Ламанский Владимир Иванович
Михаил Васильевич Ломоносов

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

МИХАИЛЪ ВАСИЛЬЕВИЧЪ ЛОМОНОСОВЪ.

БІОГРАФИЧЕСКІЙ ОЧЕРКЪ.

ВВЕДЕНІЕ.

   Меня давно стало занимать то оригинальное явленіе, которое представляетъ собою петербургская академія наукъ. Русское ученое общество -- ибо заведено въ Россіи, на русскія средства, для русскихъ -- она существуетъ слишкомъ сто лѣтъ и держится почти исключительно учеными силами Германіи или балтійскихъ провинцій, издаетъ свои труды преимущественно на языкѣ нѣмецкомъ, рѣже на французскомъ и еще рѣже на русскомъ. Явленіе -- крайне любопытное, хотя неединственное и небезпримѣрное. Такъ, еще не очень давно въ королевствѣ греческомъ всѣ ученыя званія, почти весь аѳинскій университетъ заняты были учеными нѣмцами. У насъ, въ Россіи, до сихъ поръ цѣлыя отрасли народной промышлености и заграничная торговля находятся почти исключительно въ рукахъ иностранцевъ и въ особенности нѣмцевъ. Эти явленія, безспорно, много чести приносятъ нашимъ западнымъ сосѣдямъ, свидѣтельствуя объ ихъ предпріимчивости, трудолюбіи, образованности и большой попечительности другъ о другѣ, но въ то же время очень мало говорятъ въ нашу пользу, обличая жалкое состояніе нашей народной производительности и образованности. Очевидно, наша академія находится въ положеніи ненормальномъ, неестественномъ, точно также, какъ и наша промышленость и торговля. Въ противномъ случаѣ пришлось бы утверждать, что всѣ ученыя общества того рода во Франціи, Англіи, Германіи, Бельгіи, Италіи развились ненормально и должны современемъ передѣлаться по образцу нашей академіи, то-есть должны перестать состоять изъ ученыхъ отечественныхъ, прекратить свои изданія на языкахъ отечественныхъ. Когда общество дѣйствительно идетъ впередъ, то все, что есть въ немъ ненормальнаго, неестественнаго, долго держаться не можетъ. Либеральныя реформы нашего законодательства, направленныя къ уничтоженію преградъ, мѣшающихъ свободному развитію народной производительности, благородныя усилія частныхъ лицъ и цѣлыхъ класовъ общества но распространенію въ народѣ образованія ускоряютъ и облегчаютъ всѣ тягости перехода петербургской академіи изъ ея нынѣшняго ненормальнаго положенія. При нашемъ искреннемъ и горячемъ желаніи скорѣе видѣть ее въ здоровомъ, цвѣтущемъ состояніи, слѣдовательно -- чисто русскимъ, національнымъ учрежденіемъ (и, разумѣется, ученымъ, ибо академія всегда могла бы составиться изъ русскихъ и неученыхъ, а теперь состоитъ преимущественно изъ ученыхъ нѣмцевъ, потому, конечно, что изъ русскихъ таковыхъ не находится), намъ естественно было забѣгать впередъ съ вопросомъ: какой же видъ приметъ преобразованная петербургская академія наукъ? Такого рода вопросы всегда наводятъ на историческія изысканія. Я сталъ усердно изучать исторію академіи нетолько по печатнымъ, всѣмъ извѣстнымъ источникамъ, но и по рукописямъ, не для всѣхъ доступнымъ. Чѣмъ больше я знакомился съ исторіею академіи, тѣмъ болѣе останавливался я на томъ ея періодѣ, когда въ ней служилъ Ломоносовъ. Прежде, до этихъ занятій, я всегда думалъ, что его заслуги и труды для русскаго просвѣщенія оцѣнены вполнѣ, что вся его дѣятельность хорошо извѣстна. Но тутъ я скоро понялъ свое заблужденіе и ясно убѣдился, что подробное жизнеописаніе Ломоносова, которое еще не существуетъ, необходимо, между прочимъ, и для вѣрнаго пониманія всей исторіи петербургской академіи, для открытія въ ея прошедшемъ тѣхъ свѣтлыхъ явленій, которыя могли бы прорости въ будущее, и истинныхъ причинъ тѣхъ печальныхъ явленій, которыя должны быть уничтожены въ настоящемъ.
