятия Болгарии раньше, чем узнал, что его армия будет сокращена более чем на половину. Имея в виду, в феврале, собрать 50 батальонов в той части Болгарин, которую занял теперь С.-При, он предполагал захватить или взять силою Тырново, Вратц и Этрополь, который находится в Балканах и служит ключом к ним. Он думал провести остальную часть зимы в этой плодородной стране, а с апреля двинуться на Софию и проникнуть до Адрианополя. В это время, вторая армия в 25 тысяч, которую он поручал мне, должна была перейти Дунай около Виддина и, вместе с сербами, двигаться на Ниссу и Филиппополь. Шумла, Варна и Виддин должны были остаться под наблюдением слабых корпусов. В июне, 80 тысяч русских могли бы уже соединиться за Балканами.

Изменение в направлении нашей политики и опасности, которым подвергалась Россия в предполагаемой войне с Наполеоном, заставили отменить этот план (Эта война с Наполеоном, казалось, была уже решена, и его посол в России, граф Лористон ни сколько не скрывал этого и однажды сказал генеральше Кутузовой, дом которой он посещал: "Этот год (1811), я надеюсь, пройдет спокойно, но за будущий (1812) я не. Отвечаю".). Тем не менее, для исполнения хотя бы части этого плана, Государь поручил мне командование своей армией. Я не получил никаких определенных инструкций, а должен был ограничиться, переданной мне, запиской, составленной в форме пожеланий, которые я должен был непременно исполнить.

Прибывши в Бухарест, я увидел, что планы гр. Каменского исполнить было невозможно, тем более; что наша армия уменьшилась почти вдвое. Задуманное же смелое дело не могло быть предпринято с недостаточными силами, так как в зимнюю кампанию мы могли только растратить и погубить все оставшиеся войска и при том без всякого результата. Намеченные этим смелым предприятием земли лежат слишком далеко от наших границ, и с первой неудачей мы потеряли бы всю армию, которая должна быть и действительно была нам так необходима. Исполнение этого плана нас также удаляло от мира, который тогда был единственным нашим желанием.

Выработанный мною план оборонительной кампании был одобрен Двором и послужил генералу Кутузову, заменившему умершего графа Каменского, основанием для его действий: [415]

Назначение Кутузова освободило меня от временного командования, которое всегда скорее затруднительно, чем приятно. В конце этих записок приложены под литерами:

А. Выписки из моих рапортов военному министру по поводу невозможности исполнения предполагаемой экспедиции в Болгарию.

В. Ответ военного министра.

С. Проект распределения войск для оборонительной кампании.

Конечно, требовалось много смелости, чтобы противиться и ослушаться приказаний Государя, вместо того, чтобы исполнить их беспрекословно, тем более, что я не отвечал за поражение, за то малейший успех мог бы меня смело возвысить; но я не колебался ни минуты и решился лучше рисковать самим собою, чем погубить предприятие, бывшее не только бесполезным, но даже и опасным. За свое усердие я получил награду.

В течение всего времени моего командования армией, я был обременен очень трудной работой. Генерал Сабанеев представил мне текущие дела по военной части, которые не терпели никакого отлагательства. По рассмотрении их, я нашел, что он мало занимался дипломатическими и административными отделами, которые были у него запущены более, чем военная канцелярия. В этих двух отделах, а также и в не менее важном -- о продовольствии армии и госпиталей все было сильно запущено. За то канцелярия армии была в прекрасном состоянии. Среди начальников отделений, отлично исполнявших свои обязанности, находился один из моих прежних адъютантов -- Кистер. Это был человек корректный, честный и хотя и мелочной, но неутомимый работник, очень мне преданный и полезный. К моему счастью, директор канцелярии, Бутков, был болен. Он долго служил на Кавказе, куда был назначен повелением Государя; это был человек мало уважаемый и с очень сомнительной репутацией. Князь Прозоровский призвал его и назначил под начальство Безака, затем гр. Каменский избрал его начальником своей канцелярии; а так как сам граф не имел ни малейшего понятия в делах, то он смело положился на Буткова, человека деятельного, ловкого и усердного, но ужасно распущенного в нравственном отношении, сумевшего воспользоваться оказываемым ему доверием. Он обеспечил свое дальнейшее существование, приобретя значительный капитал, что он всегда усиленно скрывал. Болезни своей он придавал гораздо большее значение, чем было в действительности, и получив отставку, совершенно спокойно ушел со службы. [416]

Вот как все эти господа кончают службу России, где прямо удовольствие быть мошенником.

Секретный журнал корреспонденции графа Каменского с Государем был передан мне для прочтения, и я нашел там много рапортов и донесений, написанных его рукою с необыкновенной логичностью и энергией; там же я прочел, о чем меня уже давно предостерегали, но чему я никогда не хотел верить, что он имел намерение удалить из армии всех генерал-лейтенантов, бывших старше его. Я один был исключением, и он мне предназначал командование второй армией, тогда как Эссен, Левис, Засс, Марков и еще около 30 самых старых генерал-майоров изгонялись. Командование же корпусами и отрядами должно поручаться молодым генерал-майорам, как-то: граф Сен-При, Сабанеев, гр. Воронцов, Бахметьев, Ланской и др., чтобы они своими отличиями заслужили бы чин генерал-лейтенанта. К этим господам гр. Каменский мог бы прибавить: Юзова, Булатова, Исаева, Шреттера и в особенности гр. Цукато, старых офицеров с большими знаниями, доблестями и усердиями, но все эти генералы, кроме гр. Цукато, были уже не очень молоды и назначение их было бы преступлением в глазах 30-летних начальствующих генералов.

Мне кажется, что гр. Каменский, в этом предположении, заботился более всего о своих собственных интересах, будучи уверен, что старые генералы не простят ему его возвышения (они уже простили это кн. Багратиону), даже в ущерб интересам своего отечества и славы своей армии.

Обыкновенно генерал, если он не баловень судьбы и родился не гением, как Александр, Цезарь, великий Конде, Наполеон и др., должен иметь много опыта и военных знаний, чтобы быть в состоянии командовать даже второстепенными корпусами. Часто лучший из генерал-майоров становится в затруднение, когда оставляет свою бригаду, чтобы командовать дивизией или отдельным отрядом.

Наши молодые генералы и полковники уже знали о намерении гр. Каменского, а его служебная карьера служила примером этим 25 летним воинам и возбуждала в них желание уже к 30 годам жизни стать во главе армии. И действительно, после таких примеров, надежда на повышение, казалось, была доступной для них, и они не пренебрегали ничем, чтобы добиться ее. У них образовался настоящий заговор, и ничто не было забыто, чтобы возвысить свои успехи и таланты и унизить успехи и качества [417] старых (они так называли тех, престарелость которых им мешала). Во главе этого заговора находились: полковник гр. Бальмен, генерал-майоры графы Сен-При и Воронцов.

Петербургское общество и болтовня некоторых добрых друзей были им очень полезны и содействовали исполнению их мечтаний. Когда кто-нибудь из них находился в деле, другой писал об этом так, как будто всем успехом обязаны его товарищу и что он покрыл себя славой, а тот при первом случае действовал также и относительно своего панегириста.

Таким образом, Петербургское общество вскоре стало уверено, что в нашей армии существует только 1/5 генералов, которые действительно умеют вести войну. Эти господа всегда прибавляли к похвалам своих товарищей еще шутки и горькие сарказмы на счет нас, стариков (мне было тогда 46 лет и я, после Засса, был старейшим генерал-лейтенантом). Мои подозрения обо всех этих происках оправдались, когда я прочел оба письма гр. Воронцова и гр. Бальмена к гр. Сен-При. Эти письма попали ко мне случайно, и я был очень опечален поведением гр. Сен-При, который имел слишком много заслуг, чтобы прибегать к подобным средствам; характер у него был открытый, но его слабость к друзьям и, может быть, отчасти, честолюбие, увлекло его на недостойные поступки.

Гр. Воронцов также не должен был прибегать к подобным мерам, которые совершенно не соответствовали его положению. Это был один из важнейших и богатейших русских вельмож; он обладал красивой внешностью и, имея большие связи среди военного мира, скоро выдвинулся по службе и очень рано достиг высоких чинов, полученных, быть может, и не по заслугам. Он еще менее графа Сен-При нуждался в этих бесполезных и достойных осуждения исканиях успеха, но увлекаемый своим скрытым и лживым характером, к честолюбивым мечтам, он желал удалить старых генералов, которые являлись его конкурентами на высшие командования. В армии гр. Воронцов имел большую партию; все младшие офицеры, адъютанты, служащие чиновники -- дрожали в его присутствии, чем граф и пользовался. Наконец, в это время они был очень молод, и гр. де-Бальмен имел на него большое влияние.

В Молдавии все войска были сыты, а магазины полны, в Валахии же, как всегда, я нашел бедность и лишения. Администрация, с Варламом во главе, за это последнее время, не была так счастлива, как в 1806 году, но за то не было и того негодования, как при Филипеско. Тем не менее, Варлам был честен, [418] как возможно быть в стране, где на все, самые недостойные наживы, смотрели как на законные. Он очень хорошо относился к России, но был плохим и недостаточно деятельным администратором, вообразившим из себя вельможу, тогда как он только играл эту роль, допустив управлять собою своим приближенным.

Под правлением Варлама, страна была также притесняема и дурно управляема, как и при Филипеско и его сообщниках. Когда обнаружилась везде недостача сена, то было приказано накосить его, чтобы удовлетворить потребность в нем. Надзиратели, которым поручили это дело, и не подумали нанять косарей и присвоили себе деньги, назначенные для уплаты косарям. В Валахии, подобные вещи случаются часто, особенно если люди оставлены без присмотра. Таким образом, магазины не были пополнены, и Бухарестский магазин был в декабре уже пуст, и главная квартира лишена была фуража.

Армия, из-за недостатка продовольствия, потеряла 3 -- 4 тысячи лошадей, за что, по справедливости, должен был заплатить Варлам и его чиновники. Сенатор Милошевич (заменивший Кушникова) хотел подать пример строгости, но не достиг ничего, так как Варлам утверждал, что все сено, собранное им на берегу Дуная, израсходовано было на обозных, а запасы сена в Бухаресте пошли на продовольствие полков гр. Каменского, который провел их, по несколько раз, через Бухарест, чтобы опровергнуть мнение французской и греческой партии, утверждавших, что его армия расстроена.

Все это было верно, но только отчасти; верно было также и то, что ни одно приказание не исполнялось точно и законно.

Генерал Энгельгард, обязанный следить за отдаваемыми приказами, никогда ни за чем не следил и соблюдал лишь свои собственные интересы. Составив себе довольно солидное состояние, он уже не боялся немилостей и, казалось, не сомневался в недостатке фуража.

Граф Каменский, посетив Диван, вел себя с членами очень строго, высказав им много неприятных истин, и грубо угрожал им. А они, на другой день, благодарили его за честь, оказанную им его посещением.

Когда, наконец, сенатор Милошевич прибыл в Бухарест, то он заменил членов Дивана, но состав оказался хуже прежнего.

Милошевич был человек честный, но слабый и ограниченный для управления небольшой провинцией. Он совершенно не [419] соответствовал своему посту; не зная хорошо интересов страны, он попал в ловушку, которую ему подготовили греки. Эти интриганы всегда готовы на все, что может служить их отечеству и принести вред России. Им удалось овладеть умом нашего сенатора и его приближенными.

Милошевич, виды которого не простирались дальше Дуная, всю администрацию вручил врагам России. Он назначил вестиаром Дивана Самуркаша, а в члены Дивана и на должности чиновников в Валахию пригласил Фонарских греков, отцы, братья, родственники, богатство и надежды которых -- все осталось в Константинополе. Он совершенно предал нас французам и туркам. Эта огромная ошибка не ускользнула от графа Каменского, но он, в это время, заболел. Милошевич сделал еще большую ошибку, требуя от каждого, кого он назначал на какую-либо должность, известную сумму денег. Вестиар заплатил 20 тысяч дукатов, другие же -- смотря по их чину. Сенатор собрал все эти деньги и внес в государственную казну, превознося себя за этот неблагородный поступок. Он был прав, но этим распоряжением он лишил себя права наказывать их.

Выбор Самуркаши и всех его подчиненных не понравился никому из валахов и, действительно, Самуркаш был человек хотя и очень умный и деятельный, но столь безнравственный, каким еще не был ни один из его предшественников. Два валахских вельможи Вакарит и Гика, члены Дивана, имели как-то столкновение с вестиаром и сенатором по поводу административных вопросов, хотя эти вельможи и были совершенно правы, но тем не менее Милошевич заставил их оставить должность и удалиться. Этот самовластный поступок, заставив ненавидеть его.

Энгельгард тоже принимал участие в расхищении казны, и гр. Каменский отнял от него вице-президентство, передав его престарелому генералу Стеллеру.

Энгельгард совершенно не ожидал такого поступка от гр. Каменского, тем более, что они служили в одном полку и были очень дружны. Энгельгард, казалось, ничем не пренебрегал, чтобы заслужить расположение графа; он даже имел портрет его на своей табакерке, а его жена постоянно носила такой же портрет у себя на шее (Эта женщина была дочерью солдата; вышла замуж за другого солдата при жизни первого Мужа, который теперь в инвалидах. Энгельгард содержал ее долгое время и, имея от нее 10 человек детей, женился на ней -- вещь очень обыкновенная в России. Многие жены генералов имеют то же происхождение.). Она, вместе со своими дочерьми, бросала [420] цветы под ноги молодого победителя под Батиным и явилась с венками при его возвращении в Бухарест. Но все эти низости ни к чему не послужили, только граф, движимый слабостью к старому товарищу, дал ему место военного губернатора Бухареста, которое Кутузов отнял от него и присоединил к вице-президентству.

Стеллер, человек очень энергичный и деятельный, не был посвящен во все мелочи своей должности и попал совершенно под влияние Самуркаши, за что потерял вице-президентство и был назначен военным губернатором. Вакантное место было отдано генералу Камнену. Он был грек, женатый на валашке. Вот уже две причины, по которым нельзя было назначить его главой администрации в Валахии.

Когда я принял командование армией, я не нашел в Валахии ни фуража, ни провианта. Жители, притесняемые губернскими чиновниками, расхищавшими их имущество, и обремененные тяжелыми работами и подводной повинностью (особенно в 1810 г), не могли полностью засеять своих полей, а поэтому не могли кормить квартировавших у них солдат, которых нечем было также кормить из магазинов, существовавших большей частью только на бумаге.

Гр. Каменский приказал выдать деньги на продовольствие, но в результате получилось, что большая часть солдат, сохранив у себя деньги, отнимали у жителей последнее, что у них оставалось. Тогда продовольственную часть поручили пруссаку, гатчинцу, генералу Эртелю (1827. В 1812 г. этот Эртель очень дурно командовал корпусом; затем он был начальником тайной полиции в армии и государстве, наконец, как высшее назначение, ему было дано генерал-аншефство.). Этот человек был возвышен Павлом из самых низких чинов в самые высшие. Ни в ком еще не были соединены, как в нем, необыкновенная деятельность с редкостной физической силой, ловкостью, и предприимчивым характером, твердым и жестокосердным. Он был начальником полиции в Петербурге и Москве. Но ему нужно было служить в царствование Нерона, а не Александра, когда общественное мнение низверг его с такого места.

Назначенный заведовать продовольствием армии, он деятельно принялся за возложенную на него обязанность и в продолжение года, он раз 5 или 6 совершил поездки из Петербурга в Яссы и Бухареста и обратно.

В каждое такое путешествие он забивал по несколько [421] ямщиков и станционных смотрителей, и все это проходило для него безнаказанно. За эти поездки Государь вручил ему 50 тыс. рублей, а затем, как бы в долг, дал ему еще 40 тысяч; наконец, к великому прискорбию всей армии, повысил его в чин генерал-лейтенанта, тогда как многие генерал-майоры, бывшие 10 лет в сражениях и покрытые ранами, не могли достигнуть этого чина.

Я довольно успешно рассмотрел и окончил все дела и не оставил моему преемнику ничего неисполненного. У меня нашлось даже время провести день в Никополе, где я хотел повидать гр. Сен-При и посоветовать ему начать какую-нибудь экспедицию, но он не согласился со мной, признав это невозможным. Затем я отправился в Краиово, где необходимые дела нуждались в моем свидании с Зассом.

Мы уже видели, что в Виддине начальствовал или, вернее сказать, царствовал Мулха-паша, преемник Писвина-Оглина, которого Порта никак не могла усмирить и потому допустила его завладеть властью. Это был человек богатый, страшно корыстолюбивый и скорее негоциант, чем воин. Гр. Каменскому удалось привязать его к себе, разрешив ему вести торговлю хлопчатобумажными тканями и шалями, требуя за это только права транзита.

Окрестности Виддина были единственным местом, по которому турки могли бы пройти к Дунаю с надеждой, потом, проникнуть в Малую Валахию. Этот проход сделался бы для них очень легким, если бы им удалось захватить флотилию Мулхи-паши, состоящую из 18 -- 20 вооруженных судов и множества транспортных лодок. Для нас же, первой важностью было купить эту флотилию, на что соглашался и паша; таким образом, мы имели возможность отнять у турок все средства для перехода через Дунай. Генерал Засс уже давно вел, по этому вопросу, переписку с Мулхой и нуждался в советах; вот почему я и решился отправиться к нему. Я нашел его полным надежд на успех и разрешил ему ничего не жалеть на приобретение столь драгоценной для нас флотилии. Я дозволил ему употребить на эту покупку 30 тысяч дукатов (35.000 руб), и Государь, которому я донес об этой сделке, вполне одобрил ее. Впоследствии, обстоятельства сложились так неблагоприятно, что дело расстроилось.

Мне также хотелось покончить с ним все дела, касающиеся сербов. Среди них, в продолжение зимы, породилось много смут и междоусобий, что более или менее всегда существует в республике, а особенно среди мало цивилизованных народов. В Сербии [422] тогда существовали две партии: одна австрийская, а другая русская. Георгий Черный изгнал Мелекинструковича, одного из своих лучших офицеров, а также Петра Добрынича и Феодорича, обоих храбрых и отличившихся офицеров, потерявших все свое имущество и спасшихся в Краиове. Засс принял самое теплое участие в их интересах и, покровительствуя им, думал помочь русской партии против австрийской, во главе которой стоял Югович, бывший 3 года тому назад в Яссах. Я же смотрел на это дело совсем иначе и приказал Георгию Черному оказать Меленко, Добрыничу и Феодоричу всевозможные знаки снисхождения, не отказывая им ни в чести, ни в денежной помощи, но, тем не менее, я восставал против их возвращения на родину, а особенно против перемены членов правительства, подозреваемых в симпатиях к Австрии. Сербы были гораздо менее заинтересованы в этом деле, чем это казалось, они чувствовали, что рано или поздно станут преткновением при заключении мира. России же было очень выгодно, если бы Австрия, уступая своему желанию завладеть, наконец, страной, на которую она давно зарилась, вмешалась бы в сербские дела. Это скомпрометировало бы ее перед Портой, а для нас послужило бы доказательством, как мало следует нам интересоваться их будущностью. Кутузов, заменивший меня, вполне одобрил мои взгляды по этому вопросу, но Венский двор был слишком осторожен, чтобы польститься на эту приманку, и поэтому Австрия абсолютно отказалась от всех уступок, делаемых сербами.

Взгляды гр. Каменского были совершенно противоположны моим. Зимой, по желанию сербов и по просьбе Георгия Черного, в Белград был послан полковник Балла с Нейшлотским полком. Это был очень необдуманный поступок, к которому присоединилась еще и забывчивость об этом Венскаго двора, что делало нашу ошибку непростительной. Министром в Вене тогда был граф Густав Штакельберг, человек честный, сведущий в своем деле, очень точный, а главное хороший работник, но, к сожалению, мелочной, щекотливый и обидчивый.

По прибытии Балла в Белград, начальник Землина известил об этом Австрийский двор, который за разъяснениями обратился тогда к гр. Штакельбергу, но он ни в чем не мог нам помочь, ибо и сам впервые слышал об этом движении. Его положение было неловко, и он высказал гр. Каменскому упреки за неизвещение его о движении войск. Но граф Каменский уже был не в состоянии читать его записки, и я нашел ее среди огромного количества бумаг, оставшихся без ответов. [423]

Занявшись этими делами, я поспешил дать Венскому двору кое-какое разъяснение, более или менее правдоподобное, относительно моего предшественника, которого, конечно, я не оправдывал. Зимой, для заключения мира, из Петербурга в Бухарест был прислан Италинский, бывший наш посол в Константинополе, о котором я уже говорил в записках 1806 года. Его приезд в Бухарест показался мне весьма странным, так как это было слишком явным доказательством для турок, что мы желаем мира. Было бы гораздо лучше, если б они сами об этом догадались просить нас. Трудно допустить, что турки будут так глупы и поверят, что Италинский приехал в Бухарест вследствие своего слабого здоровья, которое будто бы требовало теплого климата. Полученные мною от гр. Николая Румянцева письма и его корреспонденция с Италинским, переданная мне по приказанию Государя, еще более подтвердили мое мнение о ничтожности этого министра и об отсутствии прямоты в его взглядах. Я не получил от него ни одной депеши, которая не была бы полна каких-либо темных фраз иди безрассудных предположений.

Мне часто приходилось, в конце его писем, находить совершенно противоположное их началу. Как-то он переслал мне Константинопольские письма с запиской, в которой он говорит, что по этим письмам я увижу, что недостаток и дороговизна жизненных продуктов в этой столице, вероятно, остановят какие-либо действия со стороны турок. Когда же я прочел их, то увидел, что в них заключалось совершенно обратное. В одной из своих депеш к Италийскому Румянцев советует ему дать понять туркам, что первое выигранное нами сражение приведет нас к самому Константинополю, хотя он отлично знал, что наша армия более чем вдвое уменьшилась, а ее еще заставили охранять огромную линию, и мы не имели 20 тысяч, чтобы перебросить их через Дунай.

Все эти письма были полны уверений в дружбе и в добром к нам отношении Императора Наполеона; но, конечно, все эти уверения можно отнести только к его собственному ослеплению, потому что Румянцев был единственным, который еще сомневался во враждебных намерениях к нам французского Императора, исполнение которых задержала его столь роковая война с Испанией.

В Бухаресте всегда жил французский консул, о котором я уже упоминал в записках 1807 г. Граф Штакельберг имел смелость перехватить его депеши, адресованные министру Наполеона, и, прочитав их, показал мне. Содержание их было вполне [424] ясно, и нельзя было более сомневаться в намерениях Наполеона относительно нас. В одной из своих депеш консул Ду излагал все подробности о нашей армии и прибавлял: "все это я знаю через одного боярина Нетладжи-Моска, которого русские никак не подозревают (в этом он ошибался, ибо мы давно смотрели на него, как на изменника) и который держит себя, как человек сильно привязанный к гр. Каменскому". -- Я тотчас же хотел призвать к себе этого Нетладжи-Моска и строгими мерами заставить его признаться в тайных сношениях с турками и французами; главное же мне хотелось узнать имя того, который помогал ему и давал советы, как действовать (Я немного подозревал ген. Энгельгарда не потому, чтобы он хотел изменить нам, но он был слишком ослеплен этим негодным валахом, который захватил все его доверие.).

Но в это время приехал Кутузов, бывший против таких мер и в особенности боявшийся оскорбить великого Наполеона. Итак, Нетладжи-Моска совершенно спокойно продолжал свою торговлю и свое ремесло; впрочем, как-то его остановили и пересмотрели его бумаги, но, не найдя в них решительно ничего подозрительного, снова отпустили. Он был богат, и это послужило ему в извинение.

Для пополнения рядов армии, осенью было послано в Молдавию 25 тысяч рекрутов. Больше половины их не дошли до места, а те, которые прибыли в армию, явились только в апреле. Осень в Молдавии самое ужасное время, какое только можно выбрать для пересылки туда рекрутов, но военный министр, никогда не участвовавший в Молдавских походах, не знал об этом.

В это время года, постоянные дожди делают дорогу совершенно невозможной для проезда, а грязь так велика, что в иных местах крестьянские телеги, данные рекрутам для перевозки провизии и вещей, завязали посреди дороги. Жители деревень, разоренные проходом войск, оставили свои жилища и поселились в горах, так что рекрута, нуждавшиеся в крове и хлебе, находили в дороге только брошенные деревни.

Старые солдаты, привыкшие к тяжестям войны, и те с трудом переносили все эти лишения, тем более эти юноши, почти дети, еще слабые, перенесенные в совершенно чуждый им климата, резко отличающийся от того, в котором они выросли, нравственно подавленные горем, которое, в начале, чувствуют все молодые солдаты, не могли пережить таких [425] сверхъестественных страданий и гибли тысячами. Можно сказать, что дороги были усеяны трупами этих несчастных!

Когда я ехал из Бухареста в Яссы, то был свидетелем их несчастной участи. Мне это было тем более тяжело, что я не мог найти никаких средств помочь им (Чтобы пополнить рекрутами армию на Дунае, было бы полезнее послать туда солдат из полков, оставшихся в России. Они гораздо старше, опытнее и физически крепче, нежели эти молодые рекрута. Если же обстоятельства не позволяли этого сделать, то следовало заранее обсудить поход рекрутов и предусмотреть, чтобы они в корпуса прибыли в конце августа, когда время фруктов минует, а с ними кончится и период лихорадок. Тогда у них оставалось бы еще 3 месяца, чтобы привыкнуть к осеннему климату и к утомлению лагерной жизни. Если бы поступили таким образом, то зимой рекрута были бы уже расположены по зимним квартирам. В Петербурге я передал мое суждение, по этому вопросу, военному министру Барклаю, и он вполне согласился со мной. В 1812 году, при отправлении рекрутов, он вспомнил мой совет, и рекрута были отправлены вовремя.).

Распределение рекрутов было дурно обдумано и составляло ошибку гр. Каменского. Вместо того, чтобы разделить их по партиям и причислить каждую партию к отдельной дивизии, он перемешал их всех и выбрал самых лучших и крепких для своего полка (эта слабость никак не может быть извинительной для командующего армией). Беспорядок был страшный, офицеры, заведующие этим частями, совершенно потеряли счет своим рекрутам, а генерал Булатов, которому было поручено это дело, до того запутал его, что через год полки не могли найти рекрутов, которые им полагались.

Большая часть из этих рекрутов, поступивших в госпитали -- погибли там. Из 25 тысяч человек с трудом достигли до мест назначения армии только 10 тысяч.

Во время моего командования армией, наступил срок возобновления контрактов в госпиталях, и тут-то я сделался свидетелем всей гнусности злоупотреблений этой позорной и несчастной административной части нашей армии. Воображение не может себе представить, что происходило в госпиталях России, а перо прямо отказывается описывать эти ужасы. Все недобросовестные поступки госпитальной администрации были мне известны еще во время моего командования войсками в Бессарабии, и я много заботился о том, чтобы уничтожить все беспорядки в госпиталях, но мне это удалось только отчасти, и я принужден был обратиться к [426] командирам полков, прося их принять к себе в лазареты сколько возможно больных, ибо эти лазареты были бесспорно хорошо содержимы.

Я не буду распространяться обо всех подробностях госпитальных злоупотреблений, творимых ежедневно, а только перечислю некоторые:

1) она не выключали из списков умерших иногда 15 дней, а иногда и месяц и два после их смерти, чтобы пользоваться их порционными деньгами, которые не переставали на них отпускаться.

2) Допущение врачей и заведующих утраивать количество медикаментов и порций.

3) Постоянное требование для больных иностранных вин (мадеры, малаги, бордо), которых они никогда и не пробовали, что, впрочем, для них послужило к счастью, так как если бы они пили их, то наверное отравились бы (В Бухаресте и Яссах мы никак не могли найти вина для стола, потому что все вина были подкрашены, а потому вредны и даже опасны. Из этого можно заключить, какое вино покупалось для госпиталей, расход на которое был огромный.).

Полученные новые госпитальные вещи, о которых доносилось рапортами, истлевали. Взамен их получались другие и снова продавались. Наконец, тысячи еще подобных же безобразий, которые так известны, даже я скажу, приняты, что на них и не обращалось никакого внимания.

Но все же я не могу не описать еще одно злоупотребление, которое по справедливости можно назвать преступлением. Цены на все припасы для подвижных госпиталей всегда назначались двойные, по сравнению с госпиталями постоянными, а потому для подрядчиков была большая выгода заставлять больных путешествовать. Это для них было тем более выгодно, что в дороге редко выдают, что предписано получать, поэтому врачи, сговорясь с подрядчиками, слишком часто перемещают больных. В дороге больные, большею частью, умирали, а подрядчики разживались и богатели. Таким образом, все шло гладко.

Из 11 миллионов, потраченных на наши госпитали, по крайней мере, 10 миллионов было украдено.

Пожалуй скажут, что такой строгой честности человек, как гр. Каменский, а также и его дежурный генерал Сабанеев, не уступавший в этом качестве своему начальнику, могли бы не допускать всех этих злоупотреблений, но это было невозможно, ибо после целого ряда сражений и забот, люди делаются как-то связанными друг с другом взаимными интересами, и в эти [427] периоды нельзя подчеркивать какие-либо недостатки и указывать виновных. А подрядчики госпиталей обладали еще искусством пользоваться расположением начальников канцелярий, от которых, как я уже говорил, в России зависит все.

Я должен был возобновить контракты, но главный подрядчик, капитан Шостак, всегда находил какой-либо предлог, чтобы отдалить заключение контрактов. Генерал Сабанеев сделал все возможное, чтобы понизить цены, но мне удалось достигнуть сбережений еще на 500 тысяч рублей. Когда же я узнал о назначении Кутузова главнокомандующим, то я тотчас же отменил свое распоряжение об утверждении цен; за то Шостак, наверное, вручил бы мне эти полмиллиона, если бы только я их потребовал. Но я был далек от этого, и все мои поступки могут доказать, что я никогда не был замешан ни в каком гнусном поступке.

Всякий иностранец, служащий в России, должен вести себя с необычайной осторожностью.

В общем же было очень хорошо, что я оттянул торги, потому что Кутузов нашел возможным выторговать еще 300 тысяч рублей.

Великий визирь, Кер-Юсуф-паша, зимой, был смещен, лишен всего своего имущества и изгнан; он был старый и слабый человек. На его место назначили назира Браилова Ахмета. Он был лаз (Лазы -- это небольшое племя, происхождение которого относится к глубокой древности. Племя это населяет берега Черного моря, около Трапезунда; оно имеет свой язык и свою письменность. Турки презирают эту нацию, и Ахмет был первым, достигшим звания великого визиря.), и не константинополец; в этом последнем он жил очень мало и совсем не привил себе ни привычек, ни обычаев турок, которые презирали его за это и находили диким. Отчасти это была и. правда, так как он был скорее солдатом, чем царедворцем.

Начало служебной карьеры Ахмета было не особенно почетно; будучи владельцем судна, он сделался пиратом, но затем изменил род своей деятельности и стал служить султану верой и правдой. Во время войны 1788 г., он был взят в плен в Галаце, но князь Потемкин отличил его между другими и возвратил свободу. Такой великодушный поступок князя Потемкина остался на век в памяти Ахмета, и он всегда с благодарностью вспоминал своего благодетеля. Ахмет был человек [428] ума и сердца, а главное -- имел твердый характер, что у турок всегда выражается в строгости, а у русских в жестокости. Он очень любит говорить и говорит действительно хорошо; отлично знает все дела Европы, чего было трудно ждать от него, как от турка вообще, а тем более как не получившего никакого образования. Он ненавидит французов и любит русских. На Наполеона всегда смотрел, как на врага. Его сильно печалил недостаток цивилизации в его нации и злоупотребления деспотического правления, грабительского, кровожадного и, в то же время, слабого.

Для того, чтобы быть хорошим генералом, ему недоставало только военного образования, тогда как смелостью, энергией, предприимчивостью и тактом он обладал в достаточной степени. Он чрезвычайно строг со своими соотечественниками и милостив и человечен с иностранцами. Он известил меня о своем назначении, в ответ на мою депешу, посланную еще его предшественнику, где я уведомлял его о болезни графа Каменского и о том, что выбор Его Величества пал на меня, как на командующего армией. В своем ответном письме Ахмет выразил желание, чтобы наши дворы сблизились и взаимно прислали бы уполномоченных.

Я исполнил его желание и послал в Шумлу Петра Фонтона, а он, в свою очередь, прислал в Бухарест Мустафу-Ага, своего приближенного и большого друга.

Мустафа застал там еще гр. Каменского и, по окончании их свидания, некто Гамид-эфенди был послан к Италийскому для начала переговоров о мире. Конференция должна была происходить в Рущуке, но Италинский не хотел переезжать, и Гамид, вместе с греческим драгоманом Апостолаки, прибыли в Бухарест.

Было бы лучше, если бы конференции происходили в Рущуке, нежели в Бухаресте, где турецкие министры, под влиянием французской или греческой партии, бездействовали и затягивали переговоры, пользуясь настоящими, счастливыми для них, обстоятельствами.

Возвратившись из Краиово, я узнал, что гр. Каменский предназначается командующим Волынскою армией, составленной из 8 пехотных и 3-х кавалерийских дивизий, а на место графа в Молдавскую армию назначен ген. Кутузов. Собственно говоря, мы все ожидали назначения кн. Багратиона, который пользовался общей любовью и уважением, но нас не опечалило назначение и Кутузова, известного за умного, ловкого и, несмотря на все недостатки его, любимого человека. [429]

Кутузов, уже не молодой годами, заслуженный, привыкший к войне и занимавший почетные должности, был гораздо приятнее для генералов, служивших и прежде под его начальством, чем эти юные выскочки, в роде гр. Каменского, которых многие из нас, прежде, имели под своим начальством.

Мы настолько верили в военное дарование Кутузова, что ожидали от него весьма умелого ведения войны с турками, а младшие офицеры были довольны, что будут сражаться под начальством такого известного генерала.

Зато вся наша храбрая армия дрожала от страха иметь начальником гр. Сергея Каменского или Милорадовича. Это был единственный страх, который ей доступен. Я не разделял их опасений, ибо только что приехал из Петербурга, где узнал, наверное, что ни один из этих генералов не обречен заставлять нас краснеть за свои промахи. Гр. Каменский был очень доволен, что его заместит Кутузов, и, во время нашего свидания, выражая мне свое удовольствие по этому поводу, воскликнул: "Да здравствует добро! Я вручу командование моей армией моему дяде Кутузову. Если бы я узнал, что на мое место назначен брат Сергей, Милорадович или даже Багратион (которого он недолюбливал за нашу к нему привязанность), я бы умер здесь, потому что мне все равно не жить, но все-таки не передал бы им командования". Кутузов прибыл в Бухарест 1 апреля, накануне Светлого Христова Воскресения, а гр. Каменский 23 апреля отправился в Одессу, куда прибыл 3 мая и умер там 5-го числа того же месяца.

В продолжение всей его болезни, все офицеры главной квартиры относились к нему необыкновенно тепло и сердечно, выказывая ему искреннее расположение. Он заслужил такое хорошее к себе отношение своими благородными качествами, своей твердостью, правдивостью и честностью, за которую люди, несмотря на свои недостатки, очень ценят других.

Страдания его во время болезни и слишком долгая агония часто заставляли страдать и нас за него, и все мы ухаживали за ним, стараясь хоть сколько-нибудь облегчить его мучения. Когда он собрался ехать в Одессу, мы проводили его до первой станции, а другие, с разрешения Кутузова, доехали с ним до Одессы.

Преждевременную смерть гр. Каменского сейчас же не преминули отнести к действию яда. Его врач, Витцман, немец, даже шваб, совершенно не зная болезни, нашел самым удобным распространять слух, что граф умер неестественной смертью. Для сего он придумал, что будто бы на одном балу граф [430] проглотил яд в варенье, которое, будто бы, поднесла ему m-me Ду, жена французского консула. Конечно, такое предположение было полнейшим абсурдом, и конечно m-me Ду не была отравительницей; тем более, что такой род преступления совершенно не практикуется во Франции; да наконец, с какой стати француженка желала бы ускорить смерть гр. Каменского?

Несмотря на все качества гр. Каменского, я смею сказать, что его смерть была благом для России. Может быть, после многих лет опыта, он и сделался бы хорошим военачальником (если это возможно, не обладая главным качеством солдата -- мужеством или храбростью), но этот опыт, вероятно, слишком дорого стоил бы его отечеству. Вследствие своей дружбы с военным министром Барклаем он, наверное, был бы назначен главнокомандующим против французов, но так как он решительно был не в силах воевать с Наполеоном, то в генеральном сражении он, наверное, потерял бы всю свою армию. Он не сумел бы вселить к себе доверия, и войска не любили бы его.

В это время, в России не было (или предполагали так) ни одного генерала, исключая Беннигсена (которого, почему-то, противились назначить) способного командовать армией против Наполеона, но среди посредственных генералов, гр. Каменский был один из самых опасных противников французов. Неуменье его держать в секрете свои планы, распущенность характера, представлявшая много различных способов обманывать его ложными донесениями, невозможность победить своего отвращения к выстрелам, недостаток уважения к нему генералов, офицеров и солдат, -- все это имело большее значение в войне с французами, чем с турками, и мы это видели, как это вредило ему в кампанию 1810 года. Но если отечество гр. Каменского не пострадало от его смерти, то его друзья и общество сильно скорбели о потере этого человека, потому что все же он был честною личностью. Доктора, сопутствовавшие графу в Одессу, были так уверены в его скорой кончине, что захватили все нужные принадлежности для бальзамирования его тела.

В день смерти гр. Каменского, один из его адъютантов, по фамилии Храбрый, тот самый, которого забыли упомянуть в завещании, предполагая, что виною тому Закревский, решился отомстить ему. Для этого он подал рапорт начальнику войск в Одессе и изложил все злодеяния, творимые, как он предполагал, его товарищем. Он советовал осмотреть все вещи Закревского, и там, писал он, наверное найдут доказательства его виновности, а так же и многие официальные бумаги, похищенные Закревским. [431]

Но сам Храбрый тоже был не безупречен, его обвиняли в продаже купцам Валахии, по очень высоким ценам, паспортов гр. Каменского, что проделывалось, конечно, помимо ведома графа.

Герцога Ришелье тогда не было в Одессе, и донесение Храброго было передано генералу Коблей, англичанину, прежде заведывавшему делами коммерческого дома в Триесте и привезенному оттуда адмиралом Мордвиновым, женившимся на его сестре. Таким образом, этот Коблей поступил на военную службу и, не служа, сделался генералом (во время царствования Павла все становились генералами). Ему был поручен полк, которого, впрочем, он не взял с собою в поход в Бессарабию, но он пользовался им как средством для обогащения, Вместо того, чтобы вести полк в назначенное место, он обратил солдат в работников и занимался перевозкой зерна на казенных лошадях.

Весьма ограниченный, слабый, боязливый и алчный, Коблей был не в силах разобрать какое-либо дело и решить его в ту или другую сторону; его легко можно было припугнуть или подкупить и, затем, из страха, или за 100 руб., он готов был сделать все, чего бы от него ни потребовали. И в этом деле он не стал ни на какую сторону, а только дал ему неправильное толкование. Закревский торжествовал, а Храбрый был наказан за свой донос, цель которого не была похвальна. Вышло так, что тот, которому он хотел повредить, повредил ему и, кроме того, военный министр приказал отставить его от службы (Я уже говорил, что последующее поведение Закревского не подтвердило всех подозрений, возводимых на него в 1810 году, и, казалось, скорее оправдало его по отношению к его обвинению, но тем не менее истина заставляет меня упомянуть о том обстоятельстве, которое служило для обвинения Закревского. Будучи столь бедным. что даже терпел недостаток в верхней одежде, в первое время пребывания в Бухаресте, Закревский вскоре стал удивлять и поражать всю армию блеском и роскошью, которыми он окружил себя. Первым это заметил Воейков и передал свое подозрение мне. Во время же болезни гр. Каменского, он распоряжался в его доме, как в своем, и под предлогом, что разговоры о делах могут волновать графа и увеличить его страдания, он не допускал к нему никого из лиц, на которых он не мог надеяться. Он по возможности реже оставлял комнату больного; когда же приходилось удаляться, то он оставлял у кровати графа одного из своих клевретов.).

Е. Каменский.

Текст воспроизведен по изданию: Записки графа Ланжерона. Война с Турцией 1806-1812 гг. // Русская старина, No 9. 1909.

ЗАПИСКИ ГРАФА ЛАНЖЕРОНА.
Война с Турцией 1806-1812 г.г.

(См. "Русская Старина" сентябрь 1909 г.)

Перевод с французской рукописи, под редакцией Е. Каменского.

Новый главнокомандующий генерал Кутузов

По прибытии Кутузова, я передал ему командование армией и посвятил во все подробности, которые еще ему не были известны. Сначала он прямо поразил меня своей неутомимой деятельностью, к которой мы совсем не привыкли, но его энергия скоро остыла, и обычная леность, по-прежнему, вошла в свои права. Тут-то я и заметил, как он сильно опустился за последнее время. Были ли тому причиной его года или он перестал бороться со своими недостатками, но только, несмотря на весь его ум, дурные его стороны особенно выдались в этой войне, чего не может не отметить история (Гр. Ланжерон и здесь остается верным своему предвзятому нерасположению к Кутузову. - Ред.). Первым делом Кутузова, по приезде в Бухарест, было отыскать себе владычицу; сделать это было совсем не трудно, но его выбор поразил нас. Он пал на 14-летнюю девочку, племянницу Ворлама и бывшую уже замужем за одним молодым боярином Гунианом. Она очень понравилась Кутузову, и он, хорошо зная валахские нравы, приказал ее мужу привезти ее к нему, что тот и исполнил. На следующий день Кутузов представил нам свою возлюбленную и ввел ее в общество, но, к несчастью, этот ребенок (как и все женщины, [168] кто бы они ни были) скоро начал иметь на нас большое влияние и пользовался им исключительно для себя и для своих родных.

Когда 64-летний старик, одноглазый, толстый, уродливый, как Кутузов, не может существовать без того, чтобы иметь около себя трех, четырех женщин, хвастаясь этим богатством -- это достойно или отвращения или сожаления; но когда последнее из этих созданий управляет им совершенно, руководит всеми его действиями, дурно на него влияет, раздает места, то тут уже отвращение уступает место негодованию.

