Лафонтен Август
Гонимый судьбою

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Гонимый судьбою

Отрывок из Дневных записок Карла Энгельмана, изданных А. Лафонтенем.

Знакомство.

   ...В том состояло все мое упражнение. Впрочем, мне не запрещали с книгой в кармане бродить, где я хотел. Скоро после несчастья Сусанны, я нашел друга, и сей друг имел великое влияние на всю жизнь мою.
   Я познакомился с г-м Вальденом, который в нашей деревне был известен более под названием негодяя, нежели под своим настоящим именем. По всему казалось, что он заслужил это. Не только посторонние люди, но даже родители его, даже слуги, которые знали его с младенчества, все вообще отзывались о нем, как о злодее, самом опаснейшем. Он вынимал шпагу против отца и хотел соблазнить мачеху. Каждый смотрел на него с омерзением, каждый почитал его человеком злым от природы и неспособным к исправлению.
   С самых молодых лет замечено в негодяе упрямство непреклонное; просвещенный разум и обширные сведения делали его еще более опасным. За дурные поступки выгнали его из академии. Отец определял его к разным должностям, -- и нигде он не ужился, никто не мог терпеть его. Все почитали старого Вальдена человеком добрым, справедливым и любящим своего сына, которого он принужден был послать в заточение на мызу, находящуюся в нашей деревне. Здесь жил изгнанник в прекрасном сельском домике, нарочно для него приготовленном. Садовые деревья, книги, флейта и кисти были обыкновенными предметами его упражнений.
   Вальден жил в деревне настоящий пустынником. "Он наделал бы проказ", говорил управитель: "если б дали ему волю; старый барин побожился и поклялся, что за первую шалость заключит его в тюрьму на всю жизнь. Надобно только послушать, как он смеется над человеческим родом и проклинает его!" -- Каждый трепетал при одном напоминании имени столь гнусного злодея, каждый боялся говорить с ним. Все далеко обходили темную, находящуюся близ сада, сосновую рощу, в которой Вальден часто проводил время в безмолвном уединении. Он имел щетинистые рыжые волосы: это еще более устрашало поселян.
   Я не менее других боялся, хотя никогда не видал его. Спустя недели четыре после того, как Сусанна рассталась с нами, случилось мне гулять в березовой роще, где часто любил я смотреть на птичек, сидящих в гнездах; там встретился со мною молодой человек, который, несмотря на то, что был рыжеволос, нимало не испугал меня; я и прежде уже видел его, гуляя с Сусанною. Он попадался нам на встречу, и дружески кланялся сестре, как человек знакомый. Иногда он о чем-то спрашивал ее; Сусанна обыкновенно отвечала одним или двумя словами, и мы продолжали путь свой. Хотя у него и рыжие, волосы, думал я; но с кем Сусанна говорит ласково, тот не может быть дурным человеком.
   Встретившись опять со мной в березовой роще, он посмотрел на меня пристально, и после короткого молчания спросил о моих любимых гнездах, но таким дружеским, таким приятным голосом, по которому я никак не мог подозревать, что имею дело с негодяем. Он ходил со мною и рассказывал о свойствах птиц, о которых я совсем ничего не знал, кроме гнезд их. Я показал ему мои гнезда; он вынул из кармана горсть разных семян и высыпал на землю. Потом мы, отошедши на некоторое расстояние, сели и любовались, глядя, как птицы кормили своих малюток; мне казалось, что я в то время был богаче могола. Незнакомый забавлял меня приятными анекдотами; я в свою очередь рассказывал ему о моих родителях, о моем дяде, о Сусанне, не упоминая однако об ее несчастье; мне строго запрещено было говорить о нем. Незнакомый объявил мне о себе, что он стрелец старого господина Вальдена, и я поверил тому: на нем было охотничье платье. Наконец, насыпав мне полный карман семян для моих птичек, и обещавшись как можно чаще приходить в рощу, он расстался со мною.