   Въ настоящее время, надолго покидая Россію для другихъ моихъ занятій, я принужденъ ограничиться только первыми глазами моего біографическаго очерка, на который прошу читателя глядѣть съ моей же точки зрѣнія, какъ даже не на первый опытъ, а какъ на подробный конспектъ имѣющей быть полной біографіи Ломоносова, излагающей его жизнь и дѣятельность въ связи съ развитіемъ современнаго ему общества.
   

I.

   Петровскій или петербургскій періодъ нашей исторіи завершенъ. Я не хочу этимъ сказать, чтобы еще не было теперь въ Россіи множества людей, которые бы въ своей частной и общественной жизни не отражали жизни того періода, чтобы современная дѣйствительность не представляла многихъ явленій, почти исключительно его характеризующихъ. Говоря, что петербургскій періодъ нами пережитъ, я хотѣлъ только сказать, что его руководящая идея перестала быть основнымъ движущимъ началомъ нашей исторіи, что она уступила свое верховное мѣсто другой, высшей ея, идеѣ, составляющей душу нашей эпохи. Теперь еще нетолько не перевелись люди, которые не могутъ переварить въ своемъ сознаніи мысли объ односторонности петербургскаго періода, по, по всей вѣроятности, они просуществуютъ еще много лѣтъ, какъ прожило же до нашего времени не мало людей, нежелающихъ признать никакой законности за нѣкогда новою идеею петровской эпохи. Еще долго послѣ революціи и наполеоновскихъ войнъ тамъ и сямъ прозябали напудренные маркизы и эмигранты. Зачѣмъ же отказывать въ многолѣтіи нашимъ западникамъ, непризнающимъ въ реформѣ Петра и ея послѣдствіяхъ ни малѣйшей односторонности. Неумолимая исторія переводитъ ихъ теперь въ ряды раскольниковъ старовѣровъ, въ великій грѣхъ вмѣнявшихъ чтеніе книгъ никоновскаго исправленія, бритье бородъ и ношеніе нѣмецкаго платья, или тѣхъ французовъ-эмигрантовъ, что видѣли паденіе Франціи въ провозглашеніи въ ней начала равенства людей передъ закономъ. Проводя аналогію нашихъ западниковъ съ старовѣрами, нельзя однако не оговориться, что за послѣдними гораздо болѣе правъ на долговѣчность и вниманіе исторіи. Безусловные защитники обряда, покрова и оболочки мысли и чувства, часто совершенно русскаго, народнаго, наши старовѣры вообще бываютъ близки къ историческимъ основамъ русской жизни, тогда какъ наши безусловные поклонники петровской реформы, оправдывая и защищая всѣ частныя односторонности и личные недостатки геніальнаго дѣятеля, являются и непрошенными защитниками чужихъ, перенесенныхъ къ намъ формъ, часто уже вымершихъ на Западѣ, поборниками пережитыхъ идей и мнѣній, выработанныхъ въ Европѣ безъ всякаго ихъ участія. Раскольники старовѣры уже сами по себѣ составляютъ явленіе любопытное для изученія нашего стариннаго быта. Нельзя того же сказать про нашихъ западниковъ, ибо, въ самомъ дѣлѣ, кто станетъ обращаться къ жалкимъ снимкамъ и часто уродливымъ копіямъ, когда передъ глазами настоящіе подлинники -- самъ западъ, который въ настоящее время мы и можемъ, и должны изучать непосредственно и, разумѣется, критически.
