Кроуфорд Фрэнсис Марион
Зороастр

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Zoroaster.


М. Крауфорд.

Зороастр

Перевод с немецкого.

1

   В большой зале Вавилонского дворца все было приготовлено для пира. В эту ночь царь Валтасар собирался веселиться со множеством своих вельмож.
   От одного до другого конца громадного сводчатого зала тянулись столы из дорогого дерева, выложенного золотом и серебром. Над золотыми, хрустальными и малахитовыми кубками, большими чашами, наполненными доверху редкими плодами и еще более редкими цветами, носились последние лучи яркого южного солнца. Они врывались целыми потоками в открытые колоннады портика, сверкали на полированном мраморе, окрашивая мягким цветом красную облицовку стен и красное с золотом одеяние исполинской статуи, сидевшей на высоком троне.
   В тиаре трижды царственного владычества, со скипетром в правой и кольцом бессмертия и жизни в левой руке, попирая ногами головы распростертых перед ним пленников, -- так восседало изваяние великого царя Навуходоносора.
   По обе стороны каждого из столов, приготовленных для пиршества, стояли большие подсвечники в двойной рост человека, внизу толстые и покрытые тяжелою резьбой, вверху же заостренные и украшенные тонкою скульптурною работой. Они поддерживали бронзовые лампады, светильники которых были погружены в дорогое масло, перемешанное с воском. Посредине залы, где находился на возвышении царский трон, колонны расступались, образуя от правой стороны к левой как бы комнату со сводом из высоких резных стропил.
   Стены были густого ярко-красного цвета, придававшего гладкой облицовке вид сплошного драгоценного мрамора. Панели пролетов были разрисованы пестрыми красками, изображавшими всю историю царя Навуходоносора. Посредине залы, там, где было приготовлено место для царя, не было ни картин, ни колонн, только царственный пурпур разливался здесь ярким и ровным сиянием. Около стола тоже стоял высокий светильник, выше других и более искусной работы; его подножка была из редкого мрамора и чеканной бронзы, а лампада наверху из чистого золота, привезенного из южного Офира. Она не была зажжена, потому что солнце еще не зашло и час пиршества не наступил.
   На конце залы, перед гигантскою статуей из литого золота, было открытое пространство, не загроможденное столами, и гладкий, полированный мраморный пол выступал здесь во всем богатстве своих узоров и красок.
   Два человека, тихо вошедшие в залу, приблизились к этому месту и стали рядом, устремив взор на лик золотого царя.
   Целая жизнь отделяла их друг от друга. Один уже переступил за обычные пределы земного существования, другой же, был прекрасный четырнадцатилетний отрок.
   Старец был еще прям, и его белоснежные волосы и борода окружали как бы львиною гривой могучий лоб и властное лицо... Глубокие борозды, проведенные мыслью и врезавшиеся еще глубже от старости, шли вровень с благородными очертаниями бровей, а темные глаза все еще метали искры, как бы пронизывая сгустившийся мрак времен, чтобы смело взглянуть в лежащую за ним вечность. Левою рукой он придерживал складки своего белоснежного одеяния, а в правой у него был прямой посох из черного дерева и слоновой кости; на этом посохе, прекрасной работы и удивительно полированном, были вырезаны непонятные изречения на еврейском языке. Старец стоял, выпрямившись во весь высокий рост, и безмолвно переводил взоры с блестящего лика статуи на своего юного спутника.
   Юноша стоял, скрестив руки, и смотрел на величавые черты Навуходоносора. Его красивое лицо было румяно, тяжелые волны золотистых волос, густых, мягких и шелковистых, ниспадали длинными кудрями на плечи. Тонкие черты, прямые и благородные, были скорее северного, чем восточного типа.
   Наконец, старец заговорил глубоким, ровным голосом на еврейском языке:
   -- Царь Навуходоносор отошел к праотцам, и сын его, и Салтасар занял престол с той поры, как Навуходоносор разрушил наше царство и отвел в плен. Шестьдесят семь лет терпел я, до сего дня терпел я, Зороастр, и еще останусь я на земле и буду свидетельствовать об Израиле.
   Глаза старца сверкнули. Зороастр повернулся к нему и тихо заговорил:
   -- Скажи, Даниил, почему эта золотая статуя как бы улыбается? Быть может, исполнилось твое видение? Может, он радуется пиршеству?
   -- Нет, его лик скорее должен бы выражать скорбь о гибели его рода и его царства, -- отвечал Даниил. -- Истинно говорю тебе, конец приближается, и камни Вавилона не будут больше вопиять о тяжести грехов Валтасара; народ не будет больше молить Ваала, чтобы он воскресил царя Навуходоносора или же послал сюда перса или мидянина, который был бы справедливым правителем страны.
   -- Ты прочел это в звездах или же глаза твои видели все это в видениях ночи, учитель?
   Даниил только склонил голову, так что чело его опустилось на его белый посох, и стоял, погруженный в глубокую думу.
   -- Я видел сои, -- продолжал Зороастр после краткого молчания, -- и этот сон так овладел веем моим существом, что душа моя исполнилась печали и великого уныния. Я видел сон: была тьма, и на крыльях ночного ветра принеслись крики воинов, шум битвы и бряцание оружия: владыки земные боролись друг с другом из-за власти и победы. Я снова увидел сон, но было уже утро, и десятками, сотнями и тысячами уводили людей в плен, в дальнюю страну, уводили и дев, и молодых женщин. И лицо одной из них показалось мне лицом прекраснейшей из дочерей твоего народа. Тогда мое сердце устремилось к ней, и я готов был последовать за ней в неволю, но мрак окутал меня, и я не мог больше ее видеть. Вот почему я смущен и весь день меня угнетает тоска.
   Даниил зорко посмотрел на своего юного спутника и в его взгляде выразилось разочарование.
   -- И ты хочешь быть мудрецом? -- спросил он. -- Ты, мечтающий о прекрасных девах, ты, которого волнует любовь к женщине? Неужели ты думаешь, отрок, что, когда ты созреешь, женщина поможет тебе сделаться мужчиной? Или же ты полагаешь, что слово Господа совместимо с суетой? Попытайся дать какое-нибудь толкование своему видению, если только ты способен истолковать его. Теперь же удалимся отсюда, потому что царь уже близко, и часть ночи будет отдана веселью и разврату, с которыми у нас нет ничего общего. Истинно говорю тебе, я тоже видел сон. Удалимся.
   Зороастр схватил его за руку, умоляя остаться.
   -- Расскажи мне свое сновидение, учитель, и объясни мне его, -- горячо воскликнул он, -- посмотри, совпадает ли оно с моим, настанет ли тьма в стране и раздадутся ли в ней воинственные клики?
   Но Даниил не сказал ни слова. Он вышел из залы; юный перс Зороастр вышел вместе с ним, погруженный в размышления о настоящем и о будущем и о таинственном значении своего сна и устрашенный молчанием своего друга и учителя.
   Мрак сменил сумерки; в зале зажгли лампады и светильники, горевшие ярким пламенем и издававшие благоухание. На столах, тянувшихся бесконечными рядами, все было готово к пиршеству; из садов, окружавших дворец, все ближе и громче доносились волны музыки. Все ближе и ближе слышались арфы, флейты, тимпаны и звучные камышевые свирели; и со всем этим сливался стройный, громогласный хор певцов, певших вечерний гимн богу солнца Ваалу, прославляемому и при вечерней и при утренней заре самыми молодыми и сладкозвучными голосами Сенаара.
   Впереди шли по двое жрецы Ваала, в белых туниках, в широких белых шароварах, в белых митрах, присвоенных жреческому сословию, с мелко завитыми и блестящими, как шелк, длинными бородами. Посреди их, величавою поступью, опустив глаза и скрестив руки на груди, шествовал верховный жрец, и лицо его казалось в сумраке высеченным из черного мрамора. По обе стороны его жрецы, совершавшие жертвоприношение, несли орудия своего служения -- нож, топор, веревку и чашу с огнем, и руки их были обагрены кровью последней закланной ими жертвы.
   За ними следовали сто отборных музыкантов, игравших чудные мелодии в величественном, размеренном ритме. Они шли по десяти человек в ряд и, когда приблизились к дворцу, свет, струившийся из его дверей, начал переливаться на их серебряных украшениях и на причудливой форме их инструментов.
   Позади шли певцы -- двести отроков, сто юношей и сто зрелых мужей. То были самые знаменитые из всех певцов, возносивших хвалу Ваалу в стране Ассура. Они двигались сомкнутыми рядами, по десяти человек, в такт тяжелым ударам протяжного ритма.
   Пред началом гимна музыканты и певцы разомкнули свои ряды и выстроились по обе стороны широкой мраморной лестницы; то же самое сделали и жрецы; только верховный жрец стоял один на нижней ступени.
   Тогда между этими рядами появилась царская процессия, подобная реке из золота, пурпура и драгоценностей, заключенная в ослепительно-белых берегах. Тысяча вавилонских вельмож подвигалась величественною толпой, по десяти человек в ряд, а посреди их, верхом на вороном коне, ехал царь Валтасар в высокой тиаре из белого полотна, украшенной золотом и драгоценными камнями, с золотым скипетром в правой руке. За вельможами и царем следовала длинная процессия носилок, в которых возлежали прекраснейшие женщины Ассирии, приглашенные на пиршество. Шествие замыкалось копьеносцами царской стражи, в вооружении из чеканного золота, в мантиях, украшенных царским гербом, с коротко подстриженными и завитыми бородами, согласно строгому воинскому обычаю.
   Когда звучные голоса певцов запели торжественным хором последнюю строфу гимна, царь достиг уже открытого пространства внизу лестницы; он натянул поводья и, ожидая окончания, неподвижно сидел на коне. Как спелые колосья нагибаются под напором ветра, так и царская свита обернулась к монарху и пала ниц в ту самую минуту, как звуки музыки умолкли по мановению верховного жреца. Вельможи, жрецы, певцы и копьеносцы склонились все разом и распростерлись на земле; носильщики опустили носилки и тоже поверглись пред царем и каждая из этих прекрасных женщин преклонила колена в носилках и закутала себе голову покрывалом.
   Один только царь сидел прямо и неподвижно на своем коне, посреди распростертой перед, ним толпы. Свет, лившийся из залы, причудливо отражался на его лице, делая еще презрительнее насмешливую улыбку на его бледных губах и накладывая еще более мрачную тень на его опущенные глаза.
   Несколько секунд молчание ничем не нарушалось, и легкий вечерний ветерок приносил царю из садов сладкое благоухание роз, точно и земля хотела воскурить перед ним фимиам поклонения и признать его грозную власть.
   Затем свита поднялась и расступилась, по обе стороны, и царь подъехал к лестнице, слез, с коня и направился в залу пиршества; за ним последовал верховный жрец и все князья и вельможи и знатные женщины Вавилона, во всей своей красе и великолепии, взошли по мраморным ступеням, и вся эта толпа устремилась широким потоком к бесконечным рядам столов от дверей и до самого подножия золотой статуи Навуходоносора. И тотчас же из-под колоннад снова полились звуки музыки, служители засуетились вокруг столов, позади каждого гостя стал черный невольник с опахалом из пальмовых листьев. Пир начался.
   Это был долгий пир. Сердца царедворцев все больше предавались веселью, а темные глаза ассирийских женщин метали взгляды более сладкие, чем все сладкие яства Египта, более властные над душой мужчины, чем крепкие вина юга. Даже сумрачный царь, со впалыми глазами, с лицом, истощенным чрезмерными наслаждениями, даже он улыбался и смеялся, -- сначала довольно угрюмо, но все веселее и беспечнее с каждым глотком вина. Его дрожащая рука делалась тверже по мере того, как вина возвращало ему утраченную силу, и не раз принимался он играть черными, как смоль, кудрями и тяжелыми серьгами красавицы., сидевшей рядом с ним.
   -- Ведь сегодняшний день посвящен празднованию победы! -- вдруг воскликнул он, и все смолкли. -- В этот день мой родитель, привез в. Вавилон, все богатства израильтян. Принесите мне эти сосуды из храма, я хочу пить из них в эту ночь и сделать возлияние богу богов, Ваалу!
   Хранитель сокровищницы предугадал желание царя и приготовил все заранее, так что с последним звуком речей Валтасара в залу вошла длинная вереница служителей, которые несли высоко над головами блестящие сосуды.
   -- Раздайте их, -- воскликнул царь, -- поставьте пред каждым кубок или чашу!
   Царский виночерпий наполнил вином громадный кубок, который держал в руке царь, и служители поспешили наполнить все чаши. Князья и вельможи, посмеиваясь над их причудливою формой, оценивали массивность чеканки золота и серебра. Перед каждым было поставлено по священному сосуду из иерусалимского храма, чтобы пить вино во славу бога Ваала и царя Валтасара.
   Когда все было готово, царь взял в обе руки свою чашу и поднялся с места, и весь сонм царедворцев последовал его примеру; между тем, ароматный воздух огласился могучею мелодией, а служители начали сыпать цветы и опрыскивать столы благовониями.
   А за стенами дворца стоял ангел смерти и точил свой меч о камни Вавилона.
   Валтасар поднял чашу и заговорил громко и торжественно:
   -- Я, царь Валтасар, во дворце своих предков, возливаю и пью это вино во славу великого, всемогущего и вечного бога Ваала, пред которым боги запада, востока, севера и юга ничтожны, как песок пустыни, уносимый вихрем. Во славу Ваала, при виде которого бренные кумиры Египта рассыпались в прах и Бог израильтян затрепетал и умалился во дни отца моего Навуходоносора. И я повелеваю вам, князья и вельможи Вавилона, вам и вашим женам, и вашим красавицам, тоже возлить и выпить вина в честь нашего бога Ваала и меня, царя Валтасара.
   С этими словами он повернулся в сторону и возлил несколько капель вина на мраморный пол, затем приложил чашу к губам, обратившись лицом к гостям, и стал пить.
   В эту минуту в зале раздался оглушительный возглас:
   -- Привет тебе, царь, живи вовеки! Привет тебе, князь Ваала, живи вовеки! Привет тебе, царь царей, живи вовеки!
   Долго не смолкал громкий крик, звеня и переливаясь между колоннами и поднимаясь к толстым резным стропилам, так что самые стены как бы заколыхались и задрожали от шумной хвалы, возносимой царю.
   Валтасар медленно осушил чашу до дна, внимая с полузакрытыми глазами этой буре; язвительная усмешка, скрытая от посторонних взоров, мелькала на его губах. Затем он поставил сосуд на стол и поднял голову. Вдруг он пошатнулся, побледнел и чуть не упал. Он ухватился за свое кресло из слоновой кости и стоял, дрожа всем телом, так что колени ударялись одно о другое, а глаза готовы были выступить из своих орбит. Лицо его исказилось смертельным страхом.
   На красной облицовке стены, напротив светильника, лившего свои яркие лучи на ужасное зрелище, двигались пальцы исполинской руки, чертя какие-то письмена. Только одни эти пальцы были видны, колоссальные, ослепительно-блестящие, и, по мере того, как они медленно совершали свое дело, на темно-красной поверхности вспыхивали громадные огненные знаки; их летучее гневное пламя ослепляло тех, кто созерцал его, и ужас объял всю тысячную толпу, потому что она стояла пред лицом Того, чья тень есть вечность и смерть.
   Среди почти осязаемого безмолвия грозная рука начертала до конца свою весть и исчезла, но неземное пламя все еще ярко горело в ужасных письменах, оставшихся на стене.
   Царь, наконец, пришел в себя. Он дико вскрикнул, повелевая собрать всех астрологов, халдеев и гадателей, потому что он был в великом страхе и опасался какого-нибудь ужасного и неминуемого бедствия.
   -- Кто прочтет эти письмена, -- воскликнул он изменившимся, разбитым голосом, -- и изъяснит мне их смысл, того я одену в пурпур, возложу золотую цепь на шею его и поставлю его третьим лицом во всем царстве.
   Среди беспредельного смятения и ужаса, мудрецы были призваны к царю.
  