Повсюду, где женщины имеют слишком много власти и вмешиваются в политические дела, всегда их влияние -- более или менее роковое для их страны. Через них погибла Польша, ими же много вреда сделали Франции, но в России они имели меньше влияния потому, что нация уже привыкла видеть их на троне, а следовательно видеть и мужчин, управляющих только их именем.

Немного времени спустя, после прибытия Кутузова, молодой князь Суворов отправился в Яссы, где находилась его дивизия, но через неделю он возвратился обратно, чтобы отыскать кого-либо для займа денег. Ему очень удобно было сделать это в Бухаресте, так как там его репутация стояла очень высоко. Получив деньги, он поехал в Яссы, но по дороге утонул в р. Рымнике, на том самом месте, где Рейс-эффенди с своей армией, после поражения, нанесенного туркам в 1789 году знаменитым отцом молодого князя, были потоплены. По какому-то року фатализма, сыну суждено было погибнуть именно на том месте, где его отец стяжал себе славу и даже название которого было присоединено к его фамилии. Надо также заметить, что за 6 месяцев до этого несчастного происшествия молодой Суворов, проезжая этот Рымникский поток, с усмешкой восклицал: "Я вижу, что и мой отец умел иногда преувеличивать. Он доносил, будто 10 тысяч турок потонули здесь, а я думаю, что и курица может здесь пройти, не замочив ног". -- Если бы Суворов подождал хоть полчаса, когда быстро несущийся горный поток утих, он мог бы свободно переехать через него; но он захотел бравировать и погиб. Сильным напором воды перевернуло его коляску, тогда он вскочил на лошадь, но упал вместе с нею и был увлечен водами Рымника. Генерал Удом, остававшийся в коляске, был унесен потоком на полверсты, искалеченный до полусмерти о камни, несомые потоком; он был, в бессознательном состоянии, выброшен на берег; он спасся от смерти, но поплатился долгой болезнью. [169]

Начальником М. Валахии, гр. Каменским, был назначен ген. Засс. Совершенно не зная его в нравственном отношении, граф поручил ему покровительствовать торговле с Виддином и Трансильванией. Это был неистощимый источник богатства, так как он должен был собирать пошлины, в размере 2 дукатов с каждого тюка товара, Засс же брал вдвойне и, таким образом, он украл из государственной казны более 10 тысяч дукатов (Чтобы судить о громадности этих незаконных доходов, следует указать, что все приближенные Засса, действуя по примеру своего начальника, собрали себе большие состояния; сам же Засс, несмотря на полученные им доходы при Килии, в 1807 г., не краснея, обратился ко мне с просьбой дать ему возможность получить, неправильным способом, еще 500 дукатов. Ему и его жене удалось при Краиове собрать 60 тысяч дукатов, которые они закупорили в 2 бочки. Я передаю этот анекдот, как мне его рассказывали в 1812 г. Во время же карантина в Николаеве, когда в Одессе распространилась чума, Засс был обязан раскрыть свои бочки и обнаружить плоды своего хищения. Среди приближенных Засса самым смелым и деятельным вором (потому что это название к ним подходит) был его племянник Штрондман, молодой человек, лет 20, уже в такие годы так свободно совершавший такие поступки.). Общественное мнение о грабежах Засса, жалобы жителей М. Валахии и боязнь Австрии, негоцианты которой, беспокоясь за свою будущность, тоже начали заявлять о бесчинствах Засса, все это заставило Кутузова сместить его и назначить на это место ген. Войнова, но Засс не испугался этой строгости и, зная хорошо характер Кутузова, уже составил план действий с ним. Он явился в Бухарест и, нисколько не стесняясь, с своей обычной уверенностью и нахальством, стал везде бывать, а г-жа Засс, смелая и предприимчивая особа, как все женщины, занимающиеся каким-либо ремеслом, позволила себе высказать графине Тизенгаузен, дочери Кутузова, приехавшей на несколько дней к своему отцу, дерзкие обвинения против нашего главнокомандующего, прибавив, что ее муж собирается подать на него жалобу Двору. Г-жа Тизенгаузен, полная негодования, передала об этом происшествии своему отцу, ожидая, что он еще больше восстанет против Засса, но случилось совершенно противоположное: при одном слове "Двор" Кутузов задрожал от страха, Засс же уверил его, что только единственно он может повести дело, касающееся Виддинской флотилии, и, таким образом, он был послан в Краиово. Хороший же и честный Войнов должен был возвратиться в Слободзейский лагерь. Кутузов, привыкший прибегать [170] к маленьким способам и интригам, обратился ко мне с просьбой написать ему извинительное письмо, а кроме того, он написал ему сам. Но Войнов не удовлетворился этими холодными заглаживаниями своих ошибок и, приехав в Бухарест, был ужасно озлоблен и огорчен всем случившимся, и мне стоило большого труда его успокоить.

Засс, возвратясь в Краиово, снова начал свой грабеж, но только с еще большим нахальством (Слух о том, что гр. Тизенгаузен помирилась с г-жей Засс, наделал много шуму в Бухаресте, тем более, что этот мир стоил им 7 или 8 тысяч дукатов, которые г-жа Засс заплатила, по настоянию Кутузова, его дочери. Я не могу утверждать этого факта, потому что у меня нет никаких доказательств, но в главной квартире никто тогда не сомневался в этом.).

Кутузов выказал нам свою слабость и в другом отношении.

Главную квартиру наводняли волонтеры всех родов оружия. Я уже описывал их в записках 1810 г., но еще раз повторю, что они вели ужасно распутную жизнь, устраивали оргии и делали долги, затем, имея постоянные сношения с Петербургом, они передавали туда о всем, происходившем в главной квартире, легкомысленно осуждая генералов; но часто писали и не обдуманно, под первым впечатлением, и потому их сообщения о людях и событиях были не всегда верны (1827 г. Несмотря на мое предубеждение против волонтеров, я не могу не перечислить между ними выдающихся личностей, как-то: Бенкендорф, Владек, Полторацкий и особенно Паскевич, теперь начальник Грузии.).

Государь знал о бездеятельности и бесполезности этих молодых людей при главной квартире и хотел исключить их совсем со службы, но беспокоимый постоянными просьбами родителей, наконец, уступил, но повелел удалить их из главной квартиры и раскомандировать по полкам.

Граф Каменский годами был не старше этих прикомандированных, которые как бы составляли его свиту, не повиновался этому приказу, Кутузов же, прочитав приказ Его Величества, приказал разослать этих господ по полкам, но тут, в главной квартире произошла какая-то революция, ибо никто не хотел уезжать оттуда. Тогда Кутузов, вместо того, чтобы наказать бунтовавших и исполнить приказ, не выдержал и уступил их крикам, т.е. скорее тем опасениям, которые вселяли ему родители этих авантюристов, и, таким образом, они по-прежнему остались при главной квартире. [171]

Сенатор Милошевич, по неверно рассчитанной экономии, уничтожил в Валахии спатарию. Спатар -- это начальник высшей полиции; вся его деятельность заключалась в том, что он собирал к себе всех воров и разбойников, подкупал их деньгами и, таким образом, мешал им практиковать их промысел. Когда уничтожили эту должность, то все служащие у спатара болгаре очутились без дела; тогда они разделились на банды и стали разбойничать по всему краю вплоть до ворот Бухареста. Чтобы уничтожить грабежи и убийства, Кутузов восстановил спатарию и поручил ее одному греку, по имени Понтосуглону, человеку очень умному и деятельному, который начал с того, что собрал у себя половину этих бунтовавших разбойников и с их помощью переловил другую половину. Это ему вполне удалось, и разбои утихли.

Генерал Кутузов сильно покровительствовал валахам и защищал их от разоренья и убытков, которые могли причинить квартировавшие там войска. Под страхом наказания, он запретил полкам пользоваться каким-либо имуществом жителей, потому что злоупотребления войск доходили до такой степени, что деревни, через которые проходили войска, оставались совершенно опустошенными. Кутузов сумел даже обойтись вовсе без сбора подвод, для нужд полков, так как в это время у жителей Валахии наступила жатва. Чиновники, конечно, были опечалены этим, так как для них это наверное было бы большим доходом. Когда обращались к исправнику с требованием ста повозок, он наряжал 1000 и, отсылая 900 обратно, брал за них большие суммы денег.

Приняв мой план, генер. Кутузов разместил войска так, как я обозначил. На меня было возложено командование главными силами, собранными в первых числах мая, в Синтешти, на Лазибере, в 25 мил. от Бухареста.

Как военная позиция, это место было прекрасно, тем более, что оттуда можно легко попасть во все нужные пункты. Относительно климата, эта местность была очень здоровая только ранней весной, но с июня месяца там начинались страшные жары, все реки пересыхали, а ил начинал гнить. Все мосты были починены, дороги, ведущие к Дунаю, исправлены, позиции подняты, и мы только ожидали событий. По моему проекту и по приказанию Двора, Силистрия и Никополь были покинуты и разорены. Никополь был разрушен до основания гр. С.-При, генерал же Юзов не так безжалостно поступил с Силистрией, где он оставил несколько домов.

Я тоже получил приказание сжечь и опустошить весь край [172] между Ловчей, Плевной и Извором, но я нашел такое распоряжение варварским и неполитичным. Не только богатые турки кормили наши войска и хорошо обходились с ними, но и простой народ и правительство никогда не обходились с ними дурно. Тем более политические интересы требовали, чтобы с ними не употребляли крутых мер, не разоряли их страны и не отдаляли их от нас. Гр. С.-При был вполне согласен со мной и тоже не исполнил этого приказания. Действительно, оно было отменено, но наш главнокомандующий, всегда добрый и слишком слабый со своими подчиненными, если и не терпел, то и не наказывал их за их воровства, а позволяли себе такие поступки многие. Особенно отличился полковник Кутузов, служащий в Выборгском полку; его прямо можно назвать вором и разбойником.

Сражение под Рущуком

Генерал Кутузов был прав, говоря, что если бы Карусаф-паша остался великим визирем, то он не вышел бы из Шумлы, не собрал бы 15 тысяч, и наша армия не гуляла бы все лето напрасно по Болгарии.

От нынешней. кампании мы ничего не ожидали и думали, что нам не придется даже взяться за оружие, но мы жестоко ошиблись, так как Ахмет заставил нас вести самую бурную и жестокую войну.

В общем у нас было не более 50 тысяч вооруженных солдат, но, вычтя отсюда независимые гарнизоны Килии, Измаила, Браилова, Гирсова и Турно, корпуса и отряды, необходимые в Сербии и Валахии, а также и те, которые были назначены для охраны Туртукая, Силистрии и Мачина, тогда увидим, что собственно в действующей армии мы с трудом могли собрать 15 тысяч человек. Новый великий визирь, употребляя попеременно все средства своего убеждения, энтузиазма и твердости, сумел добиться желаемого. Вследствие доверия, а главное страха, который он вселял своим подчиненным, он собрал в один месяц сильнейшую армию из тех, которую турки выставляли против нас в эту войну. Он призвал в Шумлу всех верных слуг султана, а также всех завзятых мошенников: Михмета-Чапин-Оглы, Коели-Ага, Измаила, Селина, Колендарь-пашу, Веслиса, сына знаменитого Али-паши, янычар -- все они прибыли в Шумлу, чтобы там соединиться под знаменами Ахмета. К нему же присоединились разбойники: Безаниак-Ага, Азиакирхален [173] и другие. Таким образом, у него собралось около 50 тысяч, при 78 орудиях. Число янычар также было увеличено несколькими ортами (Орта -- строевая единица, соответствует роте (примеч. переводч.), прибывшими из Константинополя, но последние не были теми солдатами, которым великий визирь особенно доверял.

В половине июня он со своей армией двинулся на Разград. Мы были посвящены во все его планы, относительно передвижений, так как Кутузов превосходно организовал разведочную часть. Лучшими из шпионов были болгаре, которых ген. Эссен посылал из Рущука, а ген. Турчанинов -- из Турно. Мы получали также сведения от Манук-бея, армянина, бежавшего от своего покровителя Мустафы Байрактара, во время одного морского путешествия.

Я часто уже говорил о нем и знал его за двойного шпиона. Когда, однажды, к нему приехал какой-то важный турок, считавший его за преданного своему отечеству, и откровенно рассказал о всех замыслах султана, то Манук выказал ему ложное сочувствие и преданность, но вскоре Фонтон был извещен об этом разговоре, а затем мы узнали все подробности их интриг в Константинополе, с целью помешать заключению мира.

Из Разграда визирь двинулся к Рущуку. Я совершенно не понимал его цели, так как не мог же он надеяться взять Рущук приступом, а тем менее осадой. Он мог бы заставить нас оставить Рущук, если бы он, в начале кампании, перебросился на правый фланг, к Гирсову, или к Ольте на левый; но и этот расчет, хотя и не совсем верный, мог бы дать ему только кратковременный успех.

Как только Кутузов узнал о движении Ахмета, он тотчас же выступил на Гирсово, где я расположился биваком за старыми ретраншаментами так, что мы не были заметны.

Ген. Войнов с 10-ю эскадронами Белорусских гусар и 3-мя батальонами 39 Егерского полка (бывшего Брянского) присоединился ко мне, и ген. Турчанинов с батальоном Олонецкого полка успел прибыть в Турно. Таким образом, я усилился до 12 тысяч. Рущук был занят ген. Эссеном с 12 батальонами, выставившим на аванпосты 10 эскадронов Чугуевских улан и 2 полка казаков Лыковкина и Астахова. Кроме того, ген. Энгельгард с 4 батальонами занимал окрестности Рущука.

Великий визирь, верный старым военным привычкам своей нации, не делал ни одного шага без окапыванья и, между Разградом и Писонцы, окружил укреплениями все возвышенности, лежащие над ущельем, образуемым р. Лом. Это дефиле, расположенное [174] в 25 вер. от Рущука, должно оказать сильное сопротивление нашему наступлению, так как достаточно было 100 человек, занявших его, чтобы отчаянно сопротивляться. Затем, великий визирь, укрепив это дефиле, подошел к с. с. Бузину и Кадыкиою, расположенным в 15 вер. от Рущука, и там снова окопался.

Когда Кутузов постиг все замыслы визиря, то двинулся на Гирсово и там решил перейти Дунай а затем, дать генеральное сражение, которое успокоило бы нас до конца этой кампании. План Кутузова был превосходный, но нас всех страшно удивило, что он был придуман самим Кутузовым, от которого нельзя было ожидать таких быстрых решений.

Ген. Войнов, всегда недовольный своим положением, не находил нужным скрывать этого; хотя это и очень беспокоило Кутузова, но он был в большом затруднении, каким бы назначением удовлетворить самолюбие Войнова. Наконец, он решил передать ему командование всей кавалерией, которую он отделил от моего корпуса и от корпуса Эссена. Распоряжение это было совершенно неправильно и могло повести к печальным последствиям, так как, в войне с турками, всякий генерал, командующий какою-нибудь частью армии, должен непременно иметь свою кавалерию, чтобы употребить ее в дело, когда это представится необходимым. Часто успех всего сражения зависит от своевременно произведенной атаки кавалерии. Когда же начальство над всей кавалерией поручено другому генералу, то успех дня может сильно пострадать, так как, при слишком длинной линии фронта, одному лицу трудно следить за ней, чтобы нигде не пропустить каждого момента для атаки.

Нас было три генерал-лейтенанта, и Кутузов мог бы образовать три корпуса из всех родов оружия и мы бы с Эссеном охотно уступили бы Войнову часть нашей пехоты, лишь бы сохранить при себе нашу кавалерию, которая была нам так полезна.

Кутузов передал Войнову также начальство над аванпостами, что очень обидело Эссена, так как он заведовал ими всю зиму, проведенную в Рущуке.

С 18 по 20 июня, Войнов, с своею обычною безрассудностью, произвел несколько разведок турецкого расположения и забрал несколько неприятельских постов. В числе взятых им пленников находился один польский ренегат, гость великого визиря, о котором последний очень сожалел.

Кутузов имел намерение, до начала сражения, скрывать свои силы за укреплениями Гирсова и только тогда их выставить, [175] когда сражение станет неизбежным. Это был великолепный план, тем более что великий визирь предполагал, что в нашей армии не более 10 тыс. человек, тогда как у нас было 18 тыс. Но одно неожиданное обстоятельство помешало веем этим соображениям главнокомандующего.

19 июня я перешел Дунай и засел на низкой равнине, где находились в прошлом году наши траншеи. Таким образом, я был скрыт от турок.

20 июня, на рассвете и при сильном тумане, когда нельзя было рассмотреть, что делается в 10 шагах, 5.000 отборных всадников турецкой конницы напали на наши аванпосты и, захватив их, бросились на бивак Чугуевских улан, которые едва только успели вскочить на лошадей. Этот полк никогда не пользовался хорошей репутацией, но на этот раз он превосходно вел себя, имея во главе полковника Бенкендорфа, флигель-адъютанта Государя и волонтера нашей армии. Это последнее обстоятельство очень важно, так как он доказал, что и волонтеры могут быть на что-нибудь годны.

Бенкендорф, хотя и не ожидал такого внезапного нападения, однако не растерялся и, быстро собрав полк, отбил нападение турок. Туман мало-помалу рассеялся, и на помощь Бенкендорфу прибыл Энгельгард с своим Старо-Ингерманландским полком и начал довольно живое дело. Когда же Эссен, с своими 12 батальонами, занял возвышенности, то турки совсем отступили.

В этом деле мы потеряли 100 человек, турки же гораздо больше, так как у них вовсе не было пушек, а у нас их было очень много.

Кутузов, также как и мы все, вообразив, что мы атакованы всей армией визиря, и что произойдет генеральное сражение, отдал мне приказание выдвинуться с моим корпусом, который я и расположил влево от Эссена.

Таким образом, турки открыли все наши силы, которые главнокомандующий хотел так тщательно скрыть.

20 июня, к 4 часам вечера, мы построились в боевой порядок, как это видно из плана сражения при Рущуке.

Город этот, как я уже описывал, был окружен возвышенностями, покрытыми лесом и виноградниками, а в 4 верстах от города, по Разградской дороге, находилась большая равнина, перерезанная несколькими неглубокими оврагами. Вправо от этой равнины протекает р. Лом, а влево идут дороги в Герновиды и в Туртукай. На этой равнине могут свободно маневрировать 50 тысяч человек, вплоть до дефиле Пизанцы. [176]

21 июня все было тихо, только 22 великий визирь собрал свою армию и атаковал нас.

Позиция наша была очень хороша, но она могла быть обойдена. Конечно, это большой недостаток, которого мы всегда опасались в делах с турками, так как их конница, очень часто, окружает со всех сторон армию противника.

Мы заняли совершенно ровную и открытую поляну. Направо от нас шли виноградники, леса и овраги, а слева протекала р. Лом, через которую был построен каменный мост.

Кутузов поставил здесь один батальон 29 Егерского полка, чтобы избежать обхода неприятеля с этой стороны -- предосторожность вполне разумная.

В Рущуке было оставлено три батальона 39 Егерского полка, а все, оставшиеся там, жители-христиане были вооружены. Равнину же, находящуюся у Туртукайской дороги, Кутузов занял тремя батальонами Вятского полка, эскадроном Кинбургских драгун и 50 казаками. Многие трунили над этой предосторожностью, находя ее совершенно излишней, но они жестоко ошиблись, и первый же случай доказал все благоразумие такой предусмотрительности Кутузова.

Главные наши силы состояли из 9 пехотных каре, из коих 5 было в первой линии и 4 -- во второй. Все каре находились под командами прекрасных начальников.

На правом фланге стояло каре Старо-Ингерманландского полка, под командой ген. Энгельгарда и майора Ивкова. Энгельгард командовал также Ливонским драгунским полком и 150 казаками, вызванными мною из Зимницы. Затем следовали каре: Архангелогородского и Шлиссельбургского полков, под начальством полковника Ререка и волонтера майора Энгельгарда. Позади этих трех каре были каре 3-го и 7-го Егерских полков, под начальством майора Бакшеева, полковника Лаптева и общей командой генер. Гартунга. Эти 5 каре составляли корпус Эссена.

В моем распоряжении было 4 каре, и я был на левом фланге, хотя должен бы стоять на правом, но, прибыв только 20 числа, последним и, расположившись тогда на левом фланге, я там и остался.

Мои 4 каре занимали: первую линию: каре Старооскольского полка, под командою гр. Воронцова и полковника Шкайского; каре Выборгского полка и 29 Егерского, под командою генер. Сандерс, полковника Кутузова и полковника Емельянова. Во второй линии стояли: каре, составленное из Олонецкого и одного батальона Выборгского полков под командою генер. Турчанинова и полковника [177] Булгарина и каре Белостокского, командование которым я вручил полковнику Владину, флигель-адъютанту Государя и волонтеру, отличившемуся при Рущуке, в 1810 г.; под его начальством состоял майор Балбеков. Все эти начальники каре были мужественны, деятельны и привыкшие к войне с турками.

Артиллерия была также под прекрасной командой. Генер. Резвый, прибывший только накануне сражения, и в помощники ему был назначен генер. Анжу. Новак остался командовать артиллерией, находившейся на левом фланге моего корпуса, и под его начальством были подполковники: Веселишский, Бушуев, Шульман, Риман и Кривцов.

По неправильному распоряжению, кавалерия была поставлена в третьей линии, тогда как она должна быть свернутой в колонны и построена между каре, которые, своим огнем, должны были защищать ее; а когда турки, утомленные своими бесчисленными и неудачными атаками на пехоту, начнут уставать и начнут отступать, только тогда кавалерия должна быстро выделиться из линий каре, наскочить на отступавших турок и отнять у них артиллерию. Если же нашу кавалерию поставить впереди каре, то она останется открытой для нападения турок, конница которых в 20 раз многочисленнее нашей, и тогда, не будучи в состоянии выдержать натиска этих бесчисленных масс, наша кавалерия, в этом случае, будет разбита и рассеяна. Линия кавалерии была очень растянута. Правый фланг занимал генер. Дехтерев с 10-ю эскадронами своего Ольвиопольского гусарского полка; за ним помещался гр. Мантейфель с 5-ю эскадронами Петербургских драгун; далее генер. Лисаневич с 10-ю эскадронами Чугуевских улан; потом Белорусский гусарский полк, под начальством Небольсина; затем 4 эскадрона Кинбургских драгун с их командиром генер. Уманец и, наконец, казаки Грекова. Астаховский казачий полк и Луковкина заняли правый фланг общего расположения. Конная артиллерия была размещена между эскадронами, как обыкновенно в сражениях против регулярных армий.

Это также было необдуманное распоряжение. В войне с турками кавалерия никогда не может защищать артиллерию, которая часто не имеет даже времени открыть огонь и может быть легко захваченной неприятелем. Артиллерии надо располагаться не иначе, как по-батарейно, около пехотных каре, которые, для турок, представляют единственно солидные преграды.

Турецкая иррегулярная конница, не имеющая правильного строя, никогда не может прорвать пехотного каре, тогда как при первых же выстрелах, поразивших хоть некоторых из них, [178] прочие всадники, встревоженные огнем, начинают без толку крутиться и наскакивают друг на друга; вследствие этого возникает беспорядок, и вся эта конная масса, конечно, уже не может представлять собой грозной силы для пехоты, которая, будучи всегда в порядке, со всех сторон давала серьезный отпор.

Вот почему, распоряжение поставить войска в каре является, необходимостью в войне с турками.

Я уже говорил, что они имеют обыкновение окружать неприятеля со всех сторон, поэтому следует строить каре на 4 фаса, обращая главное внимание на прикрытие зарядных и патронных ящиков, лазаретных линеек и имеющегося при войсках обоза.

В прежнее время, при фельдмаршале Минихе, вся армия представляла из себя только одно каре, остававшееся всегда неподвижным. Фельдмаршал Румянцов разделил это большое каре на несколько малых, но они все еще были слишком велики и состояли каждое из 10--12 батальонов. Во время переходов эти каре отделялись интервалами, но после, они были значительно уменьшены, что давало им возможность быть более подвижными... Нельзя допустить, чтобы они были и слишком малыми, так как тогда они легко могут быть сбиты артиллерией. Лучшее деление армии на каре, когда каждое из них состоит из двух полков (4-х батальонов), приблизительно из 1.800 человек, тогда всем есть место и при необходимости возможно принять и кавалерию.

Но все же эти каре имеют и свою особую сторону. Они также, как и колонны, представляют большую цель, а потому дают возможность неприятельской артиллерии производить в них страшные опустошения. Каждое турецкое ядро, если оно пущено по прямой линии во фланг, может уничтожить массу людей (Я был свидетелем, как в сражении под Мачином, в 1791 г. одним ядром было убито 13 гренадер Екатеринославского полка.).

Разделение войск по каре представляет большое неудобство для действий артиллерии, которая, будучи размещена по 4-м углам, может действовать только половиною своего состава, другая же остается совершенно бесполезной. Можно было бы, конечно, эту часть артиллерии перенести к атакованным флангам, но это движение чрезвычайно опасно, так как оно непременно, хоть на минуту, раскрывает каре и оставляет промежутки, которые всегда так заманчивы для турок. Когда каре начинает движение, надо, чтобы фасы двигались не по-взводно, как предписывает устав,. а рядами, потому что после остановки взводы не так скоро могут выстроиться в линию, как ряды; а в войне с турками надо [179] дорожить каждой минутой. Движение по-взводно представляет еще и то неудобство, что, построенные для боя, они должны отступить на столько шагов, сколько человек во взводе, иначе они увеличат промежутки в углах каре.

В войнах с турками часто бывает, что при наступлении турецкая конница, если местность благоприятствует, ведет за собой янычар, которые, прячась за кустарники и сады, при встрече с русскими открывают огонь и наносят потери. Для противодействия им, нам необходимо перед фронтовым фасом каре иметь по несколько стрелков, построенных в 2 шеренги; но эти стрелки не должны отходить от фронта далее 50 шагов, иначе они могут быть убиты, как это было в 1810 г. в сражении при Дерикили.

Когда турецкая конница начнет приближаться к нам, стрелки должны быстро отойти в каре и составить в углах, позади артиллерии, небольшие резервы. Каре могут быть выстроены в 2 ряда, как это было в войну 1788 г., но лучше иметь 3 ряда, чтобы представить больше сопротивления.

План нападения задуман был великим визирем очень хорошо. Он имел намерение с своей пехотой и артиллерией прорвать наш центр, а своей многочисленной конницей окружить нас со всех сторон. В то же время одна колонна, двигаясь по Туртукайской дороге, направится на Рущук и, не встретив там никакого сопротивления, как он предполагал, займет город.

В 6 час. утра мы увидали наших казаков, занимавших, в 1 1/2 верстах от нашего лагеря, аванпосты, скачущих к нам с криками: "турки, турки!" И, действительно, вслед за ними показались скачущие турки. Мы едва успели построить каре и разобрать стоявшие в козлах ружья, как спешившие начать атаку турки, вытащив свои пистолеты, начали стрелять по нашему фронту (При этом я едва избежал неминуемой опасности. Позавтракав вместе с гр. Воронцовым п другими офицерами Староскольского полка, мы сидели и разговаривали, и у нас возгорелся спор о формировании колонн. Чтобы доказать Воронцову, что моя система самая подходящая, а главное -- быстрая, весь невооруженный полк отошел на 50 шагов и показывал графу мой способ формирования, как вдруг, обернувшись, увидал скачущих казаков и услышал их крики. С трудом добежали мы до лагеря и разобрали ружья. Я даже не успел сесть на лошадь, как турки уже подскакали к нам.).

Около 8 час. утра, центр турецкой армии, составленный большею частью из пехоты, развернулся перед нашей первой линией и открыл пушечный огонь. Наша артиллерия, несмотря на превосходство в численности, не могла заставить замолчать турецкие [180] батареи, наносившие нам большие потери. Я слышал, впоследствии, от самих турок, что у них в этом сражении было 60 пушек, но, вероятно, что часть орудий они оставили в резерве и в укреплениях, потому что я никогда не видел у них больше 32 пушек, из коих 18 были выставлены против меня, и 14 -- против Эссена. И эти 32 пушки, надо отдать справедливость, стреляли прекрасно.

Часть турецкой артиллерии была на стороне Низим-Джадида, врага янычар, и эта часть была хорошо обучена военному искусству и прекрасно вооружена. Их орудия, сделанные по английскому образцу, очень легки и хорошо действуют.

Как только турецкая конница развернулась, их артиллерия должна была прекратить свой огонь, а затем конница турок начала свои атаки на наши каре и сделала 4--5 довольно безуспешных нападений.

В 9 час. вся бесчисленная масса неприятельской конницы, под предводительством Вели-паши, несмотря на открытый мною отчаянный огонь, пронеслась мимо моего каре. В это время другая конная колонна турок дебушировала по Герновидской дороге. Эти две колонны, составлявшие вместе массу, по крайней мере. в 15.000 коней, с необыкновенною стремительностью и быстротой накинулись на левый фланг нашей кавалерии и в один момент казаки Грекова и Кинбургские драгуны были смяты, рассеяны и обращены в бегство. Шесть орудий конной артиллерии полковника Кривцова, не успев дать ни одного выстрела, очутились посреди турок. 5 пушек удалось нам кое-как отбить, а одна пушка осталась в обладании турок, вместе с двумя зарядными ящиками. Все лошади, солдаты и офицеры этой батареи были изрублены. Хотя этот момент был и несчастлив для нас, но я должен признаться, что никогда не был свидетелем такого чудного зрелища. Среди великолепной турецкой конницы развевались от 200 до 300 знамен различных ярких цветов, в руках офицеров, в богатых одеждах, сидевших на богато убранных чудных конях; золото, серебро и драгоценные камни, украшающие сбрую лошадей, ярко блестели на солнце и, среди этой толпы врагов, виднелись наши непоколебленные каре, открывшие со всех сторон сильнейший огонь, хотя и наносивший потери туркам, но не остановивший ни скорости, ни стремительности неприятеля.

Белорусский гусарский полк стоял возле Кинбургских драгун; полковник Небольсин хотел сделать перемену фронта налево назад, движение слишком опасное вблизи неприятеля, а чтобы исполнить это перестроение, надо было сделать заезд назад, [181] что и должен был сделать Небольсин, но он не успел сделать это построение, как был убит, его майор Булгаков смертельно ранен и в этот же вечер скончался, весь полк был совершенно разбит и смят. Тогда все казаки, гусары, драгуны и артиллеристы, смешавшись и перепутавшись, обратились в бегство и им едва-едва удалось спастись от преследовавших их турок и скрыться в виноградниках и садах, окружающих Рущук, и добраться до городского вала.

Прорвавшие наш центр турки поскакали по Разградской дороге, где наткнулись на наших маркитантов с несколькими повозками, которые они в один миг разграбили и расхитили все имущество. Маркитанты, не имея никакой возможности защищаться, так как имели при себе только пистолеты, а для прикрытия их назначена была лишь небольшая команда пионеров, бежали в виноградники, куда турецкая конница не могла проникнуть.

Это место маркитантского привала, по предположению великого визиря, должно было служить сборным пунктом для обеих кавалерийских колонн турок.

Если бы дела левого фланга были бы также неблагоприятны, как у правого, то нам пришлось бы очень скверно, но, к счастью, местность здесь менее благоприятствовала туркам, чем на нашем правом фланге. Кутузов отрядил один батальон егерей, под командою майора Горбачева, который рассыпал стрелков на утесистых возвышенностях и в виноградниках, идущих вдоль Разградской дороги, и ему удалось, в двумя эскадронами Ливонских драгун и казаками Меншикова, настигнуть турок и остановить скакавшую неприятельскую колонну Чиспон-Оглы.

Четвертая колонна турецкой конницы, имея целью проникнуть в Рущук, достигла Мариатинской равнины, что около Дуная, но, увидя равнину, занятую уже казаками, драгунами и Вятским полком, ради предосторожности, посланных туда Кутузовым, повернула назад и исчезла. Без этой предосторожности, невозможно себе и представить, что бы случилось, потому что, с захватом турками Рущука, мы бы совсем погибли.

Правда, турки не имели ни фашин, чтобы засыпать рвы, ни лестниц, чтобы влезть на валы, но зато они имели возможность, по своей численности, защищать всю линию укреплений, вытянутую на протяжении 5 верст.

Во время этого ужасного натиска турецкой конницы, я находился в самом центре и хотел перейти на левый фланг, но это оказалось невозможным, и я принужден был остаться при каре Белостокского полка, которым был открыт огонь с трех [182] фасов. Вскоре это каре было все заполнено пушками, зарядными ящиками батареи Кривцова, ранеными или испуганными драгунскими и гусарскими офицерами, так что не в силах было разобраться. Я видел этих несчастных артиллеристов спешенных, раненых, отчаянно отбивавшихся от турок, наседавших на них со всех сторон, я видел открытый огонь, чтобы остановить или прорвать лавину неприятельской конницы; я видел, с какою необыкновенною неутомимостью и храбростью, достойной лучшего конца, они употребляли все свои старания, чтобы отнять пушки, и радовался, когда им удалось, без помощи лошадей, собственными руками, отнять 3 пушки и на себе отвезти их в каре.

Бенкендорф, стоявший рядом с Белорусским полком, заставил 5 эскадронов Чугуевских улан сделать заезд направо и атаковать турок с тыла. Это движение, хорошо направленное, а главное, вовремя совершенное, много помогло делу. К сожалению, остальные части нашей кавалерии остались совершенно безучастны.

Войнов, увлекшись первой атакой турок, бросился в самую середину их, а без его приказаний ни один из командиров полков не хотел ничего предпринять. Все потеряли головы. Тогда я поспешил к Ольвиопольскому полку и послал приказание Петербургскому полку сделать заезд назад; но ни гусары, ни драгуны не двигались; только один эскадрон Петербургских драгун исполнил мое приказание, но и тот, как только я отъехал, преспокойно занял свое прежнее место и более не двигался.

В это время я хотел двинуться вперед, чтобы атаковать центр турок, и послал к Кутузову полковника Липпо, чтобы предупредить его об этом, но мне посланный доложил, что мое намерение не одобрено. По-видимому, дерзкое нападение турок напугало и изумило нашего главнокомандующего, как и всю нашу кавалерию. Тогда Кутузов приказал генер. Гартингу с каре 7-го Егерского полка отойти назад, занять виноградники и оттуда открыт смертоносный огонь, который и остановил турок.

Сообщ. Е. Каменcкий.

(Продолжение следует).

Текст воспроизведен по изданию: Записки графа Ланжерона. Война с Турцией 1806-1812 гг. // Русская старина, No 7. 1910.

ЗАПИСКИ ГРАФА ЛАНЖЕРОНА.
Война с Турцией 1806-1812 г.г.

(См. "Русская Старина", июль 1910 г.)

Перевод с французской рукописи, под редакцией Е. Каменского.

Усталые и измученные турки не долго выдерживали этот огонь и скоро отступили. Они всегда прибегают к этому средству, когда противник выказывает долгое сопротивление их натиску. Первый момент нападения их действительно ужасен, но если сумеют его выдержать, то они более уже не опасны.

Их лошади были до того утомлены, что они, несмотря на отрытый огонь, должны были двигаться только шагом, при том иные вынуждены были слезть со своих лошадей и вести их в поводу.

Если бы, в эту минуту, 15 эскадронов правого фланга нашей кавалерии начали бы атаку, успех был бы полный, но Войнов, поведение которого, в этом сражении, представляется для меня совершенной загадкой, решительно ничего не сделал.

Гр. Мантейфель, Лисаневич, Дехтерев тоже оставались в полном бездействии и, таким образом, пропустили удобный случай покрыть славой армию и себя.

Кутузов должен бы был лично прибыть сюда и руководить ходом сражения, но для этого он слишком стар, тяжел и ленив.

Турки же преспокойно впрягли своих лошадей в наши орудия и зарядные ящики, которые они сначала оставили на месте, и увезли их. [342]

Я все это видел, но ничего не мог сделать, так как кавалерия была не под моим начальством. Я мог бы преследовать турок только пехотою; я даже приказал перейти в наступление, но наш противник, несмотря на утомление, удалялся все-таки настолько поспешно, что пехота не в состоянии была догнать его.

Центр турецкой армии, как только определилось, что оба их фланги обратились в бегство, тотчас же последовал их примеру, и неприятельская артиллерия удалялась с возможной быстротой.

Если бы я мог располагать хоть 5-ю эскадронами кавалерии, я бы сумел овладеть всей артиллерией турок с их измученными лошадьми. Я попробовал употребить еще одно усилие, чтобы повлиять на наших кавалеристов, но оно было так же бесплодно, как и предыдущее.

Я положительно не могу объяснить себе поведение этих генералов! Вез сомнения и Дехтерев и гр. Мантейфель были одними из самых храбрых и мужественных офицеров, они легко могли бы себя покрыть славою, но, тем не менее, они только обесчестили себя. Я утверждаю, что если бы наша кавалерия исполнила бы свой долг, мы отняли бы у турок все их 32 пушки (которыми впоследствии завладели янычары, причинившие им потери в 500 или 600 чел.).

В этот день Войнов совсем не выказал себя генералом, несмотря на свою храбрость, которая никогда не оставляла его; на этот раз он совершенно потерял голову. Кутузов, со свойственными ему меткостью и умом, верно заметил, что Войнов скорее неутомим и бесстрашен, как гренадер, и что он всегда спешит к сражающемуся эскадрону, совершенно забывая в то время о других.

Кавалерия наша не только не бросалась преследовать турок, но начала свое движение только тогда, когда я с двумя линиями пехоты уже сделал две версты. Это меня страшно раздражало, и я вне себя от гнева как против кавалерии, так и против ее начальника, не сумевшего заставить ее двигаться.

Единственно, только полковник Уманец, Кинбургский полк которого был первым атакован и много потерпел от этого натиска турок, собрал оставшихся людей и явился ко мне на помощь, но было уже поздно (В сражении под Рущуком, я вторично вижу нашу кавалерию не следующею за пехотой и потому пропускающей удобные случаи для атаки. В сражении при Мачине (1791 г.) она поступила так же.). [343]

В трех верстах от поля сражения мы увидели укрепление, как видно начатое только утром и уже оконченное в продолжение 5 часов. Укрепление это имело очень длинное очертание, и вокруг него шел ров, в иных местах доведенный даже до порядочной глубины. Вероятно, турки, для сооружения этого ретраншемента употребили огромное число местных жителей, которые, затем, скрылись вместе с янычарами, оставив на месте все свои инструменты, которыми мы и воспользовались во множестве.

Мы прошли около 5 верст, но турок все еще не было видно, Несмотря на то, что мы были уже в 4-х верстах от их лагеря. Это привело нас к убеждению, что их там вовсе нет (и действительно в лагере никого не было.)

Мы не ждали найти этот лагерь укрепленным, но оказалось, что его укрепили только 5-ю редутами, построенными впереди фронта и расположенными в виде квадратов.

Я не сомневался в том, что мы легко можем снести этот лагерь и, завладев орудиями (так как наша кавалерия подошла наконец к нам), окончательно довершить победу.

Но Кутузов судил совсем иначе и несмотря на все мои старания склонить его к этому предприятию, успех которого так легко достижим, он остановил все войска, а затем повернул назад и возвратился в свой лагерь.

На все мои доводы, он ответил так: "Вы знаете, что наши люди не умеют хорошо ходить в атаку, а я, будучи отброшен с перемешанными в беспорядке частями, легко могу понести полное поражение. Подумайте, ведь у меня только одна армия!" -- Трудно было рассуждать более односторонне, руководствуясь лишь излишней предосторожностью, более чем неуместной. Настоящей же причиной его нерешительности, главным образом, была его обычная трусливость, старость и тучность, всегда мешавшие ему в подобных случаях. Он изнемогал от усталости и жары, хотя последняя и действительно была невыносима; около 4-х часов дня, я нашел Кутузова лежащим на горячей земле, задыхающимся от жары. Он был не в состоянии не только действовать, но даже и думать.

Мы ему сделали из турецких флагов маленькую палатку и когда он отдохнул и мог говорить, он искренно и в трогательных выражениях поблагодарил пехотных генералов, действительно заслуживших ее; тогда как кавалерийские генералы [344] не только не получили никакой благодарности, но далее были очень дурно приняты. В данном случае Кутузов был совершенно прав.

В 10 ч. вечера мы уже были в своем лагере.

Мы разбили все планы турок, но к сожалению не только не завладели их пушками, а даже потеряли одну свою, что служило некоторым помрачением нашего успеха.

В этом сражении русская пехота снова заслужила название "стены", которое ей дал прусский король в Семилетнюю войну.

Я был свидетелем, как мои каре выдержали 3 или 4 кавалерийских атаки; как они, в промежутках между атаками, подвергались страшному огню; как люди, пораженные пулями или снарядами, падали, но прочие стояли неподвижно. Артиллерия также ни в чем не уступала пехоте.

Это сражение произвело большую сенсацию в Европе, и газеты говорили о нем с большим энтузиазмом, чего впрочем, оно не заслуживало по славе. Не знаю, кто мне оказал дурную услугу, напечатав во французской газете (четверг, 5 дек. 1811 г.), что будто бы это сражение выиграно только благодаря моим распоряжениям. Так как это сообщение было не совсем верно, то оно меня очень опечалило. В этот день я исполнил только свой долг, и действительно я не смею ни в чем себя упрекать, мне удалось совершить то, чего мне так хотелось, и чего бы я легко достиг, имея при себе кавалерию.

В войне с турками, генералы, командующие пехотою, заключенною в каре, имеют мало средств отличиться; тогда как кавалерийские генералы могут сделать решительно все, что только захотят. Но наши генералы, в этом сражении, не захотели ничего делать. Я могу смело сказать про себя, не боясь быть обвиненным в самохвальстве, что если бы я командовал армией, победа была бы полная и, может быть, этим сражением окончилась вся кампания, так как я бы овладел всем лагерем и пушками турок, а через 4 дня отправился бы в Шумлу. Турки, наверное бы, испугались и разбежались, а великий визирь, уже через 8 дней, не собрал бы и половины своей армии.

Мы потеряли 1.180 чел. Потери же турок равнялись 2.000 убитых; особенно они пострадали от огня нашей артиллерии, которая сильно поражала их, когда они переходили через наши каре.