   И такъ, петербургскій періодъ нашей исторіи завершенъ. Односторонность его сознана. Въ какомъ же теперь свѣтѣ предстанетъ намъ Ломоносовъ, главнѣйшій послѣ Петра дѣятель этого періода? Въ ту пору внѣшняго блеска и самообольщенія мы много натворили себѣ кумировъ, насочинили всякихъ великихъ именъ, громкихъ дѣлъ и славныхъ подвиговъ. Далеко уже не въ томъ видѣ, какъ прежде бывало, возстаетъ передъ нами это блестящее прошедшее. Но еще много повалится прежнихъ кумировъ, померкнутъ многія славы, вполнѣ разоблачится нелѣпость многихъ предпріятій и вредныя послѣдствія разныхъ громкихъ дѣлъ, прославленныхъ льстецами и благородными, но обманутыми современниками. Ихъ подкупалъ внѣшній блескъ тѣмъ легче, чѣмъ менѣе были имъ извѣстны основныя, побужденія такихъ предпріятій, будто бы по своимъ послѣдствіямъ благодѣтельныхъ для русскаго народа, невѣдѣніемъ котораго отличалось наше образованное общество этого періода. Часто оно напвпо воображало, что можетъ вести Россію впередъ по пути просвѣщенія, отрекаясь отъ своего просвѣтительнаго начала, не живя съ народомъ, его истиннымъ хранителемъ, въ тѣсномъ общеніи и братскомъ союзѣ, а напротивъ, барствуя съ нимъ и обезъянничая передъ западомъ. Вмѣсто разныхъ мишурныхъ славь и самозданныхъ кумировъ, правдивая исторія XVIII вѣка откроетъ намъ не мало свѣтлыхъ явленій и доблестныхъ характеровъ, которые доселѣ оставались почти незамѣщенными и даже подвергались злобнымъ нападкамъ, невѣжественному гоненію современниковъ. Но не омрачится слава Ломоносова, не опозорится его имя, мѣсто его не останется празднымъ, и не займутъ его другіе. Пройдутъ вѣка, а его имя съ почтеніемъ будетъ произноситься уже не десятками, а сотнями тысячъ, мильйонами русскихъ людей и уважаться не въ одной Россіи, а вездѣ, куда ни проникнетъ русская рѣчь, русская грамота. Въ исполинскихъ чертахъ рисуется намъ образъ Ломоносова уже и теперь, когда еще такъ мало извѣстна его трудовая жизнь и громадная дѣятельность, хотя и теперь уже столько написано у насъ о Ломоносовѣ, что изъ статей о немъ можно бы составить нѣсколько книгъ. Наши писатели всѣхъ поколѣній, часто люди самыхъ блестящихъ дарованій и большихъ заслугъ въ мірѣ науки и художествъ, вмѣняли себѣ въ непремѣнный долгъ сказать свое слово о Ломоносовѣ, своими отношеніями къ нему какъ бы желая измѣрить свое собственное значеніе въ исторіи русскаго просвѣщенія. Писатели разныхъ поколѣній, нерѣдко самыхъ противоположныхъ направленій сходятся въ своихъ отзывахъ о Ломоносовѣ. О немъ выражались съ одинакимъ уваженіемъ: Муравьевъ, Новиковъ, Радищевъ, Щербатовъ, Болтинъ, Порошинъ, фон-Визинъ, Державинъ, Карамзинъ, Шишковъ, Мерзляковъ, Жуковскій, Батюшковъ, Вяземскій, Пушкинъ, Гоголь, Лепехинъ, Озерецковскій, Севергинъ, Перевощиковъ, Спасскій, Шуровскій, Озерскій, Соколовъ, Любимовъ, Полевой, Губеръ, Одоевскій, Шевыревъ, Никитенко, Гречъ, Погодинъ, Савельевъ, Бѣлинскій, Соловьевъ, Буслаевъ, Аксаковъ, Хомяковъ. Всѣ эти лица, изъ которыхъ одни дѣйствительно ознаменовали себя великими заслугами въ исторіи русскаго просвѣщенія, а другія долго считались, а нѣкоторыя изъ нихъ понынѣ считаются у насъ болѣе или менѣе замѣчательными дѣятелями -- всѣ они разсматривали труды и подвигъ Ломоносова съ разныхъ точекъ зрѣнія и почти единогласно выражали свое глубочайшее уваженіе къ его памяти. Но честь наиболѣе полнаго опредѣленія значенія Ломоносова въ исторіи нашего просвѣщенія по всей справедливости принадлежитъ К. Аксакову, который свое обширное сочиненіе о немъ заключилъ слѣдующими замѣчательными строками: "Колоссальное лицо Ломоносова, которое встрѣчаемъ въ нашей литературѣ, является не формальною, но живою точкою начала; вся наша дѣятельность, явившаяся и являющаяся и имѣющая явиться, вся примыкаетъ къ нему, какъ къ своему источнику; онъ стоитъ на границѣ двухъ сферъ, дающій новую жизнь, вводящій въ новую полную сферу. Развитіе двинулось и пошло своимъ путемъ, своими односторонностями, и какъ бы ни пошло развитіе, онъ является, какъ давшій его. Да замолкнутъ же всѣ невѣжественныя обвиненія и толки; отъ нашихъ дней требуется свободное признаніе его великаго подвига и полная, искренняя, глубокая благодарность. Образъ его исполински является намъ, и этотъ исполинскій образъ возвышается передъ нами во всемъ могуществѣ и силѣ генія, во всей славѣ своего подвига и безконечно будетъ онъ возвышаться, какъ безконечно его великое дѣло."