II

   Достигнув глубокой старости, Даниил жил в мидийском городе Экбатане.
   Он выстроил башню за семью стенами царской крепости, на вершине холма, обращенном северною стороной к горным лесам, южною -- к равнине, восточною -- к реке, а западною -- к горам Загроша.
   Жизнь Даниила близилась к концу: ему было почти сто лет. Семнадцать лет миновало с тех пор, как он истолковал роковые письмена на стене залы пиршества в Вавилонском дворце, в ту ночь, когда Валтасар был убит, и ассирийская монархия погибла навеки. Неоднократно облекаемый властью и назначаемый правителем различных провинций, Даниил неустанно служил в царствование Кира и Камбиза.
   Хотя он находился на ступени предельного человеческого возраста, ум его все еще был ясен.
   Он жил в северной Экбатане, в башне, им самим выстроенной. Посредине дворцов крепости он заложил прочный фундамент на север и на юг и воздвиг этаж за этажом, один ряд колони над другим, балкон над балконом, -- все это из черного мрамора, великолепно изваянного от основания до верху, такого гладкого и твердого, что его полированные углы, края и орнаменты сверкали, как черные алмазы среди пламенного сияния полуденного солнца, а ночью отражали лучи месяца в сумрачно-светлом отблеске.
   Внизу, в роскошных покоях, жили родственники престарелого пророка и семьи двух левитов, которые остались с Даниилом и предпочли последовать за ним в его новую отчизну, вместо того, чтобы возвратиться в Иерусалим под предводительством Заровавеля, когда Кир издал указ о возобновлении храма.
   Здесь же, во дворце, жил персидский князь, тридцатилетний Зороастр, начальник города и крепости. А в отдельном флигеле дворца, отличавшемся от других особою роскошью своих садов и более пышным убранством, жила, окруженная своими прислужницами и рабынями, Негушта, последняя из оставшихся в Мидии дочерей царя Иоакима.
   Она родилась в тот год, когда был разрушен Вавилон, и Даниил, покинув Ассирию, привез ее с собою в Сузы, а оттуда в Экбатану. Воспитанная родственницами Даниила, девочка росла и хорошела в стране чужеземцев. Ее мягкие детские глаза утратили постепенно свой недоумевающий взгляд и сделались горделивыми и темными, а длинные черные ресницы, окаймлявшие тяжелые веки, спускались бахромой на щеки, когда она смотрела вниз. Скоро она превратилась в еврейскую красавицу -- с легкой горбинкой нос, широкие извилистые ноздри, полные, сочные губы и бледно-оливковая кожа.
   Негушта была настоящей царевной. Она с таким горделивым достоинством умела выражать одобрение или презрение, что пред простым жестом ее руки сам Зороастр склонялся так же покорно, как пред великим царем. Даже Даниил, проводивший все время в сваей высокой башне, где он предавался созерцанию другой жизни, на рубеже которой уже стоял, даже он нежно улыбался, когда в его комнату входила Негушта в сопровождении своих прислужниц и рабынь.
   Ассириец по воспитанию, перс по своей приверженности к династии завоевателей и по своей долгой и верной службе персам, Даниил все же остался по своим верованиям истинным сыном Иудеи; он гордился своим племенем и с любовью взирал на его молодые ветви.
   Негушта бродила одна по широким дорожкам сада. В сухом, мягком воздухе летнего вечера не чувствовалось холода, а потому тонкий тканый пурпурный плащ свободно висел у нее на плечах. Нежные складки туники плотно обхватывали ее до самых колен и были скреплены у талии поясом из кованого золота с жемчугом; руки были скрыты под длинными рукавами, стянутыми у кисти жемчужными застежками. На голове высилась прямая полотняная тиара. Ослепительно белая, она сидела горделиво, как царская корона. Одна из террас была расположена на восток от садов. Медленно направилась к ней Негушта и, дойдя до гладкой мраморной балюстрады, оперлась, отдыхая.
   Вечерний мир и тишина водворились и в ее душе. Птицы умолкли пред надвигающимся мраком, и медленно, будто выплыв из равнины, взошла золотая луна и озарила луга и реку своим таинственным светом. Но в то время, как Негушта стояла неподвижно у мраморной балюстрады террасы, среди миртовых деревьев послышался шорох и быстрые шаги раздались на мраморных плитах.
   Девушка вздрогнула и тут же счастливая улыбка заиграла на ее губах. Не оборачиваясь, она тихо положила руку на перила, где должна была ее встретить рука возлюбленного. Зороастр положил свою руку на руку Негушты и наклонился. Еще минуту она простояла, смотря прямо перед собой, затем обернулась и внезапно взглянула ему в лицо.
   -- Я не звала тебя, -- сказала она, делая вид, будто хочет немного отступить.
   -- Мне надо сообщить весть, которая удивит тебя, -- сказал Зороастр. -- В столице произошли перемены и предстоят еще новые. Семеро князей убили Смердиза, и на место его избран царем Дарий, сын Гуштаспа.
   -- Тот, что был здесь в прошлом году? -- спросила с живостью Негушта. -- Он не красив.
   -- Да, не красив, -- отвечал перс, -- но он храбрый и добрый человек. Я должен еще сказать тебе, что он прислал мне повеление отправиться в Сузы...
   -- Тебе?!'-воскликнула Негушта. Она поспешно положила обе руки ему на плечи и посмотрела ему в глаза. Его лицо было освещено луною, ее же оставалось во мраке, так что она могла уловить малейший оттенок его выражения. Он улыбался. -- Ты смеешься надо мною! -- воскликнула она с негодованием. -- Ты уезжаешь и радуешься этому!
   Она хотела отойти от него, но он удержал ее.
   -- Я уезжаю не один, -- ответил он. -- Великий царь прислал мне приказ привезти в Сузы родственников Иоакима, за исключением Даниила, нашего учителя, который слишком стар, чтобы вынести это путешествие. Царь хочет почтить потомство царя Иудеи, и с этою целью он посылает за тобой, высокородная и возлюбленная царевна! Ты рада? -- спросил Зороастр. Он стоял спиной к балюстраде, опираясь на нее левым локтем, а правая рука его небрежно играла тяжелыми золотыми кистями плаща. Он пришел из крепости во всех своих доспехах: на нем была золоченая броня, полускрытая широким пурпурным плащом, у пояса висел меч, а на голове возвышался остроконечный шлем, богато выложенный золотом и украшенный спереди крылатым колесом, которое властелины. Персидской монархии присвоили себе, как знак царского достоинства, после завоевания Ассирии. Фигура его дышала неутомимой и гибкой силой, упругостью натянутого стального лука, невыразимой легкостью движений и несравненной быстротой. Иудейская царевна и знатный перс оба были прекрасны и являли совершенный контраст: семитка и ариец, -- представительница смуглой расы юга, жившей целыми поколениями во время египетского рабства под знойным дыханием ветра пустыни, наложившего на нее жгучую печать южного солнца, и белокурый представитель того народа, который проник уже в северные, страны.
   -- Ты рада? -- сном, спросил Зороастр -- положив, правую руку на плечо царевны. Негушта, закутавшись в плащ и закрывая им до половины свое лицо, подняла глаза.
   -- Скажи мне, когда мы отправимся в путь? Отправимся немедленно или должны ждать нового приказания? Прочно ли сидит Дарий на своем престоле? Кто будет первым лицом при дворе? Вероятно, один из семи князей или, быть может, престарелый отец царя? Говори, знаешь ли ты что-нибудь о всех этих переменах? Почему не сказал ты мне раньше ни слова о том, что должно было случиться, ты, который облечен такою высокою властью и которому все известно?
   -- Твои вопросы обступили меня, как налетают голуби на девушку, дающую им корм из своих рук, -- сказал с улыбкой Зороастр, -- и я не знаю, с какого начать. Что касается царя, я знаю, что он будет велик и утвердится на престоле, потому что он успел уже завоевать любовь народа от Западного моря до диких восточных гор. Но, пока не пришла эта весть, князья имели, по-видимому, намерение поделить царство между собою. Мне сдается, что он скорее выберет себе другом кого-нибудь из твоего народа, чем доверится князьям. Что же до нашего путешествия, то нам надо отправиться заблаговременно, иначе царь раньше нас уедет из Суз в Стаккар на юге, где, как говорят, он хочет выстроить себе дворец и провести в нем будущую зиму. Так приготовься же к путешествию, моя царевна. Я должен идти к нашему наставнику, чтоб сообщить ему полученную весть. Прощай, покойной ночи, моя царевна, свет души моей! -- и он страстно поцеловал ее. -- Покойной ночи!
   Он быстро пошел вдоль террасы.
   -- Зороастр! -- громко воскликнула Негушта.
   Он снова приблизился к ней. Она обвила руками его шею и поцеловала его с каким-то отчаянием, потом тихо отстранила. И когда он ушел, она еще долго оставалась у балюстрады.
  

II

   В комнате Даниила свет луны падал на мраморный пол; еврейская бронзовая лампада с семью рожками разливала вокруг нежное и мягкое пламя, освещавшее свиток, развернутый на коленях старца. Брови Даниила были сдвинуты, и морщины на его лице казались еще глубже от оттенявшего их света. Он сидел, опираясь на подушки и закутавшись в свой широкий пурпурный плащ, густо опушенный мехом и стянутый у самой его бороды, потому жизненная теплота уже покидала его тело.
   Зороастр приподнял тяжелую ковровую занавесь, висевшую над низкою квадратною дверью, вошел и преклонился. Даниил зорко взглянул на него, и что-то похожее на улыбку мелькнуло в его суровых чертах. Зороастр держал шлем в руке, и светлые волосы окружали лицо, словно сиянием, ниспадая до плеч и сливаясь с шелковистою бородой, спускавшейся на латы. Его темно-синие глаза встретили взор учителя.
   -- Привет тебе, живи вовеки, избранник Божий!
   Я принес необычайно важные вести. Если тебе угодно, я теперь же сообщу их тебе, если же нет, я приду в другое время.
   -- Сядь по правую руку мою, Зороастр, и скажи мне то, что имеешь сказать. Разве ты не возлюбленный сын мой, ниспосланный мне Господом в утешение моей старости?
   -- Я служитель твой и служитель твоего дома, отец мой, -- ответил Зороастр, садясь на резной стул, в некотором отдалении от старца.
   -- Говори, сын мой, с какими вестями пришел ты.
   -- Из Суз прибыл гонец с письмами и вестями. Семеро князей умертвили Смердиза в его дворце и избрали царем Дария, сына Гуштаспа.
   -- Хвала Господу, избравшему справедливого человека! -- воскликнул Даниил. -- Таким образом, зло породит добро и кровопролитие приведет к спасению.
   -- Да будет по слову твоему, учитель! -- отвечал Зороастр. -- Кроме того, пишут, что Дарий, -- да продлятся дни его вовеки, -- прочно утвердился на престоле мидян и персов. Я получил письма, написанные рукой того же гонца и скрепленные печатью великого царя, в которых мне дается повеление немедленно привезти в Сузы родственников Иоакима, бывшего царя Иудеи, так как царь хочет оказать им подобающие почести; но какие собственно почести он намерен оказать им, этого я не знаю.
   -- Что ты говоришь?! -- спросил Даниил, внезапно поднявшись с подушек и устремив свои темные глаза на Зороастра. -- Неужели царь отнимет у меня детей, услаждающих мою старость? Разве ты не сын мой? И разве Негушта не дочь моя? Зачем хочет он отнять вас у меня?
   -- Пусть господин мой не смущается! -- сказал горячо Зороастр. -- Это только на некоторое время, на несколько недель. Твои родственники снова вернутся к тебе и я вместе с ними.
   -- На некоторое время, на несколько недель! Что значит для тебя "некоторое время", дитя, или какая-нибудь неделя? Но я стар. Если ты возьмешь у меня мою дочь Негушту то, быть может, я не успею уже снова ее увидеть. Мне же почти минуло сто лет.
   -- Однако, если такова воля царя, я должен исполнить ее, -- ответил Зороастр, -- но я клянусь, что с молодою царевной не приключится ничего худого! Видишь, я поклялся; пусть же господин мой больше не смущается!
   Но Даниил скорбно склонил голову и не отвечал. Он хорошо знал персидский двор; он знал, что раз они попадут в вихрь и водоворот его жизни, полной волнений и козней, то не вернутся уже в Экбатану, а если и вернутся, то совсем уже не теми.
   Зороастр стал воином в силу обстоятельств, но было два предмета, стоявшие в его глазах гораздо выше военного поприща.
   С самой ранней юности он был воспитанником Даниила, учившего его таинственной науке, которой старец был так много обязан своим необычайным успехом на службе ассирийских и персидских монархов. Достигнуть аскетической жизнью созерцательного усвоения знания, понимания естественных законов, неуловимых для одних внешних чувств, -- вот какие задачи ставил Даниил своему ученику.
   Год за годом жил юный перс в пышной обстановке двора, отличаемый перед всеми своими сверстниками за храбрость, честность, но больше всего, пожалуй, выделялся он тем, что не искал общества женщин и никогда ни одной женщины не любил. Он был любимцем Кира, и даже Камбиз, погрязший в гнусных пороках и окруженный льстецами и жрецами-магами, признал достоинства молодого князя и, догадываясь уже в то время о замыслах своего брата Смердиза овладеть троном, возвел Зороастра в звание правителя Экбатаны, дав вместе с тем разрешение Даниилу построить высокую башню в этой старинной крепости.
   Здесь, в уединении царского дворца, старец отдался всецело созерцанию предметов, занимавших в течение всей жизни его досуг, а в свободные часы, остававшиеся у Зороастра от исполнения его обязанностей, Даниил старался довести ум воина-философа до совершенной и конечной степени развития. Проводя все свое время в башне, за исключением тех редких промежутков, когда он приказывал снести себя в сад, пророк почти не знал, что делается в нижних покоях дворца, а потому удивлялся порою, видя, что внимание его ученика отвлечено чем-то посторонним и что в речах своих он начинает проявлять интерес к своему будущему и к переменам, могущим произойти в его дальнейшей судьбе.
   Но старец не знал о переменах в жизни Зороастра, на глазах которого росла Негушта. Двадцатилетним юношей он качал ее на коленях, позднее учил ее и играл с нею, и на его глазах она превратилась в стройную девушку, гордую и величественную, царившую над подругами своих игр. Наконец, шестнадцатый год ее жизни принес ей ранний расцвет южной женственности. В один из дней Зороастр, играя с ней в летний день среди розовых кустов, почувствовал вдруг, как сердце его трепещет и замирает, как щеки его то вспыхивают, то холодеют от звука голоса Негушты, от прикосновения ее руки.
   Он, так хорошо знавший людей, так долго живший при дворе и хладнокровно изучавший каждую ступень человеческой природы, там, где эта разнузданная человеческая природа вечно управляет минутой, он понял, какое чувство овладело им, и при этом ощутил острый удар, пронзивший его насквозь, поразивший и тело, и сердце, и душу, и обративший в ничто его гордыню. Целыми днями бродил он одиноко под пениями и рододендронами, сокрушаясь о могучем здании философии, которое он себе воздвигнул, порога которого ни одна женщина никогда не должна была переступить и которое в один день рука женщины и взор женщины разбили в дребезги. Ему казалось, что вся жизнь его загублена и уничтожена, что он сделался точь в точь таким же, как и все другие, что его доля -- любить и терзаться сердцем из-за ласкового слова девушки. Он не хотел больше встречаться с смуглолицею царевной, но раз вечером, когда он стоял один на садовой террасе, Негушта подошла к нему, и они, взглянув в глаза друг другу, увидали в них новый свет.
   Но ни он, ни она не осмелились сказать ничего старцу. Зороастр догадывался, как мучительна будет для сына Израиля мысль о браке дочери его народа и иудейской царевны с человеком, который, несмотря на свое знатное происхождение, был все же чужеземцем. Отдавшись изучению философии Даниила и знаний, приобретенных у халдеев, Зороастр, тем не менее, сохранял свой независимый образ мыслей. Он не был служителем израильского Бога и никогда бы не сделался таковым, но, в то же время, не был ни идолопоклонником, ни магом, ни последователем Гоматы, полуиндийского брамина, пытавшегося выдать себя за Смердиза, сына царя Кира.
   Любой из этих причин было уже достаточно, чтобы вызвать серьезные препятствия к браку Зороастра с Негуштой. Вместе же они казались непреодолимыми. Среди смут и анархии, господствовавшей в течение семимесячного царствования Лжесмердиза, было бы безумием жениться, ожидая повышения и поощрения от милостей самозванца. С другой стороны, и Негушта не могла выйти замуж и сохранить положение иудейской царевны без согласия Даниила, своего опекуна, влияние которого в Мидии не имело пределов и было весьма значительно при дворе. Все это побуждало Зороастра скрывать свою любовь и надеяться на будущее. Тем временем он и царевна ежедневно видались публично, а пост начальника крепости давал Зороастру возможность часто встречать Негушту в уединении садов, тщательно охранявшихся и предоставленных в исключительное пользование Негушты и ее свиты.
   Но теперь, когда наступил момент, долженствовавший, по-видимому, произвести перемену в судьбе влюбленных, оба они почувствовали какое-то стеснение. Негушта была так поражена и восхищена мыслью, что снова увидит великолепие дворца в Сузах, столь памятное ей еще со времен ее детства, что боялась показать Зороастру, до какой степени она рада покинуть Экбатану, которая, без него, была бы для нее немногим лучше тюрьмы. Он же, предвидя, как ему казалось, немедленное устранение всяких препятствий и отсрочек, благодаря благосклонному отношению к нему Дария, был, однако ж, слишком благороден и деликатен, чтобы сразу открыть Негуште перспективу близкой свадьбы, так живо рисовавшуюся в его собственной фантазии.
   Но не меньшее смущение овладело его сердцем, когда он очутился лицом к лицу со скорбью пророка и впервые в своей жизни почувствовал себя виноватым перед своим учителем, сознавая, что Даниил почти так же глубоко огорчен его отъездом, как и отъездом Негушты. А решение, известное ему одному -- жениться на царевне, вопреки воле пророка и при содействии царя, делало еще тягостнее его душевную пытку.
   Несколько минут длилось молчание; наконец, старец внезапно поднял голову и откинулся на подушки, устремив взор на своего ученика.
   -- Разве ты не чувствуешь горести и сожаления? -- печально спросил он.
   -- Нет, мой господин несправедлив ко мне, -- ответил Зороастр и в замешательстве сдвинул брови. -- Я был бы неблагодарен, если б мог с легким сердцем расстаться с тобой, хотя бы на один только день. Но пусть господин мой утешится: эта разлука не будет продолжительна. Не успеют стада спуститься с Загроша, чтоб укрыться здесь от зимних холодов, как мы уже снова будем с тобою.
   -- Поклянись же мне, что вернешься до наступления зимы.
   -- Я не могу поклясться, -- отвечал Зороастр. -- Ты видишь, я во власти великого царя. Я не могу поклясться.
   -- Скажи лучше, что ты в деснице Господа, и что поэтому ты и не можешь поклясться. Ибо я говорю тебе, ты не вернешься, и я не увижу больше лица твоего. Наступит зима, и легкокрылые птицы улетят на юг, а я останусь один в стране снегов и морозов. И наступит весна, а я все еще буду один, хотя время мое будет близко, потому что ты не вернешься сюда, и не вернется моя дочь Негушта, и никто из моих родных. И, вот, я сойду в могилу совсем одинокий.
   Желтый свет висячей лампады озарял сверху глаза старца, горевшие тусклым огнем; черты лица его вытянулись и исказились, и все морщины и борозды, проведенные превратностями его столетней жизни, выступили теперь -- мрачные, суровые и грозные. Зороастр содрогнулся, взглянув на него; он хотел было заговорить, но благоговейный страх сковал его уста.
   -- Иди, сын мой! -- торжественно воскликнул Даниил и с этими словами медленно приподнялся с подушек и сел прямо и неподвижно, протянув свои бледные старческие руки в сторону молодого воина. -- Иди и делай свое дело, ибо ты в деснице Господней, а иные дела твои будут вести к добру, иные -- к погибели. Ибо ты уклонился с непорочной стези, ведущей к звездам, ты упал с лестницы, по которой ангелы восходят и нисходят на землю, и стал искать преходящей женской любви. И некоторое время ты будешь заблуждаться, и некоторое время будешь много страдать, и снова пройдет некоторое время и ты погубишь себя своими собственными мечтаниями, потому что не сумел отличить тьмы от света и добра от зла. Женщина совратит тебя с прямого пути и, уходя от женщины, ты возвратишься на него и все-таки погибнешь. Но так как добро не чуждо сердцу твоему, то оно сохранится, как и имя твое, в целом ряду поколений, и хотя зло, владеющее тобой, погубит тебя, но, в конце концов, твоя душа будет, все-таки, жить.
   Зороастр закрыл лицо руками.
   -- Восстань и иди, ибо десница Господня на тебе, и никто не может воспрепятствовать делам твоим. Ты будешь взирать на солнце и радоваться, и снова взглянешь на него, и дневной свет покажется тебе мраком. Ты будешь хвалиться в сознании своей силы и в блеске своих доспехов, что нет человека, подобного тебе, и затем отвергнешь славу свою и скажешь: "Это тоже суета". Ты снискал любовь царя и будешь стоять пред царицей в золотых доспехах и богатой одежде, но конец близок, потому что рука Господня покоится на тебе. Если Господь хочет сотворить великие дела чрез тебя, что мне до того? Иди скорей и не отдыхай дорогой, чтобы женщина не соблазнила тебя и ты бы не погиб. А я, я тоже пойду... не с тобой, а впереди тебя. И все вы должны последовать за мной, ибо я ухожу. Истинно говорю тебе, я вижу уже свет во тьме мира, и сияние небесной славы снизошло на меня, торжественное сияние лучезарного величия.
   Зороастр взглянул на Даниила и в страхе и трепете упал к его ногам, так что тяжелый шлем его с шумом покатился по мраморному полу. Даниил стоял, выпрямившись, точно исполинский дуб, простирая к небу свои иссохшие руки и окутанный до пояса густою массой своих белоснежных волос и бороды. Лицо его было озарено каким-то внутренним чудесным светом, а темные глаза, устремленные вверх, казалось, воспринимали и поглощали в себе лучезарный блеск отверстых небес. Голос его звучал теперь со всею мощью юности, и весь его образ был облечен величием неземного мира. Он заговорил опять:
   -- Внимай, голос веков говорит устами моими, и Господь Бог мой взял меня к себе. Дни мои пришли к концу; я взят на небо и не буду больше низринут. Земля отступает и явилась слава Божия, не имеющая конца во веки. Господь идет -- скоро придет Он.
   Воздев руки к небу, он простоял еще одну минуту, совсем неподвижно, с лицом, озаренным лучами неземного света. Одно мгновение простоял он так, затем отступил назад и так же прямо, с воздетыми к небу руками, упал на устланный подушками пол.
   Зороастр, объятый ужасом, бросился к Даниилу и начал растирать его руки, он прислушивался к биению сердца, переставшего биться, и старался возбудить хоть слабый признак дыхания.
   Но старания его были тщетны, и тогда, в верхней комнате башни, молодой воин пал ниц и зарыдал один на один с великим усопшим.
  