   Придя домой, я с крайним удовольствием рассказывал о свидании с стрельцом; но никто не обратил на это внимания. На другой день я опять повстречался с ним, и опять услышал новые анекдоты; разговор неприметным образом склонился на Сусанну. Когда я начал говорить о ней, незнакомый обнял меня с нежностью; слезы блеснули в глазах его. Прощаясь, он обещался на другой день видеться со мною; в самом деле явился в назначенное время, и предложил мне идти в такое место, где я найду множество птичек, сидящих в гнездах. Я с радостно согласился. Холодный трепет обнял меня, когда я приметил, что мы подходим к роще негодяя; незнакомый умел ободрить меня, и ввел в темную аллею, в которой раздавалось приятное пение соловьев и других птичек. Казалось, что место сие было храмом доверенности; птички, не боясь, прыгали вокруг нас и спокойно клевали корм свой. Не понимая, каким образом отцеубийца умел поселить доверенность в боязливых пернатых, я не скрыл своего недоумения от любезного стрельца. "О! сын мой!" сказал он, улыбаясь: "Вальден не так зол, как ты думаешь. Люди ненавидят его; но сии невинные, добрые твари любят его потому, что он им благодетельствует". Мы сели на скамье перед домиком, среди дерев буковых. Пара голубей спустилась с крышки прямо на плечи незнакомого. Я ужаснулся, догадавшись, что этот незнакомый должен быть сам негодяй.
   Он приметил мое замешательство и объявил мне настоящее свое имя; но его ласки, его нежный голос совершенно успокоили меня. Потом он отворил для меня свой домик, показал рисунки, принадлежащие к Бюффоновой Натуральной истории, повел меня на голубятню, где были самые отборнейшие голуби, и занял меня так приятно, что я не увидел, как настал вечер.
   Прощаясь со мною, он взял меня за руку и сказал печально: "Если твои родители узнают, что ты посещал меня, то мы более уже не увидимся; мне будет очень жаль; я мог бы еще показать тебе много хорошего". Он развернул большую книгу в лист, и я увидел прекрасные изображения. "Нет!" отвечал я с радостью: "никто не узнает, что я был здесь; завтра поутру опять увидимся". Он поцеловал меня и показал место, через которое мог я выйти, не будучи никем примечен. В самом деле я умолчал о дневном приключении; прекрасные рисунки, голуби, анекдоты крепко привязали меня к моему другу, и я опять посетил его. При каждом свидании любовь моя к нему увеличивалась. Спустя месяц я не мог уже без него жить и все праздные часы свои проводил в темной буковой роще.
   Скоро встретились некоторые препятствия нашим свиданиям; мне должно было ежедневно по два часа учиться у сельского священника латинскому языку и наукам. Наставник мой, человек нерадивый,  заставлял меня выучивать наизусть множество слов. Я старался как можно скорее  затверживать урок свой, чтобы иметь время посещать Вальдена, и часто, идучи к нему, брал с собою книгу. Вальден шутил над моим прилежанием и начал учить меня по-своему, то есть, читал со мною вместе латинских авторов. Я любил нового своего наставника, и это помогло мне преодолевать все трудности, встречавшиеся при самом начале, так что, упражняясь в переводах, я мало-помалу затвердил все правила грамматики. Священник удивлялся моей способности, а особливо удачной своей методе, от которой он сам не надеялся больших успехов.