   Приведеніемъ этихъ словъ г. Аксакова, я нетолько хотѣлъ почтить память этого благороднаго дѣятеля, такъ рано похищеннаго смертью, но и отвѣчать на возбужденный вопросъ: какъ намъ представляется Ломоносовъ теперь, когда уже сознана односторонность петербургскаго періода, въ теченіе котораго онъ былъ первымъ и почти единственнымъ, послѣ Петра, колоссальнымъ лицомъ нашей исторіи? Г. Аксаковъ же принадлежалъ къ числу тѣхъ незабвенныхъ нашихъ дѣятелей, которые, какъ Хомяковъ и Кирѣевскіе, первые вполнѣ ясно обличили односторонность и ложь петербургскаго періода и положили начало новому періоду нашей образованности. Въ этомъ отношеніи сужденіе г. Аксакова о Ломоносовѣ весьма знаменательно, ибо г. Аксакова нельзя заподозрить въ пристрастіи къ періоду петербургскому и ко всѣмъ его явленіямъ. Въ то же время онъ отнюдь не противорѣчивъ и высокому мнѣнію о Ломоносовѣ всѣхъ его замѣчательныхъ преемниковъ, какъ напримѣръ фон-Визина, Новикова, Лепехина, Карамзина, Пушкина и Гоголя. Но это самое сходство сужденія г. Аксакова съ мнѣніями послѣднихъ, все -- представителей прошедшей эпохи, не возбуждаетъ ли сомнѣнія въ вѣрности этого сужденія? Односторонность господствовавшей тогда образованности, наложившей свою печать на всѣ тогдашнія идеи, стремленія и задачи, на способы ихъ рѣшенія, не могла же однако не отразиться на мнѣніяхъ главнѣйшихъ ея представителей о Ломоносовѣ и на ихъ пониманіи его дѣятельности? Не придется ли такимъ образомъ рѣшительно отвергнуть всѣ эти мнѣнія о великихъ заслугахъ и дарованіяхъ Ломоносова?
   Въ самомъ дѣлѣ, очень недавно, уже послѣ г. Аксакова, появилось въ нашей литературѣ мнѣніе о Ломоносовѣ совершенно противоположное. Такъ говорятъ, что въ исторіи русскаго просвѣщенія онъ стоитъ вовсе не выше нѣмецкихъ академиковъ Миллера и Шлецера.
   Правда, Миллеръ участвовалъ въ знаменитой сибирской экспедиціи, прожилъ въ Россіи большую часть жизни и своимъ громаднымъ трудолюбіемъ дѣйствительно оказалъ русской наукѣ услуги великія, съ благодарностью у насъ признанныя. Но онъ не отличался ни особенными дарованіями, ни чистою, безкорыстною привязанностью къ нашему народу, на котораго глядѣлъ неиначе, какъ всѣ тогдашніе нѣмцы. Миллеръ съ любовію къ наукѣ просто соединялъ усердіе и преданность къ русскому правительству, которому служилъ вѣрно до самой смерти. Хотя Шлецеръ своими дарованіями и ученостью далеко превосходилъ Миллера, но онъ вовсе не зналъ Россіи, ибо прожилъ въ ней, и то въ одномъ только Петербургѣ, не болѣе 7-ми лѣтъ съ промежутками, а во вторыхъ, и въ самой Германіи, гордой своимъ патріотизмомъ, никто его серьёзно не называетъ человѣкомъ великимъ и геніальнымъ, за исключеніемъ развѣ его сына. Какъ бы то ни было, только въ исторіи русскаго просвѣщенія Ломоносова ставить рядомъ съ двумя состоявшими въ русской коронной службѣ учеными нѣмцами, изъ которыхъ одинъ, чрезвычайно трудолюбивый, прожилъ въ Россіи очень долго, но не былъ особенно даровитъ, а другой, даровитый спеціалистъ, пробылъ въ Россіи, и то въ одномъ Петербургѣ, менѣе 7-ми лѣтъ, ставить, говорю, съ ними рядомъ Ломоносова значитъ отрицать въ немъ геніальныя дарованія и отнюдь не признавать за нимъ того историческаго значенія, которое ему привыкла приписывать образованная Россія.