III

   Так почил Даниил, и семь дней подряд женщины, припав к земле, оплакивали его, между тем как мужчины бальзамировали тело и готовили его к погребению.
   Они обернули тело в тонкое полотно и возлили на него драгоценные масла из дворцовых хранилищ. Они окуривали тело ладаном, миррой и амброй, индийскою камедью и смолой персидской сосны и зажигали вокруг него свечи из чистого воска. Все эти семь дней городские плакальщики громко сетовали, неустанно восхваляя усопшего и возглашая днем и ночью, что умер лучший, достойнейший и величайший из людей.
   Так бодрствовали они семь дней, плакали и воспевали подвиги Даниила. А в нижнем покое башни женщины сидели на полу с Негуштой посередине и предавались великой скорби, облекшись во вретище в знак печали и посыпая пеплом и голову свою, и землю. Лицо Негушты исхудало и побледнело за эти дни, губы ее побелели, и длинные волосы висели в беспорядке. Многие мужчины обрили себе бороды и ходили босые. Крепость и дворцы были полны звуков плача и сокрушения. Евреи, находившиеся в Экбатане, оплакивали своего вождя, а оба левита сидели возле усопшего и неумолчно читали отрывки из писаний. Мидяне оплакивали своего великого и справедливого правителя под ассирийским именем Балатшужура, впервые данным Даниилу Навуходоносором, и их громкие рыдания и сетования доносились из города, как вопль целого народа, до слуха обитателей крепости и дворца.
   На восьмой день торжественно погребли его в саду, в гробнице, заново выстроенной в неделю плача. Оба левита, один молодой еврей и сам Зороастр, все они, одетые во вретища и босые, подняли тело Даниила на носилках и вынесли его на плечах по широкой лестнице башни в сад, к могиле.
   Впереди шли плакальщицы: несколько сотен мидийских женщин, с растрепанными волосами, раздирали свои одежды, посыпали себе пеплом голову и бросали его на дорогу, по которой шли, плача навзрыд и причитая диким голосом скорби, потрясая воздух своими визгливыми криками, пока не подошли к могиле и не окружили ее, между тем как четверо мужей опустили своего учителя в обширную гробницу из черного мрамора под тенью пиний и рододендронов.
   За плакальщицами следовали свирельщики и при звуках их пронзительной музыки казалось, что какие-то сверхъестественные существа присовокупляют свои голоса к общему воплю. По обе стороны носилок шли родственницы, Негушта же шла рядом с Зороастром, и по временам, когда погребальное шествие делало поворот в миртовых аллеях густого сада, темные, отяжелевшие от слез глаза ее бросали украдкой взор на своего возлюбленного. Лицо Зороастра было бледно, взор -- сурово устремлен в пространство. Но поступь его оставалась тверда, хотя он шел босой по жесткому песку, и с той минуты, когда тело старца было вынесено из верхней комнаты башни, и до того момента, когда его положили в гробницу, лицо Зороастра не изменилось и ни разу не взглянул он ни направо, ни налево. И под самый конец, когда они опустили на полотняных перевязях своего любимого учителя в место его последнего упокоения и женщины подошли к могиле с ящиком нарда, серой амбры и драгоценных благовоний, Зороастр долго и пристально смотрел на обвитую пеленами голову покойника, и слезы катились по его щекам, падая на мрамор гробницы. Затем он безмолвно повернулся и пошел мимо расступавшейся перед ним толпы, бледный, как и сам Даниил, не отвечая ни на чьи приветствия, не глядя даже на Негушту, стоявшую около него. Он ушел, и весь остальной день не показывался никому.
   Но вечером, когда солнце уже скрылось, он пришел на террасу и стоял здесь, окутанный тьмою, так как ночь была безлунная. Он снова надел свои доспехи и пурпурный плащ, потому что долг службы призывал его обойти крепость. Он стоял спиною к колоннам балюстрады и смотрел по направлению к миртовым деревьям: он знал, что Негушта явится на обычное место свиданий. Долго пришлось ему ждать, но, наконец, он услыхал шаги на усыпанной песком дорожке, услыхал шелест миртовых деревьев и различил в сумраке белые края одежды под темным плащом Негушты, быстро подвигавшейся к террасе.
   Он побежал ей навстречу и хотел сжать ее в своих объятиях, но она оттолкнула его и, обернувшись медленно пошла к передней части террасы. Даже во мгле Зороастр мог видеть, что она чем-то оскорблена; какая-то холодная тяжесть сдавила ему грудь, и внезапно застыли просившиеся на уста слова привета.
   Зороастр последовал за Негуштой и положил ей руку на плечо.
   -- Моя возлюбленная, -- сказал он, тщетно пытаясь заглянуть в ее лицо, -- неужели сегодня у тебя не найдется для меня ни одного слова? Неужели скорбь заставила тебя позабыть о твоей любви?
   Она отступила на несколько шагов и посмотрела на него. Он видел, как сверкнули ее глаза, когда она заговорила:
   -- Разве твоя собственная скорбь не овладела тобой так всецело сегодня, что ты даже не хотел смотреть на меня? -- спросила она. -- В течение часа, который мы провели так близко друг от друга, посмотрел ли ты хоть один раз на меня? Ты забыл меня! А теперь, когда первый поток твоих слез иссяк и превратился в крошечный ручеек, ты нашел время вспомнить обо мне! Скажи же, зачем ты пришел?
   Зороастр выпрямился, горделиво сложил руки и, устремив глаза на Негушту, ответил ей спокойно, хотя голос его звучал глухо от внезапной, острой боли.
   -- Есть время для скорби и время для радости, -- сказал он. -- Есть время для слез и время для любви.
   Я поступил так потому, что раз человек скорбит об усопшем и желает выказать свою печаль, чтобы тем почтить покойного, бывшего для него отцом, то не подобает ему иметь в голове какие-либо посторонние мысли, хотя бы самые дорогие и самые близкие его сердцу. Почему же ты гневаешься на меня?
   Глаза Негушты были опущены и лицо почти закрыто темною тенью. Зороастр обнял ее за шею и привлек к себе, и хотя она слегка сопротивлялась, но через минуту голова ее уже лежала на его груди.
   С башни раздался далекий, меланхолический крик совы и эхо печально повторило его в глубине садов. Свежий сырой ветер внезапно подул с востока. Легкая дрожь пробежала по телу Негушты; она закуталась в плащ.
   -- Пройдемся по террасе, -- сказала она, -- сегодня холодно. Ведь это последняя ночь, которую мы проводим здесь.
   -- Да. Завтра мы должны отправиться в путь. Это последняя ночь.
   -- Ты хорошо знаешь молодого царя? Я видела его только несколько мгновений в прошедшем году.
   -- Молодой царь с головою старца на плечах, -- ответил Зороастр. -- Он на год моложе меня. Но я не хотел бы быть на его месте и вести те войны, какие приходится вести ему, и, во всяком случае, не взял бы я себе в жены Атоссу.
   -- Атоссу? -- переспросила Негушта.
   -- Да. Царь уже женился на ней. Она была женой Камбиза, а также и мага Лжесмердиза, которого Дарий предал смерти.
   -- Она красива? Я ее видела?
   -- Да, ты, вероятно, видела ее в Сузах, при дворе, прежде чем мы приехали в Экбатану. Она только что сделалась тогда женой Камбиза. Впрочем, ты была тогда ребенком и проводила большую часть времени с своими родственницами, так что, пожалуй, ты и не видала ее.
   -- Скажи мне, ведь у нее были голубые глаза и желтые волосы? И злое лицо, такое холодное?
   -- Да, пожалуй, что и в самом деле у нее был жесткий взгляд. Я помню, что глаза у нее были голубые. Она была очень несчастна, потому то и решилась оказать содействие магу. Не она его выдала.
   -- Ты и тогда жалел ее, не правда ли? -- спросила Негушта.
   -- Да, она заслуживала сострадания.
   -- Теперь она отомстит за прошлое. Женщина с таким лицом, как у нее, должна быть мстительна.
   -- Тогда она не будет больше заслуживать сострадания, -- возразил Зороастр с легкою усмешкой.
   -- Я ненавижу ее.
   -- Ненавидишь?... Как можешь ты ненавидеть женщину, которую ты едва видела и которая не сделала тебе ничего дурного?
   -- Я уверена, что возненавижу ее, -- ответила Негушта. -- Она вовсе не красива, она только холодна и жестока. Как мог великий царь поступить так безрассудно и жениться на ней?
   -- Да продлятся дни его во веки! Он может жениться, на ком ему угодно. Но я прошу тебя, не вздумай сердить царицу.
   -- Почему это? Из-за чего же мне бояться ее? -- спросила Негушта. -- Разве я не царской крови, как и она?
   -- Это правда. Однако женщины царской крови должны быть так же благоразумны, как и простые смертные.
   -- Я не испугалась бы и самого великого царя, если б ты был рядом со мною, -- гордо сказала Негушта. -- Впрочем, ради тебя, я готова быть благоразумной. Но только... я уверена, что возненавижу ее.
   Зороастр усмехнулся. Он был рад, что, благодаря темноте, царевна не видит его улыбки.
   -- Пусть будет по-твоему, -- сказал он. -- Мы скоро узнаем, чем это кончится, потому что завтра должны пуститься в путь. Я буду ехать возле твоих носилок, -- сказал Зороастр. -- Но этот путь покажется тебе очень скучным, и ты будешь часто уставать. Местность пустынна, и мы должны сами позаботиться об удобствах пути, уезжая отсюда. Поэтому не жалей мулов и захвати все, что тебе нужно.
   -- Притом же, может быть, мы и не вернемся... -- сказала в раздумье Негушта.
   Зороастр промолчал.
   -- Ты думаешь, что мы вернемся сюда? -- спросила она.
   -- Я мечтал прежде о возвращении, -- ответил Зороастр, -- но я боюсь, что твои слова сбудутся.
   -- Но почему же говоришь ты, что боишься? Разве не лучше жить при дворе, чем здесь, в этой отдаленной крепости, где мы так отрезаны от остального мира. О, я так стремлюсь в Сузы. Я уверена, что теперь царский дворец покажется мне в десять раз прекраснее, чем тогда, когда я была ребенком.
   Зороастр вздохнул. В глубине сердца своего он знал, что о возвращении в Мидию нечего и думать, а, между тем, ему мечталось, что он женится на царевне, будет назначен правителем этой области и привезет свою молодую супругу в эту прекрасную страну, где их ожидает долгая, счастливая, безмятежная жизнь. Но он знал, что этого не будет, и как ни старался отделаться от этого впечатления, он чувствовал, что предсмертные слова пророка о его судьбе были непреложным предсказанием.
   Суровый ветер, не переставая дул с востока, принося с собою холодную влажность. Лето не вполне наступило, и в воздухе еще чувствовалось дыхание зимы.
   Простившись с Негуштой, Зороастр удалился в свои покои с неспокойной душой.
   Что-то в речах Негушты причиняло ему непонятную боль. Пробудившийся в ней интерес к придворной жизни и к великому царю, странная, капризная ненависть к Атоссе, по-видимому, уже зародившаяся в ее груди, ее желание принять участие в шумных увеселениях столицы, наконец, и все ее поведение тревожило его.
   Ему казалось непонятным, что она могла рассердиться за его поведение на похоронах и Зороастр готов был увидеть в этом желание воспользоваться только предлогом, чтобы только придраться к нему. Он почувствовал сомнение, которое никогда не является так внезапно и не наносит таких острых ран, как когда человек бывает вполне уверен в самом себе и в своем положении. После того, как он был разлучен с ней целую неделю из-за погребального обряда, он мечтал о сегодняшнем свидании, как о великой радости после долгой печали. Теперь он был обманут в своих ожиданиях. Негушта притворилась оскорбленной; а, между тем, Зороастр чувствовал, что поступал самым естественным образом. Мог ли он, начальник крепости, человек, на которого были устремлены взоры всех присутствующих, мог ли он в то время, когда нес тело учителя, обмениваться любовными взглядами или нежными словами с шедшею рядом царевной?
   Тем не менее, он подумал, что с завтрашнего дня для него начнется новая жизнь. Почти целый месяц проведет он в дороге с Негуштой: днем будет ехать возле ее носилок, в полдень и вечером будет сидеть за ее столом, будет охранять ее, заботиться о ней, следить за тем, чтоб малейшие нужды ее получали немедленное удовлетворение. Тысячи разных случайностей дадут ему возможность восстановить так неожиданно поколебавшуюся нежность их отношений. И, утешая себя надеждами, стараясь не думать о настоящем, он заснул, утомленный тревогами и огорчениями всего этого дня.
   Негушта пролежала всю ночь на своих шелковых подушках, следя за мелькавшим пламенем маленькой лампады и за причудливыми тенями, которые она отбрасывала на богато разрисованную резьбу потолка.
   Девушка почти не спала, но и на яву ей грезились золото и блеск столицы, величие молодого царя и ослепительная, резкая красота Атоссы, которую она уже ненавидела или, по крайней мере, решила возненавидеть.
   Больше всего интересовал ее царь. Она старалась вызвать в своей памяти его черты и осанку, вновь представить себе, каким он показался ей, когда год тому назад провел одну ночь в крепости.
   Она припомнила смуглого мужчину в цвете молодости, с густыми бровями и орлиным носом; черная, прямая борода обрамляла его энергичные суровые черты, которые могли бы показаться грубыми, если б не ясные глаза его, так бесстрашно глядевшие всем в лицо. В ее воспоминаниях он рисовался человеком небольшого роста, плотного и могучего сложения, с быстрою и решительною речью, требовавшим, чтоб его понимали с полуслова, совершенно противоположным по внешности ее высокому и стройному возлюбленному. Безукоризненная красота Зороастра постоянно очаровывала ее, Негушта гордилась его совершенством и тем, что он ее любит. Мысль о том, что она любима таким человеком, наполнила ее торжеством, и она теперь сожалела о своих упреках. В сущности, она только пожаловалась на невнимание, которое, как она уверяла себя, он действительно проявил к ней. Мысли ее перенеслись от ее возлюбленного к ожидавшей ее новой жизни, картина которой ярко предстала в ее изображении. Она даже взяла в руки маленькое серебряное зеркальце и посмотрелась в него при тусклом свете лампады. Царевна сказала себе, что она прекрасна, что многие и многие в Сузах пленятся ею. Она радовалась тому, что Атосса -- белокурая: это должно было лучше оттенить ее смуглую южную красоту.
   К утру она задремала и увидела во сне величественный образ Даниила, каким она запомнила его на смертном одре в верхней комнате башни. Ей почудилось, что усопший зашевелился, открыл свои безжизненные глаза и указал на нее своими окостеневшими перстами, произнося слова гневной укоризны.
   Она очнулась с коротким криком ужаса. Бледный отблеск зари проникал в дверь коридора, ведущего в ее комнату, на пороге которой спали две ее служанки, прикрыв головы белыми плащами от холодного ночного воздуха.
   Затем раздался протяжный и громкий звук труб, и Негушта услыхала на дворе топот мулов, которых нагружали для путешествия, и крики погонщиков и служителей. Она поспешно встала с постели, отдернула тяжелые занавеси и поглядела сквозь решетку окна.
   И тогда она сразу забыла свой зловещий сон, сердце ее опять затрепетало при мысли, что она не будет больше жить затворницей в Экбатане, что раньше конца следующего месяца она уже будет в Сузах, в царском дворце, куда она так стремилась.
  