   Время, проведенное мною с Вальденом, большею частью было посвящено учению -- и какому учению! Незабвенный наставник мой! Когда опять увижу тебя? Ты, подобно солнцу благотворному, озарял ум мой и согревал мое сердце; ты уделял мне от своего золота не слитками, но выбитою, наличною монетою, и на каждой монете отпечатаны были чувства благороднейшие! Много я обязан твоим обширным знаниям; но еще более, гораздо более твоим слезящимся очам, твоему напряженному голосу, огню, горевшему на бледных щеках твоих, когда ты говорил о страждущем человечестве, о добродетели, об уповании на Бога и о надежде на лучшую жизнь. Я плакал вместе с тобою, не зная, что о тебе самом проливаю слезы, не зная, что к растроганному сердцу своему прижимаю несчастнейшего и добрейшего из всех людей, существовавших в мере. Твои собратия оставили тебя -- ты не оставил их; забыв о своем собственном счастье, ты помнил только о благе человечества. Ты желал, чтобы все живущее радовалось и благоденствовало, и не знал, не испытал сам, что есть благоденствие и радость; другой мир носился в печальном твоем воображении, мир вожделенный для всех добрых.
   В продолжение немногих лет я научился многому; разумел по-латыни и читал по-гречески довольно исправно. Мне весьма приятно было, когда узнали, что негодяй был моим учителем. Отец и дядя, видя успехи мои, смотрели сквозь пальцы на знакомство мое с Вальденом; но каждой раз, когда я им начинал хвалить его, оба качанием головы изъявляли сомнение. Может быть, мне запретили бы видеться с ним, но не смели решиться: ибо при первом опыте заметили, что мне невозможно будет повиноваться. С того времени я начал уже явно посещать Вальдена; любил его как брата, почитал как отца, во всем признавался перед ним, открывал ему все свои мысли и чувства; но не удостоился его доверенности. Мне известно было его сердце, но не приключения, которые казались мне таинством непроницаемым. Я ломал себе голову, старался доискаться, ужасался, думая о них; но никогда не осмеливался спрашивать Вальдена.
   Он говорил о Сусанне и в спокойные минуты и в печальные. Я давно уже рассказал ему все, что было известно мне об ее участи; несмотря на то, Вальден тысячу раз заставлял меня повторять обстоятельства и подробности последнего ее с нами прощанья, и всегда слушал с горестною улыбкою, со слезами на глазах. Ах! Я догадывался, я чувствовал, что он имел тесную связь с несчастьем Сусанны, но никогда не смел объявить ему о своей догадке. Однажды мне вздумалось спросить, чем я заслужил его к себе привязанность? Бросив на меня взор умильно печальный, он отвечал: "Сусанна любила тебя; в чертах твоего лица такое сходство... Сусанна..." и не мог кончить {Надобно знать, что Сусанна, двоюродная сестра повествующего лица, любила Вальдена. Отец ее, удостоверясь о сей связи по признакам несомнительным, выгнал ее из своего дома. Прочее не принадлежит к сему отрывку. Изд.}.
   Хотя по его участью в судьбе Сусанны, я о многом догадывался; однако никому не открывал ни слова из наших разговоров. Мои родственники тщетно продолжали стараться узнать соблазнителя Сусанны. Я молчал, молчу и теперь, хотя думаю, что несчастный уже лежит в могиле. Какая мне нужда, что сердце его истлело в земных недрах? Его тайна священна для меня, как некогда была священною печаль его. Несчастный друг мой! Не проклятие моего дяди, не упреки моего отца должны носиться над твоею могилою! Нет! Благословение всех сердец добрых и чувствительных!. Листки сии увидят только те люди, которые прольют по тебе слезы сострадания.
   

Первое прощание.

   Мне надлежало отправиться в университет; сундук мой послан был вперед. "Поезжай, сын мой!" сказал мне батюшка, когда подвели к крыльцу верховую лошадь, на которой я должен был ехать в город: "поезжай, сын мой, и будь честным человеком. Если случится тебе спорить с людьми, и если справедливость будет на твоей стороне -- уступи противнику; ибо ты прав, и чего более хотеть? Если ж ты будешь виноват, уступи, потому что виноват. Не забудь сын мой, что человек бывает нечувствительнее и жесточе, когда он чувствует себя правым. Можно быть во всем правым, и быть бездельником. Быть правым и быть справедливым не есть одно и то же. Щади человеческое сердце более всего. Помни, что с несчастьем, с глазами слезящимися можно явиться перед лицо судьи праведного; но с худыми делами -- никогда! С Богом!"