Поведение нашей кавалерии не осталось неизвестным и в Петербурге. Государь приказал Кутузову представить об этом официальный отчет и указать виновных, но наш старый вождь восстал против этих строгих мер. Хотя кавалеристы были [345] действительно виноваты, но их прежние заслуги и долговременные службы говорили за них, и потому Кутузов, на запрос Государя, отвечал, что те, которых непредвиденные обстоятельства сделали виноватыми, уже достаточно наказаны лишением наград, которых он просил для них. Получив такой ответ, Государь не забыл о нем и, когда, через 4 месяца, Кутузов вновь представил за боевые подвиги 7-ой егерский и Белорусский гусарский полки, то Государь пожаловал егерям серебряные трубы, а гусарам в награде отказал; при чем повелел передать Кутузову, что только новые удачи гусар могут изгладить воспоминания об их прежнем поведении (Белорусский полк, действуя еще под начальством Михельсона, приобрел славную репутацию. Им командовал тогда генерал Павел Кутузов, а в 1811 г. им командовал Ланской, известный своим мужеством и военными доблестями; при нем-то полк и потерял всю свою славу, хотя в сражении под Рущуком самого Ланского и не было при полку; он тогда лежал больным лихорадкой в Журжеве. Быть может, если бы он был со своим полком, то и был бы совсем другой.). Государь также повелел запросить Кутузова, что правда ли, что многие из рекрутов еще не получили обмундирования.

Так как рекруты были в моем ведении, то я смело отвечаю, что если хотят, чтобы они были одеты, то обмундировальная комиссия должна была выслать вещи заранее, по крайней мере, в июне, когда кампания еще только началась. На этом дело и кончилось.

Все эти мелкие подробности и пустяки были сообщены волонтерами. Адъютант Кутузова, гвардии капитан Кайсаров, отвозивший в Петербурга донесение об окончании сражения, повез также с собой и письма, но не прочитал ни одного из них (как видно, Кутузов не обладал слабостью гр. Каменского), хотя военный министр Барклай и предупреждал его, чтобы он относился с большой осторожностью ко всему, что писали из армии. Между этими письмами было письмо и Ланского, где он описывал разные происшествия, не пощадив никого. Его письмо облетело весь Петербург и стало примером неосторожности и причиной многих сплетен.

Занятое нами расположение после сражения, потеря одной пушки и двух зарядных ящиков дали возможность туркам составить реляцию в свою пользу. Г-н де-ла-Тур передал нам секрет Наполеоновских бюллетеней, и вскоре мы увидели во всех [346] французских газетах известия о том, что будто бы мы повсюду были разбиты и потеряли всю нашу артиллерию, что один из наших генералов был убит в своей карете, и что после трех приступов Рущук был снесен и т. д... Когда, через 4 месяца, об этом заговорили с великим визирем, то он отвечал, что он не причастен ни к одной из этих реляций, а что они фабриковались в Константинополе.

Реляция Кутузова была очень коротка и скромна для нас, даже слишком скромна, так как он там говорил только о себе, не упомянув даже имени ни одного из генералов. Можно себе представить, как мы были этим шокированы. Он понял это, почувствовал свою ошибку и с тех пор изменил уже тон своих реляций.

Он ужасно беспокоился, как примут в Петербурге его реляцию; по убеждениям ли из-за политики, но реляция была принята прекрасно, и Кутузов получил портрета Государя, и все генералы (исключая кавалерийских) и многие из офицеров -- награды, которые, впрочем, были очень дурно распределены и сделали больше недовольных, чем счастливых.

Я получил золотую шпагу, украшенную бриллиантами, но отказался от нее. Государь повысил в чин генерал-лейтенанта 9 генералов, бывших моложе меня, из которых только двое были надеждой армии (Барклай-де-Толли и князь Багратион), два даже ее стыдом (Граф Сергей Каменский и Милорадович), а остальные служили меньше меня (Платов, Дохтуров, Ламсдорф, гр. Николай Каменский и другие). Государь, давно, еще в Петербурге, обещал мне дать, при первой возможности, чин генерал-аншефа, и я написал ему, прося обещанный мне чин, который я должен был получить еще два года назад.

Несколько времени спустя, после этого сражения, один турок, Мустафа-Ага, приближенный великого визиря, обыкновенно исполнявший все его поручения, явился к Кутузову, чтобы выразить известный знак вежливости. Заметив, у Кутузова в петлице портрет Императора и узнав, что он пожалован ему за Рущукское сражение, он, с нескрываемой иронией и очень ипокритическим тоном произнес:... "я в восторге, так как наш великий визирь тоже получил бриллиантовую эгретку за то же сражение"...

23 июня мы чувствовали себя совершенно покойно, и Кутузов отдал приказание начать постройку укрепления, которое [347] пересекало бы как Черноводскую дорогу, так и равнину, по которой турки обошли наш левый фланг. 24 числа, в 11 час. вечера, он призвал к себе всех генералов и передал мне приказание, чтобы я, вместе с своим корпусом и кавалерией, немедленно перешел бы Дунай, и генералу Эссену он приказал остаться временно в Рущуке, вывезти всю артиллерию и продукты, а затем сжечь город и 26-го вечером присоединиться ко мне.

Все это было исполнено в необыкновенном порядке и в точности, что делает ген. Эссену большую честь.

В 2 часа ночи все войска были уже на своих местах, а 25-го, вечером, вся артиллерия, несмотря на то, что было более 150 пушек, была вывезена.

Несчастные болгарские жители Рущука и некоторые валахские купцы никак не ожидали, чтобы мы покинули город; многие из них имели ценное имущество, богатые товары, и все это они должны были потерять. Так как они нигде не могли достать себе повозок для перевозки вещей, то, несмотря на невыносимую жару, они сами, на своих спинах, перетаскивали все более ценное из Рущука в Журжево, а это составляло около 4 верст пути. Мы с грустью смотрели на это печальное зрелище (Судьба этих несчастных снова была поручена ст. сов. Коронели который так отлично устроить свои дела через них в Болгарии в 1809 г. и в Силистрии в 1810 г. Гр. Каменский, враг всех этих грабежей, выгнал его, а Кутузов снова его принял. Он был один из самых близких людей его, двор, которого состоял из подобных личностей.).

Кутузов присутствовал лично при нашем переходе через Дунай, и все время выказывал ужасное волнение и нетерпение. Он до такой степени забылся, что позволил себе ударить шпагой одного офицера 29-го егерского полка. К счастью этот офицер был на дурном счету, но во всяком случае поступок Кутузова остается таким же нетактичным, чтобы не сказать более (Под большим секретом Кутузов, через несколько времени, просил меня отправить этого офицера в Рущук. Я не понимал причины и не мог исполнить его желания, так как такого офицера не нашлось среди сражавшихся.).

Наконец, 26 июня, в 8 ч. вечера, в городе никого не осталось, кроме гарнизона. Под прикрытием постов и при пушечных выстрелах, возвещавших наше отступление, все войска корпуса Эссена перешли мост и построились в боевом порядке на левом берегу Дуная. [348]

Валы Рущука вовсе не были разрушены, потому что нужно было употребить, по крайней мере, месяц, чтобы их уничтожить, а то, что было там испорчено, в очень короткое время восстановлено было турками. Земляные валы, по своей давности постройки, стали так тверды, как будто сделаны из камня.

Город должен был быть подожжен со всех сторон только тогда, когда уже все войска будут выведены. Поручение это было возложено на ген. Гартинга, но этот бедный генерал, которому, кажется, всегда суждено быть неловким и несчастливым во всяком деле, за которое он принимался, и здесь поступил неудачно. Вследствие его неточных распоряжений, огонь стал распространяться раньше, чем войска начали выступление, так что 7-ой егерский полк, который выступал последним, проходил по улицам среди пылающих домов. Не удался ему также и взрыв миной цитадели. Город сгорел почти совсем дотла, и мы были свидетелями этого зрелища, чудного и ужасного в одно и тоже время. Дунай отражал в своих водах пламя пожара, свет которого был сильнее света луны, бывшей тогда во второй фазе.

Генерал Эссен пробыл в городе, пока все оттуда не вышли, и сам ушел последним. Как только он перешел мост, в одну минуту подняли, все якоря, и мост течением стало относить на нашу сторону.

И так, проникнув с войсками почти до самых Балкан, мы вдруг покинули правый берег Дуная, и теперь, больше чем когда-нибудь, мир казался нам делом далекого будущего.

Это отступление от Рущука многие сильно критиковали; мы даже читали во французских газетах длинные рассуждения по этому событию, где Кутузова не очень щадили. Но я далеко не разделяю этого мнения. Кутузов поступил очень умно, покинув Рущук; во-первых, эта крепость, как я уже заметил, не вместит всю ту массу пехоты, которая была с нами, а во-вторых, если бы мы даже там как-нибудь и разместились, то при нападении турок (что действительно они намеревались сделать), мы слишком мало имели средств к обороне. Если бы мы начали отступление тогда, то это дало бы им возможность окружить Рущук и Журжево, и мы могли бы потерять путь отступления. Единственная вина Кутузова состоит в том, что он не успел воспользоваться уничтожением турок после Рущукского сражения. Преследуя их безостановочно, он мог бы дойти до Шумлы и там уже совершенно рассеять их; тогда бы окончилась война, и были бы разрушены все турецкие укрепления, построенные великим визирем. Тогда бы и дефиле у Пизанцы не были бы для нас препятствием, [349] так как их некому было бы защищать. Кутузов должен был знать, что такое турецкая армия, когда она побита или ожидает этого.

Сначала мы думали, что при оставлении Рущука, Кутузов руководился только указаниями Двора, но затем мы узнали, что такое умное распоряжение было отдано им самим и что он сильно волновался, не зная, как будет принято в Петербурге известие о его действиях.

После нашего отступления от Рущука, Кутузов послал в Слободзею генерала Войнова с Белорусским и 39 егерским полками; Олонецкий полк возвратился в Турно, а остальная армия расположилась лагерем на левом берегу Дуная; при чем, левый фланг занял прежние Слободзейския укрепления, что около Журжева, а правый около самой деревни. Главная квартира разместилась в Журжево.

Великий визирь, собрав сколько мог войск, подошел к Рущуку, занял его и расположился около города; палатку его разбили в Мариатинской равнине.

Кутузов, зная энергию и предприимчивость визиря, не сомневался в том, что последний непременно захочет попробовать перейти Дунай, но, также как и мы все, он предполагал, что место для переправы будет выбрано около Виддина или около Ольты и Жии, но никто не ожидал, что все это произойдет перед самыми нашими глазами.

Предположение Кутузова еще более подтвердилось, когда он узнал, что Измаил-Бей с 15.000 (часть которых была из армии великого визиря) действительно перешел Дунай у Виддина. Тогда он отправил в Валахию Шлиссельбургский полк, Выборгский и 5 эскадронов Чугуевских улан, под командою Бенкендорфа. К этим силам он присоединил казаков Кутейникова полка, вызванных из Бессарабии.

В продолжение двух месяцев мы оставались в полном бездействии. Корпуса Эссена и мой составляли, так называемый, главные силы, в которых вооруженных не было и 15 тысяч чел.

Сначала предполагали, что корпус Эссена перейдет в Турно, а конница займет Ольту, но великий визирь предупредил нас и занял эти места. Кутузов же, не желая ослаблять себя новыми стычками, переменил дислокацию и послал Эссена в Слободзею, на место Войнова. За последнее время, Войнов стал хворать лихорадкою, и хотя эта болезнь, сама по себе, совсем не тяжелая, он уже давно решил оставить службу.

Вызов его из Краиова еще более утвердил его в этом [350] решении. Он попросил перевода в Яссы и там подал в отставку, которая и была ему дана, к большому сожалению всей армии, любившей его за энергию, деятельность, доброту и честность.

С назначением Эссена вместо Войнова, корпус Эссена был поручен генералу Булатову, но в уменьшенном, на 5 эскадронов и на 5 батальонов, составе.

Флотилию расположили за 4 версты от Журжева, и казаков Грекова и Астахова поместили биваком, на возвышенностях, перед Мариатинской равниной, влево от Журжева.

Тем не менее, Гамид-Ефенди все время вел в Бухаресте с Италинским переговоры о мире, но так как мы не сходились на первом же пункте, т. е. о границах (турки хотели, чтобы границей был Днестр, а мы -- Дунай, в чем огромная разница), то Кутузов, к своему крайнему сожалению, должен был заставить прекратить эти переговоры, и Гамид-Ефенди возвратился в лагерь великого визиря.

Время двухмесячного нашего бездействия было для нас невыгодно, так как мы страдали от ужасной жары. Я не припомню в Молдавии подобного лета, оно мне скорее напоминало климат в С.-Донато, но тем не менее, сравнительно с другими годами, в этом году у нас было мало больных. Причиной такого благополучия вероятно было хорошее продовольствие солдата, тщательный за ними надзор, а главное -- их не утомляли строевыми занятиями (что сильно опечалило ближайшее начальство). Благодаря этим заботам, вся армия провела в Валахии редко счастливое лето, оценив заботы Кутузова, она еще сильнее привязалась к нему.

Наш главнокомандующий и великий визирь посылали друг другу подарки, в виде плодов и проч. От визиря их приносил к нам его доверенный и приближенный Мустафа-Ага, а с нашей стороны это посольство исполнял молодой Антон Фонтон. В одно из посещений его лагеря великого визиря, он имел с ним очень интересный и необыкновенный разговор, который я не могу не занести на эти страницы.

Когда Фонтон явился к нам, чтобы рассказать свою беседу с визирем, я, несмотря на все мое к нему доверие, не мог не усомниться в истине рассказываемого, но через 3 месяца, сам визирь, передавая мне это происшествие, почти повторил слова Фонтона. Привожу весь их разговор дословно.

После нескольких вопросов о политике, великий визирь обратился к Фонтону со следующими словами: "Передайте генералу [351] Кутузову, что я уже давно (Когда Кутузов был в Константинопольском посольстве, то Ахмет часто сопровождал его в прогулках.) чувствую, насколько сильно я его люблю и уважаю; так же как и я, он честный человек, и мы оба хотим блага для нашей родины, но наши повелители еще молоды и наше дело руководить их интересами. Давно пора покончить эту разорительную войну, которая оба государства ведет к падению. Всякая наша потеря невыразимо радует нашего общего врага и врага всего человечества, ужасного Наполеона, потому что это обещает ему более легкую победу. Придет и до нас очередь бороться с ним, но начнет он с вас; разве вы это не чувствуете? Кутузов это отлично знает, но в Петербурге у вас есть враг более злейший, чем Латур-Мабур в Константинополе, это ваш Румянцев, который обманывает своего повелителя и изменяет своей родине (Хотя это и не правда, но этому легко можно верить.). Неужели он думает, или хочет думать, что французы интересуются вами? Я вам сейчас покажу последнюю телеграмму, полученную мною от Латур-Мабура, где он советует мне не заключать мира и уверяет, что правый берег Днестра и Крым будут нашей границей".

За этой депешей он обратился к Раю-Габель-Эфенди, который, вероятно, был очень поражен такой нескромностью визиря и, сделав дипломатическую гримасу, которая, наверно, ни одному из министров так хорошо не удавалась, отвечал, что он отослал эту депешу в Константинополь.

"Очень сожалею, -- прибавил великий визирь, -- что ее нет при мне, а то бы я вам доказал, что все, что я говорил -- истинная правда. Теперь нее передайте Кутузову, что я перейду Дунай, опустошу всю Валахию (Тогда можно было смотреть на эту угрозу, как на фанфаронство, достойное только берегов Гаронны, но, тем не менее, он сделал все так, как говорил.), хотя мне и очень жаль ее несчастных жителей; я не буду останавливаться у крепостей, но длинными переходами и недостатком продовольствия доведу вас до утомления и погублю всю вашу армию. Не правда ли, что уж лучше заключить мир. Удовлетворитесь малым, и тогда мы можем быть союзниками. Это единственное средство спастись нам обоим. Все равно, Дунай никогда не будет вашим, лучше мы будем воевать 10 лет, чем уступить его. Передайте все это Кутузову, моему другу, и не забудьте также ему сказать, что от нас зависит счастье и безопасность двух государств". [352]

Трудно говорить с большим умом, ловкостью и прямотою. Кутузов, выслушав рассказ Фонтона, который передавал его при мне, воскликнул: "Где, чёрт возьми, этот Лазский пират, не умеющий писать, научился всему этому?" Действительно, это было очень странно, так как многие из самых цивилизованных министров этой страны не настолько образованы. Кутузов, человек умный и умеющий предвидеть все события, очень желал мира; он прекрасно понимал, что граница Дуная, которую Румянцев непременно хотел сделать нашей, являлась для нас непреодолимым препятствием и, в тех же обстоятельствах, в каких мы находились тогда, это желание было положительной химерой. Кутузов не мог противиться желаниям Румянцева, так как был уверен, что последний действует в силу приказаний Государя, но он ошибался. Для такого человека, как Кутузова, куртизана и боявшегося сделать что-либо, могущее не понравиться Двору, эта уверенность имела сильное влияние на все его поведение. Тем не менее, он все-таки донес Государю весь разговор великого визиря с Фонтоном, выпустил, только все, что касалось Румянцева. Он сам мне сказал об этом; при чем добавил, что в письме этом он не выразил своего взгляда и мнения. Тогда я признался ему, что я написал письмо полковнику Воейкову (которое он, вероятно, показал военному министру), где я говорил, что Бессарабия и часть Молдавии для нас необходимы и вполне могут нас удовлетворить и что турки, вероятно, согласятся уступить нам их, я прибавил, что я знал, что герцог Ришелье, бывший в переписке с Государем, писал ему уже об этом. Сначала я опасался, чтобы Кутузов не рассердился за, это сообщение, но вышло наоборот, он был в восторге; у него самого не хватило бы характера и энергии на подобный шаг, но, узнав, что этот щекотливый вопрос уже затронута, он, не колеблясь, повел дело в том же направлении и собственноручно написал письмо военному министру.

Так как визирь выставил гораздо больше сил и выказал. больше энергии, чем мы могли от него ожидать, то Кутузов принял разумные предосторожности, чтобы быть в состоянии отразить нападение неприятеля. Он испросил у Государя разрешения передвинуть к себе 9-ю и 15-ю дивизии, первую под начальством Ермолова, а вторую -- Маркова, а также бывший на Днестре 6-й казачий полк отважного Сысоева.

Ходатайство Кутузова было удовлетворено, и он получил разрешение располагать этими войсками, если в том явится надобность. [353]

Видя, что нечего опасаться за свой левый фланг, и зная, что визирь не собирается проникнуть в Бессарабию и что он никого не оставил в Силистрии, Кутузов приказал отряду ген. Денисова подойти из с. Табак к Слободзее, где тогда находился Эссен. Все меры, которые принял Кутузов в этих трудных обстоятельствах, делают ему большую честь; он так осторожно и обдуманно вел дело и действовал так хорошо, что у него все было готово вовремя.

Но уверенность Кутузова, что турки никогда не посмеют, в его присутствии, перейти Дунай, заставила его упустить некоторые предосторожности, соблюдать которые было необходимо.

Я уже говорил, что Кутузов довольно хорошо организовал шпионство, но у нас был еще вернее способ узнавать, что делалось в лагере визиря -- это посылать туда своих людей с приказанием захватывать их пикеты. 7 раз мы предпринимали это, и каждый раз оно кончалось полным успехом. Казаки Грекова производили эти нападения с необыкновенной смелостью и отвагой. Делалось это так: в три маленькие лодочки садились 10 казаков со своими лошадьми; ночью они переплывали Дунай и входили в турецкий лагерь. После каждого такого нападения, они приводили нам двух-трех турок. Несколько раз наши казаки производили даже беспокойство в неприятельском лагере, и мы слышали стрельбу, продолжавшуюся очень долго, тогда как казаки с пленниками были уже дома.

Все эти набеги поручались уряднику Увалову, который, в награду за свою службу, получил офицерский чин и орден Св. Анны 4-ой степени.

Во время нашего бездействия, под предлогом повидать своих старых товарищей, приехал армию, из Царства Польского, ген. Уваров и прожил у нас целую неделю. Мы никак не могли понять настоящей цели его приезда, но подозревали, что он был секретно послан Государем, чтобы разузнать о недостойном поведении нашей кавалерии в деле под Рущуком, так как он часто возвращался к вопросу об этом деле.

Сражение при Слободзее.

Спустя некоторое время, в Бухаресте начали сильно говорить о переходе турками Дуная. В этом городе все знали о намерениях турок, но, в свою очередь, старались всегда вовремя предупредить и турок о наших преднамерениях. [354]

Засс также сообщил, что об этом идут деятельные разговоры и в Виддине; но, тем не менее, этот переход казался немыслимым вследствие недостатка у визиря средств для исполнения этого намерения. У него было только 2 или 3 больших судна и 10 маленьких лодок, которые он соорудил у нас перед глазами, на р. Лом. Мы должны бы уничтожить или захватить эти суда, но сделать это пренебрегли, так как были твердо уверены, что визирь, будучи так близко от нас, не посмеет на что-либо решиться без того, чтобы у нас не приняли бы всех мер предосторожности. Если бы наша флотилия, скрытая за островами Дуная, была бы размещена выше нашего лагеря, то, двигаясь по течению, она, при первом же известии о намерении турок перейти Дунай, могла бы помешать исполнению их плана.

Если бы мы построили 3 или 4 редута в тех местах, где берег более удобен для высадки, и если бы у нас было побольше казачьих постов, я не сомневаюсь, что тогда мы бы избегли того стыда и опасности, которые были последствием нашей беспечности. Но в этих беспорядках я никак не могу винить одного Кутузова, так как мы все, в данном случае, виноваты. Сам я так мало ожидал каких-либо военных действий и так был уверен в скором окончании кампании, что уже занялся вопросом о зимних квартирах, на которые я должен перебраться 1-го октября.

Хотя мы, с своей стороны, сделали все, чтобы облегчить визирю переход через Дунай, но надо отдать справедливость, что все его распоряжения и приготовления были так обдуманны и рассчитаны, что я смело могу сказать, что это было одно из самых блестящих действий турок, которые мне когда-либо приходилось видеть. Если бы этот смелый и энергичный мусульманин воспользовался своими первыми успехами и если бы он начальствовал над дисциплинированным войском, то он заставил бы нас удалиться от Дуная и мог бы войти в Валахию.

Левый берег Дуная вообще низок, а правый, напротив, высок, особенно вправо от Рущука, к западу. В пяти верстах от Журжева и в одной версте от Дуная находится небольшая возвышенность, на которой расположена деревня Слободзея. Возвышенность, удлиняясь от Дуная, тянется вправо и в пяти верстах от Слободзеи упирается в д. Милке, около которой протекает ручей того же имени, впадающий в Дунай. Между этим ручьем, Дунаем и возвышенностью тянется болотистая поляна, часто затопляемая, окраина которой покрыта леском и мелким кустарником. В этом месте Дунай очень узок и по средине [355] реки лежит островок, так что для перехода реки нет более удобного места, а его-то мы и пренебрегли укрепить.

Вот на этой-то поляне, весной совершенно затопленной, а тогда сухой и твердой, произошли интереснейшие события этой кампании. В ночь с 27-го на 28-е августа визирь отправил нескольких кирджалиев (разбойники, пропавшие люди) на левый берег Дуная, в четырех верстах от нашего правого фланга лагеря и в одной или двух верстах от редута, который мы построили перед р. Лом. Казаки, находившиеся на аванпостах, увидев высаживавшихся турок, оставили свои посты и поскакали к месту высадки. Полковник Васильчиков, заведовавший в этот день аванпостами, захватив с собой резерв, поспешил к указанному казаками месту, а за ним спешно двинулся со Староингерманландским полком и генерал Сабанеев. Я тоже бегом поспешил туда, но дело было уже окончено. Наши выгнали этих 300 человек, посланных с целью только привлечь наше внимание и погибнуть тут же. Многие из них были убиты, а остальные успели вскочить в лодки и спастись. У нас тоже было пять человек убито и ранено, из них особенно сильно был ранен майор Архангелогородского полка Риман.

Предполагали, что этим все и кончится, но около пяти часов утра, когда наши казаки снова хотели занять свои посты, они застали там турок, преспокойно расположившихся на левом берегу.

В двух верстах выше того места, где была их первая высадка, находился старый, полуразвалившийся редут, построенный в прошлом году Зассом, для защиты правого фланга корпуса, участвовавшего в блокаде Журжева. Великому визирю удалось в эту ночь перевезти на своих трех больших судах и шести маленьких лодках 4-5 тысяч янычар, которые, будучи уверены, что они обречены на погибель, стали противиться его приказанию, но тогда визирь велел силою усадить их в лодки с помощью страшных угроз и даже побоев отправил их. Переправившись на левый берег, янычары сейчас же приступили к приведению старого редута в оборонительное положение.

Кутузов, узнав, что около его лагеря находятся турки, отправил на рекогносцировку Булатова с пятью батальонами войск, уже утомленных ночной тревогой. Люди эти были мало способны на что-либо серьезное, и это была большая ошибка со стороны Кутузова. В этом случае он отступил от своих рассудительных правил, о которых Фолорд в своих записках пишет: "Я ничего не считаю таким трудным, как переход через [356] большие реки, будь то исполнено хитростью или силою, особенно когда имеют дело с врагом неусыпно бдительным; но, тем не менее, их переходят, и редко случается, чтобы эти предприятия не удавались".

Мы не были особенно бдительны, и великому визирю легче удалось провести нас.

Мне кажется, что в этих случаях нужно непременно принимать одну предосторожность, которая, по-моему, должна дать превосходные результаты. Необходимо иметь в разных местах небольшие, легкие лодочки, в которых можно было бы незаметно переправиться на другую сторону и узнать, что делается у неприятеля. Еще лучше расставлять небольшие отряды, в 200-300 человек, на близком один от другого расстоянии. Эти маленькие отряды должны иметь постоянные между собою сношения и, при помощи сигналов, быстро соединяться к месту неприятельской высадки. Если неприятель высаживается в нескольких местах, то никогда не надо высылать против него слабые силы, так как они одни ничего не могут сделать неприятелю, сами же рискуют быть разбитыми. В этих случаях, когда успех для нас так важен и необходим, надо атаковать неприятеля своими лучшими войсками и непременно значительными силами. В данном случае, мы, имея главные силы собранными, посылали полки один за другим, и все они были разбиты.

Я находился в это время в Журжеве у Кутузова, который был недоволен, что я участвовал в нервом ночном деле и приказал мне остаться с ним. Мне показалось, что ему хотелось, чтобы героем этого сражения был Булатов, которому он очень протежировал и хотел его произвести в генерал-лейтенанты. Я вполне разделял его желание, но мне казалось, что он не должен был скрывать это от меня и лишать мой корпус возможности поддержать Булатова. Сам же я мог остаться при нем.

Генерал Булатов, человек смелый и предприимчивый, видя, что мы потеряли слишком много времени и что теперь для нас каждая минута дорога, отдал приказание атаковать неприятельский редут тремя колоннами: с правого фланга -- 37-м егерским полком и Архангелогородским, в центре -- Староингерманландским полком и с левого фланга -- Старооскольским полком. Атака производилась фронтальная; но если бы они знали получше местность и изучили бы начертание укреплений, которые во многих местах были начаты, но не были доведены до Дуная, то они увидели бы, что их можно было обойти с фланга, вдоль Дуная. [357]

Этот ретраншемент был построен на небольшой, довольно длинной, но узкой возвышенности и подойти к нему очень трудно, так как лес и мелкие кусты, покрывавшие эту местность, расстроили весь порядок наступления наших колонн и помешали им прибыть одновременно.

Булатов, вследствие ли своей поспешности или оплошности, не изменил диспозиции, и полки, построившись в каре, начали атаку, потащив за собой, между кустарников, и свои пушки.

Полковник Шкайский добрался до левого фланга по гребню ретраншементов, которые он легко мог бы снести, если бы за ним следовала центральная колонна, но подполковник Жабокрицкий, командовавший Староингерманландским полком, был убит ударом сабли, и его полк, считавшийся одним из очень хороших, отступил, потеряв одно знамя.

Турки, преследуя их, выскочили из своих укреплений и зашли во фланг другим колоннам. Во время этого нападения особенно пострадал Старооскольский полк: у него была отнята пушка, которой они совсем не должны были брать с собой; 3 или 4 офицера полка были опасно ранены.

В это время, предприимчивый Шкайский, пробираясь по гребню укреплений, продолжал свое наступление, и Булатов, видя это, приказал только что прибывшему 7-му егерскому полку поддержать Шкапского и начать новую атаку. Но атака не удалась, а командир полка Лаптев был сильно ранен. Тогда Булатов задумал предпринять в третий раз атаку, но на ее успех никак нельзя было рассчитывать, так как наши люди были уже сильно утомлены и не обладали уже той энергией для нападения, каковой одушевлены были турки для обороны себя.

После этих трех неудачных атак, Булатов, подкрепленный всеми моими войсками, отдал приказание егерям засесть в лес, находившиеся в 50 шагах от неприятельского укрепления; затем, по берегу Дуная расположил батареи, которые анфинировали турок и заставили их понести большие потери, и, наконец, остальные войска поставил фронтом и открыл огонь.

От бесконечного огня 25 орудий, большого калибра, которые визирь успел поставить на возвышенностях левого берега Дуная и из которых стреляли в продолжение 10 часов, наши войска тоже сильно пострадали.

Ахмет, следуя своему обещанию, отослал все лодки на правый берег и этим отнял всякую надежду на возможность возврата или бегства, чем и возбудил некоторое мужество своих войск; несколько янычар, взятых нами в плен, имели [358] непростительную неосторожность выразить неудовольствие против визиря, сильно осуждая его за то, что, будто условясь с нами, он нарочно хочет всех их погубить (Я уже говорил, что визирь Ахмет, как и султан, были величайшими врагами янычар. Сам повелитель уже несколько раз подвергал их наказанию и отобрал все имущество у большинства этой мятежной милиции. Поэтому в Константинополе всегда можно было ожидать кровавой революции. Один из янычарских начальников Лагер-Агасси был убит нами в этом деле, чем мы оказали великому визирю и султану неоцененную услугу, так как уничтожили одного из самых буйных мятежников и убийц.

1827 г. Революция действительно произошла, но не там, где я предполагал. Теперь янычары больше не существуют. Султан отдал приказ их всех уничтожить.).

Между тем, нашей артиллерии удалось взорвать два турецких зарядных ящика, и взрыв этот произвел такое ужасное разрушение, что начальник турецкого отряда Эдин-паша, опасно раненый, решился бежать и на единственной лодке, оставшейся у левого берега, переплыл Дунай на другую сторону.

В этот день погибло до 1.500 турок, из которых часть были убиты нами, а остальные, в начале дела, кинулись в реку и потонули. Некоторые пробовали переплыть Дунай на фашинах, но наша артиллерия тщательно оберегала берег, не допуская их к реке, даже за водой. Положение турок было до того безвыходно, что прибывший из Петрик, с пятью казачьими полкали, полковник Сысоев сам послал им предложение о сдаче. На это они отвечали, что они явились сюда, чтобы побить нас, а не для того, чтобы складывать оружие. Эта тирада не улучшила их положения, и они не могли избегнуть той судьбы, которая их ожидала вследствие их необдуманных и слишком смелых действий.

Если бы мы остались на тех же местах еще 24 часа, занявши лес стрелками и выстроив на флангах сильные батареи, для защиты берегов Дуная от нового десанта и не допуская ни одной лодки переплыть его, -- можно не сомневаться, на следующий день все турки сдались бы. Такого мнения держались Сабанеев и я, а с нами соглашались все артиллерийские офицеры (Леонтович, Шереметев, Силич и др.), поведение которых в этом деле выше всякой похвалы.

Но меня удивило, что Булатов не был одного мнения с [359] нами; это тем более странно, что он всегда был скорее склонен на слишком смелые предприятия.

В 5 ч. вечера он прибыл к Кутузову и передал ему свои опасения потерять слишком много людей. Действительно, огонь батарей с турецкой стороны Дуная и перестрелки в лесу стоили нам очень дорого. Но теперь, когда успех был так обеспечен, было не время жалеть несколько людей. Кутузов должен был бы сам осмотреть местоположение, которое находилось от него всего в двух верстах. Но он был слишком утомлен, плохо выспался, наконец, он не любил пуль.

У него его сон, лень, изнеженность стоят выше всего, даже выше долга. Смелый переход турок на левый берег Дуная заставил его совершенно потерять голову, и Кутузов, обеспокоенный нашим положением, целые дни проводил в своей палатке, грустный и молчаливый.

Не желая обращать внимания на то, что мы были гораздо сильнее турок, и что мы могли, дня через два, три, ожидать еще подкреплений, Кутузов начал поговаривать об отступлении в Петрики, куда он уже и отправил свой вагенбург.

Если бы Кутузов отступил, то этим он открыл бы Валахию туркам, и тогда он должен бы был оставить Бухареста. Никогда еще мысль более малодушная и лишенная всякого здравого смысла не приходила в голову главнокомандующему и, не вмешайся в это дело Сабанеев и я, он бы пожалуй привел ее в исполнение. Кутузов, хотя и отказался вскоре от своего намерения, но все-таки никак не хотел оставлять войска на прежних позициях. Роковой проекта Булатова слишком согласовался с нерешительным и трусливым характером Кутузова.

К нашему сожалению, мы получили приказ занять позицию полукругом, позади турецкого укрепления, на расстоянии дальнего пушечного выстрела, на пустынном, тогда высохшем болоте, где мы и остановились биваком, построенные в каре, в самом неприятном ожидании. Через несколько дней мы получили подкрепление и стали на много сильнее турок.

В помощь к нам прибыли: 8 батальонов 9-й дивизии (2 остались в вагенбурге, 2 -- в Бухаресте, а 6 резервных -- в Одессе), а затем и 15-я дивизия.

Генерал-майор Сергей Ермолов, командовавший 9-й дивизией, весьма уважаемый, достойный, хорошего характера, но, пожалуй, не совсем подходящий для самостоятельного командования отдельным отрядом.

Генерал-лейтенант Евгений Марков, командовавший 15 [360] дивизией, был одарен природным умом и находчивостью; он обладал искусством держать свои войска в необыкновенном порядке; он хотя и не получил большого военного образования, но имел привычку к службе и войне, что многим военным вполне заменяет знания. Марков был несколько раз ранен и, опасаясь еще раз быть контуженным, очень берег свою особу.

Его характер не отличался особенными положительными качествами, и он имел много недостатков; грубый, резкий, несправедливый с подчиненными, завистливый к товарищам; интриган с высшими лицами, всегда готовый испортить предприятие начальника, с целью достичь каких-нибудь выгод для себя, считающий интересы армии ни за что, а свои личные -- все, наконец, он, ради выгод для себя готов был причинять зло другим. Он всеми был презираем и не любим. Он был страстный игрок и мало пренебрегал средствами, могущими добыть ему деньги.

В кампании 1806 г. с французами он потерпел полное поражение в Морунгенском деле, не выказав ни храбрости, ни способностей. В этом деле, по его вине, был убит полковник Оренто, прибывший в помощь к нему и чтобы поправить сделанные им глупости. По справедливости его надлежало бы отдать под суд за такой поступок, как это было сделано с Сакеном за его поступок под Гутштатом, но Марков обладал уменьем, силою разных низостей и интриг, приобретать расположение адъютантов, директоров канцелярий и вообще всех тех, которые пользуются доверием начальствующих генералов. Благодаря этим своим способностям, ему удалось избежать следствия, назначенного военным министром, по розыску внезапно исчезнувших в Псковском полку, которым командовал Марков, сумм в 80 т. р. Но ни при гр. Каменском, ни при Кутузове, приказание это не исполнялось и дело на этом и покончилось.

Между тем из Бухареста прибыл Камчатский полк, из М. Валахии подошел гр. Пален с своими Дерптскими драгунами и Выборгским пехотным полком, который Кутузов должен бы был отправить на усиление ген. Засса, как имевшего слабые силы, подошел из Обилешти ген. Эссен с 8 егерским Украинским, Бело-русским гусарским и 8-ю двенадцати фунт, пушками. Таким образом, все это вместе составляло массу в 22-23 тысячи человек, начальствовать над которыми Кутузов назначил меня.

Затем я вскоре получил, наконец, чин генерала-от-инфантерии, но больше всего меня радовало участие, которое [361] принимали мои товарищи, подчиненные и солдаты в моем повышении. Это еще более заставляло меня ценить милость Государя (Я очень люблю русских солдат, и сам я всегда был любим как ими, так и подчиненными офицерами. Отношения же мои к генералам оставляли желать многого, так как я всегда требовал от них очень многого, а они не привыкли к этому. Тем не менее, среди них, у меня были настоящие друзья, как-то: Петр Эссен, Александр Войнов, Павел Иловайский, с которыми я близко сошелся во время этой турецкой кампании.).

И так, я составил два корпуса: первый, правый -- был под начальством Эссена, а второй, левый -- под начальством Маркова. Я также усилил отряд ген. Гартинга, который занимал четыре редута, прилегавших к самому левому флангу. Первый редут был на берегу Дуная, против реки Лом, а последний находился на возвышенностях Слободзеи; между этими двумя я построил еще два.

После Слободзейского сражения, турки, как и следовало ожидать, перевезли через Дунай, на левый берег, свою кавалерию и артиллерию и расположились вдоль всего берега, начав строить укрепления. У них оказалось около 15 или 20 тысяч человек, между которыми 3-4 тысячи было кавалерии. Визирь со всей остальной армией, оставив лагерь у Рущука, перебрался на самый берег Дуная (правый), чтобы самому руководить операциями с занятых возвышенностей.

Если бы визирь воспользовался своим преимуществом, т. е. тем, что он в первую же ночь после сражения при Слободзее перевез через реку большую часть своих войск и атаковал бы нас на следующий день битвы, весьма возможно, что ему удалось бы нас отбросить. Тогда Журжево осталось бы под защитой только слабого гарнизона и турки, заняв его, легко могли бы проникнуть в Валахию. Мы были бы отрезаны от корпуса Засса и везде они внесли бы опасения и даже панику.

Но паника и без того уже проникла в Бухарест, где ей способствовал распространяться плохой надзор и французская и греческая партии. Много бояр, по обыкновению, исчезли в Трансильванию (куда они прекрасно знали дороги), и остальные готовились следовать их примеру.

Е. Каменский.

(Продолжение следует).

Текст воспроизведен по изданию: Записки графа Ланжерона. Война с Турцией 1806-1812 гг. // Русская старина, No 8. 1910.

ЗАПИСКИ ГРАФА ЛАНЖЕРОНА.
Война с Турцией 1806-1812 г.г.

(См. "Русская Старина", август 1910 г)

Перевод с французской рукописи, под редакцией Е. Каменского.

Второе сражение при Слободзее.

3-го сентября, турки, большими толпами, вышли с левого фланга своего лагеря и, казалось, имели намерение направиться на дер. Мальку, находившуюся на возвышенности, в 4-х верстах от нашего правого фланга, где они ясно видели, как мы заготовляли фураж и складывали сено в большие стога, что вызывала у них большую зависть. Но наши казаки заметили их и, тогда, ген. Булатов, с тремя каре корпуса Эссена, отправился к ним навстречу и, после трехчасового сражения, в котором мы потеряли около 50 человек, турки были принуждены отступить.

5-го сентября, вечером, 2 или 3 турка, вообразив, что наши казаки хотят отбить их лошадей, которые, за недостатком фуража, должны были пастись на лугу, перед лагерем, произвели несколько выстрелов: казаки им ответили, и вскоре, как обыкновенно, на нашем правом фланге возгорелось довольно живое дело (Если захотят начать дело с турками, стоит только 2-м или 3-м казакам несколько раз выстрелить из пистолетов, и можно быть уверенным, что они сейчас же все выскочат из укрепления. Я уже это замечал несколько раз). Я взял с собою три каре Булатова и, вместе с Эссеном, двинулся против турецкой конницы. В это время, наши казаки, так мало проявившие свою деятельность 3-го числа и получившие [527] за это выговор от Эссена, под начальством храброго Сысоева, которому не нужно было два раза повторять об атаке, произвели великолепную атаку, какую мне редко приходилось видеть у казаков. Они в один момент опрокинули турок, взяли много пленных, захватили 3 знамени и порубили до 500 человек, среди которых погиб племянник визиря Гийж-ага, командовавший сначала в Никополе, а теперь приехавший сюда, чтобы повидаться с дядей. Наша потеря состояла в 70 казаках.

10 сентября у нас произошло серьезное дело. В ночь с 9-го на 10-е число турки построили сильный редут, перед центром своего укрепления, очень близко от нашей первой линии. Эта постройка производилась так тихо, что мы узнали о ней только утром. Тогда мы, не ожидая никаких приказаний от главнокомандующего, совершенно произвольно начали наступательное движение, вызвавшее генеральное сражение, которое могло бы обратиться в решительное, если бы того захотел Кутузов.

Заметив, что значительный по размерам турецкий редут не был еще окончен, и турки не успеют закрыть его с тыла, я решил его захватить.

Когда вся первая моя линия начала наступление, то турки толпою вышли из своего лагеря и напали на наш левый фланг. Эссен и Булатов не успели подойти на помощь, и тут-то началось кровопролитное дело, затянувшееся очень долго. Наши казаки произвели две блестящих атаки и причинили туркам большие потери, но и мы немало пострадали от огня неприятельских батарей, особенно от расположенных по ту сторону Дуная, причинивших нам не мало потерь.

Вслед за сим, взяв с собою Старо-Ингерманландский полк и Петербургских драгун, я направился к редуту и занял передовую позицию, на расстоянии половины выстрела; вместе с тем, я выставил 22-х пушечную батарею (из коих 6 были 12-ти фунтовые) и открыл огонь.

Видя это, Кутузов послал мне приказание отойти оттуда, а когда я явился к нему на возвышенность, он велел мне снова начать атаку. Тогда я приказал ген. Энгельгардту наступать с Старо-Ингерманландским полком, который так же, как и его командир, во время всей кампании вел себя необыкновенно смело и энергично. Впереди я снова выставил 22-х пушечную батарею и, в первый раз, присоединил к ним 8 полковых пушек; в общем, это составило 30 орудий, которые, будучи хорошо направленными, причинили туркам огромные потери. На наши залпы турки отвечали выстрелами из своих 8 пушек, которые им [528] удалось протащить в редут вместе с пушками из старого укрепления и с батарей левого берега. От этой массы выстрелов, в воздухе стоял почти непроницаемый дым, а снаряды падали, как град.

Во всей моей военной жизни я редко испытывал то, что я пережил в этот день. Может быть я был не на своем месте, но я чувствовал, что здесь было пропущено столько удобных и выгодных для нас моментов, что во мне явилась потребность разом все покончить; я прямо желал разделить участь моих храбрых солдат. Я давно уже заметил, что русский солдат, хотя по натуре сам и очень смел, но любит, когда его генерал идет вместе с ним.