IV

   Солнце близилось к закату, и его сияние уже превращалось в золотистый багрянец над обширною равниной Суз, когда караван путников остановился для последнего отдыха.
   Несколько стадий дальше над царственным городом поднимались два холма; на одном высились мраморные колонны башни и сверкающие стены дворца, а впереди, с правой стороны, более высокий холм увенчивался мрачною массивною крепостью с грозными зубцами стен и башен. Сам город был скрыт крутыми, неприступными валами.
   Вся равнина зеленела. Стадия за стадией и фарсанг за фарсангом, на запад и на юг, простирались вспаханные поля; хлеб был уже зелен и поднялся высоко, фиговые деревья распускали свои широкие зеленые листья.
   Караван остановился на зеленой лужайке, на краю пыльной дороги. Шестьдесят статных всадников из мидийских равнин, составлявшие верховую стражу, отступили назад, чтоб очистить место путникам, и, спрыгнув на землю, начали привязывать и поить своих коней.
   Зороастр, пурпурный плащ которого несколько побледнел от пыли, а нежное лицо слегка загорело от трехнедельного путешествия, бросил поводья одному из воинов и быстро побежал вперед. В это время служители заботливо выпрягали мулов из богатых носилок, окруженных золоченою решеткой и накрытых от солнца тремя поднимавшимися один над другим навесами из белого полотна. Высокие эфиопы отнесли носилки на самое зеленое место лужайки, близ тихо струившейся реки. Сам Зороастр отодвинул решетку и разостлал на траве роскошный ковер. Негушта взяла протянутую Зороастром руку, легко выпорхнула и стала рядом с ним, облитая розовым сиянием зари.
   -- Зачем мы здесь остановились?
   -- Говорят, что великий царь, -- да продлятся дни его вовеки, -- отсутствует, -- ответил Зороастр, -- нам не подобает вступать в город раньше его.
   Он говорил громко на мидийском наречии, чтобы рабы могли понять его, затем, понизив голос, прибавил по-еврейски:
   -- Было бы неблагоразумно и, пожалуй, даже небезопасно въезжать в Сузы в отсутствие царя. Кто знает, что происходило здесь за эти дни? В Вавилоне был мятеж; монархия далеко еще не установилась. Вся Персия находится, быть может, накануне восстания.
   -- Нечего сказать, самое подходящее время для того, чтоб отправить меня и моих женщин в такой длинный путь с какими-нибудь двадцатью всадниками вместо стражи! Долго еще придется нам стоять у дороги, дожидаясь, пока чернь соблаговолит впустить нас или пока этот новый царь заблагорассудит возвратиться?
   Негушта холодно глянула на Зороастра и, прежде чем он успел ответить, повернулась к нему спиной и отошла на несколько шагов.
   Воин остался неподвижен и густая краска залила его лицо. Потом он побледнел, но не произнес слов, которые просились на язык, а стал наблюдать за тем, как слуги раскидывали шатры для женщин. К этому времени были сняты с мулов и все остальные носилки. Длинною вереницей подошли верблюды, из которых одни были нагружены поклажей и съестными припасами, другие несли на себе невольниц, и упали, согнув колени, на траву, ожидая, чтоб их развьючили, и беспокойно вытягивали длинные шеи по направлению к реке.
   Служители принялись за дело, и, наконец, последний отряд из двадцати всадников нагнал своих товарищей, уже успевших слезть с коней.
   Проворно и ловко в несколько минут пышная обстановка персидского лагеря была уже приведена в порядок и приготовлена для ночлега. Против обыкновения, Зороастр не позволил на этот раз невольникам и прочим слугам отлучаться в то время, как он сам и его ратники расположились для стоянки.
   Царевна все еще стояла в стороне, глядя на заходящее солнце, и надменно отворачивалась от своих прислужниц, предлагавших ей подушки и прохладительные напитки. Она чувствовала утомление и досаду: целые дни мечтала она о приеме, ожидавшем ее во дворце, о царе и о придворной жизни, о сладости отдыха после длинного путешествия, а теперь они должны провести еще одну ночь в открытом поле.
   Когда солнце склонилось к горизонту, низкие лучи его коснулись небольшого облака пыли, похожего на дымок от костра, показавшегося на далекой вавилонской равнине и быстрым вихрем поднимавшегося кверху.
   Негушта обернулась, ища глазами Зороастра, и увидела, что он стоит недалеко от нее, скрестив руки и устремив взор на горизонт. Она поспешно подошла к нему.
   -- Что это?
   -- Это великий царь, да продлятся дни его вовеки! -- ответил Зороастр. -- Только он один может ехать с такою быстротой по царской дороге.
   С минуту они простояли рядом, следя за облаком пыли, и рука Негушты выскользнула из-под плаща и тихо, трепетно коснулась руки воина, как будто она робко искала чего-то, чего не хотела просить.
   Зороастр повернул голову к царевне и увидал, что глаза ее влажны от слез; он нежно взглянул на нее и глаза его сразу сделались менее печальны и засветились прежним светом.
   -- Я была несправедлива, Зороастр, прости меня.
   Она позволила ему довести ее до шатра, который был уже раскинут, и села у порога, следя за движениями Зороастра, когда он стал созывать своих ратников и расставлять их сплошными рядами, готовясь к встрече царя.
   Все ближе и ближе надвигалось облако. Розовое сияние зари превратилось в пурпурное, солнце скрылось из вида, а она все надвигалась, эта крутящаяся вихрем туча мелкой, тонкой пыли, поднимаясь по правую и по левую сторону дороги большими клубами, нависая сверху, точно дым от громадного движущегося пламени.
   Затем послышался отдаленный, подобный грому, рокот, поднимавшийся и снова затихавший в безмолвном воздухе, но поднимавшийся все громче и громче. Медленно начал обрисовываться темный блеск полированной бронзы и что-то более яркое, чем пурпурный закат.
   Вместе с глухими раскатами этого звука стало раздаваться время от времени, а потом все чаще и чаще бряцание сбруи и оружия, и, наконец, целая толпа скачущих всадников, с шумом, криками и топотом, показались из-за облака пыли.
   Даже земля задрожала под их тяжестью, и воздух пришел в сотрясение от мощных ударов копыт и от звона бряцающей меди.
   На несколько локтей впереди сомкнутых рядов ехал невысокий, плотный человек, облеченный в более дорогой и более густой цветом пурпурный плащ, чем носили обыкновенные вельможи, и сидевший, как изваянный, на белом, породистом коне.
   Когда он приблизился, Зороастр и его сорок ратников воздели руки к небу.
   -- Привет тебе, царь царей! Привет тебе! Живи вовеки! -- воскликнули они и, как один человек, распростерлись ниц на зеленой траве, у края дороги.
   Дарий натянул поводья и осадил коня на полном ходу. Скакавшие вслед за ними всадники подняли правую руку, чтобы подать знак другим, и с оглушительным шумом, подобно океану, внезапно нахлынувшему на целую стену утесов, эти несравненные персидские наездники остановились все разом, на расстоянии нескольких аршин, между тем как их кони бешено рвались, становились на дыбы и грызли удила, но, сдерживаемые сильными руками, не могли сделать ни шагу вперед.
   Эти всадники представляли цвет персидской знати; их пурпурные плащи развевались от стремительной езды, бронзовые латы казались черными среди сгустившегося сумрака, а лица, обрамленные бородами, смотрели сурово и прямо из-под золоченых шлемов.
   -- Я, Дарий, царь царей, к которому вы взываете! -- воскликнул царь. -- Встаньте, говорите и не бойтесь ничего, если только нет лжи в устах ваших.
   Зороастр поднялся с колен, потом низко поклонился и, взяв несколько крупинок пыли с дороги, приложил руку к устам и посыпал пылью свою голову.
   -- Привет тебе, живи вовеки! Я -- твой слуга. Зороастр, начальник крепости и хранитель сокровищ в Экбатане. Исполняя твое повеление, я привез родственников Иоакима, царя Иудеи, и во главе их иудейскую царевну Негушту. Я слышал, что тебя нет в Сузах, а потому и ожидал здесь твоего возвращения. Я также послал гонцов возвестить тебе кончину Даниила, прозванного Балатшуусуром, бывшего сатрапом Мидии со времен Камбиза. Я похоронил его подобающим образом в новой гробнице, в саду Экбатанского дворца.
   Когда Зороастр окончил свою речь, Дарий подошел к нему, взял его за руки и поцеловал в обе щеки.
   -- То, что ты сделал, сделано хорошо; я давно тебя знаю. Ормузд хранит тебя. Он хранит и меня. Его милостию я предал смерти мятежников в Вавилоне. Они лгали мне, за это я и перебил их. Покажи мне Негушту, дочь иудейских царей.
   -- Я слуга твой. Царевна здесь, -- ответил Зороастр, но, говоря это, он изменился в лице.
   К этому времени уже стемнело, а луна, бывшая в самом начале ущерба, еще не поднялась из-за крепостного вала. Невольники принесли факелы из воска, смешанного с сосновою смолой, и их черные фигуры причудливо выделялись из красного пламени, когда они направились толпой к шатру Негушты, освещая путь царю.
   Дарий быстро пошел за ними, звеня на ходу золочеными доспехами; яркий свет факелов озарял его смелые, суровые черты. Под полосатою занавесью, приподнятой для того, чтоб образовать вход в шатер, стояла Негушта. Она сбросила с себя покрывало, и ее прислужницы поспешили надеть ей на голову полотняную тиару, в белых складках которой блистал, как звезда, драгоценный алмаз. Ее густые черные волосы ниспадали тяжелыми волнами на плечи; плащ ее был откинут назад, обнаруживая величественную и стройную фигуру в тунике, перетянутой поясом.
   Когда царь приблизился, Негушта преклонила колени и распростерлась перед ним, касаясь земли и ожидая, когда он заговорит.
   Некоторое время он стоял неподвижно, и глаза его, устремленные на повергнутую в прах пред ним Негушту, метали искры от гордого сознания, что такая царственная женщина принуждена преклонять перед ним колени, а еще больше от восхищения ее чудной красотой.
   Затем он наклонился, взял девушку за руку и приподнял ее. Негушта быстро встала с земли и взглянула на него: щеки ее пылали, глаза блестели, и когда она стояла так, лицом к лицу с царем, они казались почти одного роста.
   -- Я не хочу, чтоб царевна древнего рода преклоняла предо мной колени, -- сказал он, и в голосе его послышались непривычные мягкие ноты. -- Позволишь ли ты мне отдохнуть здесь перед моим въездом в Сузы? Я утомлен от езды и чувствую жажду.
   -- Привет тебе, царь мира! Я служанка твоя. Отдохни и освежись здесь, -- ответила Негушта, отступая назад.
   Царь сделал знак Зороастру, чтоб он последовал за мим, и вошел в шатер.
   Дарий сел на резной складной стул, стоявший посреди шатра, и жадно осушил золотую чашу с ширасским вином, которую подал ему Зороастр. Затем он снял шлем, и его густые жесткие волосы спустились темными кудрями на шею, подобно гриве черного льва. Он вздохнул полною грудью, с чувством облегчения и как бы наслаждаясь заслуженным покоем, и откинулся на стул, остановив взор на лице Негушты, стоявшей перед ним с опущенными глазами. Зороастр поместился неподалеку от Дария, держа в руке вторично налитую вином чашу на тот случай, если б царь не утолил еще жажды первым кубком.
   -- Ты прекрасна, дочь Иерусалима, -- сказал вдруг царь. -- Мне памятна твоя красота, потому что я видел тебя в Экбатане. Я послал за тобой и за твоими родными, чтоб оказать тебе великую почесть, и я исполню свое слово. Я возьму тебя в жены.
   Дарий говорил спокойно, со свойственной ему непреложной решимостью. Но если б тысячи бурь разразились вдруг во всей своей ярости среди шатра, их действие не было бы так ужасно для Зороастра и Негушты, как слова, произнесенные царем.
   Лицо молодой девушки внезапно вспыхнуло, она, задрожав всем телом, упала на колени и поверглась ниц перед царем. Дарий сидел неподвижно, как бы выжидая, но Зороастр бросился между царем и коленопреклоненною Негуштой; золотой кубок, который он держал в руке, покатился по мягкому ковру, постланному на земле, и дорогое янтарное вино медленно полилось по направлению к занавеси, заменявшей двери.
   Лицо молодого перса было мертвенно-бледно, его глаза, сверкавшие, как уголья, горели синим огнем, когда он выпрямился во весь рост и взглянул в лицо царю.
   Дарий не шевельнулся и не дрогнул ни одним мускулом, он смело и бесстрашно выдержал взгляд Зороастра. Зороастр заговорил первый, тихим голосом, в котором слышалась подавленная ярость:
   -- Царевна Негушта моя невеста. Хотя бы ты был властелином звезд, а не только царем мира, она, все-таки, не могла бы быть твоею женой.
   Дарий усмехнулся не презрительною, а открытою улыбкой человека, над чем-нибудь потешающегося, остановив глаза на гневном лице стоявшего перед ним северянина.
   -- Я царь царей, -- ответил он. -- Я завтра женюсь на этой иудейской царевне, тебя же я распну на самой высокой башне Суз, потому что ты лжешь, говоря, что Негушта не будет моею женой.
   -- Безумец, не искушай своего Бога! Не грози тому, кто сильнее тебя, если не хочешь, чтоб он убил тебя своими руками на том самом месте, где ты сидишь.
   Слова Зороастра прозвучали тихо, но зловеще, и он протянул руку к царю.
   До этой минуты Дарий сидел в спокойной позе, беспечно усмехаясь, хотя и не отрывая глаз от своего противника.
   Один из храбрейших людей в мире, он считал недостойным двинуться, прежде чем на него нападут, и с презрением отверг бы мысль позвать стражу. Но когда Зороастр поднял на него руку, царь был уже наготове. Прыгнув, как тигр, он схватил за горло могучего перса, стараясь повалить его на землю, напрягая все силы, чтоб уцепиться за ворот его брони, но пальцы Зороастра быстро проскользнули под пальцы противника, его рукав откинулся назад и длинная белая рука сдавила шею царя, подобно стальным тискам, тогда как другою рукой он схватил его за туловище.
   Так и стояли они, как два атлета, сдавив друг друга в объятиях, и боролись на жизнь и смерть.
   Царь был невысок ростом, но в его плотных, широких плечах и жилистых руках таилась сила буйвола и проворство тигра. Перевес был на стороне Зороастра, потому что он обвивал шею Дария правою рукой, но в течение нескольких секунд ни тот, ни другой не сдвинулись ни на один шаг, и голубые вены вздулись на руке исполина перса. Оба они тяжело дышали сквозь стиснутые зубы, но ни один из них не произнес ни слова.
   Негушта в ужасе поднялась с колен, но не крикнула, не позвала ни рабов, ни стражу.
   Она стояла, ухватившись одною рукой за древко шатра, а другою придерживая на груди свой плащ; на нее нашло какое-то оцепенение, и она не могла отвести взоров от этой страшной борьбы.
   Но вдруг они пошатнулись. Дарию удалось одною ногой подтолкнуть Зороастра, но, споткнувшись на мокром от вина ковре, он пригнулся к полу, а затем, сделав страшное усилие, опять стал на ноги. Но чрезмерное напряжение совсем истощило его. Негуште показалось, что на бледном лице Зороастра мелькнула улыбка. Медленно и постепенно Зороастр стал пригибать царя к земле, с силой оттесняя его назад, так что кости, жилы и мускулы его, казалось, должны были сломаться и порваться от отчаянного сопротивления. Наконец, когда голова его почти касалась уже земли, Дарий застонал! Зороастр мгновенно повалил его на спину, сдавил ему грудь обоими коленами, так что золотая чешуя брони затрещала под этою тяжестью. Дарий сделал две отчаянные попытки высвободиться и затем остался недвижим. Зороастр устремил на него горячий взор:
   -- Ты, хотевший, распять меня над Сузами... Я убью тебя на этом месте, как ты убил Смердиза. Хочешь ли ты сказать мне что-нибудь? Говори скорей, потому что час твой настал.
   Но Дарий уже не в силах был дышать. Он все еще бесстрашно смотрел в глаза своему грозному победителю. Из груди его вырвался хриплый шепот:
   -- Я не боюсь смерти. Убей меня, если хочешь, Ты... ты... победил.
   Негушта подошла ближе. Теперь, когда поединок был закончен, она дрожала и с беспокойством смотрела на тяжелые занавеси, закрывавшие вход в шатер.
   -- Скажи ему, -- шепнула она Зороастру, -- что ты готов пощадить его, если он ни тебе, ни мне не сделает зла.
   -- Пощадить его! -- презрительно повторил Зороастр. -- Он уже теперь почти бездыханен, зачем мне щадить его?
   -- Ради меня пощади его, -- ответила Негушта с внезапным, страстным жестом мольбы. -- Он царь, он любит правду; если он скажет, что не сделает тебе зла, ты должен поверить ему.
   -- Поклянись мне, что ты не сделаешь зла ни мне, ни Негуште, если я пощажу тебя! -- сказал Зороастр, сняв одно колено с груди противника.
   -- Клянусь Ормуздом, -- простонал Дарий, -- я не сделаю зла ни тебе, ни ей.
   -- Хорошо, -- сказал Зороастр. -- Я отпущу тебя. А что касается того, чтобы жениться на Негуште, то ты можешь спросить ее, захочет ли она сделаться твоею женой, -- прибавил он.
   Он поднялся и помог царю стать на ноги. Дарий отряхнулся и несколько минут тяжело переводил дух. Он ощупал свое тело, как это делает человек, упавший с лошади, затем опустился на стул и разразился громким смехом.
   -- У тебя сильная рука, Зороастр! -- воскликнул Дарий, перестав смеяться. -- Ты чуть было не покончил с великим царем Персии, Мидии, Вавилона и Египта.
   -- Да простит царь своего слугу, -- ответил Зороастр, -- если его колено оказалось тяжело и рука его сильна. Если б царь не поскользнулся на пролитом вине, то слуга был бы побежден.
   -- И ты был бы распят на утро, -- прибавил Дарий и снова захохотал. -- Счастье твое, что я Дарий, а не Камбиз, иначе ты не стоял бы здесь передо мной в то время, как стража моя праздно болтает на дороге. Теперь, раз ты пощадил мою жизнь, дай мне чашу вина.
   Зороастр поспешил наполнить вином другой кубок и поднес его царю, преклонив перед ним колена. Прежде чем взять кубок из его рук, Дарий взглянул на бледное, гордое лицо воина. Затем он положил руку на плечо Зороастра и заговорил уже более серьезным тоном.
   -- Я люблю тебя, князь, -- сказал он, -- люблю тебя за то, что ты сильнее меня, так же храбр, как я, и более милосерд. Поэтому ты будешь всегда стоять по правую мою сторону, и я доверю в руки твои жизнь мою. И в залог этого я надену тебе на шею свою золотую цепь и выпью в честь твою эту чашу, и тот, кто повредит хоть один волос на голове твоей, погибнет в страшных мучениях.
   Царь выпил вино, а Зороастр, охваченный искренним восхищением пред этою великою душой, так легко простившей столь ужасное оскорбление, обнял колени царя в знак своей преданности и как бы запечатлевая этим дружбу, которая должна была оставаться неразрывной до той минуты, когда смерть разлучит их.
   Затем они встали и, по приказанию Зороастра, к шатру были принесены носилки царевны. Повелев ратникам следовать за ними, они направились ко дворцу. Негушта двинулась, окруженная прислужницами и пешими рабами, между тем как Зороастр, верхом на своем коне, ехал медленно и безмолвно по правую сторону великого царя.
  