   "С худыми делами никогда!" подхватил вахмистр, мой дядя: "Будь честным, будь верным Богу, людям и самому себе. Однако ни большому, ни малому, ни знатному, ни простолюдину не позволяй играть на носу твоем. Если случится тебе в Лейпциге видеть хорошие аврикулы {Медвежье ушко, любимое растение вахмистра.}, то вспомни о своем дяде.
   Матушка плакала; прижав меня к своему сердцу, она сказала: "Будь здоров и счастлив, сын мой! Исполни советы их! Бог да благословит тебя!"
   Все трое закричали: аминь!
   Кто, находясь в трепещущих объятиях, сам не трепещет от радости или печали? Кто может смотреть сухими глазами на плачущих? Кто может с холодностью слушать прощания, сопровождаемые желанием всех благ и счастья?
   Скупой сказал бы мне: береги деньги. Философ объяснил бы какое-нибудь правило морали; любовница посоветовала бы хранить одну добродетель: верность. Моя мать, которая знала только, что любит меня от всего сердца, не говоря ничего о добродетелях, сказала: будь счастлив! Она ничего от меня не требовала, ниже любви, хотела только, чтоб я был счастлив. Не знаю, что все они думали во время сего прощанья, я видел их любовь, слышал их усердные желания, чувствовал дрожащие, но сильные пожимания рук моих. -- Медленно поехал я по дороге в город, со слезами на глазах, с нетерпеливым желанием в душе обнять в последний раз моего друга.
   

Второе прощание.

   Ввечеру, я опять поехал в деревню из города. Ночь была прекрасная; багряная половина луны освещала легкие облака, носящиеся на западе; надо мною горели миллионы звезд. Душа моя еще не отдохнула после печального прощания с родными; мне казалось, будто по прошествии  тридцати лет я возвращаюсь в деревню для посещения могил, любезных моему сердцу. Я чувствовал какое-то неизвестное хотение, какое-то ожидание сильной перемены душевной, которая должна была последовать при прощанье с моим наставником. Проезжая через деревню, я на минуту остановился перед домом отца моего. Теперь он, так я думал, записывает наше прощанье, и к имени моему прибавляет благословение родительское. Ты не знаешь, добрый отец, добрый человек,  шептал я сам с собою, что сын твой стоит здесь и дрожащей рукою пишет имя твое на небесном своде между звездами. Я в самом деле написал его; сия игрушка благодарности обрадовала мое сердце и вознесла его выше звезд. С спокойным духом я пошел в буковую рощу, в которой почтенный наставник ожидал меня.
   В домике светился огонек; идучи мимо, я заглянул в окно и увидел Вальдена, сидящего над бумагою с карандашом в руках. Никогда еще во всю жизнь мою не был я столько расположен к прощанию, как в тот вечер; со всем тем я ощутил какое-то замешательство, когда вошел в комнату. Мой наставник, с обыкновенною приветливостью пожелав мне доброго вечера, протянул через стол свою руку. Видя, что он не кончил работы, я вышел на двор, полюбовался светом огня, мелькающего на древесных листьях, посмотрел на усеянное звездами небо и возвратился в комнату. Что вы рисуете? спросил я. "Мемнонову статую", отвечал Вальден. Он представил ее точно в таком положении, как она описана в жизни Аполлония; раскрытая книга лежала на столе. На рисунке изображена статуя, сделанная из черного мрамора и представляющая сидящего юношу, который, опираясь на обе руки, хочет подняться на ноги; на противной стороне видно восходящее солнце.