Поставив на левом фланге каре 37-го и 45-го егерских полков, левее их Ливонских драгун, я предложил Эссену усилить правый фланг и стать рядом с Архангелогородским полком. Расположив таким образом войска, я отправился пешком осматривать редут и, находясь в 200 шагах от него, я увидел, что вход в него с горжи оставался совершенно открытым. Тогда у меня быстро родилась мысль приказать Ливонским драгунам заскакать большим галопом в тыл редута, а пехоте в это время напасть с фронта на оба фаса его.

Когда есть какая-нибудь возможность войти в ретраншемент, у которого горжа открыта, то этим укреплением можно легко овладеть с помощью кавалерии, что именно я и хотел сделать.

Я уже отдал все распоряжения, как вдруг получаю приказание от Кутузова отступить. Это уже повторилось во второй раз!

Никогда еще мне не приходилось так сильно сожалеть о необходимости такого пассивного послушания, которое, тем не менее, составляет главнейшую заслугу всякого военного. В данном случае, неисполнение столь несвоевременно отданного приказания, вызванного малодушием, нашло себе оправдание в тех обстоятельствах, в которых мы тогда находились, так как мои дела были не только в блестящем положении. но они вероятно окончились бы полной победой и взятием даже самого великого визиря, который находился тогда в редуте и был ранен в правую руку.

Хотя я и не мог предполагать, чтобы визирь находился в таком опасном месте, так как вообще визири не имели обыкновения присутствовать на передовых позициях и подвергать себя опасности, но в данном случае, визирь, в силу [529] необходимости, был во главе своего войска, чтобы первому подавать пример мужества, сражаясь среди огня.

И так, если бы я не был остановлен Кутузовым, то я уверен, что Ахмет был бы убит.

Около трех часов дня, я отдал приказание об отступлении. Турки сделали то же, а на другой день они занялись достройкою своего редута, которую и закончили перед нашими глазами и закрыли горжу, поставив в редут 12 пушек. Можно смело сказать, что преимущество этого дня оставалось на стороне турок (В этом деле один из моих адъютантов, барон Шульц, отличился смелым подвигом, который он совершил с полным успехом. Мы находились вместе, когда он, вдруг, увидел между турецким лагерем и их редутом какого-то татарина, верхом на великолепной лошади, гарцующего по полю. Казалось, что это была какая-то важная личность. Шульц летит галопом в редут, проскакивает среди турок, кидается на татарина, ударом сабли убивает его и приводит ко мне его лошадь. За этот лихой подвиг я наказал его 2-и часовым арестом, но я охотно хотел бы сам понести такое же наказание за подобную храбрость.

1827 г. Шульц продолжал служить вместе со мной, отличаясь своими подвигами в войнах с Наполеоном. Он был произведен в полковники егерским полком, участвовал в Грузинском походе и погиб 27 лет, от выстрела из ружья, произведенного по неосторожности одним солдатом).

Вечером я отправился к Кутузову, жившему в 8 верстах от лагеря, куда он, кстати, приезжал очень редко. Ген. Марков и я, мы оба употребили все усилия, чтобы доказать ему весь стыд этого дня, и высказали, что для того, чтобы исправить эту ошибку, нам остается только ночью захватить этот редут, который не мог быть совершенно достроенным и, как я узнал, не был еще окончательно закрыт. Мы порешили взять с собой 2.000 человек охотников из корпусов Эссена и Маркова и в полночь произвести нападение, в успех которого мы могли надеяться, тем более, что оно должно быть совершенно неожиданным, и турки, обыкновенно, после большого сражения, отдыхают, не принимая никаких предосторожностей для охранения себя.

После трехчасового старания с нашей стороны, чтобы склонить Кутузова на разрешение этого нападения, мы добились, наконец, что он сказал нам (вероятно, чтобы иметь возможность хорошо выспаться), что бы делали, что хотим.

Марков сейчас же отправился собирать своих 1.000 охотников, которые в одну минуту и были готовы; я же медлил собрать другую тысячу из корпуса Эссена, так как немного [530] подозревал то, что действительно и случилось, а именно, Кутузов прислал мне отмену своего разрешения, а сам уснул.

Нет ничего неприятнее для генерала, подчиненного другому, как иметь начальником человека безрассудного и боязливого; уж лучше начальнику быть менее талантливым, но непременно более предприимчивым.

Я никогда не страдал так нравственно, как в конце этой кампании. Кутузов заставлял меня сожалеть о кн. Багратионе и даже о гр. Каменском, хотя он был умнее первого и талантливее второго.

Через три, четыре дня, после этого дела, турки выстроили еще один редут перед своим левым флангом. Эти два редута прекрасно защищали не только их лагерь от каких-либо нападений, но даже и фураж, которым теперь они могли пользоваться, как между редутами, так и около большого укрепления.

Ген. Турчанинов доказал нам, что производство набега на ту сторону Дуная не только возможно, но даже можно рассчитывать и на полный успех. Сам он стоял в Турно, имея пред собой турецкий отряд в 400 чел. Сначала этим отрядом командовал Гийж-Ага, племянник визиря, убитый 5 сентября, а затем, начальство над отрядом принял предводитель разбойничьей банды, составивший себе репутацию храбростью; впрочем, все его подвиги заключались лишь в том, что он, находясь в редуте, построенном против редута Турчанинова, что при устье р. Ольты, в продолжение дня раз 200 или 300 стрелял из орудий.

15 сентября Турчанинов перешел Дунай, в 5 верстах ниже Никополя, у с. Муссели, и разрушил довольно значительные магазины турок, при чем разбил и турецкий отряд, в 400 чел., охранявших их; из них до 100 чел. легло убитыми" и очень много попало в плен. Покончив с этим делом, Турчанинов преспокойно вернулся, через Никополь, в Турно. Вскоре после этого, лагерь турок стал заметно уменьшаться и совсем исчез.

При нападении, в отряде Турчанинова находились: 50 чел. Олонецкого полка, 50 казаков и 50 арнаутов. Он вовсе не обращался к Кутузову за разрешением этого набега, так как был уверен, что не получит его.

Что бы отнять у турок всякое желание проникнуть в с. Мальки через наш правый фланг и разорить эту деревню, которая была для нас единственным источником фуражирования, я построил 4 редута, из коих последний был самый маленький, но за то и [531] самый полезный; он был построен на возвышенности, в 250 саж. от Дуная. Из этого редута я сделал настоящую крепость и поставил туда 10 орудий. Возвышенность была покрыта кустарниками и прекрасной травой, весьма заманчивой для турецкой конницы, которая уже давно израсходовала свои запасы фуража и питалась только травой, находившейся около их лагеря. Эти вновь построенные редуты привели турок в полное отчаяние, и они хотели уничтожить мою маленькую крепость, построив новый, редут в 200 саж. от нашего, а также выставив батарею на правом берегу Дуная, с орудиями большого калибра. Но, видя, что огонь их мало нас беспокоит, решили окружить наш холм редутами и, затем, атаковать его.

В этом деле мы потеряли 80 чел., из которых нам особенно пришлось сожалеть о майоре Выборгского полка Змееве, командовавшем нашими стрелками. Он всегда отличался мужеством и храбростью и, по своей постоянной неустрашимости, кинулся в самую середину сражающихся у Дуная и здесь был сильно ранен, исколоть штыками и взят в плен вместе с другим офицером и 30 солдатами. Он был отведен к визирю, который его хорошо принял и приказал его лечить и ухаживать за ним, а также и за его товарищами по несчастью. Как бы поступили у нас, при подобных обстоятельствах?

23 сентября турки имели дерзость, среди дня, построить редут на берегу Дуная, в 600 шагах от нашего и в 300 от моей крепости, скрытой кустарником. Я известил об этом Кутузова, и, не ожидая уже от него приказаний (как наученный опытом), сам отдал приказ генералу Булатову снести этот редут. Майор Дренякин с 7-м егерским полком и майор Бугнигский с 300 солдат Архангелогородского и Старооскольского полков, живо снесли его ударом в штыки; а в то же время Сысоев с казаками, гр. Мантейфель с Петербургскими драгунами и генерал Ланской с Белорусскими гусарами, блестящим образом атаковали турецкую конницу. Этим днем гр. Мантейфель совершенно искупил все свои слабости и ошибки в Рущукском сражении, а Белорусский гусарский полк вернул себе снова свою прежнюю репутацию. В этом деле, где все наши войска блестяще вели себя, мы потеряли 400 чел., потери же турок были весьма значительны, одних албанцев погибло в редуте и потоплено в Дунае до 700 чел. Полученная нами добыча была весьма значительна (Это было то самое дело, за которое Кутузов просил дать драгунам и гусарам награды за отличие, но Государь отказал ему в этом, пояснив, что они только поправили свои прежние ошибки. За то Староингерманландскому полку возвращены были знамена, отнятые у них за дело 28 августа). [532]

Ночью, чтобы сменить сражавшиеся войска, для охранения берега Дуная, я послал Белостокский полк. По несчастной случайности, патруль наших егерей заблудился и, приняв Белостокский полк за неприятеля, начал стрелять по нем. Эта страшная ошибка была сейчас же замечена офицером, и огонь был остановлен, но жертвой этого заблуждения было 16 убитых солдат со своим командиром полка генералом Гинкуль. Человек лет 50, постоянно служивший или комендантом или плац-майором, но никогда не бывавший в боях, Гинкуль только накануне прибыл в полк и радовался, что может приобрести опытность в военном деле; но учиться было уже поздно. Одна из пуль попала ему в сердце.

После дела, я велел построить еще одно сильное укрепление на Дунае и этим отнял у турок всякую возможность добывать себе фураж.

Пленные и дезертиры турки решительно объявили нам, что они терпят во всем лишения, и что вообще они недовольны своим положением. Визирь их удерживал силою на левом берегу Дуная, так как через дезертирство он потерял чуть не половину своей армии. Вообще, у турок мало отдельных дезертиров и недругов (К неприятелю дезертируют только такие люди, которые совершили какую-нибудь кражу, убийство и др. преступления и опасаются за свою голову), но паши и аги, имеющие свои собственные войска, теряют целые банды, которые уходят от них, когда к тому представляется удобный случай, или когда климат делается для них слишком суровым.

Мухтар и Делли-паши, имевшие в нашей кампании 12.000 албанцев, не сохранили у себя и 2.500 чел., из которых они потеряли большую часть 23 сентября (Это были сыновья знаменитого Али-паши из Лесины, которые так же, как и Гузир, были совершенно обыкновенными людьми для турок, но ужасными чудовищами для нас). Эти два паши, которых визирь никак не мог принудить перейти на левый берег Дуная, расположились около Рущука только с 300 ч., были вынуждены отдать визирю всех остальных своих людей.

У визиря осталось только 15 тысяч, из которых 3.500 было конницы, лошади которой были очень худы и изнурены. [533]

Не проходило ни одного дня без того, чтобы у нас не происходило боя или перестрелки, так что мы смело можем сказать, что мы сражались с самого перехода турок через Дунай до их сдачи; словом, 94 дня подряд.

Хотя все это время мы были на биваках и почти всегда находились под ружьем, у нас было мало больных; в войска даже присылали на поправку значительное число выздоравливающих из госпиталей. Никогда, кажется, наших солдат так хорошо не кормили, не берегли и не утомляли, как во времена Кутузова. Благосостоянию также много содействовала и погода, так как ужасающие жары, бывшие роковыми для наших войск, сильно уменьшились.

Первоначально, визирь, совершая свой смелый переход, имел целью помешать нам сделать то же самое, но теперь, по прибытии с Днестра двух дивизий и 6 казачьих полков, он опасался, как бы мы сами не перешли в наступление. Он, конечно, не знал, что нам строго приказано было вести только оборонительную войну, и что сам Кутузов, по своему характеру, не способен был ни на какое предприятие.

Визирь хотел снова перейти Дунай и занять зимние квартиры, когда время года уже не позволит нам двигаться; но когда он увидел, что мы совершенно спокойно оставались на наших прежних позициях, то он решился построить еще несколько редутов и подземных галерей и оставить на зиму, на этой стороне Дуная, 10 тысяч чел., что для нас было бы весьма стеснительно. Такое же приказание визирь отдал Измаил-бею, находившемуся около Виддина.

Если бы туркам удались все их планы, то мы были бы принуждены окружить их и усиленно наблюдать за ними, что, конечно, было бы слишком утомительно для наших войск, и мы бы понесли большие потери; в другом случае, нам приходилось бы вести правильную осаду против этих двух укреплений. Если бы визирь имел намерение помешать нам действовать наступательно, ему не следовало высаживаться у Слободзеи и утверждаться на острове Кошара, перед Рущуком, под его орудиями, а лучше было бы принудить нас остаться на месте, хотя нам только и оставалось так поступить.

Вот уже прошло 6 недель, а мы все еще стояли друг против друга. Такое положение становилось утомительным, скучным и, наконец, прямо постыдным, тем более, что у нас было много выходов и все более или менее хороших, но Кутузов ни на что не решался. Армия роптала, а генералы были в полном отчаянии. [534]

Марков, Сабанеев и я, мы долго уговаривали нашего старого главнокомандующего решиться на наступательное действие, так как мы твердо были уверены в успехе, что действительно и случилось, но Кутузов ничего не хотел слушать, и мы только понапрасну теряли время и свой труд. Он по целым дням не выходил из своей палатки, проводя время в еде, тратя на свой обед по 3 часа, а затем 2 часа давал на отдых своим глазам и так пропадал весь вечер; утром было то же самое: он вставал в 10 ч., слушал важные бумаги и делал разные заметки, что нередко занимало у него время до обеда. В течение всей блокады, он ни разу не посетил ни редутов, ни войск! Так нельзя командовать армией, но за то он был счастлив.

Когда подошли последние эшелоны 15 дивизии, то они заняли Слободзею, Калараш, Обилешти, Родован и пр.; все эти отряды были под начальством старого генерала Гампера, отважного и деятельного генерала.

Мы опасались, чтобы турки не перешли Дуная в Туртукае, где можно было очень удобно высадиться, а затем уже по левому берегу Аржицы идти прямо в Бухареста. По дороге туда не было ни одного ручейка, но были возвышения, которые могли бы помешать движению конницы. По правому берегу можно было бы также из Туртукая попасть в Петрики, где был наш вагенбург, и обойдя с обеих сторон понтонный мост, который мы имели в Негоешти, занять его 500 всадниками, пройти мимо Ольтеницкого редута, откуда наша пехота не могла бы преследовать турок, могли бы сжечь этот мост и произвести панику в Бухаресте.

Чтобы предотвратить эту катастрофу, Кутузов признал необходимым принять серьезные меры и приказал: 8 судам нашей флотилии спуститься по реке и стать против Туртукая; затем послал в Корнажи, по правому берегу Аржича, полковника Грекова 8-го с казачьим полком; Гампер был послан в Лунке, где ему приказано перейти мост и стать в Негоешти. Таким образом, отряды Гампера и Грекова соединялись в Слободзее и в Калараше также установлено сообщение за происходящим в Силистрии.

Вскоре мы узнали, что в этом городе было не более 300-400 вооруженных людей, а остальные жители города были заняты жатвой; в Туртукае же оставался лишь слабый отряд, не имевший даже пушек.

Тогда Кутузов поднял вопрос, чтобы Гампер с своими отрядами перешел Дунай у Силистрии или у Туртукая и, после того как он займет эти места, двинуться по Шумлинской дороге [535] до самого Разграда, заняв который прекратить сообщение обозов с армией визиря. Так как это был последний город, через который турецкий обоз приходит в лагерь визиря, то такая демонстрация заставила бы его вернуться.

План этот был бесспорно хорош, но все-таки он не был лучшим из тех, которые можно бы составить в нашем положении.

Из сведений, которые имелись, видно, что, во-первых, визирь перевел все свои войска на левый берег Дуная, чтобы остановить дезертирство, вследствие которого он ежедневно терял много людей; во-вторых, что на правом берегу остались только купцы, прислуга, члены Дивана и дипломаты со свитой, не столь отважной, сколь малочисленной; в-третьих -- визирь хотя и оставил на правом берегу свою палатку и экипаж, но сам поместился в лагере; и в четвертых -- для защиты Дивана и дипломатов не было ни редутов, ни других укреплений.

На основании этих данных, мы составили следующий план: в одну ночь прекратить сообщение через Дунай; послать корпус в 4 -- 5 тысяч на правый берег Дуная и, с рассветом, самим напасть на турецкий лагерь.

Мы долго не могли склонить Кутузова на утверждение этого плана; Марков беспрестанно являлся ко мне, и мы вдвоем шли к главнокомандующему, который на все наши доводы часто далее ничего не отвечал. Сабанеев и адъютанты умоляли меня не терять драгоценного времени. Наконец Кутузов согласился, но только с непременным условием вернуть отряд Гампера.

Это было совершенно лишнее, но раз уже начальник имеет такой слабый и нерешительный характер, какой был у Кутузова, и когда он не надеется на силу своих доводов, он всегда рад тянуть время, называя это выигрышем времени.

Экспедицию эту Кутузов поручил генералу Маркову, который отправился на рекогносцировку берегов Дуная и в 20 верстах выше нашего лагеря и в 5-ти от нашей Батинской позиции, он нашел сухое место, весьма удобное для высадки при переправе. При тщательном осмотре всего берега, он не нашел ни одного турецкого пикета (Я бы мог принять на себя начальствование этой блестящей и почетной экспедицией и получить за нее Георгия 2-й ст., но я должен был пожертвовать своим честолюбием для общего блага. Я никак не мог покинуть своего поста, а также и Кутузова, так как если бы я оставил его хоть на минуту, то он сейчас же послал бы отмену всех своих приказаний. После меня, следующим был Эссен, уважаемый всей армией и пользовавшийся расположением Кутузова, который вероятно и выбрал бы его для этого дела, но я направил его выбор на Маркова, который имел большое влияние на Кутузова и непременно бы начал интриговать против этой экспедиции, если бы вместо него был назначен кто-нибудь другой. Но так как начальство над этой операцией было поручено ему, то мы были покойны, что он не будет препятствовать нашему делу. Из этого видно, что иногда и злость дает некоторые преимущества. Тем не менее, правда заставляет меня сказать, что когда Кутузов, наконец, решился на эту экспедицию и поручил ее Маркову, он то и дело придумывал различные способы, которые могли бы способствовать успеху дела. Мне же он раз 20 повторял: "Это Вы меня склонили на решение, а раз вино откупорено, его надо пить". Он пил и находил хорошим вино, хотя оно могло быть и лучше). [536]

Из М. Валахии потребовали находившиеся там 6 баркасов, которые должны были служить для охраны высадки. Из Турно подогнали все, находившиеся на р. Ольте, суда, и когда все уже было готово, мы убедились, что со стороны турок не было сделано никаких препятствий; но мы могли его иметь со стороны Кутузова.

В ночь на 29 сентября, генерал Марков уехал из лагеря и еще до рассвета прибыл в дер. Петрошаны, где он мог спокойно оставаться, не будучи замеченным неприятелем. Кутузов назначил ему 14 батальонов, 15 эскадронов, 2 полка казаков и 20 двенадцатифунтовых пушек, что, в общем, составляло около 9.000 чел., т. е. ровно вдвое больше, чем было нужно.

В ночь на 30 число, он должен был переправиться через Дунай в д. Петрики и 1 октября, с раздетом, быть уже в турецком лагере. Но флотилия опоздала, и Марков сделал большую ошибку, прибыв на место раньше ее. По-видимому, он составил неправильный расчет, иначе она должна была прибыть вовремя. Оставаясь совершенно один в деревне и не будучи скрыт никакой возвышенностью, за которой, в случае необходимости, мог бы укрыться, он легко мог быть замечен турками, но к счастью у них не было ни пикетов, ни патрулей по всему берегу.

Целое утро 1-го октября прошло в бесплодном ожидании перевозочных средств, так как прибыла только половина назначенных судов. Тогда Марков, чтобы не терять времени, решил начать переправу днем, на имевшихся судах. Казаки переправились вплавь и уверили, что турки не имеют ни малейшего подозрения о нашей переправе. Лодки были очень малы и вмещали в себе мало людей, вследствие чего переправа [537] продолжалась целый день и даже ночь на 2 октября. (Большие суда прибыли только к вечеру).

На левом берегу оставались только: Ливонский драгунский полк (который Марков отослал обратно), 8 эскадронов гусар, и 10 пушек. Переправа продолжалась 36 часов.

Казаки успели уже овладеть неприятельским обозом и фуражом, и в лагере турок появились признаки паники. Марков начал сильно опасаться за удачу переправы, которая тянулась слишком долго.

Между тем, переправившихся ночью 8 батальонов и 600 казаков было для него более чем достаточно; но он хотел дождаться гусар, а тут, как нарочно, начались разные неудачи с судами. Некоторые из них разбивались друг о друга, другие наполнялись водой и тонули, через это пришлось потерять еще один день, в который визирь мог собрать свои войска с левого берега и построить 3 или 4 редута, которые спасли бы его.

По совету ген. Дехтерева, Марков двинулся, наконец, вперед. Это было 2-го октября в 7 час. утра. В это время наши казаки захватили турецкого курьера, посланного визирем Систовскому коменданту с благодарственным письмом за предупреждение, об отправлении Зассом 6-ти судов.

Наши казаки уже заняли возвышенности. Когда же визирь послал узнать о положении дел, то посланные им или не потрудились хорошенько осмотреть, или они действительно ничего не видели (все регулярные войска Маркова были скрыты в глубине), но они объявили визирю, что кроме нескольких казаков, которых они приняли за дозорных флотилии, других войск нет.

Тогда визирь счел совершенно достаточным переправиться с 500 турок через Дунай и прогнать казаков. Это и был единственный отряд, с которым Маркову пришлось сражаться.

Визирь упустил из вида главное правило, которым надо руководиться при переправе рек -- т. е. никогда не надо раньше утверждаться на противоположном берегу, покуда не будет обеспечена переправа с другим берегом, т. е. не будет занято место или построено укрепление для прикрытия переправы.

Если бы визирь построил целую цепь укреплений от Лома до Дуная, то его трудно было бы прорвать, и он, по крайней мере, мог бы всегда отступить к Рущуку.

Марков достиг турецкого лагеря только около 10 ч. утра; он сделал 15 верст по возвышенностям, совершенно на виду у неприятеля, но турки не заметили его. С такими врагами можно легко стать героем, и Марков, который по натуре своей никогда [538] не был героем, сделался таковым только благодаря добрым османам.

Он только тогда был замечен турками, когда ворвался в их лагерь. 500 турецких всадников напали было на наших казаков, но, увидя подходящую пехоту, обратились в бегство, тогда наши гусары бросились их преследовать и настигли в самом лагере.

В этом маленьком деле у нас не было и 30 убитых и раненых (Гусар майор Бибиков был легко ранен и взят в плен. Непостижимо, как турки, в этой сумятице, не убили его. Он был отвезен в Рущук, и когда туда прибыл бежавший визирь и узнал, что Бибиков племянник Кутузову, то он окружил его заботами и через несколько дней отослал его к дяде. Он бы хорошо сделал, если бы оставил его у себя, так как этот молодой офицер был большой интриган и весьма опасный человек. Благодаря ему и ужасному Николаю Хитрово, зятю Кутузова, произошло несчастие в 1809 г. между ним и кн. Прозоровскими

1827 г. этот молодой Бибиков погиб в Вильне в 1812 г. Он быль легко ранен, но на дворе было 28 градусов мороза; холод растравил рану, и Бибиков умер от гангрены).

Можно себе представить то мучительное беспокойство, которое мы переживали во время этого бесконечного, как нам казалось, перехода Маркова, и ту радость, которую мы испытали при виде его успехов. Никогда еще на войне военным не представлялось зрелище более прекрасное и забавное (если можно только так выразиться).

С того холма, возвышающегося на огромной равнине, по которой протекает Дунай и на которой расположены наш и турецкий лагери, было отлично видно, как наши каре пехоты со всех сторон врывались в турецкий лагерь, а кавалерия преследовала и рубила саблями 200 или 300 несчастных, спасавшихся, в своих туфлях, в Рущук. Лошади, верблюды, экипажи -- все это было взято нами. Ужас и беспокойство царили среди неприятеля, тогда как наша армия громкими криками "ура!" приветствовала победителей.

Добыча была огромная; турки ценили ее в несколько миллионов пиастров. Мы взяли: 8 пушек, 3 больших мортиры, привезенные из Рущука, которыми они хотели бомбардировать наш лагерь; множество съестных припасов, несколько магазинов пороха, огромное количество патронов, снарядов, 50 кладовых с платьем, оружие, пики и разные драгоценные вещи; [539] экипажи и палатки визиря и старших офицеров его армии, министров и членов Дивана, которые всегда сопровождали визиря; ящики с золотом и серебряными значками, которые визирь раздавал солдатам за отличие (У визиря было 2 палатки: одну из них, очень большую, вою вышитую шелками, полковник Василий Иловайский поднес Кутузову; но этот подарок не был знаком особенной доброты Иловайского, так как он себе оставил тоже палатку, которая была хотя и меньше первой, но зато вся вышитая золотом и ценилась страшно дорого. Этот Иловайский, брат Павла, убитого при Батине, был очень хороший офицер, но казак в полном смысле слова. Его с братом обвиняли в том, что они силой отняли у казаков большую часть их добычи и будто бы послали на Дон несметные богатства). Мы забрали верблюдов, лошадей и даже розовую воду, которую нашли в изобилии (Весь наш лагерь был надушен, а солдаты даже наливали розовую воду в свой суп).

Теперь, когда лагерь был взят, позиции заняты (что было делом получаса), все лодки турок, бывшие на правом берегу, были также захвачены, турки, расположенные на левом берегу, были окончательно окружены и блокированы.

После сего, Марков должен был бы оставить 2 батальона с несколькими казаками и артиллерией на тех возвышенностях, где он находился, а самому с остальными войсками двинуться в Рущук, куда он вошел бы так же легко, как и в лагерь турок, так как ворота были открыты, и в городе никакого гарнизона не было. Мухтар и Вели-паша (как мы уже видели), расположившись лагерем около валов, удалились и только вечером, убедившись, что ни одного русского нет в городе, они вернулись и снова заняли его. Река Лом была тогда очень мелка и повсюду приходима вброд и, если она и могла составлять какое-либо препятствие, то единственно в том месте, где находился Марков.

Если бы Рущук был занят, то на другой же день весь лагерь, вся неприятельская армия должны бы были сложить оружие. Визирь не имел бы никакой возможности спастись, и это был бы первый пример взятия в плен визиря русскими, Слава и успех русской армии достигли бы высшей степени. Аустерлиц и Фридланд тогда бы померкли; разнеслась бы молва, что мы взяли всю турецкую армию (конечно, умалчивая, что она состояла из 15 тысяч), так как всякий предполагал бы, что визирь не берет с собой менее 100 тысяч!

Я советовал Маркову не терять своих преимуществ и предсказывал легкую возможность взятия Рущука, Марков отвечал, [540] что таково и ого намерение; но этот человек не был способен рисковать чем-либо; он был счастлив предшествовавшими удачами и знал, что будет награжден за них, а до остального ему не было никакого дела. Из этого видно, что на войне характер и способности генералов могут оказывать большое влияние на события.

Как часто непонятно слагаются события и случайности на войне! Как часто несправедливо и незаслуженно раздаются милости и награды! Кутузов и Марков были осыпаны ими; правда, эта слава скоро была отнята у них теми, которые были в состоянии их судить и которые знали все подробности этой кампании, но, все-таки, сначала их превозносили до небес. Кутузов, после целого ряда непростительных ошибок, вдруг видит себя увенчанным победой, не принимав даже участия в инициативе, плодом которой была победа! Месяц тому назад я жаждал перехода через Дунай, за что я дал бы ему фельдмаршальский жезл, и если он не удостоился его получить тогда, это не была моя вина, так как я сделал решительно все, чтобы уверить его, без всякого труда, не только делом, но даже и мыслью.

Марков, человек во многих отношениях не заслуживающий особенного уважения, также и в отношении своей личной отваги и храбрости, одно время стоял наравне с самыми великими генералами не только в России, но даже и в Европе. Он получил высшие военные награды за то, что, когда представился удобный случай, он, вместо того, чтобы воспользоваться им, сделал все, чтобы пропустить его. Если бы его судили так строго, как он заслуживал, то он, наверное, не был бы так награжден (Для своего оправдания Марков всегда имел секретное приказание Кутузова -- завладеть лагерем визиря и остановиться там. Но если у Кутузова не хватило настолько энергии, чтобы приказать взять Рущук, то Марков должен был иметь ее настолько, чтобы без всякого приказания овладеть Рущуком. Потери, которые он бы понес, не могли сравниться с блестящими результатами успеха. Я не имел ни малейшего понятия об этом приказании Кутузова и, конечно, если бы знал, то сделал бы все, чтобы отменить его).

В плен было взято около 300 чел., которых отправили в лагерь к Кутузову. Среди пленных находился и заведующий провиантской частью, до сих пор еще никогда не выходивший из Константинополя. Этот провиантмейстер, уверенный, что у нас ему непременно отрежут голову, ужасно волновался; когда же он убедился, что ему не хотят причинить ничего дурного, и [541] Кутузов принял его очень ласково, он пришел в неописанный восторг и, задыхаясь от смеха, начал рассказывать нам все подробности бедствий, постигших его самого и его товарищей по несчастью. Он был очень опечален известием, что Кайя-бей (Голиб-Ефенди) и князь Мурузи успели спастись (Мурузи, человек более тонкий и осторожный, чем турки, предвидел раньше эту катастрофу и потому уже заранее отослал все свои вещи в Рущук, а сам, как только завидел русских казаков, вскочил на лошадь и поскакал в Кадыкиой. Голиб-Ефенди поступил так же, но только гораздо позднее; а потому они оба и не были взяты в плен). Он посвятил нас во все мелочи организации снабжения турецкой армии жизненными припасами, что показало нам, что офицеры этой части у турок гораздо искуснее наших в деле снабжения войск, что воображение наше положительно отказывается представить себе.

Оказалось, что визирь тоже был в лагере турок, и Марков, пропустив случай завладеть Рущуком, должен был бы принять все предосторожности, чтобы не дать бежать Ахмету.

Марков должен бы был все турецкие лодки занять егерями, и заставить их всю ночь плавать по Дунаю, но он не подумал об этом, а Кутузов не отдал никакого приказания, хотя Сабанеев и я, мы оба просили об этом.

Наша флотилия, посланная для необходимой диверсии около Мариатина, ниже Рущука, не могла быстро возвратиться обратно, так как этому мешало, течение реки, и она прибыла только 3-го октября, когда было уже поздно. Визирь бежал в Рущук. в 9 ч. вечера; погода была туманная и дождливая. Выйдя, никем не замеченный, из лагеря, он бросился в маленькую лодку и с помощью двух храбрецов достиг города. Я предупредил об этом Кутузова, говоря ему, что Ахмет найдет способ бежать, на что Кутузов мне отвечал: "Я бы этого очень желал, так как у меня будет с кем вести переговоры о мире, которого я так хочу". Признаюсь, что глубина этих политических соображений была выше моего ума.

Если бы нами командовал Суворов, можно было бы, наверное, ожидать, что мы бы не были в таком положении, как теперь, но если бы, даже случайно, мы были бы поставлены в такое положение, то после успеха Маркова, Суворов наверное был бы в Шумле, а может быть и дальше.

Весть о взятии турецкого лагеря быстро распространилась по всей стране и произвела необычайную панику. Невозможно описать все, что творилось тогда у турок: многие жители бежали из [542] своих деревень, Шумла оставлена без защиты, беглецы возвращали транспорты обратно и вернули войска, отправлявшиеся в лагерь визиря. 20 наших казаков в Разграде могли бы изгнать жителей и завладеть крепостями, а через 10 дней наши аванпосты могли бы соединиться с аванпостами Гампера и Грекова, перешедшими Дунай, один у Силистрии. а другой у Туртукая. Визирь спасся в Рущуке, но его легко можно было заставить снова сдаться, если бы только один казачий полк, несколько драгун и батальона два пехоты, оставленные в Мариатине, отрезали бы ему дорогу из Туртукая, а заняв Пизанцские дефиле, они также отрезали бы ему путь в Разград. Но Кутузов не хотел прибегать ни к одному из этих способов, так как он опять повторял, что если визирь будет взят в плен, то некому будет вести переговоров о мире.

Спасаясь в Рущук, визирь приказал укрепить позицию у Кадыкиоя, где было 5 редутов и ни одного защитника. Марков, конечно, должен был отправить туда, в самый день взятия турецкого лагеря, 3 или 4 батальона, но он не сделал этого.

Визирь, придя в себя, после первых страхов, отправил туда Джаура-Гассана, который и собрал там около 2.000 беглецов и 2 пушки: наши казаки имели с ними небольшое дело.

Я посоветовал Кутузову приказать Маркову отправить в Кадыкиой генерала Удолина и полковника Иванова, отважных и деятельных офицеров, с 38-м и 10-м егерскими полками. Марков послушался, но только он непременно хотел сам участвовать в этой экспедиции. С этих пор, я предвидел, экспедиция не будет иметь успеха. И я не ошибся. Джаур покинул 4 редута, а сам заперся в пятом, который легко можно было бы снести, так как он уже был в нескольких местах разрушен выстрелами. Храбрые егеря, воодушевленные воспоминанием о приступе Ловчи, просились наступать, но Марков, осмотрев издалека редут, решил отступить, под предлогом, что он мог быть отрезанным войсками, находящимися в Тырнове, что в 80 верстах от Рущука, где кстати никого не было. Оправдание было еще более постыдно, чем самое отступление.

Марков приказал пехоте кричать "ура" и отступил на другой день. Армия воспела его в своих песнях, но ведь песня не берет Кадыкиоя, который так необходимо было занять.

Турецкая армия, остававшаяся на левом берегу Дуная, ежедневно получала провизию с правого берега, но на другой день перехода Маркова, она осталась без фуража, без провианта и без дров. После бегства визиря и старого наши Корзли-Али, который [543] спасся вместе с Ахметом, молодой Чапан-Оглы остался один командовать армией (Чапан-Оглы был молодой человек, 20 лет, красивой наружности, хладнокровный по характеру и в то же время энергичный, мужественный, но в то же время очень высокомерный и гордый. Его отец, отличившийся в войне с австрийцами в 1788 году, имел 15 чел. детей. Он был страшно богат и мог вооружить 40 тысяч чел. Султан его боялся и щадил его. Его фамилия, также как и Саза-Османа, была одна из самых первых в Турции по древности, богатству и могуществу. Они скорее данники, чем подданные повелителя, и этот нашалык переходит от отца к сыну. Султан ничего не может сделать, чтобы изменить этот обычай. Это настоящие азиатские типы, очень мало цивилизованные, но великие во всех своих поступках и действиях).

Мы не сомневались в том, что этот блокированный турецкий корпус, лишенный подвоза продуктов и не имеющий никаких надежд на спасение, должен сдаться нам через несколько дней, но мы ошиблись в наших ожиданиях.

Визирь уверил Чанана-Оглы, что он соберет войска и отбросит Маркова; но не так-то легко было изгнать 8.000 русских, укрепленных на возвышенностях, так как Марков на другой день взятия лагеря, приказал выстроить 5 редутов, из которых один был настоящей крепостью. Для того чтобы прогнать русских из их укреплений, нужно было, по крайней мере, 50 тысяч, а визирь не мог набрать и пяти.

Я уже довольно часто описывал ум и военную организацию турок, чтобы снова повторять, что после такого сильного поражения, которое понесла турецкая армия, ни один наша не решится рисковать чем-нибудь подобным.

Несколько турок, зная, как у нас обращаются с пленными, бежали к нам и рассказывали, что все те турки, которые уже сидели у нас в крепостях, не желали бы ничего лучшего, как сдаться, но что все янычары были уверены, что мы всем им отрежем головы (Начальники поддерживали их в этом мнении, чтобы они не приходили в отчаяние), или отнимем все их имущество и оружие, составлявшее все их богатство.

Что бы ни руководило турками, заставляя их терпеть всевозможный лишения, чтобы только не сдаваться, мы должны признаться, что стойкость и твердость, с которой солдаты переносили все страдания, были достойны восхищения. Никогда еще турецкая армия не была в таком ужасном положении. Уже через три дня после нашего перехода через Дунай, они стали есть своих лошадей, поколевших от голода; эта отвратительная говядина продавалась [544] сначала по пиастру за фунт, затем дороже, и они, не имея ни дров, ни соли, должны были есть ее сырою.

Следствием этой ужасной пищи была сильная дизентерия, которая ежедневно уносила 40 или 50 человек. Им было трудно бороться с этой болезнью, так как у них в лагерь не было ни докторов, ни медикаментов (Нельзя себе представить то преступное равнодушие, с которым турки относятся к своим раненым и больным, и тот недостаток забот, которыми они их окружают. Мы не видели ни докторов, ни аптекарей, ни хирургов, принадлежащих к их армии. Паши и греческие князья, служащие как драгоманы, те еще имеют так называемого врача, обыкновенно какого-нибудь деревенского цирульника, по и эти цирульники занимались только теми, кому принадлежали, а несчастные солдаты, покинутые в своих палатках на произвол судьбы, часто умирали с голоду). Умерших своих они хоронили очень поверхностно, и поэтому от могил шел страшный смрад, который, соединившись с запахом, происходящим от дизентерии и от гниющих лошадиных трупов, был настолько силен, что невозможно было подойти к лагерю их, и мы сильно опасались чумы.

Марков выставил против турецкого лагеря 40 мортир и пушек, из которых производилась безостановочная стрельба. Ген. Гартинг приказал выстроить, в 100 фут. от правого фланга турок, батарею на 6 орудий, а флотилию разместили поперек реки в 60 фут. (Гартинг поставил флотилию так, несмотря на все протесты моряков, и доказал мне, что это было возможно, если течение не очень быстро. 4-5 лет назад, все офицеры флота и само адмиралтейство письменно дало противное мнение, и я уступил). Гартинг не покидал своей батареи, и хотя его предприимчивость всем была известна, но он отдал здесь такую диспозицию, которая доказала мне, что насколько он хороший начальник отряда, настолько плохой инженер.

Флотилией заведовал Акимов, который, оставаясь один, всегда выказывал бездеятельность и безрассудность, но всегда очень энергичный, когда его принуждают действовать другие.

Маленький островок, расположенный по средине реки, против центра турецкого лагеря, был укреплен, и на нем была поставлена батарея, которая была снесена по приказу Маркова отрядом 6-го егерского полка, под начальством капитана Гасса, а находившиеся там пушки нам очень пригодились. Все наши батареи положительно давили турецкий лагерь, особенно батареи Гартинга и флотилия окружали его с одного конца до другого.

Когда несчастные турки, чтобы избежать нашего ужасного [545] огня, спасались в свои редуты, я выставлял, по-батарейно, по 50 орудий или гаубиц и, стреляя гранатами в их массы, истреблял людей, заставляя их возвращаться в лагерь. Наконец, они были принуждены вырыть ямы, в которых и сидели дни и ночи, часто умирая с голода.

Ни один визирь никогда еще не находился в таком положении, в каком был Ахмет. Он потерял свою армию, все свои запасы, весь обоз и чувствовал, что он может потерять некоторые крепости, а затем и свою голову. Он видел, что он никак не может нам сопротивляться, если мы хоть сколько-нибудь двинемся вперед; но, несмотря на все это, он все-таки вышел из этого положения, как человек ума. Суворов, как-то, сказал, что никто не может обмануть Кутузова, даже Рибас (Мы видели в журнале 1790 г., что адмирал Рабас играл большую роль в войне 1788 г. Это был человек необыкновенно тонкий и ловкий, но страшно безнравственный); это было сказано, чтобы польстить его уму. Ахмет оказался тоньше Гибаса. так как обманул Кутузова: хотя, надо прибавить, нынешний Кутузов не был Кутузовым 1788 года.

Как странно было видеть нашего главнокомандующего, после такого блестящего успеха, беспокоящегося за положение Маркова. Он опасался, чтобы визирь не собрал свои войска, и чтобы Измаил-бей не вошел в Видин несмотря на то, что ему нужно было 15 дней для прибытия туда, да он и не мог привести туда более 10 тысяч чел., которые могли бы угрожать наступлению Маркова. В этом и состоял главный недостаток Кутузова, который господствовал над всеми его качествами.

Со следующего дня бегства визиря в Рущук, нас начали одолевать посылаемые им парламентеры. Я умолял Кутузова не принимать их, требовать сдачи лагеря и Рущука или овладеть ими одним смелым натиском, а затем идти вперед, взять Шумлу и подписать мир на барабане, у подножия Балкан.

Я хорошо знал турок и знал также, что если мы не воспользуемся случаем соблюсти свои выгоды (что упустил гр. Каменский, после сражения при Ватине), когда из страха они решительно на все согласятся, то выказывать им слабость и снисхождение значит -- дать им возможность почувствовать себя бодрее, и тогда они не легко пойдут на уступки.

Всякая нация, будь она даже не цивилизованная, гордая, низкая, пресмыкающаяся или заносчивая или неспособная понимать [546] какие-либо деликатные отношение, всегда принимает доброту и мягкость только за слабость и бессилие. Доброта же Кутузова уверила визиря, что мы были не так сильны, как он предполагал раньше, и он решил заставить нас потерять драгоценное для нас время. Он правильно рассудил, что позднее время года не позволит нам предпринимать крупные операции, а этого времени будет вполне достаточно, чтобы турки оправились от страха и снабдить Рущук провизией.

Все это удалось ему только отчасти. Он отправлял в Рущук все, что он мог достать у вооруженных местных жителей (часто турецкие войска состоят только из них). Неподвижный Марков нисколько не противился его действиям, так как Кутузов ему ничего не приказывал, а с 500 казаками он мог бы войти в Рущук и остановить подвоз провизии, но он не сделал этого и вообще не сделал ничего.

Е. Каменский.

(Продолжение следует).

Текст воспроизведен по изданию: Записки графа Ланжерона. Война с Турцией 1806-1812 гг. // Русская старина, No 9. 1910.

ЗАПИСКИ ГРАФА ЛАНЖЕРОНА.
Война с Турцией 1806-1812 г.г.

(См. "Русскую Старину", сентябрь 1910 г.)

Перевод с французской рукописи, под редакцией Е. Каменского.

Визирь решился предложить Кутузову мир и написал ему следующее письмо: "Я на Вас напал врасплох. 28 августа Вы сделали со мной то же самое. Теперь, перейдя Дунай, мне ничего не остается, как предложить мир. Заключим же его. Будьте великодушны и не злоупотребляйте Вашими успехами". Кутузов был великодушен. Заключить мир было нетрудно, так как наши требования были очень умеренны. После того, что я написал Воейкову; после того, что Кутузов сообщил Государю; после того, что герцог Ришилье, в своей секретной переписке, не переставал представлять, Государь дал секретные приказания, которые прошли через военного министра без ведома гр. Румянцева, но, по необъяснимым причинам, он упорствовал и хранил их при себе, скрывая от канцелярии и министра иностранных дел, несмотря на явные доказательства неправильности его взглядов, его полного ослепления, упрямства и того зла, которое он приносил России. Главные четыре пункта, которых требовало заключение мира, были следующие: 1) границы в Европе, 2) границы в Азии, 3) сербы и 4) деньги на покрытие расходов войны.

При других обстоятельствах, Бессарабия, Молдавия и Валахия [212] не могли нам заплатить за ту кровь и те сокровища, которых нам стоила эта разорительная война, но положение, в котором теперь находилась Россия, и то положение, в котором она могла вскоре быть, требовало принесения больших жертв для заключения мира, сделавшегося теперь необходимостью. Не только его непременно нужно было заключить, но даже надо было добиться союза с турками. Поэтому, мы должны были стараться не раздражать их требовательными условиями, вследствие чего мир, только что заключенный, мог бы порваться.

Все были слишком долго ослеплены поведением Франции, но теперь можно было не сомневаться в войне с Наполеоном; она была неизбежна, и только война в Испании несколько задержала ее до того состояния, в котором мы тогда находились. У нас было в Польше 200 тысяч чел., что, конечно, было не слишком много, тем более, что у нас было мало резервов, но зато молдавская армия, возвращающаяся в свои границы, составляла прекрасные войска, только что перенесшие войну с турками.

Если бы мы потеряли хоть два сражения в Польше, то неприятель заставил бы наши войска перейти в Белоруссию, и тогда молдавская армия, абсолютно отрезанная, была бы принуждена поспешно отступать до Днестра, а может быть и дальше.

Валахия была давно желанием Венского двора, который не с особенным удовольствием видел бы эту прекрасную страну в наших руках, а нам же давно хотелось похозяйничать там, так как мы имели очень много против Венского двора.

Получая Серет как границу, турки расширили бы расстояние между нами и Австрией на 30-40 верст, но за то теряли больше половины Молдавии, самую лучшую ее часть, богатую и здоровую страну, горы, соляные залежи, золотые прииски и т. д.

Если считать, что мы избрали границей Серет потому, что это была хорошая граница в военном отношении, то такое соображение не имело никаких оснований, так как эта река часто везде проходима в брод, о чем можно было в точности узнать у местных жителей всей Молдавии. Надо было бы подумать и о Валахии, которую нельзя было оставлять в угоду фанарских греков, которые имеют большое влияние на Порту, только для того, чтобы удовлетворить их самолюбию и жадности.

Даже обладание Молдавией было для нас менее важно, чем границы в Азии. Главным же образом здесь играло честолюбие, но военный интерес должен быть выше этого чувства. Прута [213] было бы достаточно для Европы, но в Азии нужно было иметь Ахалцых (Кутузов говорил об этом с визирем, который отвечал ему, что если даже он отдаст их, то паши ни в каком случае не согласятся на это, и что нам придется взять их силой. Несомненно, лучше было бы, если бы Гудович и Тормасов, вместо того, чтобы сражаться при Эривани, подумали о занятии Ахалцыха. Истина заставляет меня сказать, что все, начиная с Кутузова, не имели никакого понятия о том, как важны нам Азиатские границы. У нас даже не было географических подробностей об этих провинциях. В этом можно было винить герцога Ришелье -- генерал-губернатора Кубани, человека хорошо знающего все касающееся его области; он мог бы хоть слово сказать нам, но это молчание было большой небрежностью с его стороны.) и Абхазию.

У нас есть Анапа, и нам не нужно было ее ни отдавать, ни даже разрушать. Поти для нас мало важен, так как черкесы слишком неудобны как соседи; у них нет ни пороха, ни оружия, которое они бы получили только от турок. Окруженные со всех сторон русскими, они должны были бы нам подчиниться или, по крайней мере, прекратить свои разбои, которые заставляют иметь на Кубани целую армию.

Результаты окончания этой бесконечной войны были бы для русских выгоднее, нежели прибавление земель в Молдавии, приобретение которых затрагивало интересы Турции, бывшей под влиянием греков, которые опасались потерять это княжество. Затем, турецкие полномочные министры так же мало знали об Азиатских провинциях, как и мы. Что касается денег, то мы были уверены, что их никогда больше не получим. Турки никогда не согласились бы заплатить контрибуцию, требуемую от них после мира в Кайнарджи и в Яссах, и хотя мы крайне нуждались в деньгах, но Государь имел настолько великодушия, что не требовал их и настолько ловкости и уменья, что легко скрыл свою нужду в них.

Нельзя было покинуть и сербов, не выказав этим к ним нашу неблагодарность, хотя эта нация далеко не заслуживала той репутации и уважения, которые она тогда имела в Европе. Они должны были быть свободны, иметь свое особое управление и оставаться только данниками Порты. Белград должен быть отдан туркам вместе с военной дорогой, идущей к расположению войск, составлявших его гарнизон.

Вот что я первый осмелился представить, но только не графу Румянцеву, который не понял бы моих благородных стремлений для пользы отечества, а, через Воейкова, военному министру Барклаю-де-Толли. [214]

Обладая здоровым и справедливым умом и чувствуя искреннюю признательность к своему повелителю, он никогда не пропускал случая сделать что-нибудь полезное для своего отечества.

Через несколько дней после нашего перехода через Дунай, Кутузов приказал также переправиться Грекову в Туртукае и Гамперу в Силистрии. Обе экспедиции кончились удачно. Греков, со своим казачьим полком и шестью ротами пехоты Витебского и Куринского полков, переправился через реку и, не встретив на том берегу никакого сопротивления, занял Туртукай и новые укрепления, построенные турками. Паша успел спастись, но его сын был взят в плен. Потери с обеих сторон были незначительны.

Гампер переправился через Дунай с отрядом в 1.500 ч., состоявших из Козловского пехотного полка, Смоленских драгун и казаков Луковкина и Уральского полков, бывших под начальством самого Луковкина, деятельного, разумного и вполне способного человека, подготовленного к командованию и регулярными войсками, что очень редко среди казаков.

Емик-Оглы, привыкший быть захваченным врасплох, перенес это еще раз. Он начал перестраивать в Силистрии дома и поправлять валы, которые были легко взяты нашими войсками, так как для защиты их было у турок слишком мало войск. Мы взяли у них 8 совершенно новых пушек, которые они только что получили из Константинополя, а бывшие защитники, числом 3-4 тысячи, были разбиты или взяты в плен. Сам Емик-Оглы спасся верхом на лошади. Он имел поручение от визиря произвести наступление на Калараш, для чего ему заранее и выслали 8 пушек, которые он и потерял. После перехода Маркова через Дунай, визирь писал ему: "эти неверующие собаки, по гневу Божью, занявшие наш лагерь, окружили армию правоверных..." и советовал ему не предпринимать дальнейшего наступления. Мы нашли это письмо.

Совет был очень хорош, но визирь должен бы был еще прибавить, чтобы он был более предусмотрителен и построил бы на берегу Дуная, среди развалин города, сильное укрепление вместо того, чтобы чинить ретраншементы на протяжении 5 верст.

После этих двух удачных экспедиций, которые навели много страха в стране, ничто уже не мешало Луковкину и Грекову идти на Шумлу и Разград, но в это время, как раз совершенно не кстати, заключили перемирие, и это, к большому сожалению, должно было остановить их.

Визирь сначала осмелился просить границей Днестр, но ему [215] ответили на это так, что он больше уже не рисковал повторять свое предложение. Тогда он предложил часть Бессарабии и затем ставил границею Прут. Мы думали, что он, таким образом, дойдет до Серета, но вскоре увидели, что такую границу мы можем получить только после новых подвигов, ожидать которых было уже поздно, так как нам было некогда терять на это время.

Перемирие

Наконец, после десятидневных переговоров, несмотря на все мои старания продолжать военные действия и, в то же время, вести переговоры о мире, Кутузов согласился на перемирие, сведя к нулю все результаты, которых мы ожидали от нашей победы.

Визирь испугал Кутузова, послав ему сказать, что так как турки желают мира только для того, чтобы спасти Рущук и свою голову, то, в случае продолжения войны, он уйдет за Балканы и укрепится там, не оставив никого для ведения мирных переговоров.

Дело было в том, что он обманул султана, донеся ему, что он принужден был оставить Рущук и прекратить операции вследствие холодного времени года; что русские напали на его арьергард и причинили ему некоторые потери и что он собирается вести переговоры о мире. Никто из его армии не знал или не смел писать иначе.

Если бы мы прогнали его из Рущука, а сами подошли бы к Шумле, тогда ему немыслимо было бы скрывать всю правду, и он не спас бы своей головы.

Различие моих взглядов с Кутузовым и, быть может, резкая манера объясняться с ним породили некоторую холодность в наших отношениях. Эта холодность была скоро замечена, и добрые друзья не преминули вмешаться в наши отношения. Марков, адъютанты, чиновники и волонтеры прибавляли яду к моим словам, которые и без того были довольно горячи, но в общем все кончилось благополучно. Я был нужен Кутузову, так как, на самом деле, с 28 августа, я был единственным, который вел дела. Он объяснил мне причины, заставлявшие его действовать так, а не иначе; и я, хотя был далеко от того, чтобы согласиться с ним, после некоторого размышления, пришел к убеждению в необходимости покориться роли подчиненного; тем более, что [216] я был вторым в армии. Эта роль накладывала на меня обязанность молчания и подчинения своему начальнику, хотя бы я и не сочувствовал его решениям.

Порешили собрать в Журжеве конгресс, в составе шести членов, по три с каждой стороны. От нас были назначены: Италинский, ген. Сабанеев и старший Фонтон, последний не понравился туркам; а между тем, он прекрасно знал турок, хорошо говорил на их языке и, будучи долго первым драгоманом во французской миссии, он в совершенстве изучил мусульманские нравы и знал, как надо вести с ними дела. Замечательно, что его назначение также не нравилось и русским, так как его все еще подозревали в преданности туркам.

Турки же избрали своим полномочным Ардоникадиа (полевой судья), называвшего себя Селимом-Ефенди, который был улемом, т. е. человеком закона и культуры. Русские называли его г-м священником. Вторым полномочным был Галиб-Ефенди, тогда Каябей в армии. Третьим они назначили Гамида-Ефенди, бывшего зимой в Бухаресте. Дмитрий Мурузи. первый драгоман в Порте, также участвовал в этом конгрессе. Это был человек образованный, необычайно хитрый и пронырливый. Кутузов считал его искренне преданным нашим интересам, но жестоко ошибся, так как он, как и все фанарские греки, занимался исключительно своими личными интересами. Нам все-таки удалось привязать его к себе, предложив ему в перспективе владение Валахией, о чем он давно мечтал, при нашей помощи или при содействии Кая-бея. Его мечты, впрочем, не оправдались, и он не получил Валахии.

Молодой Антон Фонтон был нашим переводчиком; у турок переводчиком был грек Апостолаки-Сталю. Здесь я вспоминаю анекдот про него. Галиб-Ефенди был очень маленького роста, и когда он садился на лошадь, то ему невозможно было закинуть ногу на седло, тогда Апостолаки становился на четвереньки и, таким образом, служил ему скамейкой. Это совсем в нравах турок.

Конгресс в Журжеве поражал своей смешной стороной: Италинский поражал своим большим, прямо гигантским ростом; Селим-Ефенди также был большого роста и очень толстый; во время заседаний он никогда не произносил ни одного слова и большею частью дремал. Сабанеев и Кая-бей были просто карликами. Заседания конгресса происходили в здании бывшего кабака, известного всем молодым людям. И в таком-то отвратительном месте решалась судьба двух государств.

Этому конгрессу, еще до начала его, чуть не помешали [217] некоторые препятствия. Полномочные министры признались, что визирь не получил от султана разрешения заключить мир. Неправдоподобному такому заявлению никто не верил, предполагая, что разрешение имеется. Фонтон советовал отослать полномочных министров обратно, но Кутузов и на этот раз был не энергичен и поверил визирю, который обещал, что непременно получить уполномочие на заключение мира. Конгресс открылся, но в Бухаресте над ним смеялись совершенно открыто; а французская и греческая партии говорили, что мир не будет заключен, так как прошло более недели, а переговоры не начинались.

Можно было опасаться, как бы французское влияние в Константинополе действительно не помешало заключению мира.

При взятии турецкого лагеря, была захвачена и печать визиря, который теперь обратился к Кутузову с просьбой возвратить ему ее, говоря, что без нее он не может ни отправить ни одной бумаги, ни написать нужного для нас договора, так как у турок печать прикладывается всегда рядом с подписью.

Но нас не могли провести этой ложью. Фонтон прекрасно знал государственную печать, которую визирь называл своей личной, но Кутузов и тут не мог не выказать своей слабохарактерности и разрешил выдать визирьскую печать. Мне принесли эту печать в лагерь с большой церемонией, и я передал ее посланному визиря. Для него это был трофей, который он страшно берег.

Для того, чтобы проредактировать все подробности этого мира, нужно было не больше 5 -- 6 заседаний, но дипломаты не могут так быстро решать вопросы, как военные; к тому же турецкие министры дольше других тянут дела, особенно, если им хорошо платят. Эти три господина получали в день по 25 дукатов столовых денег, поэтому вполне понятно, что они желали получать их как можно дольше. Турки, как и евреи, обладают коварством и терпением. Они готовы спорить целый день за какое-нибудь слово или поступок.

Я предложил Кутузову поместить этих дипломатов (начиная с Италинского) в палатках, между обеими армиями, где бы дождь и град принудили бы их приняться за свои обязанности. Кутузов принял мое предложение за шутку и только рассмеялся в ответ. Если бы я был начальником, я не преминул бы привести свои мысли в исполнение.

Конечно, самым выдающимся из всего конгресса был Галиб-Ефенди, пользовавшихся доверием визиря, и если бы их отношения продолжались такими яге, то дела пошли бы более успешно; но Галиб сделался положительно ненавистным Ахмету. Между ними [218] произошел разлад. Мы уже видели, что визирь скрыл от султана все неприятные подробности постигшей его катастрофы. Султан был еще молод и неопытен, проводимый друзьями Ахмета, он был уверен, что турки потеряли только арьергард в 1.500 чел.; но если он и находился в таком неведении, то не по вине Галиба-Ефенди, который, бежав из лагеря в Разград, написал султану всю правду. В своем письме он не пощадил визиря, не надеясь, что тот мог продержаться визирем. Письмо это было вручено каймакаму (заместитель визиря в Константинополе во время его отлучек), который был другом Ахмета, и полученное письмо Талиба, вместо того, чтобы быть переданным султану, было отослано Ахмету. Понятно, что после этого визирь уже не считал Талиба своим интимным другом и сомневался в нем, а от этого, к сожалению, страдали переговоры.

Прошел месяц, а дела конгресса были в таком же положении, как и в первый день. Когда заболел курьер визиря в Шумле, то он послал сказать Кутузову, что оставляет этих "животных"-министров (выражение было еще грубее), а сам, как только получит уполномочие султана, покончит, все дела в одну минуту. В ожидании этого, он собирал в Рущуке войска и припасы, а время проходило. Затем, визирь стал распространять слух, что будто он получил приказание султана, в случае поражения, вооружить матросов, "зимнее" войско ("Зимними" войсками у турок называются те, которые, несмотря ни на какое время года, должны немедленно выступить в поход или держать гарнизоны.) оставшихся янычар, и что сам он ежедневно ездит в Варну.

Тогда Кутузов послал ему сказать, что если хоть 50 чел. прибудут в Разград, то он немедленно прекращает переговоры и начинает наступление. Визирь ответил, что ни один человек не перейдет Шумлы. Я никогда не верил в движение этих войск.

Положение турок, запертых в своем лагере, на левом берегу Дуная, было так ужасно, что всякое человеческое чувство возмущалось до крайности. По заключенному с визирем договору мы ежедневно доставляли им 10 тысяч полуторафунтовых белых хлебов, соль и 300 фунт, говядины, за что визирь платил очень дорого. Посылаемой нами провизии было бы вполне достаточно этим несчастным, чтобы не умерли с голоду, но янычары и другие состоящие при начальниках были единственными, которые пользовались всеми этими благами. Хотя алчность и жадность у [219] турок доходят до ужасной степени, но этим пороком нация турок превосходит все остальные на земном шаре. Паши, завладев присланной нами провизией, продавали ее солдатам, не состоящим в их свите и не имеющим протекции, но имеющим деньги (а их имели не многие); продавали же они в 4 раза дороже, чем платили нам. Больше половины солдат не получали решительно ничего. Болезни увеличились до того, что ежедневно умирало больше 300 чел. Сначала умерших бросали в Дунай, а затем уже не обращали на них никакого внимания и оставляли сгнивать на месте смерти. Тысячи этих несчастных кидались на колени перед нашими аванпостами, чтобы выпросить у казаков кусок хлеба, предлагая им все, что имели, даже свое самое драгоценное оружие. Более 1.500 чел. бежали к нам; это были не люди, а какие-то тени, изнемогшие от нужды и бедствий. Своих лошадей кормили они желудями или корнями, выкапываемыми из земли, когда же лошадь издыхала, они тотчас же разрезали ее на части и ели сырое мясо.

В этом несчастном лагере стоял такой ужасный смрад, что когда начинал дуть южный ветер, то и наш лагерь заражался, смрадом. Несколько раз я предлагал им сдаться, но они никак не хотели согласиться без приказа визиря. Чапан-Оглы просил позволения послать депутатов к визирю, чтобы описать ему весь ужас положения несчастных, но Кутузов отказал в этом, и предложил Чапану написать письмо, которое и будет передано визирю. Чапан же не хотел давать письма, говоря мне, в одно из наших свиданий, что это письмо может послужить визирю документом против него. Странная организация в этой армии, где каждая личность подозревает один другого, где господствует деспотизм, распущенность, недоверие и жестокость. Чапан рубил головы за каждое резкое слово или за таковой же жест, но тем. не менее у него из палатки, несколько раз, воровали весь запас провизии, которую мы ему посылали.

Наконец, 9 ноября, спустя 30 дней после переправы Маркова, к визирю прибыл его курьер, но содержание привезенных им бумаг было для нас тайной.

Кутузов уже начинал подозревать, что он был обманут, но тут же сделал снова ошибку. Он предложил туркам сдаться и приехал ко мне в лагерь для приема их депутатов. Депутаты не являлись и вообще, казалось, не торопились, так что Кутузов принужден был возвратиться в Журжево.

Незадолго перед сим, Кутузов получил от Государя письмо, полное похвал и благодарностей, и в котором Государь. [220]

давал ему почти полную свободу действий. С этим же курьером прислан был Кутузову Георгий 2-й ст., в котором, при настоящем положении дел (1827 г. Теперь у нас 20 кавалеров Георгия 2-й ст. По настоящему положению дел, я бы мог его получить 7 раз. Я имел его за взятие Торна. Остальные действительно его заслужили блестящими подвигами, исключая тех, которые получили его за турецкую войну: гр. Сергея Каменского, Уварова и Маркова.), ему нельзя было отказать, но ношение им этого креста не встречено сочувственно в армии. Мы все были крайне удивлены, что Кутузова не произвели в фельдмаршалы или не дали Георгия 1-й ст. Он был сделан графом, что впрочем не особенно ему льстило.

Полномочие султана было адресовано Галиб-Ефенди, который был назван им первым членом конгресса, что показалось нам грозящей немилостью к визирю.

Заседания и конференции продолжались, но все с одинаковой медленностью. Наконец, после 94 дней бивачной жизни и 50 дней страданий, когда турки не могли уже более перенести их, и когда наши войска, расположенные лагерем на болоте, были не в силах терпеть сырость, дожди, снег и грязь, визирь и Кая-бей заключили с Кутузовым условие, чтобы разместить турецкие войска по квартирам, под нашей стражей, но под честным именем "Мусофир" (По-французски это слово нельзя перевести: не совсем точно это будет hote.), но на самом деле пленниками. Они должны ими быть в действительности и носить это название, если бы мир не был заключен, в противном случае, они должны быть вместе со своими пушками возвращены на правый берег Дуная.

Мы условились, что пушки и все боевые запасы будут отправлены в Журжево и охраняемы отрядом турецких канониров и нашими артиллеристами; все оружие должно быть уложено и запечатано, для хранения в лагере, а затем будет перевезено в Журжево и охраняемо, как и пушки (последних было 51. Марков же имел 10 и 2 мортиры).

Турки до того подозрительны и так медленны в своих решениях, что им понадобилось 8 дней для раздумывания, прежде чем они решились выйти из своих убежищ. Анатолийцы и янычары все еще были уверены, что мы их задушим.

Наконец, они вышли из своего лагеря и расположились около деревни Малыш; совершенно же их лагерь был очищен только через 4 дня. Кутузов приказал мне отправить больных в [221] Рущук, и я отослал туда 2.600 чел. совсем умирающих, а до 2.000 больных последовало за армией. Знавшие нас раньше, узнав, что я хочу их отправить в Рущук, говорили, что если уже Бог присудил их умереть, то они спокойно умрут, если будут знать, что за ними ухаживают русские, а не турки.

Когда мы вошли в турецкий лагерь, то первое, что нам бросилось в глаза -- это несчастные страдальцы, протягивающие нам руки за хлебом; когда же они его получили, то с жадностью набрасывались на него и тут же умирали. Мы видели других, которые кусали себе руку, чтобы съесть кусок своего собственного мяса. Никогда еще я не видал ничего подобного (Мне это казалось тогда, но после отступления Наполеона от Москвы и перехода через Березину я видел и не такие ужасы. Живых лошадей в лагере осталось только 130.), так ужасно было зрелище турецкого лагеря. 8.000 трупов лошадей, на половину сгнивших и истлевших, валялись тут же на земле 2); 2.000 человеческих трупов, в таком же положении, окружали палатки!

Все, что только война и голод могут иметь бедственного, все это сосредоточилось в этом несчастном лагере. Удивительно, что у нас не было чумы или по крайней мере эпидемии. Когда турки вышли уже из своего лагеря, я заметил, что они, вопреки нашего условия, увозят свое оружие на повозках. Я предупредил об этом Кутузова и хотел на поле же пересечь им дорогу, но главнокомандующий запретил мне это и оставил их в покое. Но все же он выразил неудовольствие Чапану-Оглы, который признался в своей неправоте и обещал, что как только они прибудут на квартиры, сейчас же отнимет и отошлет оружие к нам, а если бы начать отбирать его теперь, то на переговоры пойдет дней 8; затем, он добавил, что турки, забирая с собой оружие, имели намерение продать его, что они и сделали по прибытии своем в Руссо-ди-Веде.

В с. Мальке они простояли 3 или 4 дня, во время которых мы могли сосчитать их, но результата никакого не получилось; мы знали, что приблизительно их было 8.500 чел., из коих 500 "топчис" или артиллеристов были посланы в Журжево, а затем в Родового на р. Аржише. Остальные были отправлены: в Руссо-ди-Веде, Мавродию, Могару и другие соседние деревни, окруженный нашими войсками. Начальствование над этой армией поручено было мне, а помощником моим назначили генерала Булатова. [222]

Его деятельность, мягкость характера и услужливые манеры делали его достойным доверия главнокомандующего (Мне, родившемуся в Париже, было странно, в течение трех месяцев командовать русской и турецкой армиями и видеть себя окруженным казаками, спагами (конница мусульман), гренадерами и янычарами -- бывшими под моим начальством.).

Более 1.500 несчастных турок погибло уже на зимних квартирах, вследствие перенесенных ими страданий. Из 2.000 отправленных мною в госпиталь выжило только 500 чел.

Вообще потери турок при Слободзее видны из следующей таблицы:

Мы взяли в плен -- 8.500 чел.

Мы отослали обратно -- 2.600 чел.

Бежало к нам -- 1.600 чел.

Погибло от голода и нужды -- 2.000 чел.

В госпиталях -- 3.000 чел.

Убито во время сражении -- 5.000 чел.

Возвратились на правый берег -- 1.000 чел.

Итого 23.700 чел.

Кутузов уехал в Бухарест, куда перенес и заседания конгресса. Я же должен был остаться в Журжеве, чтобы условиться с визирем относительно пленников. Мы никак не могли уговорить Кутузова посетить наши редуты и осмотреть наши позиции и турецкий лагерь. Ни чувство долга, ни любопытство не могли заставить его хотя на время отрешиться от его обычной апатии и лени.

У нас было условленно, что турки сами будут кормить свои войска, и Кая-бей заключил контракт с г. Шостак, комиссионером военных госпиталей, по которому тот обязывался снабжать их белым хлебом, мясом, табаком и пр.; на все эти припасы были назначены чудовищные цены, но половина условленной суммы не была заплачена турками. Быть может у них не было денег, или просто визирь не хотел платить такой большой суммы.

Однажды, как-то в французской газете мы прочитали замечательную для нас фразу: "Теперь уже известно, что великий визирь никогда не был блокирован в Рущуке, а находился он там только для осмотра войск. Успех же русских заключается во взятии только небольшого корпуса в 4.000 чел.".

Кутузов получил заслуженное. Всегда люди, не умеющие [223] пользоваться результатами своей славы, впоследствии терпят много упреков.

В общем, Кутузов имел на своей стороне счастье (Достойно удивления пристрастное отношение Ланжерона к Кутузову, признававшему за Кутузовым только счастье. -- Ред.), что не покидало его и в эту войну. Мы предполагали, что эта кампания не будет иметь никаких последствий, и тем не менее она была самой грозной и самой блестящей из всех предыдущих. Она могла бы кончиться еще лучше, если бы не слабый и нерешительный характер нашего главнокомандующего. Но все-таки нельзя не признаться, что несмотря на наши блестящие победы и большие потери в турецкой армии, географическое преимущество осталось на стороне неприятеля, так как он приобрел Рущук, мы же не сохранили ничего на побережье Дуная.

Военные действия в Малой Валахии

Мы уже видели, какую цену я предлагал за взятие или, вернее, за покупку флотилии в Виддине. Кутузов и военный министр разделяли мое мнение по этому вопросу. Бесспорно, что без флотилии, состоящей из 150 или 200 малых судов, турки мало бы имели возможности переправиться через Дунай; а мы знаем, что если бы визирь, при своем переходе у Слободзеи, в одну ночь мог бы посадить на суда всю свою армию, то этим доставил бы нам много затруднений, особенно когда Булатов был отброшен.

Кутузов приказал Зассу ничего не жалеть для приобретения этой флотилии, а Засс, всегда ловкий, хитрый и пронырливый, на этот раз повел столь нужные переговоры очень неудачно. Не знаю, может быть, в этом нужно обвинять его приближенных, так как Засс, всегда очень слабый с ними, легко подчиняется тому влиянию, которое сумеет завладеть его доверием. Он не очень разборчив в средствах для добывания денег; его грабительства достигли высшей степени, а так как во всех этих делах участвовали и его приближенные, то это обстоятельство сделало его как бы зависящим от них. Он уже не мог обойтись без них и больше всего боялся чем-нибудь рассердить их.

Преступление делает равными всех его участников. Главные представители этих злоупотреблении были: 1) племянник и адъютант Засса -- Штрандман, самый наглый из всех грабителей, 2) его аудитор, 3) его адъютант. Наконец, начали подозревать одного молодого человека, Мавроса, который был у Засса [224] драгоманом. Этот молодой человек был грек и приходился родственником Сутце, почему мы и хотели удалить его от Засса но он крепко стоял за него, так как он сделался уже необходимым для его личных интересов. Маврос был умный и очень тонкий человек; его обвиняли в том, что покупка флотилии не совершилась.

Может быть, это была сплетня, а может быть Мулла не мог или не хотел ее отдать; легко может быть, что он хотел ставить нас лишь потерять побольше времени. Тем не менее, хотя ему и удалось упрочить свой грабеж и заставить себя признать виддинским пашей, он отлично знал, что если он даст возможность войскам визиря проникнуть в Виддин, то ему не снести своей головы. Поэтому было решено не впускать их туда. В интересах своей торговли он хотел быть нам полезным и для этого помешать приходу турок, но опасался одного -- как-то слишком откровенное покровительство врагам его отечества вызвало недовольства и мести со стороны жителей Виддина даже его собственных войск, хотя он еще весной отослал тех, на которых не мог надеяться. Он оставил при себе 5 или 6 тысяч, которых считал верными себе.

Тем более он не мог принимать в Виддине русских, из боязни за свою голову, которая могла быть отрублена за это как правоверными, или изгнанными из города, что для него было безразлично.

Ему предлагали 20 тысяч дукатов за флотилию; ему бы дали больше, но алчный и жадный, как все турки, он пытался уже вырвать эту сумму от нас и согласился исполнить предложение Засса подняться на нескольких лодках вверх по реке, чтобы Засс мог бы его отвлечь от его позиции, но не успел начать этого маневра, как около Виддина показался Измаил-Бей с 12 или 15 тысячами войск.

Измаил-Бей был 3-х бунчужным пашой или сераскиром -- одним из первых лиц в империи. Старость не изменила в нем предприимчивого и деятельного характера. Он командовал армией в 1810 году против сербов.

Мулла-паша не дал ни ему, ни его войску взойти в Виддин, а разрешил только нескольким невооруженным людям придти купить съестных припасов, которые он продавал на вес золота. Он тоже не хотел позволить Измаилу основаться на больших островах, находящихся против города, но не осмелился ему отказать в пользовании своей небольшой флотилией и уступил ее с условием получить обратно по окончании кампании. [225]

Условие, которое, быть может, турки и не выполнили бы, если бы у них было где разместить эту флотилию; но они видели, что не могли отойти от Виддина, не рискуя попасть в наши руки.

Мулла дал Измаилу-Бею несколько гарнизонных войск для разных экспедиций, которые он предпринимал, но, по окончании экспедиций, войска эти возвращались в город. Только в Турции, в этой стране, где анархия, восстания и безнаказанность идут рука об руку с несправедливостью, деспотизмом и жестокостью, только при таком беспорядочном правлении и распущенности, с их религией и принципами, можно видеть генерала, предлагающего подобные условия другому генералу, часто враждующих между собой, при чем тот, кто выйдет победителем из этой вражды, награждался чинами и богатствами. Виддин расположен на границе с Сербией, на правом берегу Дуная, около поворота, который делает эта река, меняя свое направление с севера на юг; около Орсовы она принимает новое направление с запада на восток. Виддин -- это складочное место для своза товаров Болгарии, Сербии, Валахии и Венгрии; это большой город, очень многолюдный, богатый и торговый, хорошо укрепленный даже со стороны Дуная и других точек важных для Болгарии. Против города находятся два острова, из которых один, довольно большой, лежит как раз против города, а другой немного ниже. На первом острове Мулла расположил войска, которые защищают вход с левого берега реки, но рукав Дуная, отделяющий остров от этого берега -- был очень узок, и можно было даже предполагать, что в конце лета он пересыхает, что действительно случилось в 1811г.

На левом берегу Дуная, немного выше Виддина, против западного предместья, находилась чудная, громадная деревня Калафат, где граф Клерфе, командовавший австрийским корпусом, разбил в 1790 году турецкую армию. Деревни этой теперь не существует (Наверно, существует даже и в настоящее время.). Несколько дальше от берегов реки тянется довольно значительная возвышенность, которую перерезывают овраги, идущие по направлению к Дунаю. От Калафата, ниже, верстах в 5-ти или 6-ти находятся болота с такими глубокими и вязкими днями, что они трудно проходимы даже тогда, когда пересыхают, за исключением трех узких дорожек, которыми и пользуются обыкновенно. Генерал Засс полагал, что турки хотят атаковать сербов, и приготовился защищать их, но он не ожидал перехода их через Дунай, который действительно был так же трудно предполагаем, как переход великого визиря под Слободзеей. [226]

Засс всего имел 8 слабых батальонов, 15 эскадронов и 2 полка казаков, которыми и мог располагать. В мае месяце он отправил генерал-майора графа д'Орурка в Сербию. Этот генерал пользовался его большим доверием и завоевал себе таковое же между сербами. Я ему дал свой полк Волынских улан в 10 эскадронов, 4 батальона и полк казаков, с которыми он занял позицию на реке Тимок, около крепости Неготина, в 30-ти верстах от Дуная и 120-ти от Краиова. Два баталиона Нейшлотского полка были в Белграде и в Делиграде. Великий визирь, обдумав свой план набега на обе Валахии, приказал Измаил-Бею проникнуть в Малую Валахию, тогда как сам он пошел бы в Большую. Они должны были соединиться в Бухаресте, и Измаил-Бей не скрывал своей надежды быть скоро в Краиове. Генерал Засс, не предполагая, что мулла отдаст свой небольшой флот Измаилу-Бею, обращал внимание только на два пункта: Сербию и крепость Лом-Паланка.

Эта маленькая крепость, взятая в 1810 году Желтышевым, была, я не знаю почему, всеми покинута. Перед нею находился хорошо укрепленный остров, благодаря чему, турки могли с безопасностью совершать вылазки с помощью 60-ти или 80-ти маленьких лодочек, которые они уже приготовили на реке Лом. Измаил-Бей приблизился к Виддину со своими войсками, состоящими из албанцев и анатолианцев (последние были под начальством Кара-Оеман-Оглы) и, получив пушки, которые ему прислал великий визирь, 19-го июля перешел Дунай, а 20-го июля на маленький остров, находившийся против Виддина, тотчас же приказав построить редуты и ретраншементы, а затем перешел в брод маленький рукав Дуная и укрепился на левом берегу.

Если бы турки сумели рассчитать свои действия и отправили бы другой корпус войск в Лом-Паланку, то генерал Засс очутился бы в критическом положении и принужден бы был ретироваться к Краиову, но подобные соображения выше сил турок, и можно быть уверенным, что они без диверсии всегда направляют свои силы на тот пункт, который они атакуют.

Генерал Збиевский находился со своим превосходным Мингрельским полком против Лома; и как только он узнал, что Измаил-Бей был около Виддина и уже перешел реку, он двинулся против него и засел около болот, которые лежали на левом берегу против Виддина. Один батальон 27-го егерского полка оставлен был в Калафате. Засс собрал остатки своих войск, которыми можно было располагать, в Чирое, в 40 верстах от Виддина и в 80 верстах от Краиова. Известно, [227] что из Чироя можно было сообщаться со всеми остальными пунктами.

22-го июля, турки, перейдя Дунай, перешли болото по трем маленьким дорожкам и атаковали Збиевского, который только что прибыл. Этот генерал и его полк, такой же доблестный, как и он сам, увенчали себя славой в данном случае. Он осадил турок и очень долгое время сопротивлялся сам, хотя был в шесть раз слабее их, но в конце концов был бы разбит, если бы к нему на помощь не явились бы Засс и генерал Репнинский с 43 и 27 егерскими полками и кавалерией. Приехав в деревню Чунурчени, вправо от турок, Засс узнал об их наступлении и тотчас же атаковал те части их войск, которые засели за болотами на небольшой возвышенности, служившей для них хорошей защитой, и выбил их оттуда. Русской кавалерии тут не пришлось много действовать. Между тем, турки выходили из-за болот, тогда один эскадрон Переяславских драгун, под командою подполковника Зейдлера, встретил их ружейным огнем и заставил одну из турецких колонн отступить.

Сражение было долгое и упорное. Наконец, турки принуждены были перейти обратно болота и скрыться в ретраншемент, который они построили уже на берегу реки. Таким образом, план Измаил-Бея с первого же момента был уничтожен храбростью Збиевского и деятельностью и умными распоряжениями генерала Засса.

Засс не имел и 3.500 человек войска, но Измаил-Бей считал его сильнее и терял дорогое время на окапывание. Его бездействие дало время Зассу приказать графу д'Орурку прибыть из Сербии форсированным маршем, с двумя батальонами пехоты и 5-ью эскадронами Чутуевских улан, под командою полковников Беренса и Бенкендорфа, оба прекрасные офицеры. Сюда же форсированными маршами спешил и граф Воронцов с тремя батальонами Выборгского полка, что было весьма полезно. Маленькая флотилия стояла на реке Жиа, и часть ее, которая была против Турно, видела левый фланг Засса укрепленным, что мешало туркам, спускавшимся вниз по реке, совершать высадки, которые были бы для нас весьма опасны.

Тогда турки были блокированы в их укреплениях. Но если им было трудно выйти оттуда с надеждой на успех, то Зассу было еще труднее атаковать их. Их укрепления были очень сильны и добраться до них можно было не иначе, как с большим трудом, так как нам известно, что турки хорошо защищаются за закрытиями. Чтобы лучше удержать за собой позицию и [228] не утомлять войска, генерал Засс приказал построить генералу генерального штаба Мишо (которого ему прислали, и который был его единственным превосходным помощником) два сильных редута и исправить три других, возведенных раньше, вдоль по болотам. Редуты были выстроены очень быстро и прекрасно расположены; в них разместили пандуров (пехота венгерских выходцев).

Я уже заметил, что пандуры очень стойки в ретраншементах, так как они отлично знают, что им нечего надеяться на милости турок. Их соединили с некоторыми регулярными войсками. Первая линия этих редутов была на половину вооружена пушками, взятыми из турецких укреплений; перестрелка была обоюдная и бесконечная, но наш огонь был сильнее огня турок и причинял им больше вреда, чем их нам.

3-го августа Измаил-Бей сделал дерзкую, хорошо направленную атаку на правый фланг генерала Засса, которого он хотел обойти. Но так как он не мог занять большого острова, который находится против Виддина, потому что мулла-паша не уступал ему его, то он вытянул свои войска вдоль Дуная, против Калафата, которого Засс не мог занять, чтобы не очень растягивать свой фронт, и со всей силою напал на правый фланг русских. 43-й егерский полк сражался целый день и для усиления огня стрелков были подведены Переяславские драгуны и казаки. Дело было горячее и стоило обеим сторонам немало людей. Тогда граф Воронцов еще не прибыл, редуты наши еще не были совершенно окончены и, если бы туркам удалось зайти в тыл и отбросить войска Засса, то, не имея большого резерва, Засс принужден был бы отступить.

Красовский, бывший адъютант Засса, один из главных помощников в его неправильных и несправедливых поступках, но прекрасный офицер, очень отважный (Красовский не был еще тогда адъютантом Засса, он был майор 13-го егерского полка, который был в Яссах, но Засс добился, что он остался с ним, так как был очень полезен ему для военных и финансовых операций.), изменил ход действий смелым, блестящим маневром, который украсил его славой.

Заметив, что до неприятельских ретраншементов нельзя было иначе добраться, как по узенькой тропинке, но что высохшие направо болота позволяли пробраться по ним и ударить туркам в тыл, не рискуя подвергнуть себя такой же опасности, он [229] взял с собой 70 смельчаков Мингрельского полка и ударил во фланг и в тыл туркам, которые тотчас же остановили свою атаку и бросились на Красовского, но он скрылся в болота, где и оставался до тех пор, пока турки не вошли в свои ретраншементы. За это дело он был произведен в подполковники, что он безусловно заслужил.

Между тем, пора было подумать и о Лом-ІІаланке, так как не следовало подражать в нерадении туркам, которые никогда не думали о тех больших операциях, которые им предстояло вести. Наша регулярная флотилия, перешедшая на левый фланг Засса, потому что иначе снаряды с противоположной стороны беспокоили ее, остановилась около острова, который находится против Лома; но огонь с крепости и с обоих редутов, построенных на острове, заставил наших храбрых моряков ночью спуститься еще ниже, на 3 версты. Генерал Кутузов, раздраженный этим малодушным отступлением старого Акимова, вызвал его в Журжево, а на его место послал подполковника Энгельгарда, волонтера, потерявшего ногу в Прусской войне (Это был незаконный сын подполковника Василия Энгельгарда, племянника князя Потемкина, о котором я говорил во второй части журнала за 1790 год.).

Энгельгард был одарен умом и ловкостью, но был чрезвычайно высокомерен и дерзок.

Кутузов, не подозревая, что остров на Ломе был занят и укреплен турками, приказал Энгельгарду с батальоном Олонецкого полка занять его. Этим батальоном командовал полковник Второв, прекрасный офицер, но Кутузов не знал его и, не справившись у нас о его способностях, отнял у него командование и передал его одному из волонтеров, не без основания ненавидимых в армии полковыми офицерами.

Но и Энгельгард не мог взять этого укрепленного острова тремя ротами (одна оставалась на реке Жиа); тогда генерал Засс отправил туда еще подполковника Красовского с одним батальоном Мингрельского полка, 43-го и 27-го егерских полков и 2-мя эскадронами Дерптских драгун.

28 августа, в полночь, Энгельгард открыл сильный огонь из 8-ми пушек по лесистой части острова, где находились турки, а затем вогнал их в их ретраншементы и заставил их поспешить отплыть обратно. Турки никак не ожидали подобной атаки, а сначала полагали, что эта канонада была с целью [230] облегчить движение флотилии. Они отступили, чтобы избежать встречи с ней. При чем и наша флотилия не мешала их отступлению.

Войска шли к редутам в двух колоннах: два батальона под начальством подполковника Красовского двинулись справа, а один батальон слева. При наступлении Красовский взял небольшую флешь, не потеряв ни одного человека; у турок же было убито 4 человека, прочие скрылись в ретраншементах. Колонна, преследовавшая беглецов, очутилась между двумя редутами. Красовский тотчас же отправил капитана Ожаровского, волонтера, атаковать правый редут, а сам занял берег, чтобы помешать неприятелю перейти Дунай и, в то же время, чтобы поддержать первую колонну, когда в том встретится необходимость.

Ожаровский овладел редутом, после долгого и довольно сильного сопротивления. Турки, потеряв 64 убитыми, бросились в Дунай, где и потонули.