VI

   Сквозь блестящие колоннады балкона ярко светило утреннее солнце, и тени беломраморных украшений казались голубыми от отражавшегося на них безоблачного неба. Мягкий утренний туман еще лежал над городом, и это доносило из просыпающихся улиц далекие возгласы водовозов и продавцов фруктов, голоса женщин, перекликавшихся на крышах жилищ, а по временам ржанье коня с отдаленных лугов.
   Зороастр прохаживался по балкону. Он был в полном вооружении, с шлемом на голове; крылатое колесо он заменил избранным для него Дарием почетным знаком -- исполненным из чеканного золота поясным изображением царя, с длинными, прямыми крыльями по обе стороны. Длинный пурпурный плащ спускался до самых ног воина, царская золотая цепь обвивала его шею. Золоченая кожа его сандалий отражалась в полированных мраморных плитах, и он ступал осторожно по гладкой и скользкой, как зеркало, поверхности. На конце террасы лестница вела в один из нижних этажей дворца, а на другом конце тяжелая занавесь из богатого пурпура и золотой парчи скрывала высокую квадратную дверь. Всякий раз, как Зороастр подходил к ней, он останавливался, как бы ожидая кого-то, кто должен был выйти из нее. Но когда Зороастр дойдя до лестницы, повернулся по направлению к занавеси, то увидал, что кто-то уже прошел половину террасы навстречу ему -- и это было не то лицо, которое он думал увидать.
   Сначала он смутился, но память тотчас же пришла ему на помощь, и он узнал черты и фигуру женщины, которую часто видал в прежние времена. Она была невысока, но так безупречно стройна, что невозможно было желать для нее более высокого роста. Плотно облегавшая ее туника самого нежного голубого цвета показывала необычайную соразмерность ее стана, невыразимую грацию женщины в полном расцвете красоты. На нижней ее тунике выступали от колена до ног пурпурные с белым полосы, которые мог носить только царь и которые даже для царицы были неподобающим присвоением царских украшений. Но Зороастр смотрел не на ее одеяние, не на мантию царственного пурпурного цвета, не на изумительно белые руки, державшие покрытый письменами свиток, -- глаза его неотрывно смотрели на лицо этой женщины, и он не двигался с места.
   Ему были знакомы эти прямые, правильные черты, не крупные и не резкие, но так дивно очерченные, представлявшие такой редкий и совершенный тип красоты, что подобных им люди до тех пор не видали. Безукоризненный изгиб ярких губ, белый, смело очерченный подбородок, голубые глаза и прямые, тонкие брови, широкий, гладкий лоб и крошечные уши, полускрытые блестящими волнами золотистых волос, молочная белая кожа, чуть-чуть оттененная нежным розовым цветом, никогда не изменявшимся и не красневшим, ни в зной, ни в холод, ни в гневе, ни в радости, -- все это было ему знакомо: то были черты царственного Кира, смягченные, женственные, но все же оставшиеся неизменными и безукоризненно холодными на лице его дочери Атоссы, дочери царей, супруги царей и матери царей.
   Тяжелые занавеси упали за нею, когда она вышла на балкон. Она увидела Зороастра раньше, чем он успел ее заметить, и шла вперед, не выказывая ни малейшего удивления, громко постукивая по гладкому полу каблуками своих крошечных золотых сандалий. Зороастр постоял с минуту, потом, сняв шлем в знак приветствия, отошел к лестнице и в почтительной позе ждал, пока пройдет царица.
   Она сделала вид, будто хочет пройти мимо, но, переступив первую ступень лестницы, внезапно остановилась, обернулась и взглянула прямо в лицо Зороастру.
   -- Тебя зовут Зороастр? -- сказала она ровным, музыкальным голосом.
   -- Я Зороастр, твой служитель, -- ответил он, наклоняя голову.
   -- Я хорошо помню тебя, -- сказала царица. -- Ты мало изменился, только сделался мужественнее, как мне кажется, и стал больше походить на воина. Подойди сюда, здесь солнце ярче светит, а утренний воздух так свеж, -- сказала она, проходя мимо. -- Мне хотелось бы поговорить с тобою.
   В углу балкона стояло резное кресло. Зороастр выдвинул его на солнце, и Атосса села, поблагодарив улыбкой Зороастра, между тем как он стоял, опираясь на балюстраду, а солнечные лучи играли на его золоченых доспехах и золотой цепи вокруг его шеи, скользили по его светлой бороде и переливались в складках пурпурной мантии, придавая еще более блеска его величавой красоте.
   -- Скажи мне, ты приехал вчера ночью? -- спросила Атосса, выставив на солнце свои маленькие ручки, как бы для того, чтобы согреть их. Она не боялась солнца, потому что оно благоприятствовало ее рождению и, казалось, никогда не жгло ее нежную кожу, как то было с другими женщинами более низкого происхождения.
   -- Твой служитель приехал вчера ночью, -- ответил князь.
   -- Ты привез Негушту и других евреев?
   -- Так именно.
   -- Расскажи мне что-нибудь об этой Негуште, -- сказала Атосса.
   Но Зороастр взвешивал свои слова и не позволил себе отступить от сдержанной формы обращения подданного к своей государыне.
   -- Царица знает ее. Негушта была здесь несколько лет тому назад, еще малым ребенком, -- ответил он.
   -- Ведь это было так давно, -- сказала она с легким вздохом. -- Она белокурая?
   -- Нет, смуглая, как большинство евреев.
   -- И персов тоже, -- перебила она его.
   -- Она очень красива, -- продолжал Зороастр. -- Она очень высока.
   Атосса бросила на него быстрый взгляд и улыбнулась.
   -- Тебе нравятся высокие женщины?
   -- Да, -- спокойно сказал Зороастр. Он знал, что она была одной из тех женщин, которые не привыкли сомневаться в своем собственном превосходстве над всеми остальными женщинами.
   -- Так тебе нравится еврейская царевна? -- сказала она и смолкла, ожидая ответа. Зороастр, хоть и остался невозмутим, решил изменить тактику и польстить царице ради того, чтоб прекратить ее допросы.
   -- Высокий рост сам по себе не есть красота, -- возразил он с приветливою улыбкой. -- Есть род красоты, которого не может возвысить никакой рост, совершенство, не имеющее нужды быть поднятым высоко для того, чтобы все люди признали его.
   -- Где она? Я хочу пойти к ней.
   -- Она провела эту ночь в верхних покоях, в южной части дворца. Твой служитель позовет ее сюда, если тебе угодно.
   -- Немного погодя, немного погодя, -- отвечала царица. -- Теперь еще рано, а она, вероятно, устала с дороги.
   Наступила пауза. Зороастр посмотрел на прекрасную царицу, спрашивая себя, изменилась она или нет. Взгляд его сделался пристальнее, чем он сам того желал, так что Атосса внезапно подняла глаза и встретила устремленный на нее взор.
   -- Много времени прошло с тех пор, как мы виделись с тобой, Зороастр, -- сказала она торопливо. -- Ты счастлив на военном поприще, я вижу на твоей шее царскую цепь.
   Она подняла руку к звеньям, как бы для того, чтоб ощупать их.
   -- Но как она похожа на цепь, которая была на шее Дария, когда он отправлялся в Вавилон! Да, в самом деле! На нем не было ее, когда он вернулся! Это, без сомнения, его цепь; за что подарил он ее тебе?
   -- Это правда, -- ответил он, -- великий царь, да живет он во веки, собственноручно возложил мне на шею эту цепь вчера вечером, во время своей остановки на дороге, вероятно, в награду за некоторые качества, которые он предполагает в своем слуге Зороастре.
   -- Качества? Какие качества?
   -- Царица не может ожидать, чтоб я стал искренно восхвалять самого себя. Как бы то ни было, я готов умереть за великого царя. Он знает это. Да продлятся дни его вовеки!
   -- Быть может, одним из этих качеств было успешное выполнение необычайно трудной задачи, возложенной на тебя недавно, -- сказала Атосса насмешливо.
   -- Задачи?
   -- Ну да, разве не ты провез, среди неисчислимых опасностей и трудностей, несколько еврейских женщин и не только доставил их целыми и невредимыми, но до такой степени заботился об их удобствах, что они даже не утомились, не испытали ни разу во время пути ни голода, ни жажды, не потеряли ни одного маленького ящичка с ароматами, ни одной хотя бы самой крошечной золотой булавки? Как же не заслужил ты того, чтобы царь надел тебе на шею свою цепь и назвал тебя своим другом?
   -- Награда несомненно превышает мою заслугу. Не велик тот подвиг, который пришлось мне совершить, хотя в наше время человек может выехать из Мидии при одном царе и достигнуть Суз при другом. Царице известно лучше, чем кому-либо, какие внезапные перемены могут случаться в монархии, -- ответил Зороастр, спокойно глядя ей в лицо.
   И та, которая была женою Камбиза и женою убитого Гоматы-Смердиза, а теперь сделалась женою Дария, опустила глаза и безмолвствовала, вертя в своих прекрасных руках запечатанный свиток.
   Пока они разговаривали, солнце поднялось выше, и лучи его становились все жгучей в прозрачном воздухе. Туман, покрывавший город, рассеялся, и все улицы и площади оживились шумными продавцами и покупателями, громкий говор и споры которых долетали до дворца, словно непрерывное жужжанье пчелиного роя. Царица поднялась с своего кресла.
   -- Здесь слишком жарко, -- сказала она и снова направилась к лестнице. Зороастр почтительно последовал за нею. Атосса не прерывала молчания, пока не дошла до ступеней. Здесь она остановилась, и в ту минуту, как Зороастр низко склонился перед нею, посмотрела на него своими ясными синими глазами.
   -- Ты сделался очень сдержан за эти четыре года, -- мягко сказала она ему. -- Ты был откровенный и не казался таким царедворцем. Я все та же, мы должны быть по-прежнему друзьями.
   Зороастр ответил не сразу.
   -- Я слуга великого царя, -- медленно произнес он. -- Стало быть, я слуга и царицы.
   Атосса слегка подняла тонкие брови, и по ее прекрасному лицу впервые пробежала тень досады, придавшая ей суровый вид.
   -- Я царица, -- сказала она холодно. -- Царь может брать себе других жен, но я останусь царицей. Смотри же, будь и в самом деле моим слугой! -- Затем, завернувшись в свой плащ и поставив одну ногу на ступеньку, она кончиками пальцев коснулась плеча Зороастра и прибавила с внезапной улыбкой: -- А я буду твоим другом!
   С этими словами она спустилась по лестнице и скрылась из вида.
   Он снова стал медленно ходить по террасе, обдумывая свое положение. Царица, очевидно, догадывалась о его любви к Негуште, и Зороастр был убежден, что это вызывало ее неудовольствие. Под прекрасными чертами лица, под наружною искренностью и мягкостью молодой царицы таится глубокий ум, непреклонное честолюбие и холодный, безграничный эгоизм. Зороастр относился к ней недоверчиво, но должен был угождать ее капризам и быть действительно для нее другом. Он всего только начальник пятисотенного отряда, хотя и пользуется благоволением при дворе. К тому же, он не питает к царице ничего, кроме самой непритворной приязни.
   В те времена при дворе царила распущенность нравов. Энергичный, мужественный Дарий положил предел разврату, подобно тому, как наездник укрощает невыезженного коня, накидывая ему на шею петлю. Царь оставил в силе старинный обычай, позволявший иметь до четырех жен, и сам вскоре подал пример этому, но решил сокрушить одним ударом все развратное здание придворной жизни и не потерпел ни малейшего противоречия своей воле. Он взял себе в жены Атоссу, -- во-первых, потому, что она была самою красивою женщиной в Персии и, во-вторых, потому, что он угадывал ее замечательный ум и способность к делам, и был уверен, что сумеет воспользоваться ими по своему желанию. Что касается самой Атоссы, она ни на минуту не поколебалась дать свое согласие на брак с ним, -- она управляла своими прежними мужьями и думала, что будет управлять и Дарием к возвеличению своего могущества. Царь пока еще не взял себе второй жены, хотя он смотрел все с большим и большим восхищением на юную, пятнадцатилетнюю Артистонэ, младшую дочь Кира и родную сестру Атоссы.
   Все это было известно Зороастру, и после встречи с царицей он понял, что она желает установить свое влияние на него.
   Но после поединка с царем он поклялся служить ему верой и правдой и боялся, что планы Атоссы столкнутся с намерениями царя.
   Поэтому он холодно принял ее предложение быть ему другом и проявил в разговоре с нею самую церемонную учтивость.
   С другой стороны, он отлично понимал, что если она вознегодует на его обращение с нею и удостоверится в любви его к Негуште, в ее власти будет породить трудности и осложнения, которых он имел полное основание опасаться.
   Она, конечно, узнает, что царь пленился Негуштой. Дарий был почти неспособен к скрытности; мысль и дело следовали у него друг за другом, без всяких колебаний. По большей части он поступал справедливо, потому что побуждения его были благородны и возвышенны. Он говорил то, что думал, и немедленно приводил в исполнение свои слова. Ложь была ему ненавистна, как яд, и единственная неправда, в какой он был повинен, была произнесена им в ту минуту, когда, стараясь добиться доступа в покои Лжесмердиза, он объявил страже, что привез важные вести от своего отца. Он оправдывал эту ложь пред своими сообщниками, шестью остальными князьями, объясняя, что солгал лишь ради того, чтобы спасти Персию, а когда ему выпало на долю занять царский престол, он с величайшею добросовестностью исполнил все данные им обещания относительно освобождения страны от тирании, религиозного деспотизма и вообще от всего, что он называл "ложью".
   Дарий не счел нужным допрашивать Атоссу о ее семимесячном браке с самозванцем. Ей было хорошо известно, кто был этот человек, но Дарий отлично понимал ее характер; он знал, что она готова сделаться женою всякого, кого увидала бы на троне, и что ее советы могут быть неоценимы для правителя. Сама она никогда не вспоминала при Дарии о минувших событиях, зная, с одной стороны, его ненависть ко лжи, с другой -- то, что раскрытие всей правды только опозорит ее. Дарий с самого начала дал ей понять это.
   Относительно прошлого она была спокойна; что же касается будущего, она сулила себе огромное место при Дарии, если он восторжествует, и неограниченную свободу в выборе его преемника, если он потерпит неудачу.
   Но все это не помогло Зороастру понять, что ожидает впереди его самого. Им овладело страстное желание поскорей увидать Негушту и поговорить с нею; ему так много надо было сказать ей.
   Но Зороастр не мог оставить своего поста. Ему было дано повеление ожидать утром царя на восточной террасе, и он должен был оставаться здесь, пока Дарию не будет угодно выйти из своих покоев, а он знал, что Негушта не осмелится сойти в эту часть дворца.
   Зороастр удивлялся, что царь все еще не показывается, и досадовал на это промедление, видя, как солнце поднимается все выше и выше, а тени на террасе сгущаются.
   Утомленный ожиданием, он опустился в кресло, в котором сидела пред тем Атосса, и сложил руки на рукоятке меча, покоряясь своей судьбе со спокойствием привыкшего к дисциплине воина.
   Он сидел, погрузившись в мечтания.
   Вперив взор в ясное небо, он забыл о жизни, о своей любви и о всем настоящем.
   Его душа воспарила к помыслам, более свойственным и более родственным его глубокому разуму.
   Внимание его сосредоточилось на созерцании более обширных понятий, -- завеса мрака раздвинулась, и на мгновенье предстал очам его свет, озаряющий надзвездный мир.
  