   Далѣе утверждаютъ, что Ломоносовъ въ пониманіи различныхъ общественныхъ русскихъ вопросовъ стоялъ ниже и своихъ русскихъ современниковъ, И. И. Шувалова, Теплова и Козлова, а эти послѣдніе уже никакъ не могутъ быть названы умами необыкновенными. Наконецъ рѣшительно увѣряютъ, что только умамъ пристрастнымъ, ограниченнымъ можетъ казаться Ломоносовъ какимъ-то великимъ человѣкомъ или, какъ выражаются саркастически, трагическимъ героемъ.
   Таково-то новое въ нашей литературѣ мнѣніе о Ломоносовѣ, совершенно противное мнѣніямъ о немъ, всѣхъ замѣчательнѣйшихъ представителей граней образованности, не однихъ дѣятелей петербургскаго періода, но и такихъ, которые, подобно Аксакову, сознали и обличили его односторонность.
   Невольно возникаетъ вопросъ: не слѣдуетъ ли признать за истинное это послѣднее мнѣніе о Ломоносовѣ? Сужденія о немъ Аксакова, Хомякова не доказываютъ ли только, что они еще не освободились отъ вліянія петербургскаго періода, видя въ одномъ изъ его дѣятелей, въ сущности очень обыкновенномъ, какую-то геніальную, великую личность? Въ чемъ же, въ противномъ случаѣ, отношенія всѣхъ послѣдующихъ нашихъ писателей и ученыхъ выражаютъ односторонность и ложь этого періода?
   Въ томъ именно обстоятельствѣ, что это послѣднее мнѣніе проводится въ изданіяхъ петербургской академіи наукъ.
   Развернемъ нашу мысль яснѣе: это мнѣніе о Ломоносовѣ въ сущности не имѣетъ никакого объективнаго значенія, но очень любопытно въ отношеніи субъективномъ. Оно было высказано у насъ однимъ нѣмецкимъ ученымъ, занимающимъ каѳедру русской исторіи въ нашей академіи. Поступивъ въ члены академіи лѣтъ 15 тому назадъ, г. Куникъ тогда еще плохо зналъ русскій языкъ, доказательства чему можно найти въ его нѣмецкомъ сочиненіи "О призваніи варяговъ", особенно въ первой его части. Впослѣдствіи времени, уже членомъ академіи, онъ хорошо выучился русскому языку, но при всемъ своемъ трудолюбіи слишкомъ мало имѣлъ досуга для основательнаго знакомства съ нашею словесностью, ибо съ 1846 -- 47 г. Куникъ почти преимущественно занимался изданіемъ, и весьма добросовѣстно, различныхъ источниковъ и памятниковъ русской исторіи, какъ отечественныхъ, такъ и иностранныхъ, подробными, часто чрезвычайно мелочными изслѣдованіями о варягахъ, объ Ярославлѣ серебрѣ, о портретахъ Анны Леопольдовны, о русскихъ медаляхъ, хронологическими изысканіями по русской и византійской исторіи, о періодическихъ изданіяхъ академіи, о племенныхъ особенностяхъ арійцевъ. При такихъ обширныхъ и разностороннихъ ученыхъ занятіяхъ, поглощающихъ весьма много времени, иностранецъ въ какія нибудь 15--16 лѣтъ могъ ли даже приготовиться, какъ слѣдуетъ, къ ясному пониманію значенія Ломоносова къ исторіи русскаго просвѣщенія, ибо для этого требуется близкое знакомство со всѣми послѣдующими явленіями нашей образованности до настоящаго времени, и уже недостаточно однихъ библіографическихъ свѣдѣній и такихъ хронологическихъ изысканій о времени появленія тѣхъ или другихъ отъ Тредьяковскаго, Сумарокова и Ломоносова. Такимъ образомъ неправильность сужденія г. Куника о Ломоносовѣ очень понятна и даже извинительна, развѣ только можно бы было пожелать ему поменѣе той самоувѣренности и того рѣзкаго тона, съ какимъ онъ вообще любитъ иногда обращаться и къ русской жизни, и къ русской литературѣ, съ которою вообще онъ все таки знакомъ больше библіографически. Впрочемъ, и этотъ недостатокъ сочиненій г. Куника находитъ себѣ оправданіе и извиненіе въ общемъ характерѣ нѣмецкой образованности. Едва ли въ какой другой великой европейской литературѣ, кромѣ нѣмецкой, отличается, напримѣръ, ученая полемика такою рѣзкостью тона. Едва ли есть въ нѣмецкомъ обществѣ болѣе сильный порокъ, чѣмъ его національныя предубѣжденія, часто въ высшей степени темныя и фанатическія -- для сего довольно указать хоть, напримѣръ, на политическія статьи Фальмерайера, одного изъ даровитѣйшихъ нѣмецкихъ публицистовъ -- и глубокая понынѣ вражда нѣмцевъ къ славянамъ -- для сего достаточно проглядѣть нѣсколько нѣмецкихъ политическихъ журналовъ и узнать ихъ мнѣнія о полякахъ, чехахъ и т. д.; но изъ ряду славянъ ученая и неученая Германія никогда не выключала и насъ, русскихъ. Ломоносовъ же былъ однимъ изъ замѣчательнѣйшихъ представителей нетолько русскаго народа, но и вообще славянскаго племени, великимъ подвижникомъ русскаго, народнаго просвѣщенія, всю почти свою жизнь боровшимся съ нѣмцами. Чтобы природному нѣмцу, уроженцу Германіи, имѣть возможность судить о Ломоносовѣ безпристрастно, для того ему непремѣнно нужно подняться выше своего общества, откинуть всѣ прежніе предразсудки, а такой подвигъ дается людямъ только необыкновенныхъ дарованій или при какихъ нибудь особенно благопріятныхъ обстоятельствахъ и притомъ гораздо легче такимъ нѣмцамъ, которые живали въ Россіи, но не состояли и не состоятъ на государственной службѣ, не Миллеру, Шлецеру и Кунику, а Блазіусу, Гактстгаузену, Боденштедту. Всѣ эти соображенія служатъ, кажется, достаточнымъ оправданіемъ строгости и рѣзкости приговоровъ г. Куника о Ломоносовѣ. Въ извиненіе ихъ я позволю себѣ указать еще на одно обстоятельство, которое не могло не мѣшать г. Кунику относиться къ Ломоносову вполнѣ свободно и безпристрастно. Въ немъ къ предубѣжденію національному присоединилось предубѣжденіе партіи. Самъ иностранецъ и русскій академикъ, г. Куникъ, конечно, не можетъ съ полною свободою и искренностью сочувствовать русскому академику Ломоносову, который задумывалъ устроить академію на такомъ основаніи, чтобы она имѣла при себѣ университетъ, отличнѣйшихъ его воспитанниковъ отправляла за границу, а потомъ производила бы ихъ въ академики; и такимъ образомъ, по плану Ломоносова, превратилась бы надобность въ постоянномъ вызовѣ ученыхъ иностранцевъ для занятія всякой каѳедры, и въ короткое время академія могла бы уже состоять изъ однихъ русскихъ ученыхъ. Г. Куникъ, вскорѣ но изданіи въ свѣтъ первой части своего сочиненія о варягахъ занявшій каѳедру русской исторіи въ нашей академіи, не могъ не осуждать дѣйствій Ломоносова въ академіи и не находить ихъ пристрастными. Такимъ образомъ, по словамъ г. Куника, "даже обнародованіе" (Пассекомъ) портфеля служебной дѣятельности Ломоносова "послужило только къ превратнымъ толкамъ объ исторіи академіи {Вообще, мы во многомъ не можемъ согласиться съ г. Куникомъ относительно академіи. Такъ, напримѣръ, онъ говоритъ: "Чтобъ привлечь въ академію первоклассныхъ ученыхъ, Петръ дозволилъ имъ заключать контракты только на пять лѣтъ, предоставляя, по истеченіи этого срока, выходить въ отставку или заключать новый контрактъ. Этотъ странный для нашего времени обычай продолжался отъ начала академіи до нѣкоторыхъ лѣтъ царствованія Екатерины II. Какъ бы ни были благонамѣренны нѣкоторые изъ нашихъ первыхъ академиковъ, могли ли они пріобрѣсть глубокую привязанность къ странѣ, которую считали для себя лишь временнымъ мѣстопребываніемъ? И какъ могли рѣшиться навсегда посвятитъ себя государству (но Петръ I того и не требовалъ), когда оно еще не представляло имъ законнаго права на пенсію, въ случаѣ болѣзни или старости, а послѣ смерти ничѣмъ не обезпечивало судьбы ихъ семейства". Откровенно признаемся, что мы, въ противность г. Кунику, видимъ странность не въ пятилѣтнихъ контрактахъ, а въ его мнѣніи, поставляющемъ привязанность къ странѣ въ зависимость отъ пенсіи. Развѣ нужна была пенсія Байрону, Жуковскому, Глинкѣ, чтобъ привязаться имъ къ Греціи, Германіи и Испаніи?