Колонна, двигавшаяся слева, направилась на редут, находившийся в конце острова, с целью взять его приступом, но защитники его, после нескольких ружейных выстрелов, просили о капитуляции. Им разрешили уйти со всем их оружием в крепость Лом-Паланку. Русским достался остров со всеми укреплениями и двумя батареями. Турецкие же суда, не успевшие укрыться под защитой крепости, были уничтожены Энгельгардом, который велел поставить против них 8 пушек, и в три дня они были разбиты и потоплены (Можно себе представить фанфаронство Энгельгарда после этой экспедиции. Он говорил, что он был 3-ий, уничтоживший морские силы турок, граф Орлов в Чесме, князь Нассау в лимане Очакова и он -- в Ломе.).

В этой экспедиции мы потеряли одного убитым и пятерых ранеными, кроме того, старший сын генерала Обрезкова, адъютант Кутузова был убит, а Красовский, Ожаровский и три офицера были ранены. Генерал Засс велел подполковнику главного штаба графу Людовику де Роше-Шонарт построить на острове сильные батареи, и, таким образом, под конец сражения турецкие лодки оказались совершенно беззащитными.

Е. Каменский.

(Продолжение следует).

Текст воспроизведен по изданию: Записки графа Ланжерона. Война с Турцией 1806-1812 гг. // Русская старина, No 10. 1910.

ЗАПИСКИ ГРАФА ЛАНЖЕРОНА.
Война с Турцией 1806-1812 г.г.

(См. "Русскую Старину", октябрь 1910 г.)

Перевод с французской рукописи, под редакцией Е. Каменского.

28 августа 1811 г., когда Энгельгарт взял Ломский остров, великий визирь совершил переход близ Слободзеи; об этом узнали, три дня спустя, в Виддине, куда было прислано приказание визиря о наступлении в Малую-Валахию. Ахмет, недовольный бездействием Измаил-Бея и той пассивностью, в которой его держал Засс, приказал немедленно ему явиться в Крайово.

Мула-Паша, испуганный счастливым переходом великого визиря и опасаясь его успехов, результаты которых могли бы угрожать его жизни, начал колебаться, вывертываться и наконец соглашаться со своими компатриотами. Он передал Измаил-Бею большой укрепленный остров и, кроме того, назначил ему 4.000 чел. из своих войск, но, верный своим меркантильным принципам, он продал ему это одолжение за 4.000 дукатов, которые и получил очень аккуратно.

Засс был далек от мысли о возможности такой сделки. Заняв Ломский остров, обеспечив свое положение редутами и полагая, что теперь нечего опасаться Измаил-Бея, пробывшего более месяца в бездействия, он отослал генералу Кутузову 5 эскадронов Дерптских драгун и три батальона Выборгского [124] полка. Эти войска были отправлены по просьбе командира Выборгского полка, хотя они и не были ему нужны, и Засс согласился на это. Это была единственная ошибка Засса, в этот энергичный период сражений, где его поведение служило образцом отваги, твердости и деятельности. Он отправил графа д'Орурка в Сербию с его отрядом и поручил ему устроить диверсию, которая была хорошо предусмотрена и могла бы быть очень полезной, если он сам остался бы достаточно сильным перед Виддином.

23-го августа, граф Орурк подошел к Флорентине, турецкой крепости, построенной на правом берегу Дуная, совершенно оставленной турками. В то же время брат его, полковник, командир полка встретил, подле деревни Гирсова 1.000 турецких фуражиров и рассеял их.

7-го сентября Измаил-Бей, желая нанести решительный удар Малой Валахии, собрал 1.500 человек, занял большой остров и подошел к Калафату, в 9-х верстах от правого фланга Засса. Он был уверен в успехе исполнения задуманного плана, состоявшего в том, что если Засс отступит на Ольту, то турки двинутся на Краиову, а если Засс будет отходить на Краиово, то Измаил направится на Ольту у правого фланга нашей Слободзейской позиции. Этот план был хорошо задуман, что делает честь Измаилу, но успех не был на его стороне.

Отряд Засса составляли четыре слабых пехотных полка, которые он поставил на свой правый фланг, как только заметил движение неприятеля и узнал, что их прежние ретраншаменты были совершенно пусты. Эти четыре полка дрались с геройской отвагой, особенно Мингрельский полк. Два снаряда попали в каре этого полка, которым командовал тогда подполковник Колотинский, но, несмотря на то, что эти снаряды причинили громадную потерю в людях, несмотря на энергичные атаки турок, устремившихся на этот славный полк, он не только не растерялся, но не оставил ни своего места, ни своего строя. Ночь положила конец сражению, и обе воюющие стороны расположились биваком друг против друга.

Между тем, генерал Засс находился в самом тяжелом и даже критическом положении, ибо неприятель был в 6 раз сильнее его и при том имел преимущество в силе своей позиции. Много надо было иметь твердости и решимости, чтобы удержаться против неприятеля, и генерал Засс выказал и то и другое, хотя в кармане у него лежал приказ Кутузова об отступлении, когда он найдет это нужным.

Кутузов послал ему этот непонятный приказ в первый [125] момент тревоги, по получении известия о переходе турок в Слободзею. Никто из нас ничего не знал; он не сообщал нам о нем, а Засс скрыл его от своего корпуса (Единственный приказ, который Кутузов должен был дать Зассу в том положении, в каком они оба тогда находились, это: скорее погибнуть со всем его корпусом, чем покинуть берега Дуная. Хотя Засс не нуждался даже в таком приказе; но кто ближе знает Кутузова, не удивится тому, что он написал совершенно обратное. В этом приказе говорилось, однако, что он предоставляет Зассу действовать так или иначе. Все приказы Кутузова, в затруднительных обстоятельствах, были написаны с таким адским лукавством; он всегда придумывал средства, чтобы избегнуть ответственности и сбыть ее другому. Он перенял этот великий талант от фельдмаршала Румянцева. - Прим. Ланжерона.

Удивительно пристрастный и несправедливый, во всех отношениях, отзыв иностранца Ланжерона к нашим знаменитым полководцам Кутузову и Румянцеву. - Ред.). Мы об нем узнали только три месяца спустя.

Решение Засса делает ему большую честь, он не только избежал многих опасностей, но, отступив, он потерял бы страну и армию. Имея в своих руках оправдательный документ для отступления, он не поколебался и решил сражаться; немногие генералы были бы способны на подобную решимость, и эта решимость спасла Малую Валахию, а, быть может, даже нас самих в Слободзее.

Между тем, он принужден был переменить позицию, отойдя назад; но он не оставлял своих редутов п примкнул к ним свой левый фланг. Затем он приказал вернуться форсированным маршем графу д'Орурку и, к счастью, Измаил-Бей не помешал исполнить это движение.

Когда граф д'Орурк соединился с Зассом, войскам была, отдана следующая диспозиция:

На правом фланге, в двух верстах позади Калафата: Генерал-майор граф д'Орурк.

3 батальона Охотского полка.

5 эскадронов Волынских улан.

4 эскадрона Переяславских драгун.

В центре генерал-майор граф Воронцов.

Казаки Мелентьева.

3 батальона Шлиссельбургского полка.

2 батальона Мингрельского полка. [126]

На левом фланге генер. Засс и оба генер. Репнинские.

3 батальона 43-го егерского полка.

Казаки Кутейникова.

Тираспольские драгуны.

Чугуевские уланы.

Всего Засс имел в то время 5-6.000 челов., чего было достаточно в его положении. Но войска его ежедневно уменьшались, благодаря обычным болезням в июле и в августе на берегах Дуная. Генерал Збиевский, полковник Засс и многие хорошие офицеры заболели и должны были быть увезены в Краиову.

8-го сентября Засс ожидал, что турки будут продолжать вчерашнюю атаку или же вышлют конные отряды внутрь страны, но вероятно они были очень утомлены или напуганы вчерашним упорным сопротивлением, так как не сделали ни того, ни другого, они ограничились тем, что укрепились в Калафате и на небольших возвышенностях, которые его окружали.

Тогда Засс снова окружил их в занятых ими позициях тремя маленькими укрепленными лагерями и линией волчьих ям, которые были выкопаны чрезвычайно быстро и, таким образом, турки 15-го числа увидали себя охваченными с трех сторон и подвергались опасности попасть в плен. Особенно опасность эта возросла после того, как они сделали ошибку, покинув 10-го числа прежнюю крепость, немного ниже Виддина, которую тотчас же и занял Засс, удлиннив тем линию обхвата еще на 4 версты.

С каждым днем турок сжимали все больше и больше новыми редутами и мешали им даже фуражировать. 17-го сентября Измаил-Бей, желая еще раз попробовать исполнить приказание великого визиря, снова произвел общую атаку с сильным ружейным огнем, но, потеряв 300 или 400 лучших стрелков, был отбит.

30-го сентября Измаил-Бей, зная, что к генералу Зассу должны подойти еще подкрепления, задумал попытаться вновь произвести нападение и произвел очень энергичную атаку, направленную преимущественно на правый фланг русских, где был полковник д'Орурк. Турки атаковали один из наших редутов с особой храбростью, но д'Орурк выдвинул каре Охотского полка, который вышел на путь отступления противника, и турки принуждены были пробиваться с большими потерями. 20 пушек, поставленные в разных редутах, производили безостановочную пальбу и наносили туркам много потерь. [127]

В этом деле мы потеряли подполковника Мелентьева, очень храброго офицера, но грабителя больше, чем то позволяется быть казаку. В его экипаже нашли огромнейшую сумму денег.

Измаил-Бей, видя, что его предприятия терпят неудачи, отправил свою конницу на другую сторону Дуная, а укрепления свои решил охранять одною пехотою.

1-го октября генерал Засс получил еще подкрепления: 3 батальона Вятского полка и 5 эскадронов Чугуевских улан под командою генералов: Сандерса и Лисаневича. 4-го числа он узнал о счастливом переходе генерала Маркова перед Слободзеей и, чтобы сыграть маленькую комедию для окончания этой утомительной кампании, он велел 8 октября графу д'Орурку и Воронцову перейти Дунай с 5-ю батальонами, 17-ю эскадронами и казачьим полком. Они соединились с 1.000 сербов под командою Витко-Петровича, и этот отряд, несмотря на то что принужден был сделать большой обход по дороге на Неготин, чтобы взять с тыла лагерь турецкой кавалерии под Виддином, несмотря на то, что он заблудился однажды, вдруг появился 9-го октября в 4-х верстах от Виддина, где их атаковала турецкая кавалерия. Войска Мулы-Паши с несколькими пушками соединились с кавалерией Измаила-Бея, но граф Воронцов, командовавший отрядом, не прекращая боя, все время двигался к высотам, где находились 4 разрушенные деревни, и остановившись в 5-ти верстах от Виддина, на правом берегу Дуная, быстро устроил сообщение с левым берегом, где стоял Засс.

Не владея Виддинской крепостью, не имея при себе орудий, при помощи которых можно бы дать серьезный отпор турецкой коннице и без которых нельзя было атаковать ее, несмотря на все это, набег графа Воронцова имел такой же успех и результаты, как и экспедиция Маркова.

Сербы, а особенно их начальник, прекрасно дрались в этом деле.

После боя, Засс приказал графу Воронцову расположиться позади Виддина, на большой дороге в Бесковицы и в Софию, чтобы задержать турецкие обозы с провиантом. Мула-Паша догадался об этом и просил начать переговоры, вследствие которых турки обязались оставить Калафат и левый берег Дуная, русские же должны очистить окрестности Виддина, на что Засс и согласился. Кара-Осман-Оглы с своей конницей, которую он едва мог содержать, сейчас же отошел; но вскоре было получено известие о перемирии, заключенном в Слободзее, и взаимный приказ оставаться [128] на своих позициях. Турки остались в Калафате, а граф Воронцов уже успел соединиться с Зассом.

Немного времени спустя, Кутузов, неизвестно почему, стал утверждать, что перемирие не касается правого нашего фланга, и приказал Зассу вновь переправить через Дунай отряд войск из его корпуса. Вслед за сим, генерал Степан Репнинский, который должен был жениться на племяннице Засса, и заслуживающий возможности отличиться, был послан взять Лом-Паланку. Предприятие это ему не удалось; он сжег только предместье, но не мог атаковать крепости, неся большие потери от огня турок, засевших по окрестным деревням. Репнинский плохо знал местность, и попытка его атаковать один из верков крепости, стоила 43 егерскому полку огромных потерь. Дело это произошло 4-го ноября.

Граф Воронцов, узнав, что в 25-ти верстах вверх по течению реки Лом, находится укрепленная деревня под названием Василевское, служившая складочным местом для продуктов и товаров, прибывающих со всех сторон в Виддин и в лагерь Измаил-Бея, двинулся туда и взял ее 12 ноября. Дело началось 11 ноября, с турецкими войсками, подошедшими встречать обоз. В Василевском находились магазины, которые были разграблены.

Между тем Измаил-Бей, опасаясь потерять путь отступления, не мог больше оставаться в Калафате и в ночь на 13-го ноября покинул его, двинувшись сначала на большой остров, а потом. и совсем перебрался на правый берег.

В это время Засс получил приказ Кутузова о возобновлении перемирия, а граф Воронцов все еще, оставался около Лом-Паланки до 2-го декабря. Время года уже было позднее, погода убийственная, и снабжение провиантом являлось очень затруднительным. Все это заставило Засса приказать графу Воронцову перейти обратно Дунай и поставить все войска на зимние квартиры.

Эта кампания доставила бесконечную славу генералу Зассу и войскам, бывшим под его начальством. Часто сражаясь и всегда с большой отвагой, войска находились в поразительном порядке. Засс выказал большую энергию, много мужества и, самое главное, замечательную твердость характера.

Он получил Владимирскую ленту. Согласно всем законам он мог рассчитывать на Георгия 2-ой степени, также, как и я (я также получил Владимира 1-ой степени), [129] но нам их не дали, с тех пор как Кутузов был пожалован Георгием не первой степени. Я даже думаю, что, наградив 2-ою степенью так быстро и так легкомысленно Маркова, наверное раскаивались. Конечно, Засс не был доволен, да и иначе и не могло быть (1827 г.) Засс был без сравнения лучший генерал во всей Молдавской армии и после достижения военных почестей, его ни в чем нельзя было упрекнуть, исключая его чудовищной безнравственности, которая возмущала императора. Он прекрасно служил в кампаниях 1812, 1813 и 1814 г.г., но никогда его не хотели повышать или давать самостоятельное командование. Покинув армию, он в нужде уехал умирать в Польшу, после того как промотал сумасбродными и беспутными дебошами около миллиона рублей, в кампании Малой Валахии).

Военные действия в Сербии

Измаил-Бей, находясь со всеми войсками, какими только мог располагать, в Малой Валахии, не мог действовать против сербов и босняков и принужден был оставить их в покое. Впрочем, турки иногда имели с нами перестрелки или производили несколько разбойничьих наездов. Более серьезным было только одно дело, происшедшее между Ниссой и Банией, где собралось 4 или 5.000 турок и стали угрожать крепостям Бании и Кургуцовице. Тогда Георгий Черный послал туда 6.000 челов., которые соединились с полковником Полторацким, командовавшим батальоном Нейшлотского полка, бывшим тогда гарнизоном в Бании, вместе с 50 казаками и несколькими уланами.

Георгий Черный двинулся на турок, застиг их в 15-ти верстах от Ниссы и атаковал. Позиция неприятеля была очень хорошая, но они не имели артиллерии, тогда как сербы имели 6 пушек. Турки были опрокинуты и преследуемы в продолжении 5-ти верст, при чем они потеряли не мало людей.

Заключение мира

Вернемся теперь к тому, что происходило в Бухаресте.

Был уже декабрь месяц, но переговоры о мире не подвигались, чем в Петербурге были недовольны. Там поговаривали уже о вызове Кутузова. Жена Кутузова уведомила его о появившемся в обществе шуме и советовала ему найти возможность заключить мир до приезда его заместителя, но кого именно, она не знала.

В Петербурге же уже шептали друг другу на ухо, что избранным будет адмирал Чичагов, хотя это совершилось 4 месяца спустя. [130]

Кутузов, смущенный своим положением и боровшимся в нем недостатком энергии и самолюбием, несмотря на все свои усилия, не мог скрыть своего беспокойства. Наконец он доверил свои заботы мне и открыл задуманный им план, который ему и удался.

Он питал ко мне безусловное доверие, и я тогда был единственный в армии, который пользовался им. Он был привязан ко мне, и я, несмотря на то, что его недостатки и проступки часто доводили меня до бешенства, не мог не поддаться его обаянию и любезности. Я служил ему ревностно и преданно.

Однажды он прислал за мной в 7 часов утра. Меня ужасно это удивило, так как он не имел привычки вставать так рано; раньше 10--11 час. он никогда не принимал. Я тотчас же явился к нему, и он меня принял очень дружески и запер дверь своего кабинета на ключ. Эти приготовления предсказывали, что обсуждаться будет какая-нибудь серьезная вещь. Он сообщил мне, что он сменен (чего мы еще не знали тогда), и что он погубит свою честь и репутацию, если не заключит мира. Он прибавил, что не ожидает, чтобы окончание заключения мира было бы так близко, как он того бы желал, посредством конгресса, медленность которого его сокрушает, что он решил вести переговоры прямо с великим визирем и что он избрал меня для того, чтобы сделать несколько предложений ему, которые, как полагал Кутузов, он примет. Я ему возразил, что я никогда не был поверенным дипломатического корпуса, и что у меня мало привычки к лукавству и сдержанности, необходимых для такого поручения; во-вторых, я не был избран для сего Императором. Кроме того, я подчеркнул свою иностранную фамилию, что беспокоило русских, и вся тяжелая ответственность может пасть на меня, если бы порученные мне столь секретные переговоры, что опять таки могло многим не понравиться, не удались бы.

Он мне ответил, что ответственность он берет на себя, а моя 22-х летняя отличная служба и моя хорошо известная преданность к новому отечеству, которое меня уже усыновило, не давали возможности смотреть на меня как на иностранца.

Снабдив меня словесными, очень пространными, инструкциями, он просил меня ехать тотчас же.

Осторожность (которая никогда не была моим главным качеством) надоумила меня просить у Кутузова разрешения взять с собой русского генерала. И я предложил ему Эссена, который находился тогда в Журжеве, где командовал корпусом передовых войск. [131]

Он одобрил эту предосторожность и сказал, что мой выбор ему очень приятен. Эссен был всем известен своею честностью и скромностью.

Я уехал в тот же день с г. Матье-Пизани, одним из переводчиков при нашей миссии в Константинополе. Приехавши в Журжево, я сообщил Эссену, под секретом, смысл моего поручения, причиной которого я выставил осмотр передовых войск. Затем я просил великого визиря назначить мне время, когда бы он мог меня принять; он просил меня быть у него на следующий день утром, и я в 10 час. поехал в Рущук.

Так как нравы и обычаи турок неизвестны всем тем, которые будут читать эти записки, то я опишу церемонии, с которыми я был принят, и обед, которым меня угощал великий визирь.

Один из его главных свитских офицеров встретил меня у выхода из лодки, со свитою в 50 кавалеристов и сотней янычар, которые стояли шпалерами до дома великого визиря, находившегося недалеко от берега. Мне подали лошадь, убранную богатой попоной, такую же подали и Эссену. 20 человек, неся большие шесты с серебряными набалдашниками, провожали меня пешком. Приехав к Ахмету, я увидал, что двор и комнаты его были наполнены его офицерами и янычарами; самого его не было в той комнате, где он должен был меня принять. Великий визирь, как и все турецкие сановники, не могут вставать с дивана перед "неверной собакой" (как они нас называют) и, желая вежливо принять, они обыкновенно выходят в другую комнату. Перед тем, как принимаемый, которому они не хотят нанести обиды, входит в приемную в одну дверь, великий визирь, не нарушая своего обычая и не оскорбляя своих предрассудков, быстро входит в другую дверь и садится на диван, на почетное место, в углу комнаты.

Визирь сел на подушку, сложив крестообразно под себя ноги, а около него держали на подушке, в золотой коробке, закрытой золоченой тканью, государственную печать, которую мы имели глупость отдать ему. Позади его, на стене висели оружие, герб и знамя. Он пригласил меня сесть по правую руку, а Эссена посадил по левую. Нам принесли варенья, кофе и трубки. Это также честь, оказываемая тем лицам, которым хотят выказать уважение. Мой переводчик Пизани все время стоял.

В обеденный час принесли маленький круглый стол, какого-то серебряного металла, и поставили перед визирем. Двое из [132] его людей положили ему шитые шелком и золотом салфетки на колени и на шею. Слуги, перед тем как подавать ему что-нибудь, становились на колени (великому визирю так же как и английскому королю услуживают только на коленях). Нам тоже принесли по две салфетки, но без коленопреклонения. В комнате находилось до 50 человек, между ними был Босняк--Ага, с которым великий визирь обращался, как мне казалось, довольно бесцеремонно. Сидели же только мы трое.

Нам подавали более 60-ти блюд, иные были превосходны: супы следовали за вареньем, жаркое за пирожным, без разбора и выбора. У нас не было ни ножей, ни вилок, только к супам и соусам подавались маленькие, черного дерева, ложки, украшенные бриллиантами и кораллами; для остальных блюд мы пользовались пальцами и едва мы брали щепотку, как блюдо исчезало и заменялось другим. (Это была сцена из обеда Санхо-Панчо на острове Биратария).

Для питья нам давали шербет, род лимонада, очень вкусного, но они портили его, прибавляя туда розовой воды, особенно противной с мясом. Великий визирь не только сам не мог пить вина, но даже не смел подавать его у себя и нам. Ахмет объяснил мне это, прося извинить за то, что он нам не подал вина.

Перед и после обеда, мы должны были омыть руки в большой серебряной посудине, куда был положен кусочек мыла, и великий визирь, омыв свои руки и бороду, причесал ее; затем, нас надушили деревом алоэ и фимиамом и снова принялись за трубки и разговоры.

Во время обеда для нас был дан концерт; впрочем, было бы лучше, если бы его не было.

Я никогда не слыхал подобной дисгармонии; 10 громадных тромбонов, 20 маленьких, настроенные на различные тона, и 8 кларнетов, составляли этот оркестр. Между тем надо было находить прелестной эту ужасную музыку, которая в продолжение часа драла нам уши. Великий визирь сожалел о потере регента, убитого или взятого Марковым. Да, это прискорбно, должно быть, он был талантливый человек!

Покинув визиря, я с таким же церемониалом был провожаем до моей лодки. По азиатскому обычаю, требующему делать подарки, визирь подарил мне прекрасного арабского коня, и шаль для моей жены, извиняясь, что стоимость шали не особенно велика, так как у него при себе их осталось немного, а что все лучшие в лагере. [133]

По возвращении моем в Бухарест, я ему послал хорошую запряжку на шесть русских лошадей.

Разговор, который я имел с этим оригинальным человеком, очень интересен. В немногих словах я объяснил ему смысл моей миссии, я ему сказал, что глубокое уважение и доверие, которые к нему питал главнокомандующий, заставили последнего просить его определить с ним одним условия мира, основанием которых я предложил р. Серет, как границу.

Он подумал минуту и затем произнес свою знаменитую речь.

"Я тронут доверием и уважением Кутузова; мои чувства к нему есть и будут такие же, какие были и раньше; я его знал, еще когда он послом приезжал в Константинополь, и с тех пор я чувствую к нему самое искреннее расположение. Я люблю русских, мне пришлось быть у них пленником; я тогда был еще маленьким офицером, и они ко мне относились с поразительной заботливостью, интересом и даже уважением. Если бы не проклятый этикет моего настоящего положения, который меня страшно стесняет, я бы просил Кутузова приехать в Журжево, где я бы его встретил. Тот же самый этикет мешает Кутузову приехать сюда. Мы могли бы встретиться посреди Дуная, в лодках, но это было бы комично, а во-вторых, то, что мы говорили, не было бы секретно. Во всяком случае, вы приехали ко мне, вы пользуетесь доверием Кутузова и заслуживаете моего. Я слышал о вашей репутации и буду с вами говорить откровенно. Вот мои взгляды. Стыдитесь, вы, которые обладаете 1/4 земного шара, воюете из-за нескольких вершков земли, которая вам даже не нужна (он был прав) и при каких обстоятельствах? Когда вы должны ожидать нападения Наполеона, который увлек за собой половину Европы против вас! Я бы мог воспользоваться этими обстоятельствами, чтобы отказать заключить мир, что дает мне право притянуть к себе армию, которая вам очень нужна и может вас спасти (он был прав). Я мог бы способствовать вашей гибели, продолжая жестокую и затруднительную для вас войну, но я смотрю дальше, спасая вас мы спасаем самих себя, после вашей погибели (если бы это совершилось) сделаемся жертвами Наполеона мы (Действительно, после того, как Наполеон нас покорил бы, он хотел идти на турок, а затем через Азию, в Индию. Но как мог это знать Ахмет? Маркиз де-Маскарель говорит по этому поводу про знатных людей: "они знают все, не знавши ничего".), и я хочу предотвратить это двойное несчастье.

Без Испании, которая меня удивляет, и которою я восхищаюсь, [134] вы бы уже целый год воевали с Францией. В Европе только три государства остались самостоятельными: Англия, Россия и мы. Соединимся мы двое против нашего общего врага, всякая капля крови, пролитая нами в этом фатальном сражении, будет для Наполеона каплей яда. Как вы не понимаете этого? Я вам отдаю Прут и ничего больше. Прут или война? Наши жертвы огромны; один Измаил вам много заплатил (он был все время прав), а вы имеете еще 4 крепости и одну чудную провинцию.

Вот условия мира, в остальных частностях мы легко сойдемся и обсудим их".

Я ничего не мог ответить на эту энергичную, умную, полную смысла речь. Я подумал только: меня страшит ум этого человека. Генерал Эссен, Пизани и я не могли в себя придти от удивления, услыхав этого бывшего матроса, пирата, без образования, не умеющего ни читать, ни писать, решающего важнейшие политические вопросы Европы так сознательно и логично.

Я думал сначала, что Пизани составлял фразы; но он переводил слово в слово, и я заставил его повторять каждую фразу.

Речь этого визиря, достойная знаменитейших дипломатов Европы, произвела глубокое впечатление на Кутузова, когда, на следующий день, я приехал отдать ему отчет о моей поездке. Он мне сказал, что, не питай он ко мне такого доверия, он не поверил бы этому чуду. "Садитесь к этому столу, продолжал он, и напишите слово в слово ваш разговор с великим визирем". Я исполнил его приказание, затем он взял перо и собственноручно написал императору Александру письмо, при котором отправил мою записку.

Я почти уверен, что это письмо Кутузова имело громадное влияние на мир, который он имел счастье заключить до приезда Чичагова, но это влияние некоторое время не обнаруживалось.

Кутузов просил меня снова доехать в Рущук, предупредить визиря, что он уведомил о его предложениях Императора и надеется в скором времени получить благоприятный ответ.

Я вторично отправился в Рущук, в сопровождении генерала Турчанинова. При втором свидании с великим визирем, я был принят с таким же церемониалом, как и в первый раз. Меня угостили такою же музыкой, я также обедал с великим визирем, но разговор не был веден только о политике, мы говорили о военном деле, и его признания (быть может чересчур искренние) из уст великого визиря меня бы сильно удивили, если бы я не знал, что он партизан-фанатик новой системы регулярного войска. [135]

Он мне жаловался на состав и недисциплину своих войск. "Какая чудная организация в вашей армии! Какая редкая иерархия подчиненности (субординации)! Кутузов передает вам приказания, вы их передаете Эссену, Эссен следующему, и все идет, как следует, а я? Я, великий визирь, должен быт во главе всех нападений, если я только хочу, чтобы мои люди дрались бы.

Вы меня ранили на аванпостах, я вас видал, мы оба были не на своих местах, но если бы не я, никто не пошел бы. Вы имеете каждый день правильный отчет о состоянии вашей армии, а я никогда не знаю, что я имею в своей (Турецкая армия может быть сравнима с эмигрирующей нацией; несметное число бесполезных личностей следовало за нею; когда говорили, что турок 10.000, наверное 2/3 из них -- слуги, купцы, иностранцы, греки, жиды, армяне и т. д. Каждый турок, офицер или чиновник, имеет при себе толпу паразитов, проживающихся в армии без всякой пользы). Я принужден созывать банды разбойников. Один начальник, имея 500 человек, брал провизии на 2.000 человек. Один байрактар должен иметь под начальством у себя не менее 100 человек, а он порою не имеет и 20-ти.

После поражения половина моей армии дезертирует, можем ли мы долго воевать с вами?

Если бы мы имели регулярную пехоту, тогда бы наша громадная кавалерия могла бы быть страшной; она уничтожила бы все неприятельские войска, которые наводились бы на нее нашими пехотинцами. Я бы желал в предстоящем сражении между вами и Наполеоном командовать у вас кавалерийской линией. С ее помощью и с вашей пехотой и артиллерией вскоре не осталось бы в живых ни одного француза".

Заметив, что я смеюсь при последнем его выражении, он прибавил: "вы полагаете, что я шучу? нет, серьезно; я бы считал за величайшее счастье драться в ваших рядах: я люблю войну и провел в ней почти всю свою жизнь и смотрите", сказал он, снимая свои тюрбан, "смотрите мою голову (она была рассечена ударами сабель). Я получил 50 подобных ударов, сражаясь за моего повелителя против разбойников". Ахмет был человек лет 50-ти приблизительно, среднего роста, смуглый с оставшимися знаками ветряной оспы п краснухи, волосатый до концов пальцев: с ужасной физиономией и видом профессионального разбойника, но глаза у него были живые и умные.

Я никогда не мог понять, что заставило турок принять наш [136] мир столь необходимый для нас ((1827). Позднее мы увидим настоящую причину 1-ой части кампании 1812 г.). Я убежден, что ни один член турецкого конгресса не был ни подкуплен, ни ожидал каких-нибудь благ.

Самый значительный из них, Галиб, был беден и остался бедным. Князь Мурузи тоже не нуждался в нашей протекции, чтобы получить место господаря. В ожидании 6-ти месячного мира, человек, даже не погруженный в военное или дипломатическое дело, мог ясно увидеть, что мы сами собой принуждены были бы отступить за Днестр. Какая же была причина заключать этот мир, удобный для нас? То, что мне высказал великий визирь, могло иметь влияние только на глубокомысленные и предусмотренные предположения этого удивительного человека, да на умного и очень образованного Галиб-Еффенди, но без сомнения не могло влиять на других министров и на султана. Меня уверяли, что бедствие армии так испугало великого повелителя, что он еще более стал страшиться янычар и приказал визирю заключить мир, которого желали последние и народ.

Откинув все эти причины и наши последние неожиданные успехи, мы были счастливы стоять на Днестре и вернуться к прежнему положению. Казалось, великий визирь думал, что сохранение его собственной головы зависело от этого мира, которого он хотел и должен был заключить. В общем, надо было надеяться на Русского Бога (Roussky-Bog), так как известно, что все им удается на войне и в дипломатии.

Ахмет сильно беспокоился за свою судьбу, так как имел основание опасаться, как примет султан весть о гибели своей армии. Он старался не выказывать своих тревог; усугублял свою строгость, продолжал рубить головы и не был уверен, сбережет ли еще свою на 24 часа ((1827). Он ее сохранил, но был отставлен и сослан, благодаря интригам посла Наполеона г-на Андреосси, который имел несчастье приехать в Константинополь после подписания договора и, чтобы отомстить, открыл глаза султану о невыгодности этого мира. Ахмет умер два года спустя, в своей ссылке. Галиб-Еффенди был отослан в маленькую деревню в М. Азии, куда он был сослан после того, как был великим визирем. Князь Дмитрии Мурузи был казнен в Шумле, по приказанию великого визиря, заменившего Ахмета. Но турецкая политика мало занялась этим злодейством, также и интригами принца Карауса, называвшего себя валахским князем, который видел в лице Мурузи себе конкурента и боялся, что тот займет его место. Это один из обыкновенных случаев у фанариотов. Россия будет вечно обязана г-ну Андреосси. Нет сомнения, что если бы он приехал вовремя (что он легко мог сделать), то помешал бы миру и нам пришлось бы плохо. Андреосси путешествовал, как посланник, тогда как надо было ехать, как курьеру, он везде останавливался и приехал, когда мир был уже заключен.). Великий визирь, кончающий [137] свою карьеру обыкновенно в ссылке или фатальной веревкой, ожидающей каждую минуту быть наброшенной на его шею, в обыкновенное время чрезвычайно могуществен; он может отрубать головы, он единственный шеф армии, политики и внутренних дел. Эти привилегии превосходны, но перспектива, которую великий визирь всегда помнит, должна сильно отравлять наслаждения его деспотизма, если только деспотизм может иметь наслаждения.

Приложение.

Документальные записки.

1) Рапорт графа Ланжерона военному министру о невозможности предпринять наступательные действия в Болгарии в 1811 году.

2) Письмо Барклай-де-Толли графу Ланжерону от 7-го апреля 1811 года.

3) План оборонительной кампании на Дунае.

Документальные записки.

А.

Выписка из моих рапортов военному министру Барклаи-де-Толли.

Записка, доказывающая невозможность предположенной экспедиции в Болгарию, в начале года.

1811.

Когда граф Каменский предложил Его Императорскому Величеству зимнюю экспедицию с 50-ью батальонами, армия, которой он командовал, состояла из девяти дивизий, которыми он мог располагать: 25 батальонов были уже на правом берегу Дуная, готовые к походу, а 25 других должны были их поддержать. В это время неприятельская страна была еще цела и вполне могла снабдить продовольствием такое громадное число войск, без ущерба для магазинов.

Взятие Ловчи, разбитие лучших войск Вем-Паши, овладение позицией турок, на которую они больше всего рассчитывали, и [138] внезапная остановка всех операций, которые они имели в виду, чтобы отнять у нас Плевну, породили в них ужас и не было сомнения, что если бы корпус принца Евгения Вюртембергского собрался в Плевне 12-го февраля по плану главнокомандующего, он мог бы овладеть без особенной трудности Врацей и Тырновом и можно было бы даже попробовать перейти Балканы, не имея намерения удержаться там долго, в виду трудности продовольствия зимой в стране, которая представляет к тому меньше средств, чем равнины, расположенные между этими горами и Дунаем.

Вызов пяти дивизий из Молдавской армии, находившейся там, уменьшил ее в 4 раза, а болезнь главнокомандующего сделали невозможным продолжать эту экспедицию, которая могла быть поддерживаема только значительными средствами, и нравственное влияние было уже нарушено с того момента, как турки узнали об уменьшении наших сил. Прошедшее время дало возможность врагам оправиться от первого страха и укрепиться, как только они могли во всех пунктах, которые нам надо было атаковать, чтобы попасть на Балканы. Во Враце они имели 7.000 чел. с 10-ю или 15-ю пушками, под командою босняка Роз-Вели и Усуфы-Аги, лучших из партизанов. Позиция в Враце была для них чрезвычайно важна, так как она находилась в тылу нашего движения к Софии; кроме того Ессини-Бей командовал в Этрополе 5.000-м войском из Азии и каракалпаков, и эту позицию, в сущности довольно маловажную, нельзя было взять, не имея корпуса на Искере, чтобы сделать шаг к Врацскому и Тырновскому гарнизонам. Этот последний мог развернуться в 7.000 человек (включая помощь, только что полученную ими) с 17-ю пушками. Взятие этого местечка не могло быть особенно полезным для экспедиции на Софию и не произвело бы сильного впечатления на турок. Только в том случае, если бы признали необходимым занять для наступательных действии все выходы Балкан, которыми можно было бы овладеть с Тырнова, что в настоящем положении дел было бы очень трудно; тем более, в случае отступления это движение было бы бесполезно и даже опасно, так как Враца была уже занята.

Раньше всего надо обратить внимание на Врацу, если только будет признано необходимым совершить экспедицию по ту сторону Дуная.

Интересно рассмотреть, достигнет ли эта экспедиция желаемых результатов, а именно: 1) скрыть обратное возвращение 57-ми дивизий, 2) решительным ударом заставить турок заключить мир; и 3) отнять все средства у турок к наступательным действиям [139] на Дунае. Ваше превосходительство прекрасно знаете сами, что касается первого пункта. Турки были уже уведомлены об уменьшении Молдавской армии. Относительно же второго пункта, они отлично понимали, что после этого уменьшения нам невозможно будет удержаться на Дунае. Предположив даже, что мы бы взяли все, что находится по эту сторону Балкан, они бы перешли на другую их сторону и никогда не согласились бы на мир, будучи хорошо уверенными в невозможности с нашей стороны долго вредить им. Следовательно, единственно видимые преимущества, которые мы могли извлечь из подобной экспедиции (предположив, что она удалась), -- это разрушить все деревни, находящиеся между Балканами и Дунаем, и увести всех жителей в Молдавию. Но таким образом, мы не отнимали возможности у турок атаковать нас со стороны Никополя и усиливали тяжелое впечатление на жителей своими опустошениями их страны. Тем не менее, мы имели только ту выгоду, что в течение 4-х месяцев могли продовольствовать на счет этой страны 16.000 человек, без всякого расхода с нашей стороны. Таким образом, мы лишали себя единственной позиции, на которой в будущем нам возможно было прямо основаться на другой стороне Дуная, дабы, имея возможность сделать какую бы то ни было экспедицию, без того, чтобы не тащить за собой громаднейший обоз и провиант, существенно важно не разорять те земли, по которым мы проходим и откуда мы были принуждены доставать продовольствие. И так, намерения Императора не могли быть приводимы в исполнение экспедицией такого рода. Предположив даже, что я имел бы возможный успех, но этот успех с теми средствами, которыми я мог располагать, как в продовольственном отношении, так и с действительными силами, не мог быть настолько серьезен, чтобы без колебания предпринять указанную экспедицию. Защищая все позиции, которые необходимо надо было стеречь, я мог располагать только 8.000 челов. пехоты и кавалерии. С такими силами брать укрепления, защищаемые должным числом турок и вооруженными разбойниками, которых нельзя упрекнуть в трусости, вещь невозможная. Несмотря на самые лучшие распоряжения, можно было бы потерпеть неудачу, чего необходимо опасаться, в виду сильного нравственного влияния как на наших солдат, так и на неприятеля. Турки, опечаленные потерями под Ловчей, боялись еще нас и продолжали думать, что их ретраншаменты не делают их непобедимыми. Одна неудача возвратила бы им прежнюю веру, а большой успех навел бы на них новый ужас (без чего их нельзя было принудить к миру). [140]

Мне кажется, что, приняв оборонительное положение, не предпринимая других операций, мы сохраним славу, приобретенную в прошедшей блестящей кампании, и уверим себя в новых успехах!

В.

Барклай-де-Толли графу Ланжерону 7-го апреля 1811 года.

Письмо главнокомандующего.

Граф! Всякий раз, как я имею удовольствие получить ваши реляции, я считаю своим долгом представить их очам Его Императорского Величества Государя, который благоволит обозначать их пометками, выражающими его искреннее удовольствие. Я не замедлил также представить ему последнее письмо Вашего Сиятельства и спешу уверить Вас, граф, что расположение Его Величества к вам настолько благоприятно, на сколько Вы бы того желали. Император был рад случаю для, так сказать, более близкого знакомства с генералом, известным своими талантами и умом. Прочитав с интересом Ваши различные рапорты, Его Величество с удовольствием сохраняет их как доказательство Вашего усердия к службе и Ваших способностей, благодаря чему Вы приобрели его расположение. Я далек от мысли даже выразить Вам малейшее неудовольствие Его Величества. Император никогда не захочет требовать от своих генералов невозможного или несогласного с долгом службы, и Вы можете быть уверены, граф, что Его Величество Вас уважает и пребывает к вам особенно благосклонен. С невыразимым удовольствием передаю Вам это и, пользуясь случаем, прошу принять и т. д.

С.-Петербург, 7-го апреля 1811 года. Барклай-де-Толли.

С.

План оборонительной кампании на Дунае.

(Посланный военному министру).

На случай, когда обстоятельства принудят Молдавскую армию, уменьшенную на 4 дивизии, принять оборонительный образ действий, имею честь представить Вашему Сиятельству план кампании этого года.

Силы армии составляли 70 батальонов, 80 эскадронов, 14 казачьих полков (из которых два назначены для магазинов и для главной квартиры), 7 батарей 12 фунт. пушек, 7 конной [141] артиллерии, 5 рот осадной артиллерии, 4 понтонных роты, 4 батальона пандуров (венгерские пешие солдаты) и 500 хорватов.

Все эти войска, соединенные вместе, равнялись 50 или 60.000 чел.; ужасный климат этой страны, особенно на левом берегу Дуная, к несчастью заставляет нас предвидеть еще большее сокращение армии; в августе месяце, когда климат становится самым вредным и когда начнутся оборонительные операции со стороны турок, я думаю, что наша армия тогда может выставить не более 45.000 вооруженных людей.

Операционная линия, тянувшаяся от Килии до центра Сербии имела более 1.000 верст, но я предполагаю, что 45.000 человек будет достаточно для защиты страны, которой Дунай и наша флотилия так сильно способствуют.

Турки не настолько образованы, чтобы они сами могли составить разумный план кампании, но возможно, что они могут воспользоваться советами европейских офицеров, которые руководят их операциями. Совершив уже 7 кампаний в этой стране, я изучил ее во всех ее подробностях и предполагаю, что переход Дуная со стороны турок мог быть испробован в нескольких местах, но все это не могло иметь серьезных последствий.

Они думают попробовать переправиться в Бессарабию, но эта разоренная страна от Варны до Тульчи-Исакчи никак не может быть годной для их предприятий. От Браилова до Силистрии переход Дуная невозможен. В Силистрии же он возможен, так как там есть мост, по которому и совершаются всегда переходы. В Туртукае он также невозможен. От Туртукая до Рущука и Систова он невозможен, вследствие занятия -- Рущука. Между Ольтой и Жиа он представляет некоторые затруднения. В общем (исключая Виддин), благодаря нашей флотилии, я думаю мы сумеем защитить этот переход Дуная, но в Виддине переход очень возможен, так как ему помогает крепость а также, находящаяся там турецкая флотилия.

В Виддине начальствует Мулла-Паша, преемник Пасван-Оглы; он более торговый человек, чем воин. Он совершенно независим и, кажется, не хочет допустить прибытие к нему турецких войск. Я считаю необходимым (и я уже сделал по этому поводу все необходимые распоряжения) привязать его к себе какими-нибудь торговыми выгодами; я думаю, что это мне удастся, и тогда это будет счастливым для нас событием.

У него есть флотилия, которую я бы не желал, чтобы он передавал туркам, но может быть он будет вынужден это [142] сделать. В таком случае, первым долгом моим будет атаковать и разрушить эту флотилию, как только она выйдет. Граф Каменский предлагал Вашему Сиятельству срыть Никополь и Силистрию, как это было сделано с Систовом.