VII

   После разговора с Зороастром Атосса ушла с террасы с твердым намерением сейчас же вернуться, но, пока она спускалась с лестницы, у нее сложился новый план.
   Поэтому, вместо того, чтоб продолжать путь к портику внутреннего двора, она, сойдя с последней ступени, повернула в тесный проход, который вел в длинный коридор, скудно освещенный редкими, небольшими отверстиями в стене.
   Маленькая дверца открывала доступ в этот потаенный ход и, входя в него, Атосса затворила за собою дверь, стараясь плотно замкнуть ее. Но задвижка заржавела, и, чтоб запереть дверь, царица положила свиток, бывший у нее в руках, на узкое каменное сидение у входа, затем сильно нажала задвижку пальцами и вдвинула ее на место.
   Сделав это, она повернулась и быстро пошла по темному коридору. На противоположном конце его маленькая витая лестница вела наверх и терялась во мраке. На самых нижних ступенях виднелись в полутьме какие-то пятна.
   Атосса подобрала свой плащ и нижнюю тунику и пошла, брезгливо ступая, с выражением отвращения на прекрасном лице.
   Это была кровь Лжесмердиза, ее последнего супруга, убитого Дарием на этой темной лестнице всего три месяца тому назад.
   Царица пробралась ощупью наверх и достигла площадки, на которую узкое отверстие пропускало немного света. Выше были окна, и Атосса внимательно осмотрела свою одежду и смахнула с плаща несколько пылинок, насевших на него со стены.
   Наконец, она дошла до двери, выходившей на террасу, очень похожую на ту, где она оставила Зороастра, с тою разницей, что пол здесь был не так гладок, а промежутки между колоннами до половины заполняли ползучие растения.
   На одном конце террасы были разостланы богатые ковры и небрежно брошены одна на другую несколько громадных шелковых подушек самых нежных цветов. Три двери, скрытые занавесями, выходили на балкон, и около средней сидели на корточках, тихо разговаривая между собой, две невольницы в белых одеждах.
   Атосса пошла по мраморным плитам. Шелест ее мантии и резкий, короткий звук каблуков заставили обеих невольниц встрепенуться и вскочить на ноги.
   Они не знали царицу, но сочли за лучшее низко преклониться перед ней.
   Атосса знаком подозвала к себе одну из них и милостиво улыбнулась, когда темнокожая девушка приблизилась.
   -- Твоя госпожа Негушта? -- спросила она, но девушка бессмысленно смотрела на царицу, не понимая языка.
   -- Негушта, -- повторила Атосса, отчетливо произнося это имя с вопросительною интонацией и указывая на скрытую занавесью дверь.
   Невольница кивнула и быстрее молнии исчезла за дверью, оставив Атоссу в некоторой нерешительности. Она не хотела посылать за еврейскою царевной, так как думала, что Негушта будет более польщена, если увидит царицу, дожидающуюся ее выхода.
   Но раз дикарка-невольница побежала за своею госпожой, оставалось только ждать.
   Через некоторое время за занавесью послышались шаги и Негушта предстала перед Атоссой.
   Смуглолицая девушка теперь совсем отдохнула и оправилась от долгого пути. Она вышла приветствовать свою гостью в тунике, без мантии, с облаком мягкой белой индийской кисеи, свободно приколотой на черных волосах и до половины закрывавшей ее шею. Талию обхватывал в виде корсажа красный с золотом пояс, сбоку висел нож из индийской стали с богатою рукояткой, в ножнах, усыпанных драгоценными каменьями. Длинные рукава туники были собраны в мельчайшие складки, а продольные лопасти, которыми спускалась тонкая ткань на кисти рук, украшало богатое золотое шитье. Негушта двигалась легко, с медлительною, но уверенною грацией, и немного наклонила голову, когда Атосса быстро пошла к ней навстречу.
   На лице царицы сияла открытая улыбка, когда она схватила обе руки Негушты, радушно приветствуя ее, и на минуту обе женщины взглянули в глаза друг другу.
   Негушта тоже улыбалась самою очаровательною улыбкой, глядя из-под длинных, томных ресниц на прекрасную царицу и рассматривая до мельчайших подробностей ее наружность.
   Она довольно хорошо помнила ее, но приход царицы почти заставил ее подумать, что она была несправедлива к Атоссе, называя ее холодной и жестокой.
   Негушта подвела свою гостью к подушкам, лежавшим на коврах, и обе женщины сели рядом.
   -- Я уже говорила о тебе нынче утром, милая царевна, -- начала Атосса, сразу приняв тон, каким она беседовала с друзьями.
   Негушта была чрезвычайно горда. Она знала, что род ее, хотя почти угасший, был не менее знатен, чем род Атоссы, и ответ ее прозвучал в том же тоне, как и слова царицы, так что последняя засмеялась про себя над самоуверенностью еврейской царевны.
   -- В самом деле? -- сказала Негушта. -- В Сузах должны быть гораздо более интересные предметы для разговора, чем я. Если б мне было с кем поговорить, я стала бы говорить о тебе.
   Царица чуть улыбнулась.
   -- Утром я встретила Зороастра. Как он похорошел с тех пор, как я видела его в последний раз!
   Царица зорко наблюдала за Негуштой, приняв, в то же время, равнодушный вид. Ей показалось, что тени, окружавшие глаза царевны, чуть-чуть потемнели при упоминании о воине.
   Но Негушта ответила довольно спокойно:
   -- Он был для нас превосходным провожатым. Мне хотелось бы видеть его сегодня, чтоб поблагодарить его.
   -- К чему повторять мужчинам, что мы благодарны им за то, что они для нас делают? -- возразила царица. -- Я полагаю, что в страже великого царя нет ни одного вельможи, который не отдал бы правой руки за разрешение заботиться о тебе целый месяц, хотя бы ты даже не удостоила заметить его присутствия.
   Негушта улыбнулась.
   -- Ты слишком превозносишь меня, -- сказала она, -- но, вероятно, мужчины потому и считают нас такими неблагодарными, что большинство женщин думает так, как ты. Ты судишь, конечно, с точки зрения царицы.
   -- Как ты, наверное, радуешься, что покинула, наконец, эту ужасную крепость! Мой отец ездил туда каждое лето. Я ненавидела эту пустынную местность, ее унылые горы и бесконечные сады, не представлявшие ни малейшего разнообразия. Ты должна быть очень довольна, что приехала сюда!
   -- Это правда, -- отвечала Негушта. -- Я всегда мечтала о Сузах. Я люблю этот великий город, люблю здешний народ и двор. Порой мне думалось, что я умру со скуки в Экбатане. Зимы были совсем невыносимы!
   -- Ты должна полюбить и нас, -- нежно сказала Атосса. -- Великий царь благоволит к твоему роду и, конечно, сделает все, что может, для твоей страны. Кроме того, один из твоих родственников вскоре приедет сюда нарочно для того, чтоб иметь совещание с царем о дальнейшем обновлении города Иерусалима и его храма.
   -- Зоровавель? -- поспешно спросила Негушта. -- О, если б ему удалось убедить великого царя сделать что-нибудь для нашего народа! Твой отец столько бы сделал для нас, если б был жив!
   -- Великий царь сделает, без сомнения, все, что в его власти, -- сказала царица, но рассеянный взгляд ее показывал, что мысли ее уже отвлеклись от этого предмета. -- Твой друг, Зороастр, мог бы, если б только захотел, оказать большие услуги твоему народу.
   -- О, если бы он был еврей!
   -- А разве он не еврей? Я всегда думала, что он тайно принял еврейскую веру. Это казалось так естественно при его любви к науке и его воззрениях.
   -- Нет, -- возразила Негушта, -- он не нашей веры и никогда не примет ее. Но, в конце концов, пожалуй, вовсе не так важно, во что верует человек, если он так добродетелен, как Зороастр.
   -- Я никогда не могла понять важности религии, -- сказала царица, проводя своею белою рукой по пурпуру плаща и с нежностью рассматривая ее тонкие очертания. -- Что касается меня лично, я люблю жертвоприношения, песнопения и музыку. Я люблю смотреть, как жрецы в своих белых одеждах подходят по двое к жертвеннику, как они силятся держать кверху голову тельца, чтоб глаза его видели солнце, и как алая кровь струится чудным фонтаном. Случалось ли тебе присутствовать при торжественном жертвоприношении?
   -- О, да, я помню, когда я была совсем маленькою девочкой, когда Камбиз... я хочу сказать... когда царь вступил на престол... это было великолепно!
   Негушта вдруг подумала, что воспоминания о прошлом могут быть тягостны для царицы. Но на лице Атоссы не было и признаков неудовольствия. Наоборот, она улыбалась еще ласковее прежнего, хотя постаралась придать своему голосу печаль.
   -- Не бойся огорчить меня упоминанием об этих временах, дорогая царевна. Я могу говорить о них совсем спокойно. Да, да, я тоже помню этот великий день, помню яркое солнце, лившее свои лучи на торжественное шествие, помню запряженные четверкам коней колесницы, посвященные солнцу, и белоснежного коня, заколотого на ступенях храма. Как я плакала об этом бедном животном! Мне казалось, что так жестоко приносить в жертву коня! Даже несколько черных невольников или пара скифов были бы более естественным приношением.
   -- Я помню, -- сказала Негушта, немного успокоенная тоном царицы. -- Конечно, я видала время от времени процессии и в Экбатане; но Даниил не пускал меня в храм. Говорят, что Экбатана очень изменилась с тех пор, как великий царь перестал проводить там лето. Это очень тихий город, предоставленный в распоряжение барышников и хлеботорговцев, и, кроме того, в Экбатану свозят всю соленую рыбу с Гирканского моря, так что некоторые улицы издают отвратительный запах.
   Атосса засмеялась при этом описании, скорее из вежливости, чем потому, что оно действительно показалось ей забавным.
   -- В мое время, -- ответила она, -- конная площадь находилась на лугу у дороги к Загрошу, а продавцы рыбы допускались к городу не ближе, как на расстоянии целого фарсанга. У царя было слишком чувствительное обоняние. Но все изменилось, и здесь, и всюду. У нас было несколько переворотов... религиозных переворотов, разумеется.
   Негушта делала вид, что внимательно слушает рассказ царицы, но в душе она мечтала о свидании с Зороастром и устала занимать свою царственную гостью. Чтобы чем-нибудь развлечься, она хлопнула в ладоши и приказала невольницам, явившимся на зов, принести сластей и шербету из замороженного фруктового сока.
   -- Любишь ты охоту? -- спросила Атосса, взяв кончиками пальцев кусочек фиговой пастилы.
   -- Мне никогда не позволяли принимать участие в охоте, -- ответила Негушта. -- Притом же, это должно быть очень утомительно.
   -- Я страстно люблю ее... Эта фиговая пастила не так хороша, как прежде бывала, у нас новый пирожник. Дарий нашел, что религиозные убеждения прежнего пирожника были связаны с необходимостью говорить неправду -- и вот результат этого! Мы в самом деле пали очень низко, если не можем даже есть сластей, приготовленных магом!.. Я страстно люблю охоту, но отсюда так далеко до пустыни, и львы редко попадаются. Притом же, мужчины, годные для охоты на львов, обыкновенно заняты охотой на себе подобных.
   -- А великий царь охотится? -- спросила Негушта, медленно отхлебывая шербет из малахитового кубка.
   -- Он весь свой досуг отдает охоте. Он ни о чем другом не станет говорить с тобой.
   -- О, -- перебила Негушта с видом совершенной невинности, -- великий царь вряд ли удостоит меня своею беседой!
   Атосса с любопытством взглянула на смуглолицую царевну. Ей ничего не было известно о том, что произошло в прошлую ночь; она слышала только, что царь видел Негушту несколько минут, но она достаточно знала его характер, чтобы подумать, что его свободное и, как ей казалось, лишенное достоинства обращение могло поразить Негушту даже во время этого краткого свидания. Мысль, что царевна уже начинает обманывать ее, мелькнула, как молния в ее голове. Она улыбнулась еще нежнее, с легким оттенком грусти, придававшим ей необыкновенное очарование.
   -- Великий царь очень милостив к придворным женщинам, -- сказала она. -- Ты же так красива и так не похожа на всех других, что он, конечно, будет долго беседовать с тобой нынче вечером после пиршества... выпив изрядное количество вина.
   Последние слова были произнесены особенно сладким голосом.
   Лицо Негушты слегка вспыхнуло и, прежде чем ответить, она еще отпила шербету. Потом, остановив, как бы в восхищении, свои мягкие темные глаза на лице царицы, она сказала тоном кроткой укоризны:
   Кто променяет на темную ночь лучезарного дня красоту?
   Кто отвернется от лилий, чтоб скромный сорвать себе в поле цветок?
   -- Так ты знаешь и наших поэтов? -- воскликнула Атосса, польщенная тонким комплиментом, но продолжая с любопытством смотреть на Негушту. Ей не нравилось самообладание еврейской царевны: казалось, будто кто-то неожиданным образом отнял у нее одно из личных ее свойств, завладел им и стал выставлять его напоказ перед нею. Однако ж, между двумя этими женщинами была та разница, что у Атоссы спокойствие и безмятежность были по большей части непритворны, тогда как у Негушты они были искусственны, и сама она чувствовала, что они могут ежеминутно изменить ей даже в момент крайней нужды.
   -- Так ты знаешь наших поэтов? -- повторила царица. -- Я, право, начинаю опасаться, что царь чересчур охотно будет беседовать с тобой, потому что он любит поэзию. Наверное, Зороастр говорил тебе много стихов в зимние вечера в Экбатане. Он знал их великое множество, когда был мальчиком.
   На этот раз Негушта взглянула на царицу, недоумевая, как могла она, имевшая на вид не более двадцати двух или двадцати трех лет, несмотря на то, что теперь она была женой третьего мужа, как могла она говорить, что знала Зороастра в его отроческие годы, когда в настоящее время ему было уже за тридцать?
   -- Ты, вероятно, очень часто видала Зороастра прежде, чем он покинул Сузы, -- сказала она. -- Ты так хорошо его знаешь.
   -- Да, его знали все. Он был общим любимцем при дворе, благодаря своей красоте, храбрости и странной привязанности к этому старику... старому еврейскому ученому. Поэтому-то Камбиз и отослал их обоих, -- прибавила она с легким смехом. -- Оба они были слишком добродетельны, чтоб их можно было терпеть среди деяний того времени.
   Атосса довольно свободно говорила о Камбизе. Негушта спрашивала себя, можно ли будет навести ее на разговор о Смердизе? Так как предполагалось, что еврейской царевне неизвестен истинный характер событий, случившихся в последние месяцы, то она могла безнаказанно говорить об умершем самозванце.
   -- Я думаю, в придворных нравах произошли большие перемены за это время... за последний год.
   -- Да, это правда, -- спокойно ответила Атосса. -- Теперь и слуху нет о многом таком, что допускалось прежде. В сущности, эти перемены касаются скорее религиозных вопросов, а не чего-либо другого. Ты знаешь, что в течение одного года в столице переменилось три религии. Камбиз приносил жертвы Астарте, и я должна сказать, что он самым удачным образом выбрал себе богиню покровительницу. Смердиз, -- продолжала царица с величайшею невозмутимостью, -- Смердиз отдался всецело поклонению Индре, который был, по-видимому, весьма удобным сочетанием всех самых благосклонных богов, и великий царь властвует над землей милостью Ормузда. Что касается меня, я всегда склонялась к еврейскому представлению об едином Боге; быть может, это почти то же, что поклонение Ормузду премудрому. Что думаешь ты об этом?
   Негушта улыбнулась, как ловко царица обошла разговор о Смердизе, снова направив беседу на религию. Но, опасаясь, что последует рассказ о сравнительных достоинствах идолопоклонства, человеческих жертвоприношений и монотеизма, она выказала весьма мало интереса к этой теме.
   -- Я полагаю, что это одно и то же. Зороастр всегда говорит так, и это было единственное, что Даниил не мог простить ему... Лучи солнца падают тебе прямо на голову сквозь эти растения, не велеть ли нам перенести подушки на тот конец террасы?
   Она хлопнула в ладоши и лениво встала, протягивая руку Атоссе. Но царица легко вскочила на ноги.
   -- Я слишком засиделась здесь, -- сказала она. -- Пойдем со мной, моя милая царевна, я проведу тебя в померанцовые сады на верхней террасе. Быть может, -- прибавила она, оправляя складки своей мантии, -- быть может, мы встретим там Зороастра или кого-нибудь из князей, или, пожалуй, самого великого царя. Или, может быть, тебе хотелось бы видеть мои покои?
   Негушта приняла свой плащ из рук невольниц, а одна из них принесла ей полотняную тиару в замену газового вуаля, небрежно накинутого на ее волосы. Но Атосса не позволила снять его.
   -- Это так красиво! -- воскликнула она торжественным тоном. -- Так необыкновенно! Нет, нет, ты не должна снимать его!
   Она ласково обняла Негушту и повела ее к двери, открывавшей вход на внутреннюю лестницу. Но вдруг она остановилась, словно вспомнив что-то.
   -- Нет, -- сказала она, -- я лучше покажу тебе ту дорогу, какой я пришла. Она короче, и тебе следует знать ее. Она может тебе пригодиться.
   Они вышли с балкона через маленькую дверь, скрытую одною из колонн, и стали спускаться по темной лестнице.
   Царица, казалось, спешила, но Негушта медлила, тщательно ощупывая дорогу. Когда перед нею мелькнул, наконец, слабый свет при последнем повороте, она услыхала громкие голоса, раздававшиеся снизу, из коридора. Она остановилась и стала прислушиваться.
  