   Что же это значит? спросил я. -- "Это должно служить для тебя напоминанием", отвечал Вальден, улыбаясь. Я всматривался пристальнее, и по некотором молчании сказал: "ничего не понимаю".-- И Аполлоний не понимал; отвечал Вальден, указывая на книгу. Я принялся читать, а он продолжал работу. "Неужели не видишь", сказал Вальден тихим голосом: "что Мемнон представляет символ человека? Смотри! Сын утренней зари изображен сидящим; на мрачном лице его написано страдание; ноги его прикреплены к земле; он ничего не слышит, ничего не чувствует и ждет нетерпеливо, пока первый луч солнечный озарит его. Тогда он откроет уста свои; тогда мертвые глаза его засверкают, сердце наполнится чувством бытия и блаженства. И мы, чада немерцающего света, и мы разве не прикованы к земле страстями? Разве печаль и страдание не омрачают нас? Разве мы бесчувствием не уподобляемся мрамору, пока яркий луч другой жизни, свет вечности, не пробудит нашего сердца к бытию и блаженству? Впрочем, это в настоящих обстоятельствах есть дело постороннее; мне хочется только, чтобы сие изображение служило для тебя напоминанием о несчастном, который из мрака земного мысленно стремится к блаженной вечности: напоминанием о твоем друге."
   Он замолчал -- и слезы градом покатились из глаз его. Спустя немного, он опять сел за работу, докончил рисунок, надписал на нем слова: помни Мемнона и отдал мне.
   "Ты вступишь в свет", говорил Вальден: "вступишь в общество людей, не зная, каковы они. Помни, любезный друг, слова, которые ты много раз от меня слышал, помни, что злые не всегда так злы, какими они кажутся, что добрые не всегда так добры, какими могли бы они быть, и что наилучший человек более любит добродетель, нежели исполняет ее. И добрых и злых ты встретишь на пути жизни, будешь терпеть от них оскорбления; но не огорчайся против самой добродетели. И добрые и злые могут быть для тебя полезны; но не люби порока. Если опыты удостоверят тебя, что добрых людей на свете мало -- не презирай всего человечества. Не забудь, что провидение печется о каждом смертном, и что для составления гармонии потребны разные голоса. Знай, что собственные страсти твои гораздо чаще будут вводить тебя в заблуждение, нежели люди; страсти будут виною твоего счастья и несчастья. Я поступил бы несправедливо, если бы сказал тебе, что нет на свете ни радости, ни печали; ты испытаешь и печаль и радость. Но, молодой человек! и в счастье и в несчастьи не забывай никогда, что радость и печаль как дым исчезают, и что ты стоишь на краю могилы, где вечное спокойствие обитает. Часто благороднейшие намерения рождаются от гордости; часто блистательнейшие подвиги суть плод суетности, однако добродетель существует в мире. Драгоценные камни малы величиною, но стоят целой области; бывают мысли, чувства, намерения, поступки, о которых никто не знает, -- и со всем тем, они  иногда скрывают в себе зерно добродетелей для целого столетия. Молодой человек! Самое большее несчастье в жизни есть -- заслужить несчастье; тот наслаждается верховным блаженством, кто уверен в душе своей, что имеет право наслаждаться оным. Я испытал и то и другое". Сказав сие, он замолчал.
   Я просил его не останавливаться, видя, что излияние чувств облегчает его сердце от горести. "Опыт будет твоим наставником отвечал он со значительною улыбкою, и вынес из кабинета две бумаги запечатанные. Подавая мне одну, он сказал: "Прочти; здесь содержится история моей жизни. Ты увидишь, что я не злодей; это нужно для твоей добродетели. Прочти и опять запечатай; вот печать моя. Храни залог сей; со временем я обратно потребую от тебя сии бумаги". Тут он сорвал печать с конверта, подал мне бумагу, оставил меня одного и заперся в кабинете. Я цепенел от ужаса, читая плачевную историю, и омывал ее моими слезами. Начинало рассветать, когда я, прочитав до конца, дрожащею рукою приложил печать к конверту.