Никополь, построенный на 5 горах, и не способен ни к какой защите. Силистрия находится от него в 6 милях и требует по крайней мере 6.000 человек, т.е. 12 наших батальонов.

Я вполне соглашаюсь с графом Каменским и считаю необходимым срыть эти две крепости, но покуда ничто еще нас не торопит.

Что же касается Рущука, то его необъятность делает защиту очень трудной, так как он требует по меньшей мере 7 или 8.000 человек против серьезной атаки.

Я осмелюсь предложить Вашему Сиятельству мои взгляды по этому поводу. Если причины, заставляющие нас -- собрать войска на наших западных границах, перестанут существовать и если будет можно начать наступательную войну, Рущук, как база, положительно невозможен; это центр, откуда могут начаться все операции. Большие дороги ведут из этого города в Шумлу, Тырново и Плевну, и сам город географическим положением страны назначен быть как депо. Силистрия, по правде сказать, находится ближе к нашим транспортам, прибывающим из Молдавии и Польши, но разница только в 60 верстах: от Бузео до Силистрии 120 верст, а от Бузео до Рущука 180 вер. Но, если война возгорится с другой стороны и мы потеряем всякую надежду продолжать эту наступательную войну, я бы также предложил срыть и Рущук.

Состав почвы мешает хорошо укрепить мост, и малейший ветер, своим дуновением, сносит его и разрушает. Необходимо проложить и поддерживать фашинную дорогу из Журжи в Рущук, где местность часто бывает затоплена, особенно много воды бывает в июне и в июле месяцах, когда снег в горах Венгрии начинает таять и стекает по склону их быстрыми потоками.

Построив мост в 7 верстах ниже Рущука, где он был и в прошлом году, и соорудив недоступное предмостье, окруженное волчьими ямами, мы имели бы те же выгоды, что и при обладании Рущуком. Мост был бы лучше защищен, а предмостное укрепление, для своей охраны, требовало только 3 или 4 батальона.

Украинский и Белостокский полки, заменившие в 8-ой и 10-ой дивизии Московский и Киевский полки, имеют еще вторые [143] батальоны в Одессе. Я прошу Ваше Сиятельство повелеть им присоединиться к своим полкам, тогда в нашей армии будет 72 батальона. Я прилагаю здесь распределение армии. Ваше Сиятельство увидите, что собираю всех, кого только могу, что бы не разделять войска и перенести достаточно сил на угрожаемый пункт.

В случае же перехода турок через Дунай, не надо им давать возможности долго оставаться на левом берегу, так как они имеют обыкновение очень быстро укрепляться и в 4--5 дней построят у себя сильные ретраншаменты. Если же турецкий отряд захотел бы направиться в Силистрию и Никополь, то можно тогда перейти Дунай у предмостного укрепления и напасть на неприятеля там, где его застанут. Часто некоторые наступательные движения служат лучшим средством для защиты.

Наконец, если морские берега хорошо защищены и не вызывают никакого беспокойствия о себе от Кюстенджи до Аккермана, тогда я предложил бы перейти к Траянову валу, который всего в 60 верстах из Черновод в Кюстенджи.

Укрепив эти два пункта и имея войска в Карассу, стране совершенно безлесной, но покрытой озерами и реками и где 10.000 русских могут разбить 50.000 турок, мы укорачиваем таким образом операционную линию на 500 верст и угрожая турецкому правому флангу, мы можем остановить их операцию и помешать им вывести свои войска из Шумлы и Варны.

Вот что я имею честь предложить Вашему Сиятельству, прося Вас прислать мне Ваши приказания как можно скорее. Мне было бы очень нужно получить их около 4-го апреля. Теперь же, до 1-го июня нам нечего бояться никаких предприятий со стороны турок.

Распределение войск.

I. Сербский отряд.

9 батальонов, включая тех, которые были в Белграде.

10 эскадронов.

2 -- казачьих полка.

6 -- 12-ти фунтовых пушек.

12 пушек конной артиллерии.

300 кроатов.

II. Правый корпус в Малой Валахии.

4 батальона.

4 пандурских полка. [144]

15 эскадронов.

2 казачьих полка.

18--12-ти фунтовых пушек.

12 пушек конной артиллерии.

III. Главные силы близ Бухареста.

19 батальонов (и 21, если вторые батальоны Украинского и Белостокского полков соединятся с нами),

IV. Тырновский гарнизон.

2 баталиона.

1 казачий полк.

V. Журжевский гарнизон.

1 баталион.

VI. Левый корпус в Слободзее на Ялашнице.

6 батальонов.

15 эскадронов.

1 казачий полк.

12 --12-ти фун. пушек.

12 пушек конной артиллерии.

VII. Браиловский гарнизон.

3 батальона.

1 казачий полк.

1 рота пионеров.

VIII. Отряд в Табаке и Бессарабии.

3 батальона.

5 эскадронов.

1 казачий полк.

12 -- 12-ти фун. пушек.

12 пушек конной артиллерии.

IX. Измаильский гарнизон.

4 батальона, из которых один в ретраншаментах, вновь выстроенных на острове Чатале.

X. Килийский гарнизон.

2 батальона.

XI. Рущукский гарнизон.

9 батальонов.

1 казачий полк.

1 рота пионеров.

XII. Для службы на флоте.

3 батальона. [145]

ХIII. Флотилия в устьях Ольты.

В Рущуке.

В Браилове.

В Измаиле.

В Сушинском рукаве.

XIV. Осадная артиллерия в Гальбене между Фальчи и Бендерами и артиллеристы в крепостях для понтонной службы.

XV. Большие продовольственные магазины.

В Слатине на Ольте.

В Бухаресте.

В Бузео.

В Фальчи.

XVI. Малые магазины.

В Сербии.

В Краиове.

В Бузео между Бухарестом и Ольтой.

В Капачени на Аржице.

В Слободзее.

В Табаке.

В Крепостях.

XVII. Положение артиллерии в кампании.

В Бухаресте.

В Текуче.

Примечания.

1-е. Я полагал необходимым иметь войска у сербов. Эта нация, у которой я был в 1809 году, и которую я считаю весьма храброй, но способной к быстрому упадку духа, требовала поддержки. Один русский отряд усилил бы сербов, устрашил бы турок и помог бы нашему правому флангу, так как, если бы турки взялись бы за перестройку Кургузовицы, Бании, Брегова, Неготины, Дуду и Бирзы-Поланки, они бы легко могли перейти Дунай или в Бирзе-Поланке или через остров Ольмар, тем более, что наша флотилия не могла тут появиться.

Этому сербскому отряду суждено не только защищать страну, но даже вести наступательную войну с турками против Ниссы, что могло произвести огромную перемену в их счастье и в нашем.

Действительно, если можно было кого опасаться, так это австрийцев, отряд -- сильно рисковал, но я надеюсь, что мы могли быть уверены в нем. [146]

2-е. Правый корпус, размещенный в Краиове, предполагал двигаться через Черой на Калафат, против Виддина, или налево, между двумя реками: Ольтой и Жио. Достаточно было 50-ти казаков и 200-ти пандуров, чтобы наблюдать за Орговским гарнизоном в Чернеце.

3-е. Главный корпус, расположенный близ Бухареста и в его окрестностях, которые я считал менее вредными, мог бы быстро перейти в Малую Валахию или в Рущук, против Силистрии по Аире и по Аржиш; все сообщения были бы быстры и надежны.

4-е. Турно прекрасная маленькая крепость; ее положение мешало бы предприятиям турок близ Никополя и помогало бы нашей флотилии, которая была бы в устье Ольты.

5-е. Одного батальона было бы достаточно в Журжеве, которому мало угрожало.

6-е. Слободзейский корпус следит за Силистрией, находясь в 120 вер. от Журжево и 70 вер. от Браилова.

7-е. Трех батальонов было довольно в Браилове, который, я считаю, больше подвергался опасности, а Слободзейский корпус и отряд в с. Табаке может быстро придти туда на помощь. Я принимаю на себя надзор и руководство работ в этой крепости.

8-е. Табакский отряд может быстро подать помощь Измаилу и Браилову или на берегу моря, если бы турки стали угрожать десантом.

Его расположение было хорошее, здоровый воздух, чистая вода; я там пробыл в лагере два года подряд.

9-е и 10-е. Измаил и Килия находятся в лучшем оборонительном положении.

11-е. Для Бухареста не хватило бы 9-ти батальонов, в случае серьезной атаки; но если бы подобная опасность угрожала ему, они могли бы тотчас же получить помощь из главных сил.

12-е. Для службы в флотилии необходимо иметь три батальона и даже больше.

13-е. Так как легче спускаться вниз по реке, чем подниматься вверх, я поместил бы один более сильный отряд флотилии в устьях р. Ольты, другой, очень маленький -- перед Рущуком и близ Туртукая, еще такой же маленький -- перед Браиловом и в Измаиле и, наконец, самый сильный -- в устьях.

Это весьма важный пункт, с которым я хорошо знаком, и через который неприятельская флотилия и даже флот могли бы войти в Дунай. [147]

14-е. Осадная артиллерия мне совершенно не нужна; там, где я ее помещу, находятся прекрасные пастбища для лошадей, и она будет ближе к Польше.

Я переделаю все мосты Прута в Фальче, в Валодониссе, в Килии, между Рени и Галацом и Браиловом.

Казаки, отправленные в разные корпуса, будут расставлены вдоль Дуная и перед Рущуком, чтобы следить за всеми движениями неприятеля.

Полевая артиллерия очень значительна и даже чересчур многочисленна, так что можно будет извлечь две батареи 12 фунт. и две -- конной артиллерии.

Понтоны размещены будут на различных пунктах близ рек: Ольты, Жио, Аржицы, Солошицы и т.д.

Сообщил Е. Каменский.

(Окончание следует).

Текст воспроизведен по изданию: Записки графа Ланжерона. Война с Турцией 1806-1812 гг. // Русская старина, No 7. 1911.

ЗАПИСКИ ГРАФА ЛАНЖЕРОНА

Война с Турцией 1806-1812 г.г.

(См. "Русскую Старину" июль 1911г.).

Перевод с французской рукописи, под редакцией Е. Каменского.

Кампания 1812-го года.
(1-я часть)

(2-я часть описания войны 1812 г. под заголовком "Березина" напечатана в изборнике "Разведчик", 1899 г., кн. XII. -- Редакц. перевод.).

(Окончание).

Турки заразили чумой те деревни, в которых они были расположены, и вскоре эта болезнь распространилась между жителями, в виде эпидемической лихорадки, жертвой которой умерло много народа. Мы считали себя очень счастливыми (как я уже заметил), что сами избежали чумы.

В Петербурге были очень недовольны, и совершенно резонно, узнав о непонятном перемирии, сделанном Кутузовым. Все хотели, чтобы он заставил турок сдаться военно-пленными. И действительно, они должны были сделаться ими. Не утвердили также название Мусафир, данное беглым из Слободзеи. Кутузову приказали отправить их в Молдавию, он нарушил свое обещание, продержав этих несчастных целый месяц в Руссо-де-Веге. Пленников этих отправили к Васслони, где они в продолжение 6-ти месяцев были изнуряемы страшной работой [250] и лишениями, при дурной погоде и сильных холодах, которых турки не могли переносить.

Ко всем этим их несчастиям надо прибавить еще, что никто не заботился ни об их одежде, ни об их пище. Им давали порции русского солдата, т.е. три фунта ржаного хлеба и ни кусочка мяса. В Руссо-де-Веге из них умерло 1.500 человек, столько же погибло в дороге.

Хотя поведение Кутузова и было достойно порицания, так как он совершенно не воспользовался небывалыми успехами, которыми он обязан своему счастью, но мы, свидетели происходившего, не строго осуждали его, так как слава нового блестящего успеха могла покрыть его ошибки.

В сущности, его офицеры и его армия спасли обе Валахии и пленили неприятельскую армию с 70 пушками. Слава эта относится и к шефу и, издалека, можно было бы воздать ему честь, но вскоре мы увидели, что Кутузов был осужден двором так же, как и теми из его армии, которые не были его креатурами. Ему не дали ни чина фельдмаршала, ни ленты Св. Георгия 1-й степени, которую он мог просить по Статуту. Никто никогда не знал содержания секретных приказаний, которые он получал; если они были неприятные, он их прятал так, что никто не мог их видеть, но без сомнения они были очень суровы, так как Император никогда не выносил его.

С тех пор, как Кутузов, в ноябре месяце, не подписал мира на поле сражения, к сожалению, стало сомнительным, что мы можем добиться его тогда, когда мы захотим и достаточно выгодным для нас. Я его предупреждал, но он мне ответил, что я увижу противное; конечно он ошибся, и вскоре принужден был обратиться ко мне, чтобы ускорить этот мир, столь желанный нами.

Кутузов, по традиции и по собственному опыту, должен был знать, что редко от турок можно было добиться быстрых и выгодных результатов. Я уже сказал и повторяю еще раз, что только решительными мерами и страхом, можно было заставить турок быстро окончить войну.

После того, как Кутузов дал им время опомниться и дал возможность французам волновать их в Константинополе, он должен был ожидать, что переговоры не так скоро кончатся, что между тем было необходимо для России. [251]

Кутузов сделал другую ошибку, перенеся конгресс в Бухарест, где он должен был предвидеть интриги бояр, а также и г. Ду, который действительно имел несколько бесед с турецкими уполномоченными и несмотря на то, что Галиб-Ефенди не выносил французов и не доверял их политике, она могла иметь на него влияние при тех обстоятельствах, в каких они тогда находились.

Кутузов сделал бы лучше, если бы оставил конгресс в Журжеве, но он соскучился бы там, так как находился бы вдали от удовольствий, которые его ожидали в Бухаресте, (мы увидим позднее, что это были за удовольствия). Таков есть и был всегда этот человек, которого природа одарила таким умом и такою бесхарактерностью, и все, чего можно было ожидать, благодаря его качествам, было парализовано его недостатками.

Эгоизм его был возмутителен, он всех подчинял своим удобствам и грязным, низким наслаждениям. Возвратясь в Бухарест, он вскоре увидел, что мирные переговоры не могли быть так легко окончены, так как турецкие министры переменили тон. После того как они, казалось, условились иметь границею Серет, они вдруг не согласились уступить всей Бессарабии, требуя Измаил и Килию и утверждая, что им необходимо испросить новых инструкций.

Кутузов был принужден объявить двору обо всех трудностях, которые он переносил. Двор остался очень недоволен; народ ворчал, Император приказал снова произвести наступление и начать враждебные действия.

Кутузов был удивлен таким несвоевременным приказанием Императора и предвидел, что оно могло привести к гибельным последствиям.

Кутузов мог бы дать почувствовать опасность этого предприятия, но у него не хватило храбрости. Было условлено с визирем, что если начнут войну снова, то об этом предупредят его за 20-ть дней. Кутузов не исполнил этого договора. Казалось, он искал всевозможных средств, чтобы лишить неприятеля уважения и раздражить его, тогда как ладить с ним было гораздо более в его интересах.

Как только Кутузов мне сказал о полученном им приказании снова начать наступление, я его спросил, должен ли он был ждать 20 дней? Он мне ответил, что не станет ждать и 24-х часов. Тогда я ему предложил тотчас же двинуться и взять Рущук. Это была очень трудная экспедиция, но единственно полезная, при условиях, в которых мы находились. Владение [252] этим городом, которого Марков не взял, а Кутузов не хотел брать, было для нас чрезвычайно важно.

Если бы промедление с Францией пли другие обстоятельства позволяли нам сделать новую наступательную кампанию, следовало бы иметь предмостное укрепление на Дунае. Лучшее место для этого моста было в 5-ти верстах ниже Рущука, где уже был построен таковой в 1810 г.; оттуда можно было двинуться в Болгарию, но невозможно было и думать устраивать предмостное укрепление, опираясь на город. Надо было ожидать, что турки весною разместят там какой-нибудь гарнизон, и тогда взять его штурмом было бы также невозможно, как и двухмесячною осадою; тем более не имея осадной артиллерии, которую отослали в Россию.

Конечно, нам не было оснований удерживать Рущук за собой, так как для его защиты требовалось по крайней мере 12.000 человек, которых у нас не было, но следовало еще зимой разрушить город до основания, чтобы не осталось и следов строений и фортификационных сооружений, а в апреле месяце построить предмостное укрепление, обнесенное палисадом и окруженное волчьими ямами.

Если бы решили безусловную оборону, то этим самым предмостным укреплением можно было угрожать туркам остановить все их предприятия, а может быть и заставить их самих принять оборонительное положение. Это самое я объяснял в записке, которую я послал военному министру. Посему, ничто не могло быть более основательным, удобным и менее опасным, как если бы мы избрали это место.

Зима, казалось, будет суровая, и она действительно была таковою. С 4-го января холода, очень сильные для Валахии, предвещали нам, что Дунай скоро замерзнет, так как уже шел лед.

Рущук был совершенно открыт со стороны реки, там не было ни рвов, ни ретраншаментов. На всей этой местности было не более 18-ти орудий; правда, все пушки были поставлены побатарейно вдоль реки, но эти батареи не были закрыты с горжи и размещены так, что если занять город, то нечего бояться их огня.

3-го января великий визирь выехал из Рущука в Шумлу со всей своей свитой и малочисленной кавалерией, которую он держал около себя, так как сильный недостаток в фураже не позволял их оставить в Рущуке. Там оставалось только 1.000 человек войска. Жителей также было там немного. Никто не ожидал атаки, и удивление всех достигло бы высших размеров, [258] так как Кутузов уже решил не сдержать своего слова и совершить подлость, только бы извлечь из этого как можно больше пользы.

Я ему предложил в неделю собрать 7.000 чел. пехоты и 1.000 казаков и, перейдя Дунай, взять Рущук. Я не боялся, что турки узнают мои планы, так как лед шел так сильно, что перейти реку было немыслимо.

Мое предположение Кутузову об этой экспедиции было сделано 4-го января, 12-го Дунай был бы перейден, а 13-го я был бы в городе, если бы, конечно, имел дело с решительным начальником, напр., с Суворовым, этот бы сам туда пошел.

Но Кутузов, по обыкновению, стал употреблять уловки. Он мне сказал, что это не легкое предприятие, что я могу потерять много людей и проч. Из этого я хорошо понял, что экспедиции не бывать, но никак не мог ожидать того, что он сделал.

Между тем, он отправился в Журжево под предлогом осмотреть, что там делается, хотя это было совершенно лишнее, так как позиция мне была так же хорошо знакома, как и все те, которыми я хотел воспользоваться. Я ему написал еще раз из Журжева о том, чтобы он двинул свои войска, но он мне не ответил. В тайну, предложенного мною проекта, посвящены были только Кутузов, генерал Сабанеев и я. Я не раскрывал рта об этом никому, Сабанеев был так же скромен, как и я; но так как ничто не было у Кутузова тайной, то я вскоре узнал, что весь город Бухарест говорит об этой экспедиции.

Босняк был предуведомлен, и с 16 января мне не трудно было заметить, что у турок приняты предосторожности.

Я видел, как чистились батареи, пополнялись людьми, и узнал, что Босняк привел вооруженных жителей соседних деревень, из которых он формировал патрули и даже сам проводил ночи вооруженным (Один грек, мошенник, посланный французским консулом г. Ду в Константинополь, прошел тем временем в Систово против моей воли, но имея разрешение от Кутузова, крайне неосторожное, при тех обстоятельствах, в которых мы находились. Грек пошел из Си-стова в Рущук, куда прибыл 15-го, а 16-го я заметил работы Босняка. Я убежден, что этот шпион был послан нарочно, чтобы его предупредить. Я предлагал несколько раз, но бесполезно, задерживать курьеров Наполеона; ничего не было легче сделать это. Я бы переодел 20 казаков арнаутами, и они бы поймали их с другой стороны Дуная в нескольких верстах от Рущука). [254]

Теперь уже нельзя было надеяться на возможность внезапно взять Рущук, но все же можно было овладеть им силою, увеличив для сего число войск, предназначенных мною раньше.

Я мог собрать 11.000 чел., конечно были бы и некоторые потери, но положение этого города было для нас так важно, что можно было купить его хоть дорогой ценой. Я написал обо всем Кутузову; полное молчание!

Наконец, 2-го февраля, он мне прислал приказ крайне хитрый и запутанный, на что я ему ответил довольно сухим рапортом. Я совершенно отказывался от предполагаемой экспедиции и от всей корреспонденции с ним по этому поводу.

Я был бы весьма рад, если бы он на этом покончил, но он, по своей бесхарактерности, желал сделать вид послушного приказаниям Двора, не избегая опасности, и иметь случай написать реляцию, не рискуя сражением. Он приказал генералу Тучкову двинуться из Измаила в Бабадаг, графу Ливену выйти из Галаца, генералу Гартингу идти в Силистрию, а если возможно, то и до Шумлы и, наконец, генералу Булатову занять Систово. Тучков, придя в Бабадаг, ничего там не нашел, Ливен тоже не встретил никого по дороге и вернулся в Галац, но Тучков с одним батальоном, полком казаков, болгарами и несколькими некрасовцами, бежавшими от Пегливана, достиг Манголи, на Черном море, отправил свои партии в Базарджик, напал там на провиантский транспорт, посланный в Шумлу и захватил турецкого начальника или Агу с 700 или 800 чел. солдат или вооруженных жителей.

Если даже его экспедиция не была особенно полезна, то по крайней мере он выказал много деятельности и энергии. Зайдя так далеко, экспедиция эта внушила некоторый страх туркам.

Возвращаясь, Тучков нашел лед на Дунае растаявшим, и он переехал через него в лодках со всеми своими пленниками и громадной добычей.

Гартинг окончил разрушение Силистрии и уничтожил ее до основания с помощью жителей Калараша. Затем он двинулся по дороге на Разград, но побоялся идти дальше, так как Дунай делался непроходимым.

Наступление Булатова на Систово наложило тяжелое пятно как на Кутузова, отдавшего это приказание, так и на дежурного штаб-офицера полковника Кайсарова, посоветовавшего произвести это наступление, так и на Булатова, исполнившего его.

Систово расположено против Зимницы, где была учреждена таможня, и все купцы из Бухареста, полагаясь на слово Кутузова [255] и основываясь на перемирии, а главное на учреждение этой зимницкой таможни, все товары свои сложили в Систове. Еще за три дня до экспедиции Булатова, разные товары: кофе, хлопок, шали, кисея и т. д. подвозились туда со всех сторон, и таковых набралось там более чем на 3 миллиона.

Командовал войсками в Систове молодой ага, бывший начальником в Мачине. Этот ага в январе месяце выступил из Систова и направился на Ловчу и Плевну, так что в Систове осталось не более 20-ти вооруженных, бывших под ведением старого турка Ахмета, которого я знаю еще с Аккермана, где он долго жил у меня как заложник, а затем как толмач, так как прекрасно говорил по-русски. Он был взят в Слободзее, но Кутузов возвратил его визирю, к которому он был очень привязан.

Остальные жители Систова состояли из купцов, которые приехали, веря обещаниям таможенных чиновников, и поместились в полусгоревших домах, ими ремонтированных.

12-го апреля, на рассвете, генерал Булатов вошел в Систово с 2-мя батальонами Вятского полка, одним Старооскольского, одним 29-го егерского и с казаками Мельникова и Кутейникова. Он не встретил ни малейшего сопротивления; жители воображали, что он только проходит Систово, чтобы идти дальше, но они были жестоко обмануты! Булатов, Кушников, брат сенатора и командующий Вятским полком, Кайсаров, который участвовал в экспедиции, надеясь получить чин генерала, волонтеры и казаки бросились на этих несчастных жителей, ограбили их, захватили все их товары, их всех отправили в Зимницу со всеми их детьми и женами, с которыми обращались очень скверно, и оставили их на берегу Дуная, вследствие чего, большинство отморозило себе руки и ноги. В три часа все, что было в Систове, исчезло.

Булатов, корыстолюбивый и алчный, не забыл себя в этом ужасном грабеже, а сопровождавшие его выказали себя достойными его. Кутейников, Мельников и Кушников составили себе значительное состояние. Солдаты также много награбили, но на другой же день пропили все.

После этой блестящей экспедиции, во время которой Булатов имел низость дать несколько пушечных выстрелов, дабы можно было сказать, что он встретил сопротивление и принужден был сражаться, он вернулся в Турно, взял один батальон Олонецкого полка и, перейдя снова Дунай, появился 5-го утром у деревни Гулианце, в 5-ти верстах от Дуная и в 10-ти от Никополя. [256]

В этой деревне находился редут, занятый 200 турок, под командою Али-Паши. Отряд этот был в зависимости от Виддинского Мулы-Паши. Булатов, не приняв никакой предосторожности, а доверяясь рассказам одного тамошнего жителя, что ров этого редута не глубок, не задумался штурмовать его. Он атаковал редут с трех сторон, но, проходя через сады, войска разбрелись, атаковали не дружно и не могли перейти ров. Четверть часа спустя, Булатов принужден был вывести своих людей, после того как совершенно бесполезно было убито 6 офицеров и 130 солдат. Тогда как 200 турок, бывшие в редуте, оставили его и ушли. У них было 12--15 раненых, в том числе Али-Паша, который умер от ран в Виддине.

Тогда Булатов разрушил редут, уничтожил подземные погреба, которые там были, сжег деревню и увел ее жителей, а также и жителей двух других деревень, находящихся по дороге, которые имели при себе охранные листы, выданные им графом С.-При и генералом Турчаниновым.

Булатов возвратился в Зимницу весьма опечаленный тем, что оттепель помешала ему продолжать его столь славные подвиги!

Я не краснею, описывая его разбойничества в Систове и неудачу Гулианце, - также как и генерал Кутузов не краснел, представляя это дело Двору, как грандиозный триумф, прося награды офицерам, которые в нем участвовали. Но правда вскоре обнаружилась. Несколько несчастных купцов из Бухареста, разоренные после грабежа их товаров, хотели через печать довести до сведения публики справедливые свои требования, но газеты задержали их жалобы. Приближенные Кутузова краснели за него и за Кайсарова, а сам Кутузов, испугавшись результатов, могущих последовать из-за этих жалоб, имел хитрость исключить из донесений просьбу купцов и, казалось, был сконфужен тем, что принимал участие в таком деле, которое было оценено по достоинству.

Положение великого визиря в Шумле, в продолжение всей зимы, было чрезвычайно опасно и, если бы он имел перед собой предприимчивого генерала, безусловно он потерял бы Рущук, а может быть даже и Шумлу, которую потерять зимой было бы легче, нежели летом. В Шумле было не более 3.000 вооруженных людей.

Отряд русских в 1.200 чел., легко собранный в Журжеве в 6 дней, мог сначала взойти в Рущук и оттуда продолжать свой поход на Шумлу, не встречая ни малейшего препятствия, так как таковыми нельзя было считать два или три [257] редута в Кадыкиое в 15-ти верстах от Рущука, где находился Джур Гассан с 200 или 300 турок.

Эта экспедиция в Шумлу не потребовала бы более 10 дней. Нескольких простых саней, запряженных полковыми лошадьми, было бы достаточно, чтобы свезти необходимый провиант и фураж.

Великий визирь уверял, что никогда он не проводил зимы более ужасной. Он ежеминутно ожидал нашего наступления, которое, без сомнения, предпринял бы сам, если бы был командующим нашими войсками.

Но еще более изумительно было, что Кутузов в свою очередь, имел те же опасения. Принятые им предосторожности и выказанные беспокойства были так комичны и смешны, что могли удивить тех, кто его не знает.

Во время пребывания своего в Бухаресте, Кутузов, не стесняясь более ничем, предавался самому постыдному беспутству.

Он до такой степени забыл стыд и приличие, что публично увез от мужа ту маленькую валашку 14 лет, о которой я уже говорил. Ее звали M-me Гулиани (Это похищение было произведено днем; совершил его г. Коронелли, о котором я уже говорил, и которого мы называли болеарским королем, он был действительно назначен для этого. M-me Гулиани вышла от мужа, и Коронелли ее сопровождал с каретой Кутузова, он посадил в нее молодую женщину, уложил ее вещи и отправил в приготовленный для нее дом. Сам же он следовал за каретой пешком).

Она сделалась его фавориткой; каждый вечер она приходила к нему, и он относился к ней в присутствии всех с такой фамильярностью, которая переходила все границы пристойности и вооружала против себя всех честных людей, которые были принуждены ходить к нему.

Когда же он бывал приглашен на обед куда-нибудь, он считал себя в праве приводить с собою M-me Гулиани, а после обеда он запирался с ней в отдельной комнате.

Валахский вице-президент Г. Кумено имел неосторожность пригласить к себе обедать, вместе с этой счастливой парочкой, других дам и генералов, но все гости, кроме Кутузова, вскоре принуждены были оставить его дом.

На балах, в клубах, во всех общественных местах можно было видеть эту маленькую бесстыдницу около Кутузова. [258]

Часто она усаживалась на руки к своему 70-ти летнему любовнику, играла его аксельбантами и позволяла себе целовать его, помирая со смеху ((1827) M-me Гулиани, разведенная с своим мужем, венчалась с греком, секретарем при русской миссии в Константинополе, по имени Левенди (Levendi)).

Интимное общество состояло из людей, соответствовавших нравам и обычаям его дома. Вот кто были его поверенные, его избранные, его лучшие друзья:

Мать M-me Гулиани (M-me Варканеско), которая тайно учила дочь тому, что она должна была знать, чтобы возбуждать истощенные чувства генерала, а затем приходила пользоваться результатами своих уроков.

Угодник Кутузова по имени Коронелли, самый глупый и низкий из всех этих недостойных, составлявших это стадо.

Другой -- грек Баротци, который в течение 30 лет состоял в департаменте иностранных дел как шпион и таковым был послан военным министром в Константинополь, под предлогом обмена пленников.

Это был человек чрезвычайно ловкий, пронырливый и деятельный, который иногда прекрасно судил о людях и вещах. Кутузов его приласкал, и он оставил свои занятия, чтобы остаться при нашей главной квартире.

Итальянец -- Боглиоко, медиум и антрепренер клуба; раньше он был известен как банкир из Архипелага, потом банкрот, позднее вор, приговоренный к повешению.

Жена этого Боглиоко, вышедшая из самого низкого класса Бухареста и бывшая на содержании у одного из адъютантов Кутузова -- Кайсарова.

Грек -- Иорри, о котором я уже писал.

Поляк --Ходкевич, явный плут, который сам хвастался этим. С молодых лет, играя самым мошенническим образом, он приобрел скромное состояние. Затем он примкнул к французским республиканцам, принимал участие во всех мерзостях, которыми оскверняли себя якобинцы, и совершал ужасные преступления в Италии. Он хвастался тем, что самолично пытал и казнил дворян и священников в Неаполе. Он был управляющим имением Кутузова; жена его, по счету седьмая, была очень красива, и через нее он приобрел протекцию старого генерала. В Бухарест он приехал под предлогом дать [259] отчет Кутузову и поместить на службу своего сына, в сущности же для того, чтобы обыграть и обобрать валахов и русских. Только спустя два месяца, Кайсарову и мне удалось отделаться от него и то только благодаря тому, что он имел неосторожность играть с русскими офицерами, и Кутузов, опасавшийся, чтобы Император, всегда питавший отвращение к игре, не был бы недоволен им, что он так приблизил к себе этого мошенника.

Ходкевич уехал с 12.000 дукатов, которые он высосал у валахов.

8) Наконец, к сожалению, я должен поместить в числе этих недостойных приближенных Кутузова к генерала Сергея Репнинского, человека умного, любезного, хорошего тона, совсем не годившегося для такого общества, но он стремился сделаться вице-президентом Дивана Валахии, вместо Койтено, который был назначен в Польшу, в армию князя Багратиона.

В этой-то тине завяз 68-летний старик, украшенный всеми русскими орденами, и среди такого грязного общества проводил он свои досуги.

И этот пьянствующий, беспутный старик внушал полное отвращение. К такому неприятному чувству, которое Кутузов заслуживал, благодаря своему поведению, примешивались и опасения, возникавшие вследствие подобного союза и влияния, достойного осуждения, которое имели на него все эти субъекты. Он не мог ничего отказать своим паразитам; они располагали всеми местами, всеми милостями.

M-me Гулиани за 3.000 дукатов возвела на место каймакана (наместника визиря или генерал-губернатора Малой Валахии) одного графа Дудетцло, известного в Валахии за весьма дурного человека и даже опасного по своим взглядам и сношениям, и который во времена князя Ипсиланти должен был бы быть казнен за перехваченную корреспонденцию с Пасван-Оглы, достойную полного осуждения.

M-me Гулиани также дала должность шефа полиции в Бухаресте своему двоюродному брату, одному Филипеско, шпиону, известному туркам.

Таким образом раздавались и другие места. Кабинет и канцелярия Кутузова были центром всех интриг.

Преступный и грешный старик был осажден всеми этими индивидуумами, которые старались овладеть его доверием, и стоило [260] им достичь желаемого, как они его обманывали самым безбожным образом.

Один князь Горчаков, довольно симпатичный поэт, но человек не имеющий никакого понятия о последовательной работе, весьма продажный и интересант, прибыл недавно из Петербурга, чтобы управлять гражданской канцелярией. Ничего не делал и, не имея никакой опытности в делах, он только запутывал все и пользовался всеми.

Кутузов, заметив его, рассказал мне о нем; я ему посоветовал прогнать его, но он отвечал: "пожалуй, мне пришлют еще худшего" (быть может, он был прав).

Каждый из его приближенных шел к одной цели. Это была надежда на хорошее место или на основательное содержание.

Кайсаров, сначала адъютант, -- а затем дежурный полковник, стремился сделаться вторым Закревским. Он был очень умный, энергичный и способный человек, но имел непомерную амбицию. В общем он не заслуживал того, чтобы быть смешанным со всеми этими господами. К сожалению, благодаря своему положению, он слишком близко соприкасался с ними, но его нельзя было назвать ни гадким, ни низким, ни неделикатным.

Баротци хотел играть главную дипломатическую роль и погубить г.г. Фонтон, которых он публично осуждал за то, что они продались туркам и получили бы значительную сумму денег, если бы им удалось сократить границы.

Корнеги хотел быть генеральным консулом в Бухаресте на место Кирикова.

Иорри хотел быть агентом мирного конгресса, благодаря содействию Чапан-Оглы и Вели-Паши.

Он всего касался и всюду вмешивался, но все, что ни делал, было весьма разумно.

Сергей Репнинский (как я уже говорил) хотел сделаться вице-президентом Валахии и сделался им.

Против всей этой громадной шайки боролся только один генерал Сабанеев с энергией и прозорливостью, но без успеха. Чересчур откровенный, гордый, опрометчивый и грубый в своих суждениях, он только раздражал Кутузова, вместо того, чтобы напоминать ему об его летах и положении.

Это был не такой человек, который мог бы образумить и направить своего шефа. Кутузов, в свою очередь, ненавидел его; но боялся и щадил, как товарища военного министра. [261]

С Сабанеевым были солидарны все честные люди, и все стремились делать добро, Фонтоны, Галинский, Булгаков, директор дипломатической канцелярии и я -- потерявший весь свой кредит и покровительство после дела под Рущуком.

В этом гадком кабаке не хватало генерала Маркова, но он не замедлил явиться. Имея на Кутузова, который его отлично знал, громадное влияние, и так как его дивизия принадлежала к армии князя Багратиона, который его ненавидел и презирал, Марков рассчитал, что он гораздо лучше устроит свои дела с Кутузовым. Несмотря на общественное мнение, он добился того, что был послан в Малую Валахию, на место Засса, который, может быть по неудовольствиям, или благодаря тому, что, нажив себе состояние, не хотел себя компрометировать, стремился оставить армию и под предлогом болезни, скорее притворной, чем действительной, отпросился уехать на некоторое время в Одессу.

В случае войны оставалось только одно верное средство потерять Малую Валахию, это не задержать Засса и отправить туда Маркова, что Кутузов и не замедлил сделать.

Марков, желая этого места, обещал себе во всем следовать примеру Засса, касательно финансовых вопросов, но ему пришлось только подбирать колосья, так как жатва была уже собрана. Он скопил только 2.000 дукатов, но этого было мало, он был опечален и даже жаловался.

Зимою правление в Валахии еще раз изменилось; кроме народа, жалобы несчастных валахов и, наконец, угроза, что если оставят администрацию такою, какою она была, то страна будет совершенно разорена, и армия, не имея продовольствия, принуждена была насильно произвести эту перемену, которой и я сильно способствовал. Вестиар-Самуркаш, во время своего управления, занимался такими грабежами и совершал такие преступления, что оставить его на месте не было возможным. Такое наказание совершенно удовлетворяло строгой справедливости русских. Французы и англичане подвергли бы такого Самуркаша очень строгому наказанию, которого он и заслуживал вполне.

Он продавал места чиновников грекам, которые воображали, что им все разрешено.

Несчастные валахские крестьяне были так жестоко преследуемы, что большинство спасалось в Трансильванию.

Неоднократно видели, как исправники клали женщин на угли и бичевали детей для того, чтобы отобрать те небольшие деньги, [262] которые у них оставались, в то время, как отцы и мужья их были в отсутствии.

Один светский господин, Фролов-Багреев, человек небогатый, но очень честный, был назначен для исследования поведения назначенных туда чиновников. Он выказал много энергии, честности и прямодушие, ярко осветив все сделанные ими преступления.

За все эти злодеяния, наказание было -- потеря места, но многие остались. Кутузов выказал в этом случае равнодушие, достойное осуждения.

Мы всегда полагали, что явная протекция, которую оказывал сенатор Милашевич Самуркашу, происходила оттого, что тот заблуждался относительно его, и что упрямство, бывшее главной причиной его характера, замкнутого и ограниченного, мешало ему отказаться от своих предубеждений.

Но вскоре мы имели случай убедиться, что протекция его имела другие мотивы, тем более, когда мы увидали, что он снова назначает к себе того самого Крупинского, который сделал такую большую ошибку при Кушникове, и оказывает ему свое доверие.

Милашевич приехал в Бухарест для того, чтобы защитить дорогого Самуркаша, но не имел успеха. Это был единственный случай, где Кутузов выказал немного твердости.

Новая администрация нашла страну совершенно разоренной 500.000 пиастрами долга, заплатить который она была не в состоянии, а также не могла удовлетворить нуждам войск, в случае войны.

Генерал Койтено, уезжая в армию князя Багратиона, передал свое место вице-президента Валахии -- генералу Сергею Репнинскому.

Тем временем получилась новая организация русской армии. Власть главнокомандующего значительно расширена; он имел право награждать орденами: Владимира 4-й степени, Св. Анны 3-й и 4-й степени и даже Св. Георгия 4-й степени и золотой саблей Он мог производить до чина капитана и наказывать смертной казнью даже полковника (по суду), но и ответственность его равнялась его власти, и сам он подчинялся тем же наказаниям, которые он мог налагать на других. В качестве помощника ему назначен начальник полевого штаба, который имел в своем распоряжении дежурного генерала и начальника главной квартиры. В случае же болезни или смерти главнокомандующего начальник полевого [263] штаба вступал в командование до прибытия нового главнокомандующего. Ему были подчинены другие генералы, даже старше его.

Эта единственная статья в новом законе, которая порицалась всеми, так как могла повлечь за собой много злоупотреблений и причинить массу неприятностей старшим генералам.

Остальная часть новой организации походила на организацию французской армии и была моделью порядка и предосторожности. Находим, не без основания, что назначенных начальниками главных квартир было слишком много. Но чем их больше, тем было лучше для армии.

Ужасные злоупотребления в госпиталях, наконец, обратили на себя внимание военного министра, который прислал из Петербурга ревизоров, понизивших все цены на 45%.

Генерал Сабанеев, действуя в этом же направлении, понизил их до 40%; но чтобы достичь такого результата, он должен был бороться со всей канцелярией Кутузова и с комиссариатом.

Служащие в этих двух департаментах относились несочувственно к честности дежурного генерала и находили его манеру обращения с ними неприятной. Присылка ревизоров из Петербурга была сильным оскорблением для Кутузова.

Турецкие пленники, число которых уменьшилось почти на половину, отправлены были наконец в Россию, как я это и предвидел.

Чапан-Оглы получил разрешение остаться в Бухаресте, где он пользовался общим уважением и снисхождением, что вполне заслужил, благодаря своей храбрости, твердости и благородству.

Этот молодой человек выказал большую твердость характера. Он был в хороших отношениях со всеми нами, полюбил наши нравы и обычаи, наше войско, и, казалось, хотел сказать, что если бы он мог так обучить и дисциплинировать 12.000 чел. турок, как обучено нами войско, он себя объявил бы независимым и презирал бы всю империю Оттоманов.

Во время зимы, война с Наполеоном, которой давно уже нужно было ожидать, казалось, была готова разгореться, и это потребовало с нашей стороны громадных приготовлений.

Все наши войска собирались на зимние квартиры в Польше, и весь Петербургский гарнизон и даже гвардия направились к западным границам. [264]

Единственная наша, молдавская, хотя и не очень сильная, армия не трогалась еще с места.

Французские войска и войска Рейнского союза также подвигались к Польше.

Тогда мир с турками сделался еще менее вероятным, и положение наше в Валахии стало очень критическим.

В переговорах, турецкие министры выказали себя гораздо политичнее наших; Галиб-Ефенди и князь Мурузи были куда более дипломаты, чем Италинский и Сабанеев.

Они до такой степени взяли над нами верх, что мы имели вид побежденных и просящих у них мира, а не победителей, диктующих им его.

Мы были весьма удивлены, узнав, в марте месяце, о приезде в Бухарест секретаря шведского посольства в Петербурге, г. Химмель, и услышав, что Швеция соединилась с нами и с Англией, несмотря на наше поведение и провинности относительно нее и потери половины ее территорий в 1808 г., и что г. Химмель ехал в Константинополь, чтобы согласно с английским министром заставить турок заключить с нами мир.

Генерал Кутузов назначил сопровождать его в Константинополь полковника нашего главного штаба, князя Рошешуарта. Это был человек умный и очень образованный (1827. Князь Рошешуарт был убит в сражении при Бриенне в 1814 г., имея не более 27 лет).

Наш генерал поручил ему делать по возможности больше заметок политических и военных во время его путешествия.

Он отлично исполнил приказания Кутузова и привез нам свои записки, весьма любопытные и пространные, которые я присоединил к этому тому в юридических статьях, я помещу там и другие относительно Трансильвании (1827. Главный штаб войск имеет еще другие записки о переходе через Балканы вдоль Черного моря, капитана главного штаба Берга, теперь действительный статский советник и attache при миссии в Константинополе.).