VIII

   Зороастр просидел около часу, витая мыслями далеко от земли и созерцая великие и высокие предметы, как вдруг его заставили очнуться мерные шаги вооруженных людей, проходивших через один из отдаленных покоев. Он мгновенно поднялся с места и надел на голову шлем, -- властная сила военной привычки сразу вернула его в мир действительности. Минуту спустя раздвинулась та самая тяжелая занавесь, из-за которой часа за два перед тем вышла Атосса, двойная вереница копьеносцев показалась на балконе и выстроилась по правую и по левую сторону с точностью, свидетельствовавшей о превосходной военной выправке. Прошла еще минута, и затем появился сам царь; он шел один, в доспехах и крылатом шлеме, положив левую руку на рукоятку меча; его великолепный плащ развевался за плечами, спускаясь до самой земли. Проходя рядами воинов, он замедлил шаги и его темные, глубокие глаза, казалось, внимательно рассматривали наружность и осанку каждого копьеносца.
   Зороастр выступил вперед и, когда взгляд царя остановился на нем, хотел пасть ниц, но Дарий удержал его жестом руки, затем, обернувшись, отпустил стражу.
   -- Я не люблю этих чопорных обычаев, -- сказал царь. -- Совершенно достаточно в знак приветствия приложить руку к устам и челу. Хороший воин успел бы выиграть битву, если б употребил на это все время, какое ему нужно для того, чтоб двадцать раз в день повергнуться к моим ногам и снова подняться.
   Так как слова царя, по-видимому, не требовали ответа, то Зороастр стоял молча, ожидая приказаний. Дарий направился к балюстраде и с минуту смотрел через нее, освещенный ярким сиянием солнца.
   -- Город, кажется, спокоен сегодня, -- сказал он. -- Сколько времени пробыла здесь царица, беседуя с тобою, Зороастр?
   -- Царица беседовала с твоим слугою в течение получаса, -- ответил без малейшего колебания Зороастр, хотя неожиданный и прямой вопрос царя удивил его.
   -- Она пошла взглянуть на твою царевну, -- продолжал Дарий.
   -- Царица сказала твоему слуге, что еще рано идти к Негуште, -- заметил воин.
   -- И все-таки она пошла к ней. Простой здравый смысл говорит, что раз прекраснейшей в мире женщине сказали, что явилась другая женщина, еще более прекрасная, то она не утерпит, чтобы не пойти сейчас же взглянуть на нее.
   С минуту он смотрел на Зороастра каким-то странным взглядом, и его густая черная борода не могла вполне скрыть его улыбки.
   -- Пойдем, -- прибавил он, -- мы застанем их обеих вместе.
   Царь пошел вперед, и Зороастр последовал за ним в молчании. Они спустились по лестнице, по которой сошла царица, и, войдя в низкий проход, достигли небольшой двери, которую она с таким трудом заперла за собой. Царь налег на дверь всею своею тяжестью, но она не отворялась.
   -- Ты сильнее меня, Зороастр, -- сказал он с громким смехом. -- Отвори эту дверь.
   Молодой воин сильно толкнул ее и одна из досок подалась. Отступив назад, он ударил по этому месту сжатым кулаком, ударил еще раз, и доска проломилась. Он просунул руку в образовавшееся, отверстие, без всякого усилия отодвинул задвижку, и дверь распахнулась. Из руки Зороастра струилась кровь.
   -- Ты славно сделал это, -- сказал Дарий, входя.
   Быстрый взор его заметил какой-то белый предмет на каменной скамье. Он наклонился и поспешно поднял его. Это был запечатанный свиток, оставленный здесь Атоссой. Дарий поднес его к одному из узких окон и сломал печать.
   Содержание свитка было не длинно. Он был адресован некоему Фраорту из Экбатаны мидийской и заключал в себе извещение о том, что великий царь с триумфом возвратился из Вавилона, усмирив мятежников и перебив в двух сражениях несколько тысяч людей. Затем означенному Фраорту давалось повеление уведомить царицу об ее делах и ничего не предпринимать, пока не получит дальнейших приказаний.
   Царь простоял с минуту в глубоком раздумье. Потом медленно пошел по коридору, держа в руке развернутый свиток. В это самое мгновение на темной лестнице показалась Атосса; очутившись лицом к лицу с Дарием, она вскрикнула и остановилась.
   -- Это очень удобное место для нашего свидания, -- спокойно сказал Дарий. -- Никто не услышит нас. Поэтому ты должна сказать всю правду.
   Он приблизил свиток к ее глазам.
   Присутствие духа не покинуло Атоссу; она даже не изменилась в лице, хотя знала, что жизнь ее зависит от ее слов. Она слегка усмехнулась:
   -- Я сошла с лестницы нынче утром...
   -- Чтоб взглянуть на самую прекрасную женщину в мире, -- прервал ее Дарий, возвышая голос. -- Ты видела ее. Я рад этому. Почему же ты заперла дверь в коридор?
   -- Я сочла неприличным оставлять открытым этот проход, ведущий в женские покои, когда стольким обитателям дворца известен этот путь, -- не задумываясь, ответила она.
   -- Куда несла ты это письмо, которое потеряла здесь, у двери? -- спросил царь, начиная уже сомневаться в том, что царица замышляла что-нибудь дурное.
   -- Я хотела послать его в Экбатану, -- ответила Атосса совершенно просто.
   -- Кто этот Фраорт?
   -- Он управитель земель, подаренных мне отцом в Мидии. Я извещала его в письме о победе великого царя и приказывала ему уведомить меня о моих делах и ничего не предпринимать, пока я снова не напишу ему.
   -- Почему это?
   -- Я думала, что великий царь проведет, быть может, лето в Экбатане и что, таким образом, мне представится случай дать самолично нужные указания. Я забыла здесь письмо потому, что мне пришлось задвигать задвижку обеими руками, и шла теперь обратно за свитком. Царевна Негушта идет со мной; она теперь на лестнице.
   Царь пристально вглядывался в прекрасное лицо своей жены.
   -- Ты, очевидно, сказала правду, -- медленно заговорил он, -- но не всегда легко понять, что означает твоя правда. Мне часто приходит мысль, что было бы гораздо благоразумнее задушить тебя. Ты говоришь, что Негушта здесь? Так позови ее. Что она медлит?
   Между тем Негушта, вся дрожа, прижалась к стенке, не зная, что ей делать. Услыхав, что царица произносит ее имя, она, однако, сочла за лучшее обставить дело так, чтобы слышать разговор, и быстрыми, легкими шагами вбежала наверх и остановилась на освещенной части лестницы.
   -- Пусть великий царь сам убедится, что она тут, если он все еще не верит мне, -- гордо сказала Атосса. Она посторонилась, чтобы дать ему дорогу. Но Дарий жестом руки послал вместо себя Зороастра. Тот быстро вбежал по ступеням, несмотря на окружавший его мрак, и увидел Негушту у окна, наверху лестницы. Она вздрогнула при его появлении, -- его она никак уже не ожидала. Но он поспешно заключил ее в свои объятия и страстно поцеловал.
   -- Идем скорее, моя возлюбленная, -- шепнул он. -- Царь ждет тебя внизу.
   -- Я услыхала его голос и убежала, -- торопливо прошептала она в ответ.
   Они вошли в коридор и увидали Дария, поджидавшего их. Царицы уже не было и дверь на противоположном конце узкого прохода стояла открытою настежь.
   Царь был спокоен, как будто ничего не случилось; он все еще держал развернутый свиток, когда Негушта вошла в коридор и низко склонилась перед ним. Он взял на минуту ее руку и тотчас же выпустил ее, но при этом прикосновении сверкнули глаза его и затрепетала рука.
   -- Ты могла бы заблудиться здесь, -- сказал он. -- Дворец обширен, и в нем много запутанных переходов. Пойдем со мной, я проведу тебя в сад. Там ты найдешь себе подруг среди знатных женщин, там ожидает тебя множество забав. Пусть сердце твое услаждается красотою Суз, а если ты чего пожелаешь, скажи мне, и просьба твоя будет исполнена.
   Негушта наклонила голову, благодаря царя. Она желала только одного: остаться на полчаса с глазу на глаз с Зороастром, но это казалось трудно осуществимым.
   -- Твоя служанка желает того, что приятно твоим очам, -- ответила она. Они вышли из коридора в отворенную дверь и царь сам довел Негушту до входа в сад и приказал невольнице, вышедшей им навстречу, показать ей путь в беседку, где придворные женщины проводили время в теплые летние дни.
   Зороастр знал, что та свобода, какою, благодаря своему привилегированному положению, он пользовался в той части здания, где жил сам царь, не дает ему, однако, права войти в эту беседку, предоставленную в исключительное распоряжение знатных женщин, живших при царице. Дарий терпеть не мог быть постоянно окруженным стражей и рабами, а потому террасы и лестницы в его покоях были пустынны; только небольшие отряды копьеносцев строго охраняли главные входы. Молодой князь изумлялся тому, что царь ходит без свиты. Зороастр не привык еще к бурной независимости характера и беспредельной неустрашимости молодого Дария.
   Трудно было представить себе, что этот простодушный, искренний человек с загрубелыми руками был великий царь и занимал престол блистательного, величественного Кира, выходившего из дворца не иначе, как в сопровождении огромной свиты придворных. Дарий взошел на персидский трон словно лев, заступивший место шакалов, словно орел, влетевший в гнездо воронов и коршунов, неутомимый, необузданный и беспощадно храбрый.
   -- Знаешь ты некоего Фраорта из Экбатаны? -- спросил неожиданно царь, оставшись наедине с Зороастром.
   -- Я знаю его, -- ответил князь, -- это богатый и могущественный человек, тщеславный, как павлин, и коварный, как змея. Он не знатного происхождения. Он сын продавца рыбы, разбогатевшего от торговли солеными осетрами на рынке. Фраорт -- управитель поместий царицы в Мидии и смотритель конных заводов великого царя.
   -- Ступай и привези его сюда, -- коротко сказал царь.
   Не говоря ни слова, Зороастр поклонился и повернулся, чтоб идти. Царь смотрел ему вслед, восхищаясь его неподражаемым повиновением.
   -- Постой! -- крикнул он. -- Сколько времени пробудешь ты в пути?
   Зороастр круто повернулся по-военному, отвечая царю:
   -- Отсюда до Экбатаны полтораста фарсангов. Пользуясь лошадьми царя, я могу доехать туда в шесть дней и привезти Фраорта в такой же срок, если только он не умрет от быстрой езды, -- прибавил он, угрюмо усмехнувшись.
   -- Что он, стар или молод, тучен или худ?
   -- Ему лет сорок, он не худ и не тучен, хороший всадник в своем роде, хотя и не такой, как мы.
   -- Привяжи его к коню, если он будет падать с него от усталости, и скажи ему, что я требую его пред свои очи. Скажи ему, что дело не терпит отлагательства. Да хранит тебя Ормузд и да поможет тебе! Поезжай скорее!
   Зороастр снова повернулся и вышел. Он поклялся быть верным слугою царя и хотел соблюсти свою клятву, чего бы это ему ни стоило, хотя ему горько было покидать Негушту, не сказав ей о том ни слова. Поспешно меняя свою одежду на более легкую и удобную для путешествия, он сообразил, что может послать ей письмо, написал несколько слов на куске пергамента и сложил его. Проходя по дороге к конюшням мимо ворот сада, он стал искать глазами невольниц Негушты, но, не встретив ни одной, подозвал к себе знаком одну из рабынь-гречанок, дал ей золотую монету и велел отнести маленький свиток еврейской царевне Негуште, находившейся в саду. Затем он быстро пошел далее и, взяв лучшего коня из царских конюшен, поскакал во весь опор по крутому склону холма. Через пять минут он был уже за мостом и мчался по прямой, пыльной дороге к Ниневии.