   Дверь кабинета отворилась, и я бросился в объятия любезного моего наставника, едва будучи в состоянии говорить: "несчастный Вальден!" Он подал мне другую бумагу, сказав: "Это для Сусанны, если она найдется; для тебя, если не найдется Сусанна. Теперь прости, любезный друг мой, будь добр и счастлив". Тут он прижал меня к своему сердцу, подарил мне дорогой цены перстень, проводил меня до самого выхода из рощи -- и скрылся.
   Там, под высокими соснами, оставшись один, невольным образом я упал на колена; горящее лице мое склонилось к влажному дерну. Я не молился; но душа моя утопала в возвышенных чувствах умиления. Ощутив бодрость в себе, я встал, и радостно окинул взором окрестные предметы. В ту минуту овладела мною сладостная уверенность, что я никогда не буду порочным человеком; следственно и злосчастным -- прибавил бы я, но приключения Вальдена были у меня в свежей памяти. "Какая нужда!" говорил я: "за гробом сияет светлый день вечной жизни". В деревне уже начинали раздаваться голоса пробуждающихся поселян; я поспешно отправился в город, и целый день провел в описании Вальденовых приключений. Окончив свою работу, я узнал, что почта отходит, сел в коляску и через три дня приехал в Лейпциг.
   

Рыжеволосый.

   Отчего трепещет рука моя, принимаясь за перо, для описание жизни сего несчастного? Не оттого ли, что он страдал невинно? Разве одни преступники страдают? Не оттого ли, что причина его несчастий маловажна? Но сама натура не производит ли ужаснейших бурь из того же воздуха, которым человек дышит? -- Ах! Не могу с равнодушием помыслить об истории Вальденовой жизни. Древние утверждали, что неумолимая судьба, строгая необходимость управляет богами и людьми. Для меня такая вера неутешительна; это значит отнять язык у несчастного, чтобы заставить его прекратить жалобы. Бедный, безутешный человек!
   Главное несчастье Вальдена состояло в том, что он родился рыжеволосым. Мать его имела уже трех сыновей, прекрасных как сама любовь; Вальден был четвертый. Она надеялась, что волосы со временем почернеют; напротив итого они год от году становились рыжее и жестче. Братья Вальдена, веселые и ласковые мальчики, беспрестанно прыгали и увивались около своих родителей. Безобразный дятел {Известная птица с красной головой.} (так мать называла его), обыкновенно  нахмурясь, стоял вдали, завидовал счастью своих братьев, и час от часу казался грустнее. Иногда мать подзывала его к себе, но только для того, чтобы пожалеть об его волосах, лице и обычае. Вальден сделался молчаливым, потому что не видел любви к себе, и упрямым, потому что при всяком споре заставляли его быть виноватым. Таким образом с малолетства он привык к мрачному уединению.
   Наставник четырех братьев, человек с большими познаниями, но с дурным сердцем, льстил родителям, превознося похвалами троих старших сыновей и сравнивая их с младшим, разумеется, ко вреду сего последнего. Мемнон (так буду называть моего друга) чувствовал, что его крайне обижают, он знал гораздо более нежели братья ибо все удовольствие свое находил в одном учении. Видя, что наставник умышленно вредит ему, Мемнон начал обходиться с ним неучтиво, наставник с своей стороны сперва платил ему холодностью, потом насмешками, наконец явным презрением.
   Огорченный мальчик выдумывал колкие шутки насчет наставника, отзывался с пренебрежением о своих братьях и убегал родителей. Прежде нежели исполнилось ему десять лет, уже все в доме и в деревне не называли его иначе, как негодяем. Оставленный от людей, носящий на себе мнимую печать отриновения, часто он скрежетал зубами от досады, слыша: берегитесь того, на ком сам Бог положил печать отриновения! -- "Что будет из этого несчастного?" иногда спрашивал отец, кинув на него неохотный взгляд. "Ничего!" обыкновенно отвечала мать, поглаживая полненькую щечку одного из любимых сыновей. Наставник со своей стороны пожимал плечами. Таким образом юное сердце приготовили к ненависти. Однако ж он никого не ненавидел; другая мысль занимала его -- мысль успехами в науках и благонравии устыдить родителей, братьев и наставника.