}." По соображеніи всѣхъ нашихъ замѣчаній никто, мы увѣрены, не станетъ упрекать г. Куника за рѣзкость и невѣрность его сужденіи о Ломоносовѣ. Взглянувъ на нихъ исторически, мы даже усмотримъ въ нихъ большой шагъ впередъ. Г. Куникъ все-таки уже признаетъ извѣстныя заслуги за Ломоносовымъ и даже ставитъ его на одну доску съ Миллеромъ и Шлецеромъ. Не такъ отзывались о немъ нѣмцы, его современники. Миллеръ называлъ его злонамѣреннымъ и бѣшенымъ человѣкомъ, со смертью лишь котораго могла бы подняться академія. Шлецеръ величалъ его пьянымъ дикаремъ, полуученымъ, наглымъ деспотомъ, а пасторъ Бюшинъ считалъ его совершеннымъ негодяемъ, презрительно отзываясь: Lomonossow und ähnliche Leute. Г. Куникъ, съ обычнымъ нѣмецкимъ трудолюбіемъ занявшись разными спеціальными, часто очень мелочными вопросами русской исторіи, русской библіографіею, самъ мало по малу и безсознательно подвергся значительному вліянію русской мысли. Оно было такъ благотворно, что дало ему большое преимущество передъ другими его товарищами академиками, которые превосходятъ его своими дарованіями, какъ напримѣръ: г. Бетлингъ и Беръ, но, мало или даже вовсе незнакомые съ русскою литературою, гораздо меньше его подчинились вліянію русской мысли. Жаль только, что г. Куникъ не сознаетъ этого преимущества своего, которымъ онъ такъ обязанъ именно Ломоносову же,"истинному родоначальнику русской литературы. Снявъ такимъ образомъ съ г. Куника всякую по возможности личную отвѣтственность за его рѣзкія и несправедливыя мнѣнія о Ломоносовѣ, мы не можемъ однако не замѣтить, что, если они отнюдь не навлекаютъ на него никакихъ упрековъ, то тѣмъ не менѣе однако остаются вполнѣ неправильными и даже враждебными народному нашему развитію. То обстоятельство, что такія мнѣнія проводятся въ изданіяхъ петербургской академіи и отъ ея лица, заслуживаетъ глубокаго вниманія. Въ этомъ именно обстоятельствѣ и выразилось, по нашему мнѣнію, то непониманіе истинныхъ заслугъ Ломоносова, въ которомъ мы заподозрѣли его преемниковъ, дѣятелей петербургскаго періода. Впрочемъ, если угодно, и въ мнѣніяхъ современной намъ петербургской академіи о Ломоносовѣ нѣтъ ничего удивительнаго, ибо это ученое общество, открытое въ 1726 г., какъ въ личномъ своемъ составѣ, такъ и по характеру своей дѣятельности болѣе, чѣмъ на половину, нѣмецкое, особенно, если исключить 2-е отдѣленіе, которое болѣе, чѣмъ на половину, лишено строго ученаго характера. Въ томъ-то явленіи и въ равнодушномъ, безразличномъ отношеніи къ нему нашего общества и высказалась та односторонность и ложь петербургскаго періода, которая, какъ я замѣтилъ, не могла же не отразиться на отношеніяхъ къ Ломоносову послѣдующихъ дѣятелей русской образованности. Его представленія о томъ, чтобы "не токмо сіе собраніе, но и все отечество учеными сынами своими удовольствовано было" -- были отвергнуты и оставлены почти безо всякаго вниманія; его главныя идеи забыты, и завѣщаніе его не исполнено понынѣ, хотя уже скоро минетъ его лѣтъ, какъ онъ умеръ.