Если бы, как я уже заметил, не постоянное счастье России, а также и Кутузову, торжествовавшему во всех обстоятельствах, а тем более в ошибках, поминутно увеличивавшихся и в такое время, когда каждая из них могла повлечь за собой погибель Империи, мир никогда бы не был заключен.

Но турецкие министры, несмотря на их старания, несмотря на [265] данный им -- столь неполитичный приказ снова начать неприязненные действия, исполненный еще более неполитично Кутузовым, турки, говорю я, не только не закрыли конгресса, но даже не увеличивали своих требований. С каждым днем они все более держались своих условий; но мало-помалу они уступали границу Прута. Было опасно терять время, как для войны, так и для политики. Наполеон потерял очень много самого дорогого времени, отправив слишком поздно Андреосси в Константинополь, и этот посредник потерял еще более дорогое время, путешествуя как черепаха.

В апреле месяце гроза, которая должна была разразиться над Россией, гремела уже. Не было сомнений в неприязненных отношениях к нам Наполеона, а желанный мир все еще не был заключен.

Мы узнали, что Кутузов был замещен адмиралом Чичаговым. Выбор этот нас озадачил; тогда мало кто из нас знал его; когда же мы познакомились с ним, изумление наше было очень велико.

Кутузов был в отчаянии предоставить Чичагову заключать мир, что мог бы совершить он сам гораздо раньше. Он понял свои ошибки, раскаивался в них и находился в ужаснейшей ажитации. Но счастье и тут помогло ему. Император вспомнил (хотя довольно поздно) о моем разговоре с великим визирем и согласился на Пруте, собственноручно известив об этом секретным образом Кутузова.

Тогда Кутузов не дал ни минуты покоя посредникам и, к нашему большому удивлению и радости, мир был заключен Кутузовым в конце апреля, тремя днями раньше приезда Чичагова, который мог бы иметь честь сделать то же, если бы приехал скорее. Повторяю, что этот мир был и будет для меня загадкой ((1827). Для разъяснения этой загадки, я имел 10 лет после того, как я писал этот журнал, и признаюсь, я бы никогда не мог отгадать ее, если бы мне не помогли. Греческие князья Фанар, эмигрировавшие в 1826 году в Одессу, сообщили мне, что мир этот был плодом их работы. Они боялись, что если бы война принудила бы нас употребить против турок большую часть наших войск, столь необходимых для нас тогда, это дало бы Наполеону больше шансов уничтожить наше могущество, а за тем и другое более п более возрастающее, так как они отлично знали, что он намеревался, разбив Россию, разбить и Турцию.

В таком случае княжества Валахия и Молдавия, составлявшие постоянную цель всех желаний Фанарских греков, ради их наживы, перестали бы содержать их семейства и довели бы их до полного ничтожества, неизвестности и нищеты.

Итак в продолжение 6-ти лет они сильно терпели лишения. По заключении мира, они видели два или три года верного спокойствия и утехи и, все соединенные одним интересом, они решили стремиться к одной цели и помогать друг другу, чтоб разделить доход, который они рассчитывали получить из грабежей и лихоимства тех, на которых пал выбор Порты.

Лукавство и настойчивость этих Фанариотов восторжествовали над предубеждением и злобой турок и заставили их действовать против их же прямых интересов. Галиб-Ефенди, самый умный человек из представителей Порты, был проведен Дмитрием Мурузи, который был посредником Фанарских греков. Наконец, султан был подкуплен, ему показали груду золота, которое ему впоследствии и дали. Можно себе представить, какое громадное желание выказали греки скупить эти княжества, когда узнали, что князь Караджи, самый алчный и бесстыдный из всех этих мерзавцев, будучи назначенным князем Валахским, после мира, в течение 10 лет вымогал из этой несчастной провинции 93 миллиона пиастров (по тогдашнему 50 миллионов рублей). Он истратил 5 или 6, а 78 увез с собой во время своего бегства, а также захватил все бриллианты и драгоценности; 70 же миллионов перешли султану, его министрам и Фанариотам. И эти громадные подати получались с той Валахии, где генерал Милорадович не мог найти возможным, чтобы страна содержала 8.000 русских.

Анекдот этот, истину которого я могу подтвердить, может дать понятие о том влиянии, какое имели Фанарские греки на турок и о их лукавстве и интригах). [266]

Несколько дней спустя, после приезда Чичагова, Кутузов покинул нас и возвратился в Россию. Новый наш главнокомандующий заставил нас пожалеть о нем.

Адмирал вскоре после своего приезда заслужил ненависть своей армии и сделался посмешищем ее. Чичагову было тогда 45 лет, он был не глуп, если умом можно назвать болтливость и говорливость, к которым прибавим очень поверхностное образование.

Он был весьма легкомыслен, голова его ежеминутно изобретала новые проекты, и проекты эти, обыкновенно вздорные и не-применимые, надо было приводит в исполнение сию же минуту. Он не переносил ни доводов, ни задержек в исполнении своих капризов. Этим он походил на Императора Павла.

Он не имел ни одной правильной идеи. Крутость его характера и чрезмерное самолюбие не позволяли ему ни слушать, ни принимать советов. Он преследовал с необыкновенным упрямством [267] то, что задумал в сумасбродстве своего экстравагантного воображения.

Он и людей судил не лучше чем факты и всегда относился к первым с предубеждением. В течение 3-х лет он был морским министром в России, и при нем наш флот пришел в упадок. Он не имел ни малейшего понятия о сухопутной службе, и его невежество в наших организациях и маневрах делало его смешным (Он вздумал однажды вызвать один полк на равнину Кара-стрета и командовать им. Не было возможности понять ни его командований, ни его маневров. Он смешал весь полк, не смог его распутать и ушел. Сами солдаты не были в состоянии удержать смеха, которого он не мог не слышать. Он не знал, что палки и пики от палаток занимают одну сторону в повозках обоза, предназначенных возить их, и что повозки остаются пустыми, когда войско находится в лагере. Я ему показал полк, который был в превосходном виде, обратил его внимание на обозные повозки, совершенно новые и в отличном порядке и предложил ему поблагодарить полковника. "За что я его должен благодарить, ответил он мне, у него все в беспорядке и восемь повозок еще не окончены").

Характер Чичагова вполне гармонировал его уму. Он был суров и самостоятелен, неблагодарен и груб; обладал всеми душевными пороками и был ужасно сумасброден.

То вдруг он делался до фанатизма обожателем англичан, то до смешного привязывался к французам. Единственно его постоянным чувством были ненависть и презрение к родной нации.

Этого презрения он никогда не перестал выказывать, даже тогда, когда жестокие обстоятельства, в которых находилась Россия, открыли характер ее жителей и солдат и обещали им уважение и восхищение всей вселенной.

При всем этом он имел одно драгоценное качество -- он был честен и неинтересант, он придерживался этой добродетели в излишестве для себя и для других и заставлял многих думать, что он сам носил в себе пороки века и нации.

Трудно понять, что заставило Императора доверить армию этому адмиралу, особенно в таких критических обстоятельствах. Еще будь он наделен природой всеми талантами и гением, необходимыми для командования сухопутными войсками; но адмирал никогда не мог приобрести предварительных знании и особенно необходимой опытности для этой службы.

Полагали, что наша армия, назначенная прежде действовать в [268] Далмации вместе с английским флотом, и выбрали адмирала, чтобы командовать обеими армиями. Но Чичагов был таким же дурным моряком, каким и сухопутным генералом и если проектированная экспедиция имела бы подобного начальника, мы не могли бы ничего другого услышать, как только самые печальные известия ((1827) Полагали и не без основания, что Император очень привязался к Чичагову, когда он вернулся из Парижа, и что граф Аракчеев, не терпевший соперника в благосклонности своего повелителя, убоялся, увидев такового в лице адмирала и, благодаря всему этому, Чичагову поручено было командовать армией, чтобы удалить его из Петербурга. Каков расчет!

После войны с Францией, Чичагов, обеспеченный пенсионом в 60.000 рублей, вернулся жить в Париж и с самым гадким либерализмом клеветал и рассказывал о разных несправедливостях про свою родину и про своего повелителя).

После своего приезда, адмирал Чичагов нам открыл план кампании, который он хотел привести в исполнение, и от которого он был по-видимому в восторге. Ни одному человеку в голову не мог придти подобный сумасбродный проект злополучного плана кампании и вообще такой гибельной идеи. Я не мог узнать, кто был автор этого плана. Говорили, что эта честь принадлежит англичанам.

Но для меня непостижимо, как мог подобный проект быть принятым таким умным и образованным человеком, каким был Император Александр, а тем более таким знаменитым военным, как Барклай-де-Толли, бывший тогда военным министром.

Нам было приказано перейти Сербию, Боснию и идти к устьям Котаро, которую надо было взять; затем нам велено было соединиться с английским флотом и напасть на французские завоевания в Италии, чтобы отвлечь внимание Наполеона и заставить его прислать туда часть его войск. Ничего не было приготовлено для этой экспедиции; надо было идти на удачу, просить провианта у сербов, которые не могли снабдить 50.000 человек, или брать его у босняков, которые не давали нам его и могли нас задержать в своих ущельях и горах, где бы мы себя чувствовали заключенными.

Я не стану распространяться об этом проекте столь безрассудном и странном; подробности можно найти в прилагаемых (юридических записках) мемуарах, которые я написал, как только узнал об предполагаемой экспедиции. [269]

Вот каким образом они попали к Императору. Мы все были в отчаянии, но никто из нас не мог открыть глаза Государю, ни у кого не хватило настолько присутствия духа, а Чичагов открывал все письма.

Я отправил свои мемуары в Одессу, к герцогу Ришелье, через свою жену, которая уехала туда на время войны против Наполеона. Ришелье отослал их Императору, который ему ответил: "Я прочел мемуары Ланжерона, он хороший патриот" и послал Чичагову приказ идти в Польшу. Но прежде чем получить этот приказ, наш моряк занимал нас своими сумасбродными выходками. Ознакомившись с трудностями питания армии во время похода в Боснии, он изобрел какие-то лепешки из бульона, для чего зарезали всех быков, бывших в походных гуртах, и все кашевары были потребованы для изготовления этого бульона. Я полагаю, что адмирал Чичагов может похвастаться тем, что он был единственный генерал, которому подобная мысль могла придти в голову.

Приказ о походе в Польшу спас нас от необходимости бесполезно погибать в Боснии, а бульон адмирала пришлось бросить, хотя на изготовление его пошло 2 или 3 тысячи быков, лишение которых для нас было сильно заметно в нашем походе. Чичагов выдумал еще (фантазиям его не было пределов) дать кавалерии кирасы из соломы. Он приказал сделать модели: изрубленное сено клали в большом количестве между двумя кусками полотна и зашивали их, затем весь этот пакет привязывался на грудь кавалеристу, который тогда делался похожим на полишинеля. Это сумасшествие не могло долго продолжаться, так как лошади съели латы его выдумки. Мир с турками был заключен и утвержден. Валахия была отдана туркам, что же делает Чичагов? Он вздумал сформировать ополчение, чтобы идти в Италию, и захотел набирать рекрутов из чужого государства. Ополчение это уничтожилось так же, как и бульон и латы. Вестиару-Варлааму эти странные реформы стоили очень дорого.

За несколько дней до похода в Польшу, Чичагов призвал Варлаама и всех помощников и объявил великим визирем одного молодого боярина, который еще не приобрел права носить бороду, служившую знаком отличия для лиц 1-го класса. Этого вельможу звали Нейчулеско. В общем это был чудный выбор.

Наконец в июле месяце, мы двинулись в Польшу, и на этом я кончаю историю этой войны. Я участвовал с нашей армией в 3-х новых ужасных кампаниях, которые мы вели [270] против Наполеона. Так окончилась 7-ми летняя война, эта война, предпринятая так легко, без всякого благовидного повода, и, если я смею сказать против добросовестности, против здравой политики и даже против интересов России, война, которая ничего не создала и только послужила поводом к раздаче множества крестов и чинов, в большинстве случаев очень скверно распределяемых.

Эта война была так же гладко ведена, как и неудачно задумана, в ней 6 генерал-аншефов (Из 7 генерал-аншефов, командовавших армией в течение 7 лет, я один не имел времени сделать столько глупостей, как другие) соперничали в своих ошибках и интригах, война эта, где 80.000 или 100.000 русских не могли победить 40.000 турок, окончилась все же весьма счастливо, тем более в то время, даже неожиданно (В кампаниях 1806, 1807, 1811 и 1812 г. г. мы имели не более 40.000 в строю; в 1808, 1809 и 1810 г. г. мы их имели более 120.000.).

Она нам стоила 3-х главнокомандующих, 23 генерала (Вот перечень генералов, которых потеряла армия: Генерал-майоры: Ставицкий, Попандопуло, Сиверс, Новицкий, Гинкель -- убиты. Главнокомандующие: Князь Прозоровский, Михельсон, граф Н. Каменский. -- Генерал-лейтенанты: Князь Суворов, князь Гика. -- Генерал-майоры: Герард, Мичурин, Фреден, Уланиус, Ловейко, Вайнович, Потапов, Ребиндер, Жилинский, граф Цукато, Бергер, Шлеттер, Перский, Давыдов, Исаев, князь Василий Долгоруков, -- умерли или погибли по случайности. Из них Попандопуло, гр. Сиверс, Новицкий, Жерар, Уланиус, гр. Цукато, Исаев п Шлеттер -- были громаднымп потерями для армии. 22-я дивизия, которой я командовал, потеряла одна 254 офицера и 10.160 солдат), и множество лучших офицеров, а также 150.000 славных солдат, из которых 30.000 легли от огня неприятеля, а остальные погибли в госпиталях.

В моей работе, я в деталях упоминал о злоупотреблениях, производившихся в нашей армии, и о потерях доходов, которые должно было иметь государство. Я хочу только прибавить к этому несколько кратких рассуждений.

Денежные расходы были так же огромны, как и потери в людях; я уже не беру в счет того, как быстро упали деньги в бумагах, что можно было приписать специально турецкой войне. Перерыв и даже полное прекращение нашей торговли в Черном море.

Я скажу только то, что касается армии и администрации этих 3-х завоеванных провинций.

Одно содержание армии стоило России около 30 мил. рублей в [271] год; страшные злоупотребления и постыдные воровства в госпиталях, в комиссариате также и из запасов, поглощали большую часть сумм из государственной кассы.

Тогда как, если бы наши служащие иначе относились бы к администрации и больше бы думали о благе вверенных им провинций, нежели бы пользовались всем сами, то страна могла бы не только покрыть все издержки армии, но даже бы пополнять нашу казну, как я уже заметил.

Французы и особенно австрийцы, чудные администраторы, не преминули воспользоваться этим в войну 1788 г. Если бы эти две провинции были бы управляемы людьми из той или другой нации и не были предаваемы невежеству, алчности, безнравственности их бояр, они легко могли бы давать 3 мил. дукатов в год.

Таможни в Малой Валахии, Бессарабии, Галаце и в Силистрии, которые в продолжение 5 лет совсем не эксплоатировались, или вернее были забыты, могли бы приносить ежегодно до 500.000 дукатов.

Одни бы соляные заводы в Бессарабии могли бы приносить губернии 20 или 30 мил., если бы были хорошо управляемы. Сначала они были разграблены армией, потом Диван Молдавии установил самые низкие цены, а затем Тучков удалил или напугал всех появлявшихся промышленников и пользовался почти всем сам.

Генерал Милорадович, которому было поручено управлять обеими Валахиями, вел финансовые дела Императора, как свои собственные. Он позволял своим фаворитам и окружающим его валахам и грекам делать все, что им угодно, и весь доход с таможен переходил в руки разным разбойникам Филипеско, Факази и др.

В 1809 г. Безак и Корнелли скупили всю рожь в Болгарии и собрали все доходы Галацких таможен, а то, что не было взято ими, было промотано другими. Корнелли воспользовался также доходами Силистрии в 1811 г.; генерал Засс, которому, впрочем, обязаны открытием золотого источника и таможен Малой Валахии, со своими друзьями Штрадманом, Косовским и т. д. захватил более 10.000 дукатов дохода с этих таможен. В 1812 г. генерал Кутузов вместо того, чтобы учредить таможню в Зимнице в пользу Императора, представил денежную выгоду семье своей маленькой султанши.

Во время перемирия 1807, 1808 и 1809 г.г. совершенно забыли воспользоваться огромным доходом за провоз товаров, который продолжался в течение 2-х лет. [272]

Я не подсчитываю особенно тщательно всей сметы потерь, которые вынесла Россия в эту войну, как от неудачного выбора ее представителей, так и от ошибочных их действий, а также и от алчности их агентов греков, валахов и др. Таких теперь можно насчитать 20 миллионов дукатов или 22 миллиона рублей. Половины этой суммы было бы достаточно для содержания армии, 10 миллионов могли пойти в Государственную кассу, а между тем я полагаю, что на наши 7 кампаний пошло более 200 миллионов рублей.

Сообщил Е. Каменский.

* * *

Заканчивая печатанием записки Ланжерона, преисполненные местами высокого исторического интереса, редакция считает долгом отметить, что на тех страницах, где Ланжерон пишет о главнокомандующих русской армией, действовавшей против турок, он очень часто не соблюдает исторического беспристрастия и сгущает отрицательные отзывы о личности и действиях того или другого главнокомандующего.

Подробное изложение фактов заняло бы очень много места, да и не входит в задачу редакции, и эта заметка появилась лишь потому, что записки касаются личности Кутузова и исторической оценки его действий; теперь, по прошествии столетия, события эти могут получить вполне беспристрастную оценку.

Редакция печатает без всяких сокращений все наветы Ланжерона на Кутузова.

По словам Ланжерона, Кутузов всем своим успехом обязан только одному счастью. "В сущности, пишет он, его офицеры и его армия спасли обе Валахии и пленили неприятельскую армию с 70 пушками".

Заключение мира в апреле 1812 года изображается в записках таким образом: "Счастье и тут помогло ему"...

"К нашему большему удивлению и радости мир был заключен Кутузовым в конце апреля". -- "Этот мир будет для меня загадкой". "Если бы, пишет Ланжерон, не постоянное счастье России, а также и Кутузову, торжествовавшему при всех обстоятельствах"... "Мир никогда бы не был заключен".

По словам Ланжерона, ошибки Кутузова состояли в том, что он "в ноябре месяце не подписал мира на поле сражения". Это было в 1811 году, а 4 января 1812 года Ланжерон предложил Кутузову -- "перейдя Дунай, взять Рущук". На это Кутузов [273] не согласился и, как было сказано выше, в апреле 1812 г. заключил мир.

Далее Ланжерон пишет: "Кутузов был осужден Двором" -- "Ему не дали ни чина фельдмаршала, ни ленты Св. Георгия I степени, которую он мог просить по статуту".

Относительно расположения Императора Александра I к Кутузову Ланжерон пишет: "Император никогда не выносил его".

При чтении сказаний Ланжерона невольно возникает вопрос, что же сделал для России этот, по словам Ланжерона, "пьянствующий и беспутный старик"?

Не входя в рассмотрение вопроса, на сколько эти грехи Кутузова вредили России, мы совершенно беспристрастно можем сказать, что Кутузов в апреле 1812 года перед вторжением Наполеона сохранил в полной целости для России всю Дунайскую армию (не потеряв ни одного солдата на предлагаемый Ланжероном штурм Рущука) и заключил с Турцией почетный для России Бухарестский мир в самое нужное и необходимое для отечества время.

Чтобы совершить эти великие дела несомненно Кутузову мало было одного только счастья, и необходимы были очень многие другие качества, о которых Ланжерон совсем не упоминает.

От описываемых Ланжероном событий прошло почти сто лет, и в настоящее время вряд ли найдется человек, кто возьмет камень и бросит в памятник Кутузову за то, что он сильно любил M-me Гулиани.

В самых записках Ланжерона не можем ли мы найти причины нерасположения Ланжерона к русским главнокомандующим и в особенности к Кутузову.

В одном из примечаний в окончании записок Ланжерон пишет: "Из семи генерал-аншефов, командовавших армией в течение 7 лет, я один не имел времени сделать столько глупостей, как другие".

И при всем этом, прибавим мы, Ланжерон не был назначен главнокомандующим --не диктовало ли оскорбленное самолюбие такие оскорбительные и несправедливые отзывы о Кутузове, закончившим почетным и столь необходимым для России миром многолетнюю русско-турецкую воину.

Ред.

Текст воспроизведен по изданию: Записки графа Ланжерона. Война с Турцией 1806-1812 гг. // Русская старина, No 8. 1911.

ЗАПИСКИ ГРАФА ЛАНЖЕРОНА.
Война с Турцией 1806--1812 г.г.

(Данный текст отсутствует в переводе "Русской старины" 1907-1911 гг., вероятно сознательно выпущенный переводчиком - Thietmar. 2023)

В июле месяце третьестепенные лихорадки и другие болезни, обычные в это время года на берегах Дуная, поразили нашу армию и сильно сократили число людей, находившихся под оружием. Я, как и многие другие генералы, поддался влиянию климата и был поражен жестокой лихорадкой, которая подвергала меня реальной опасности.

Если бы война продолжалась, то я был намерен оставаться на своем посту, даже рискуя жизнью. Но во время перемирия я смог уехать оттуда и был доставлен в Килию.

Я едва успел оправиться, как 20 августа (1 сентября) получил приказ Мейендорфа сменить его перед Измаилом. Он сказал мне, что едет в Бухарест, чтобы принять командование армией. Командование армией перешло к Михельсону, который был в полном недоумении.

Найти его уже не удалось: он умер 18/30 августа через десять дней от злокачественной опухоли, которой он не смог противостоять.

Его не хватало солдатам, которым нравилась его казачья доблесть и которые, подчиняясь его приказам, получали много удовольствия и преимуществ. Его не хватало и окружающим, которых он защищал, к которым относился по-доброму и которые мало-помалу привыкли к его вспышкам ярости, столь нелепым, когда он был главным.

Говорят, что горе, вызванное долгим молчанием императора, и слабая надежда на вознаграждение за поход сократили его дни. Двор иногда по три-четыре месяца не отвечал на его доклады и требования.

Он был более занят войной с Наполеоном, чем войной с турками, что было вполне естественно, но очень огорчительно для нас. Меня даже уверяли, что когда депеши от Михельсона поступали в Петербург или в штаб-квартиру императора, их долго не открывали, они долгое время оставались невскрытыми.

Я пробыл еще три недели перед Измаилом: мой лагерь всегда был полон турок. Они приходили, не задумываясь о Магомете, пить наш пунш и наше шампанское вино и покупать по очень высокой цене русских лошадей, силу и величину которых они очень ценили. Они продавали нам табак, шали, сабли и прочее. Этот народ состоит из контрастов: он так же мягок и так же общителен в мирное время и даже на следующий день после перемирия, и так же жесток и беспощаден во время войны.

Устраивались скачки, игры на свирели, представления гладиаторов, которые доставляли массу удовольствия, танцы (Один из таких танцев очень любопытен, если не заходить слишком далеко: довольно большое количество мужчин (от 30 до 50), обнаженных до пояса и вооруженных саблями и щитами, танцуют и наносят друг другу удары в ритме. Если один из них неуклюж, он бьет рядом со щитом и ранит противника, который иногда бьет в ответ, не будучи неуклюжим. Но такие случаи редки, и мы их не видели).

23 августа (4 сентября) я получил от Мейендорфа приказ отступить за Днестр, но сначала разрушить укрепления, которые мы возвели в Килии, и сжечь все запасы сена, собранные в Бессарабии.

30 августа (11 сентября), в день святого Александра, императорского праздника, я приготовил фейерверк и предупредил Пегливана, что утром буду петь Te Deum и стрелять из пушки. Он поблагодарил меня за это сообщение, но я не ожидал той галантности, которую он проявил. Как только я начал стрелять по лагерю, все батареи города ответили мне, и, поскольку турки не так щадят себя, как мы, их огонь продолжался гораздо дольше нашего и заставил меня, чтобы не отстать от них чтобы не отстать, поспешно вынимать ядра из зарядов, чтобы продолжать стрельбу.

В тот же день я получил от Мейендорфа новый приказ: отступить перед Измаилом и на некоторое время расположиться лагерем на некотором расстоянии от города. Измаил и на некоторое время занять лагерь на некотором расстоянии от города.

Эта деликатная процедура удивила меня в турке, а тем более в таком разбойнике, как Пегливан. К этому вниманию он добавил еще и комплимент.

Я разделил корпус на два отряда, которые передал Ротхофу и Зассу; первый был поставлен у Бабиле, на озере Ялпук (Янпух), в десяти верстах от города, а второй - у Доликю на озере Сафьян, в пятнадцати верстах от Измаила. Казачьи посты соединяли эти два отряда.

Прежде чем отойти от Измаила, я сообщил об этом Пегливану и попросил его о встрече для определения границ наших аванпостов.

Церемония этой встречи была решена между нами, как церемония съезда.
Она состоялась 31 августа (12 сентября), в девять часов утра. Я выехал из лагеря с тремя эскадронами драгун и тремя казаками, которые я оставил в строю в трехстах шагах от пятисот всадников, сопровождавших Пегливана. Он приказал им тоже выстроиться. Затем я с пятьюдесятью драгунами и всеми моими офицерами двинулся вперед на сто шагов, а Пегливан сделал то же самое со своими пятьюдесятью кавалеристами. Мы оставили их там, и я, сопровождаемый всего десятью людьми, подошел к этому знаменитому разбойнику.

Я увидел мужчину лет сорока пяти - пятидесяти, со страшным лицом, запавшими глазами, загорелым цветом лица, кустистой бородой, руками и кистями, покрытыми волосами до кончиков пальцев. Он был одет в зеленую бархатную тунику, расшитую золотом, и сидел на великолепном арабском коне, уздечка и седло которого сверкали золотом и камнями.

Десять всадников с пиками, одетых в сюртуки из красного сукна с золотой тесьмой, окружили его и свирепо и встревоженно смотрели на меня. Пекливан был не более спокоен. Он вздрогнул, когда я коснулся его руки, и в испуге отдернул ее. Мы скоро условились о расположении наших застав; но когда я просил его разрешить нашей флотилии, которая находилась в Галаце и должна была идти в Килию, пройти перед городом, он долго молчал и наконец сказал мне, что он не может этого сделать без приказания Великого Визиря и что он пошлет за ним (Он легко получил его, и через несколько дней флотилия прошла мимо Исмаила. Город встретил его приветливо и ответил ему тем же. Если бы Мейендорф, заключивший это соглашение, исходя из убеждения, что мы собираемся эвакуировать Бессарабию, мог предвидеть, что мир не состоится, он оставил бы эту флотилию в Галаце, где она была бы очень хорошо расположена). Он прибавил, что не оставит Измаила до тех пор, пока я снова не перейду Днестр.

После того, как мы обо всем договорились, я удалился. То же самое сделал и Пегливан. Но легкомыслие и беспечность сопровождавших меня офицеров должны были привести к весьма печальному событию: как только я повернул лошадь, все они галопом помчались к Пегливану, чтобы поближе познакомиться с ним. Он подумал, что я хочу его похитить, и вся его кавалерия бросилась на нас. Я остановился. Я властно заставил своих офицеров отступить, и все закончилось лучше, чем я предполагал.

Перед Измаилом я сровнял с землей все наши редуты и окопы, а 7/19 сентября занял позиции Долику и Бабиле. Отступление происходило в величайшем порядке, и, согласно обещанию Пегливана, турки оставили город только тогда, когда я был в пяти верстах от него.

Через два дня после моего появления в Долике я получил посланцев от великого визиря, прибывшего для овладения Килией, Акерманом и Бендерами. Но обстановка уже изменилась: об отступлении к Днестру не могло быть и речи. Мейендорф получил приказ приостановить наш поход. Он передал его мне. Причина, которую привел месье де Будберг, и которую я узнал лишь много времени спустя, была слишком необычна, чтобы я не упомянул о ней здесь: Он сказал, что, согласившись отвести наши войска от Дуная до Днестра, мы не рассчитали расстояния, разделяющего их, и что при таком продвижении лучше оставаться в завоеванных провинциях в течение осени и зимы, чем утомлять войска столь долгими маршами. Знания месье де Будберга в области географии не особенно впечатляли.

Более того, этот приказ поставил меня в неловкое положение, так как турки настаивали на своих требованиях, а Мейендорф просто приказал мне приостановить поход, не сказав мне ничего более. Я воспользовался предлогом, что вынужден послать за новыми приказами, и отослал своих турок, которые, к счастью для меня, не вернулись.

К нелепым причинам, приведенным г-ном де Будбергом для столь внезапного и неожиданного изменения системы, добавились другие, еще более нелепые: утверждалось, что одни турки пришли в Галац, другие заняли острова на Дунае, третьи устроили грабеж в Валахии. Под каким предлогом турецкое правительство может нести ответственность за эти разбойничьи действия, которых, возможно, даже не было? Мы прекрасно понимали, что оно отнюдь не санкционировало их, что оно не имеет власти над болгарскими аянами, которые уже двадцать лет не подчиняются ему, воюют против его войск и грабят его подданных, как иностранцев, и что самая большая услуга, которую мы могли оказать ему, - это истребить этих разбойников.

Реальной и единственной причиной этого катастрофического изменения была еще более серьезная проблема в нашей дипломатической системе: Наполеон был недоволен результатами только что закончившейся войны с русскими. Они оказали ему такое сопротивление, какого он не ожидал, и у него возник коварный план, который он с успехом осуществил, - втянуть нас в две дорогостоящие и кровопролитные войны с двойной целью: сократить наши силы и иметь возможность осуществить свои планы против Испании, ничего от нас не опасаясь. Однако из человеческого уважения, насколько это было возможно, он счел нужным публично потребовать целостности турецкой территории после того, как так открыто защищал ее (sic). Но вскоре после этого желание ослабить Россию пересилило обязательства, которые он имел перед турками, и обещания, которые он давал им на основе разума. Он заставил наше министерство считать великим доказательством дружбы, стремления к укреплению союза с Россией и, наконец, великодушия с его стороны разрешение присоединить к территории нашей империи, и без того обширной, три большие провинции, которые победа в Польше в новой войне, которую он уже замышлял против нас, легко могла бы у нас отнять. Кроме того, к нашему несчастью, в качестве необходимого условия оплаты приобретений на Дунае, мы должны были вступить в еще одну неопределенную, дорогостоящую и глубоко безнравственную войну со Швецией, которой он хотел наказать себя за привязанность, проявленную к нам королем, и за верность его подходов от нашего имени.

Этот расчет, более чем макиавеллистский, был настолько же коварным, насколько несомненным был его успех. Наполеону не составило труда добиться принятия своих взглядов министерством, возглавляемым мсье де Будбергом, а затем еще более преданным ему графом Николаем Романцовым. Император Александр тогда еще не хотел быть тем, кем он стал впоследствии. Он все еще подчинялся министрам, которых, однако, значительно превосходил.

Местом проведения конференции была выбрана Слободзея, расположенная недалеко от Журжи, для согласования статей мира, которого в то время хотели только турки. Они были единственными, кто действовал добросовестно во всем этом глубоком макиавеллизме.

Мейендорф отправился в указанное место вместе с г-ном Лашкаревым, а реис-эффенди Галиб-Эффенди - со своей свитой.

В Бухарест удалось проскользнуть г-ну Ледулю, французскому консулу в Бухаресте, который после объявления войны удалился в Рущук. Это был проницательный интриган, не очень разборчивый в средствах для осуществления своих планов, злейший враг русских, хотя и выросший в Москве, где его отец был кондитером. Он прекрасно знал русский язык, и Мейендорф с Лашкаревым, не подозревая о его таланте, говорили между собой на его же языке во время переговоров, когда хотели, чтобы турецкие аптекари не поняли их слов. Ледуль не пропустил ни одного слова и очень любезно предупредил турок.

Конференция была недолгой: все было оговорено заранее. Оставалось только выехать на Днестр и восстановить крепости до их довоенного состояния. Князья Молдавии и Валахии не должны были быть восстановлены до окончательного заключения мира, а в период междуцарствия их княжествами должны были управлять диваны. Все это были предварительные статьи. Решающие статьи передавались на рассмотрение мирного конгресса, который впервые должен был состояться в Париже.

Мейендорф и Лашкарев подписали перемирие и вернулись в Бухарест, где, к своему изумлению, получили встречный приказ, о котором я сообщал выше.

Генерал Мейендорф был опозорен за это перемирие, в котором он не сделал ничего предосудительного и выполнил именно то, что ему было приказано. Предлогом послужило то, что он не имел права ни заключать, ни подписывать его, так как не обладал всеми полномочиями, которыми обладал Михельсон. Если бы наше министерство намеревалось выполнить обязательства, взятые на себя в Тильзите, Мейендорф был бы вознагражден. Но император, не знавший ни его поведения во время пребывания в Бессарабии, ни его проступков перед Измаилом, имевших столь пагубные последствия, воспользовался этим предлогом, чтобы очень грубо его уволить; наказание, ничтожное и незначительное при Павле, редкое и суровое при Александре, но, конечно, очень легкое для проступков Мейендорфа. Лашкарев был также опозорен и сослан в свои владения.

Князь Прозоровский, недавно получивший звание фельдмаршала, и граф Иван Гудович - в награду за труды по созданию ополчения, подготовленного на случай продолжения войны с Францией, - были назначены командующими Молдавской армией и немедленно прибыли в Бухарест.

Князю Александру Прозоровскому в то время было около 80 лет. Он был больше похож на мумию, чем на человека. Он находился в таком страшном состоянии физического разложения, что мы каждый день боялись, что завтрашнего дня для него не будет. Но при таком изможденном теле в нем была огненная душа и такая активность духа, на которую многие молодые люди не были бы способны.

Прозоровский был менее талантлив к великим операциям войны, нежели к деталям армии. Этими деталями он владел в совершенстве и даже слишком зацикливался на них, особенно в преклонном возрасте, когда его физическая сила уже не соответствовала его рвению. Он был одним из самых пытливых и деликатных людей, которых я когда-либо знал. Ревностный патриот, одаренный здравым смыслом, одаренный умом, неутомимый труженик, он был бы превосходен во главе нашей армии, будь он лет на двадцать моложе; но он был слишком стар. Но так как он был слишком стар, то приобрел все недостатки старика: вспыльчивость, капризы, отстраненность от настоящего, сожаление о старом и презрение к нынешней службе.

Он ненавидел и презирал греков, молдаван и валахов, и в этом он был не так уж неправ. Но политика требовала от него лучшего отношения к жителям страны, где он вел войну. За все время командования армией он почти не принимал бояр в своем доме и, думаю, могу с уверенностью сказать, что ни одного из них он не пригласил к своему столу.

Князь Прозоровский отправил Мейендорфа обратно в Бессарабию, и я остался в распоряжении этого генерала. Он еще не успел прибыть в Бессарабию, как мы узнали, что он отозван от службы. Как только он узнал об этом, он уехал, не взяв с собой ни уважения армии, ни любви родины, но нагруженный, для своего утешения, вещами, которые, по его мнению, были более необходимы. Ему запретили появляться в Петербурге и Москве, и он отправился путешествовать по Франции и Германии.

За почти три месяца пребывания в лагере в Долике я снова заболел. Ко мне приехал герцог Ришелье с графом Северином Потоцким.

Они были достаточно любопытны, чтобы пойти и посмотреть на Измаил. Я послал их туда и дал им большой конвой казаков. Они застали Пегливана на охоте, и казаки так напугали его, что он галопом помчался обратно в Измаил, где очень плохо принял герцога и его спутника.

Князь Прозоровский, как только вступил в командование армией, снова приказал мне приостановить все приготовления к отъезду и разрушению, предписанному Мейендорфом.

Сено я еще не сжег, так как мог выполнить это приказание в один день, но уже начал уничтожать ремонтные работы в Килийской крепости. Их надо было восстанавливать заново, что стоило много времени и денег.

Наконец мы получили приказ занять зимние квартиры. 1/13 ноября я разделил свои войска и отправил их в назначенные места. Князь Прозоровский выехал из Бухареста, чтобы осмотреть весь левый берег Дуная. Он прибыл в Галац, а оттуда в Формозу и Фальчи, где я его принял и где он оказал мне большое внимание и дружбу, которые он всегда продолжал оказывать мне и которыми я должен гордиться.

Во время своего пребывания в Фальчи князь Прозоровский послал за полком добровольцев из Кишинева.

Господин де Ришелье, имевший пагубную привычку забрасывать нас своими волонтерами, снова придумал новый полк из дворян Херсонской области, которым командовал майор Корбе, бывший офицер.

Чтобы составить представление об этом кавалерском полке, нужно знать, каково дворянство той части Херсонской области между Днестром и Бугом, где был сформирован этот полк.

Императрица Екатерина, которая умела награждать служивых людей не хуже их самих, пожаловала своей армии земли, которые турки уступили ей по миру 1791 года. Это были невозделанные степи, способные превратиться в богатые поселения.

Цель императрицы была велика, благородна и полезна; но раздел этих земель был произведен очень плохо: генералы, министры и фавориты получили огромные суммы; придворные люди также получили огромные уступки. Рядовые офицеры армии не получили ничего, зато все писари канцелярий князя Потемкина, Попова, Энгельгардта и т. д. сумели получить кое-что.

Все они, как и сам Попов, были сыновьями солдат или священников. Как только такие люди достигали офицерского звания и переставали бояться спасительной и незаменимой для них палки, они нагло и безнаказанно предавались всевозможным порокам и хищениям.

Властители новых земель населяли свои владения дезертирами и бродягами. Повсюду они угоняли людей в крепостные и разбойничьими методами создавали значительные поселения.

Сербские, влашские или молдавские разбойники приводили свои войска и становились землевладельцами. Великие русские господари либо продавали свои земли за бесценок этим иностранцам, либо поручали их управление людям, подобным тем, которых я назвал выше, и которые вскоре также становились владетелями. Через двадцать лет это презренное сборище разбойников составило дворянство нового правительства. Господин де Ришелье не раз говорил мне, что ему часто не удавалось сформировать трибуналы, потому что он не мог найти ни одного господина, который не был бы арестован или не совершил кражу или преступление, чтобы занять их место (Когда я писал это -- в 1812 г., - я не предполагал, что три года спустя сменю г-на де Ришелье на посту херсонского генерал-губернатора. Более близкое знакомство с этой частью моей области не может заставить меня смягчить несколько суровую картину, которую я нарисовал.)

(Заметка написана в 1827 г.).

Князь Прозоровский немедленно разогнал полк.

Текст переведен по изданию: Documente privitore la istoria Romanilor. Suplement 1, Volumul 3. 1709-1812. Bucuresti. 1889.

----------------------------------------------------------------------------------------------

Исходный текст здесь: https://vostlit.info/Texts/Dokumenty/Turk/XIX/1800-1820/Lanzeron/text1.htm

Оставить комментарий Ланжерон Александр Федорович (перевод: под редакцией Е. Каменского) (yes@lib.ru) Год: 1824 Обновлено: 08/01/2026. 1475k. Статистика. Статья: Переводы, Мемуары, История Мемуары	Скачать FB2 Ваша оценка:
Аннотация: Война с Турцией 1806-1812 г.г.: Кампания 1806 года. Кампания 1807 года. События в Валахии. Кампания 1808 года. Граф Аракчеев наш военный министр. Революция в Константинополе 1807--1808 гг. Кампания 1809 года. Атака Журжева 24 марта. Осада Браилова. Военные действия в Бесарабии. Переход через Дунай. Смерть князя Прозоровского. Взятие Мачина и Гирсова. Взятие Кюстенджи. Сражение под Рассеватом. Подготовка к осаде Силистрии. Администрация и порядки управления Валахией. Сражение при Фрасине. Осада Силистрии. Сражение при Татарице. Взятие Браилова. Кампания 1810 года. Взятие Силистрии. Взятие Базарджика. Подступ к Варне. Взятие Разграда. Осада Рущука. Подступ к Шумле. Дело под Дерикиой. Сражение под Шумлой 23 июля. Приступ к Рущуку 26-го июля. План военных действий после неудачного приступа Рущука. Сражение под Баттином. Капитуляция Рущука и Журжева. Действия в Сербии и Малой Валахии. Кампания 1811 года. Болезнь главнокомандующего. Наступление на Ловчу. Новый главнокомандующий генерал Кутузов. Сражение под Рущуком. Перемирие. Военные действия в Малой Валахии. Военные действия в Сербии. Заключение мира. Приложение. Кампания 1812-го года. Перевод с французской рукописи, под редакцией Е. Каменского (1907--1911).

Ланжерон Александр Федорович Записки графа Ланжерона

Записки графа Ланжерона. Война с Турцией 1806-1812 г.г.

Кампания 1806 года.

Кампания 1807 года

События в Валахии

Кампания 1808 года

Граф Аракчеев наш военный министр

Революция в Константинополе 1807-1808 г.г.

Кампания 1809 года.

Атака Журжева 24 марта.

Война с Турцией 1806-1812 г.г.

Осада Браилова.

Военные действия в Бесарабии.

Переход через Дунай.

Смерть князя Прозоровского.

Взятие Мачина и Гирсова.

Взятие Кюстенджи.

Сражение под Рассеватом.

Подготовка к осаде Силистрии.

Администрация и порядки управления Валахией.

Сражение при Фрасине.

Осада Силистрии

Сражение при Татарице

Взятие Браилова

Кампания 1810 года

Взятие Силистрии

Взятие Базарджика

Подступ к Варне

Взятие Разграда.

Осада Рущука

Подступ к Шумле

Дело под Дерикиой.

Сражение под Шумлой 23 июля.

Приступ к Рущуку 26-го июля

План военных действий после неудачного приступа Рущука

Сражение под Баттином

Капитуляция Рущука и Журжева

Действия в Сербии и Малой Валахии

Кампания 1811 года.

Болезнь главнокомандующего

Наступление на Ловчу

Новый главнокомандующий генерал Кутузов

Сражение под Рущуком

Второе сражение при Слободзее.

Перемирие

Военные действия в Малой Валахии

Военные действия в Сербии

Заключение мира

Приложение.

Примечания.

Кампания 1812-го года. (1-я часть)

Ланжерон Александр Федорович
Записки графа Ланжерона

Записки графа Ланжерона.
Война с Турцией 1806-1812 г.г.

Кампания 1812-го года.
(1-я часть)