   С тех пор он не показывал уже своих упражнений учителю, притворился совершенно невнимательным, и на каждый вопрос давал ответы нескладные и глупые. Напротив того скрытным образом занимался с особенным прилежанием, и в уединении перечитывал книги, какие только мог достать. Это удовлетворяло его самолюбие. Он совсем не заботился о том, что называли его простаком, упрямцем и негодяем. Наконец потеряли терпение жить с ним вместе, и крайне обрадовались, когда Мемнонова бабка, женщина добрая и благомыслящая, сжалившись, согласилась взять его к себе на воспитание.
   Сия добродушная женщина дыханием любви отогрела Мемноново сердце; начинавшее охладевать к человечеству. Она успела спасти в нем качество благороднейшее: любовь к добродетели. Доброхотство снова расцвело в душе Мемнона; однако в его взорах, в чертах лица остались следы пасмурной скрытности. Он любил бабку свою со всею нежностью, но не мог принудить себя изъявлять ей наружные ласки. Сердце его наполнялось чувством благодарности, в глазах навертывались слезы: вот все, чем он мог отвечать на любовь бабки.
   К сожалению, сие счастливое время было очень коротко. Спустя полгода, великодушная Мемнонова благодетельница скончалась; она успела сказать тринадцатилетнему своему внуку, что любила его с материнскою нежностью, и что умрет спокойно, если будет уверена в его почтении к родителям!. Мемнон с растерзанным сердцем обещался исполнить ее волю.
   Умирающая в духовной своей завещала внуку в вечное владение -- когда он достигнет двадцатилетнего возраста -- мызу, лежащую в нашей деревне. Мемнону надлежало снова переселиться в дом отеческий, где ожидали его многие огорчения. Он решился терпеливо сносить оные от своих родителей; но не хотел покоряться братьям, от которых уже не скрывал оскорбляемой гордости своей и превосходства в знаниях перед ними. До сих пор они считали его за простака, следственно думали, что имеют право ненавидеть такого человека, который, не уважая достоинств их, сам обнаруживает требованья на уважение. Троих братьев послали в академию; Мемнон остался дома. Немного спустя, один из них привез домой печальное известие о смерти своих братьев, утонувших купаясь в реке. Горесть родителей усугубилась новым несчастьем: третий сын занемог оспой и в седьмой день умер. Отчаянная мать не могла утешиться, а особливо приводя себе на память некоторые строки из письма бабки Мемна, полученного ею за несколько лет прежде: "Берегись, дочь моя! Чтобы несчастье, ожидающее любимых детей твоих, не наказало тебя за несправедливость против младшего сына!" Печальное предвещание совершилось на самом деле. Мать, почитая смерть старших сыновей наказанием от провидения, боялась взглянуть на младшего. Спустя месяц, когда Мемнон в первый раз явился к матери она, с ужасом отворотясь от него, вскричала: "Праведный Боже? Ты отнял у меня любимых детей моих, и оставил этого!"
   Мемнон побледнел и остановился в отдалении, подобно окаменелому. Отец, подведши его к неутешной матери, сказал с принужденною ласковостью: "что же делать! станем любить его; судьбе противиться невозможно!" и с явною холодностью обнял сына. Мемнон ничем не отвечал на такие ласки. "Ты чудовище!" вскричал разъяренный отец. -- "у вас остался один сын", отвечал Мемнон равнодушно: "но он -- сирота, он не имеет родителей". Ответ сей, излившийся из растерзанного сердца, показался отцу угрожающим упреком; он с досадою отворотился от несчастного Мемнона. "Так!" вскричала мать: "мы не имеем сына!" -- Скоро потом печаль в смерти старших детей прекратила жизнь ее, не истребив ненависти к младшему сыну, которую она питала до последнего вздоха.