   Мы знаемъ теперь отзывы нѣмцевъ о Ломоносовѣ. Такой же брани подвергались отъ нихъ и всѣ лучшіе люди нашего племени, всѣ смѣлые поборники славянской народности: Гуссъ, Іеронимъ, Жника и въ новѣйшія времена -- Палацкій, Ганка, Челяковскій, Гавличекъ. Русская образованность петербургскаго періода оттого собственно и слѣдовала ложному направленію, что русское общество жило въ разрывѣ съ русскимъ народомъ, потому что она почти исключительно имѣла не народный, а сословный, дворянскій, шляхетскій и отчасти семинарскій характеръ. Получивъ изъ крестьянства образователя литературнаго языка и родоначальника русской словесности и науки, наши передовые классы не потрудились призадуматься надъ этимъ простымъ фактомъ, надъ этимъ низкимъ происхожденіемъ Ломоносова. Они просто видѣли въ этомъ странную игру случая, съ удивленіемъ замѣчая, что первый нашъ литературный аристократъ родился въ бѣдной хижинѣ рыбака; впрочемъ, одобрительно прибавляли, что за это Ломоносову тѣмъ болѣе чести и славы.
   Крестьянство, выславъ изъ нѣдръ своихъ Ломоносова, совершило чрезъ песо подвигъ, который былъ не по плечу дворянамъ и поповичамъ, въ руки которыхъ, по смерти его, мало по малу досталось исключительное завѣдываніе умственною и общественною жизнью Россіи въ періодъ петербургскій. Народъ, создавшій громадное государство, не разъ спасавшій его цѣлость и единство, былъ искуственно выдвинутъ изъ круга общаго развитія и, все болѣе связываемый крѣпостнымъ правомъ, уже терпѣлъ рабскую долю, общую всѣмъ его злополучнымъ соплеменникамъ. Ломоносовъ всю почти свою жизнь боролся за русскую народность съ нѣмцами, которые обыкновенно являлись въ Россію такими же кулѣтуръ-трегерами, какъ и къ западнымъ славянамъ. Благодаря нестолько многочисленности русскаго народа, сколько крѣпости его внутренняго быта и его преданности къ старинѣ и обычаю, побѣда въ Россіи славянскаго начала надъ нѣмецкимъ не стоила бы особенныхъ усилій, еслибъ высшіе класы не разорвали духовнаго союза съ народомъ, не поработили его себѣ и не вступили для сего въ соглашеніе съ нѣмцами. Отрекаясь отъ своего несравненно высшаго просвѣтительнаго начала и добровольно подчиняясь чуждому, низшему, хотя и болѣе развитому, отрываясь отъ народа, наши высшіе класы, подобно чешскому, боснійскому и западно-русскому дворянству, значительно слабѣли умственно, развращались нравственно; по недостатку критики, а часто и изъ корыстолюбія, они спокойно, равнодушно взирали на усиленіе въ Россіи нѣмецкой стихіи, все глубже дѣйствовавшей въ ущербъ нашей народной, славянской стихіи. Это шляхетское направленіе ярко отразилось и на нашей литературѣ. Отъ смерти Ломоносова (1705 г.) до недавняго времени она изобилуетъ нападками, часто вовсе несправедливыми, на французовъ и почти лишена всякихъ даже намековъ и указаній на нѣмцевъ. Эти нападки тѣмъ болѣе несправедливы, что настоящей односторонности французской образованность предки наши не понимали, точно такъ же, какъ долго оставались въ совершенномъ невѣдѣніи объ умственномъ переворотѣ, совершавшемся во 2-й половинѣ XVIII вѣка въ Германіи. Эти нападки на французовъ часто только обличаютъ шляхетскія пристрастія: народъ нашъ ничего почти не терпѣлъ отъ французовъ, которые, при живости своего характера и при страсти своей къ пропагандѣ, напротивъ, часто даже внушали своимъ питомцамъ, юнымъ дворянамъ, если не отвращеніе къ крѣпостному праву, то, по крайности, сильныя сомнѣнія въ его законности. Къ-сожалѣнію, нельзя того же сказать о нашихъ нѣмцахъ, съ которыми народъ нашъ былъ близко знакомъ, какъ съ администраторами, начальниками, управляющими и мастерами. Народъ на нихъ жалова