   Овдовевший отец захотел наконец поправить расстроенные обстоятельства. Он приставил к Мемнону слуг, определил знатное жалованье, снабдил его деньгами и платьем, и послал в университет учиться. Мемнон ничего не требовал, и получил все -- кроме любви, а ему нужна была только любовь.
   Уединенное, прилежное упражнение в науках и претерпенные огорчения усовершенствовали его способности, которых однако никаких следов не видно было в его физиономии. Обширные познание и остроумие таились в душе его. Склонность к сатире часто оживляла его поступки; но никогда он не мог быть равнодушным зрителем, если кого-нибудь обижали. Вид его показывал человека находящегося в беспрестанном недоумении, хотя в самом деле он был только задумчивым и незаботящимся о предметах, его окружающих.
   С такими расположениями и с знатною денежною суммою Мемнон приехал в университет. Должно ли удивляться, что немедленно окружила его толпа молодых людей, искавших его знакомства? Чувство быть любимым, чувство новое для его сердца, заставило его участвовать в разных дурачествах товарищей своих, или по крайней мере смотреть равнодушно на их дурачества. Не умея располагать деньгами, Мемнон был щедр до расточительности; все окружающее обманывали его; он видел это, молчал и старался только доставить другим радостные минуты, сам не будучи в состоянии наслаждаться радостью. Скоро начали считать его за простака. Как же удивились молодые товарищи, когда Мемнон с твердою решимостью вступился за одного человека, невинно терпящего оскорбления, вооружился язвительными укоризнами против целой толпы неистовых обидчиков и с благородным хладнокровием защищал обижаемого!
   Тут в первый раз Мемнон с удовольствием приметил, как не трудно удерживать нахальных. Ему понравилось удачное следствие решимости, и с тех пор он при каждом случае охотно принимал на себя должность примирителя. Таким образом не проходило ни одной ссоры, в которой бы Вальден не был замешанным. Привыкнув учиться по своей методе, он редко посещал класс, но никогда не пропускал случая быть в библиотеке в то время, когда отворяли ее. Все это кончилось тем, что начальники университета признали нужным Меманона, как человека беспокойного, выключить из своих списков.
   Старый Вальден встретил Мемнона следующим приветствием: "я ничего лучшего не мог ожидать от негодяя"; и скоро потом  опять удалил  его из дому. Он был единственный наследником отцовского имения; следственно, обыкновение требовало послать его путешествовать -- то есть, под надзором гофмейстера посетить дворы князей немецких. Обстоятельства заставили Мемнона разлучиться с гофмейстером; он видел, что один проведет время с большею для себя пользою. Приехав в Рим, он отписал к отцу о месте своего пребывания, и с ответом получил неважную денежную сумму, которой, по расчетам старого Вальдена, едва могло доставать для издержек на возвратный путь. К крайнему удивлению отца Мемнон успел, с помощью присланных денег, посетить Швейцарию и Францию; не видел ни одного двора, и возвратился столь же скромным и молчаливым, каким доехал, Мемнон пришел домой пешком, и ничего не принес с собою, кроме записной книжки, наполненной разными рисунками и примечаниями на древних римских классиков, списанными в бытность его в Италии. Старый Вальден встретил его обыкновенным приветствием: "что мне делать с негодяем?"
   Надлежало определить Мемнона к должности. Он удивил своими обширными знаниями всех присутствовавших при испытании, которое сделано ему было; все поздравляли Вальдена с таким сыном, и старый Вальден, качая головою, думал: "увидим, увидим, что будет далее" -- и не ошибся. Мемнон не мог смотреть равнодушно на злоупотребления, не мог терпеть, когда важное преступление старались оправдывать, говорил истину