   Рабыня-гречанка стоя все на том же месте с письмом Зороастра в руке и, положив в рот золотую монету, думала, что ей делать. Она была одной из прислужниц царицы и тотчас сообразила, что может как-нибудь выгоднее для себя воспользоваться письмом, не отдавая его в руки Негушты. Женщина эта давно служила царице и лицо Зороастра было ей знакомо; притом же она знала или, по крайней мере! догадывалась о тайной любви к нему царицы. Если в письме не было поставлено ничье имя, царица могла принять его на свой счет и быть польщенной; если же каким-либо образом оказалось бы очевидным, что письмо предназначалось Негуште, то царица, конечно, будет рада тому, что оно не попадет ей в руки. Результатом этого рассуждения было то, что гречанка спрятала письмо на груди, золотую монету сунула за пояс и стала поджидать случая остаться с глазу на глаз с царицей.
   К вечеру того же дня Атосса сидела в одном из внутренних покоев пред своим большим зеркалом. Стол был уставлен малахитовыми ящиками, серебряными гребнями, чашечками с золотыми булавками, маленькими вещичками из слоновой кости и всякими принадлежностями туалета. Среди них лежало несколько великолепных драгоценностей, ярко сверкая под лучами двух высоких светильников, стоявших возле кресла на бронзовых подставках. Царица была совсем уже одета и отпустила прислужниц, но еще медлила выйти из комнаты, углубившись в чтение маленького пергаментного свитка, который невольница, убиравшая ей волосы, тихонько вложила ей в руку, когда они остались на минуту одни. Только чернокожая опахальщица стояла позади нее на расстоянии нескольких шагов и, поддерживая выставленною вперед ногой стебель длинной пальмы, быстро махала из стороны в сторону широким, круглым листом, так что непрерывный поток свежего воздуха обвевал ее царственную госпожу.
   С некоторым усилием Атоссе удалось все-таки разобрать содержание свитка; она достаточно знала еврейские и халдейские знаки, чтобы понять следующие краткие и простые слова: "Я уезжаю отсюда на двенадцать дней по поручению царя. Моя возлюбленная, душа моя пребывает с твоею душой и сердце мое с твоим сердцем. Как голубь улетает утром с тем, чтоб вернуться вечером к своей подруге, так и я вскоре возвращусь к тебе".
   Атосса отлично знала, что письмо это было предназначено Негуште. Невольница шепнула, что оно было дано ей Зороастром, а царица понимала, что он никогда бы не написал этих слов ей самой, а если б даже и вздумал писать ей, то, во всяком случае, не на еврейском языке.
   Но по мере того, как царица читала это письмо, сердце ее переполнялось гневом. Разговаривая в это утро с Зороастром, она почувствовала, как в груди ее снова поднялась прежняя страсть. Она удивлялась самой себе, так как привыкла думать, что в душе ее нет места для любви, и так сильно было впечатление, произведенное на нее этою получасовою беседой, что она безрассудно отложила посылку письма Фраорту для того, чтобы взглянуть на женщину, которою пленился Зороастр. Это ввергнуло ее в такую опасность, что она и теперь еще не могла быть вполне уверенной, что избежала ее. Ожидая в коридоре Негушту, Дарий резко приказал царице удалиться, и она не видала его во весь остальной день. Что касается Зороастра, то она вскоре услыхала от своих прислужниц, что он еще раньше полудня отправился по дороге в Ниневию, один и почти без всякого оружия, на одном из самых быстроногих коней во всей Персии. Атосса не сомневалась в том, что Дарий послал его прямо в Экбатану допросить Фраорта или, по крайней мере, исследовать положение дел в городе. Она знала, что никто не в силах обогнать Зороастра и что остается только ожидать развязки. Невозможно было послать слово предостережения своему доверенному, приходилось предоставить все на волю судьбы: если поведение Фраорта покажется подозрительным, он по всей вероятности, будет немедленно казнен. Она думала, что даже в таком случае ей легко удастся очистить себя от всяких обвинений, но она решила предостеречь Фраорта, как только он явится в Сузы, или даже побудит царя выехать на несколько дней из дворца в то время, когда можно будет ожидать мидянина. В ее распоряжении было еще много времени, -- по крайней мере, одиннадцать дней.
   Между тем, в душе ее начиналась отчаянная борьба и письмо, принесенное ей невольницей, ускорило решение, к которому быстро клонились ее мысли.
   Она с острою болью сознавала, что Зороастр, отвечавший такою холодностью на ее внимание в былые дни, предпочел ей еврейку, и в настоящее время был так сильно влюблен в Негушту, что не мог покинуть на несколько дней дворца, не написав ей хоть словечка любви, -- он, никогда никого не любивший! Она жестоко ненавидела эту смуглую женщину, которой оказал предпочтение тот, кого она сама тайно любила, и которую царь дерзко провозгласил самою прекрасною женщиной в мире. Она жаждала ее погибели так страстно, как никогда в жизни еще ничего не желала. Вся душа ее исполнилась горечи и злобы: мало того, что Зороастр любит эту темноокую, темнокудрую дочь вавилонского плена, но и царь, всегда утверждавший, что нет в мире женщины, равной по красоте Атоссе, говоривший ей это даже тогда, когда холодно предупреждал, что никогда не подарит ее своим доверием, даже он дерзнул сказать теперь в присутствии Зороастра и чуть ли не в присутствии самой Негушты, что царевна превосходит ее красотой. Один уязвил ее тщеславие, другой ранил ее сердце.
   Отомстить царю было в настоящее время невозможно. Вряд ли бы удалось ей обмануть его неусыпную бдительность или вовлечь в какой-нибудь необдуманный поступок, который мог бы его погубить. Притом же Атосса слишком хорошо знала, что царь -- единственный человек, способный спасти Персию от дальнейших переворотов. Могущество и блеск царского сана были ей, пожалуй, дороже самого Зороастра. Теперь, когда Дарий усмирил Вавилон, нечего было и думать о какой-либо перемене в монархии. У царицы уже был составлен с Фраортом план захвата власти в Мидии в том случае, если б царь потерпел поражение в Вавилоне, и свиток, так неосторожно потерянный ею, был только приказанием отложить пока все планы, так как царь вернулся победителем.
   Что касается ее совести, то Атосса так же спокойно могла бы низвергнуть и умертвить царя для того, чтобы дать исход раздражению, которое она чувствовала против него в эту минуту, как и разрушить вселенную с тем, чтоб овладеть алмазом, который ей приснился. Для нее не существовало представления о соответствии между удовлетворением своих страстей и средств, которые она для этого употребляла.
   Погубить самого Зороастра она никогда бы не подумала. Она все-таки любила его, пусть и по-своему. Она решила направить весь свой гнев на Негушту, и уже мысленно рисовала себе то наслаждение, которое доставит ей доведенная до бешенства ревность молодой царевны. Убедить Негушту в том, что Зороастр обманывает ее и на самом деле любит ее, царицу, поставить Зороастра в такое положение, что он вынужден будет выбрать одно из двух: или своим молчанием подтвердить Негуште, что он любит Атоссу, или же, сказав правду, выдать тайну царя; не мешать Дарию восхищаться Негуштой и, больше того, устроить даже ее брак с ним и затем, допустив ее снова вернуться к первой любви, предать ее позору, внезапно изобличив ее перед царем, сделать все это скоро и уверенно, суля себе удовольствие, в конце концов, вдоволь натешиться над уничтоженною соперницей, -- все это казалось Атоссе планом, с одной стороны, достойным ее глубокого и изобретательного ума, с другой же -- обещавшим самое сладостное удовлетворение ее оскорбленной гордости и отвергнутой любви.
  

IX

   Полуденный воздух в дворцовом саду был сух и зноен, но в чудной мраморной беседке царила прохлада и слышался мягкий плеск воды. Розовые кусты и ползучие растения не пропускали солнечного света в овальные окна и придавали нежный зеленоватый оттенок восьмиугольной зале, посреди которой бил фонтан, падая мелкими струйками в бассейн, высеченный в полу. На покрытой рябью поверхности тихо и непрерывно колыхались водяные лилии, прикрепившись ко дну водоема своими длинными стеблями.
   Негушта чувствовала себя очень несчастной. Зороастр покинул дворец, не предупредив ее ни одним словом, и только по смутным слухам дошедшим до нее через невольниц, она знала, что он уехал на долгий срок. Сердце ее ныло при мысли о всем том, что могло случиться до его возвращения и глаза ее были полны слез.
   -- Ты здесь одна, моя милая царевна? -- раздался позади ее нежный, звучный голос.
   Негушта вздрогнула, узнав голос Атоссы. Когда она собралась ответить ей, в ее словах не было и тени того притворного дружелюбия, с каким она говорила накануне. Она была слишком несчастна, слишком огорчена мыслию об отъезде своего возлюбленного, чтоб играть роль или выказывать сердечность, которой не чувствовала.
   -- Да, я одна, -- спокойно сказала она.
   -- Я тоже одна, -- отвечала Атосса, и синие глаза ее заблистали лучами солнца, проникшими вместе с нею в беседку; вся дивная красота ее словно засияла переполнившим ее ликованием. -- Придворные женщины отправились торжественною процессией в город, в свите великого царя, и мы с тобой остались одни в дворце. Как здесь чудесно! Как прохладно!
   Она села на подушки у окна и стала смотреть на царевну, все еще стоявшую у фонтана.
   -- У тебя грустный и утомленный вид, дорогая Негушта, -- сказала она. -- Но ты не должна грустить здесь. Никто здесь не грустит!
   Минуту длилось молчание.
   -- Скажи мне, в чем дело? -- сказала она, наконец, вкрадчиво. -- Скажи мне, о чем ты грустишь? Быть может, тебе недостает чего-нибудь, быть может, ты тоскуешь о чем-нибудь, к чему привыкла к Экбатане? Скажи же мне, дорогая.
   -- Что мне сказать тебе?
   -- Скажи мне, отчего ты печальна? -- повторила царица.
   -- Тебе? -- воскликнула царевна, внезапно подняв сверкающие глаза, -- сказать это тебе? О, никогда!
   Атосса взглянула на Негушту с оттенком печали, как бы огорченная отсутствием доверия с ее стороны. Но юная ёврейка отошла от нее и начала смотреть в сад сквозь покрывавшие окна растения. Тогда Атосса тихо поднялась с своего места и, став сзади Негушты, обняла ее и прижалась своею белоснежною щекой к смуглому лицу царевны. Негушта ничего нё сказала, но затрепетала всем телом, будто к ней прикоснулось что-то ей ненавистное.
   -- Может быть, ты огорчена тем, что твой друг так внезапно уехал? -- шепнула ей Атосса самым нежным тоном сочувствия.
   Негушта слегка вздрогнула.
   -- Нет, -- ответила она почти свирепо. -- Что это тебе вздумалось?
   -- Видишь ли... он написал мне два слова перед своим отъездом. Я подумала, что ты рада будешь узнать, что он цел и невредим, -- возразила царица, нежно обвивая рукою тонкий стан Негушты.
   -- Он писал тебе? -- повторила царевна в гневном изумлении.
   -- Да, дорогая моя, -- отвечала царица, потупив взор с превосходно удавшимся ей видом замешательства. -- Я бы не сказала этого тебе, но мне думалось, что тебе будет приятно узнать что-нибудь о нем. Если ты желаешь, я прочту тебе некоторые места из его письма, -- прибавила она, вынимая из складок туники тщательно свернутый кусочек пергамента.
   Этого Негушта уже не в силах была вынести. Ее оливковая кожа побледнела, и она вырвалась из объятий царицы.
   -- О, нет, нет! Я не хочу этого слышать! Оставь меня в покое! Заклинаю тебя богами твоими, оставь меня в покое!
   Атосса выпрямилась и холодно взглянула на Негушту.
   -- Поверь, тебе нет надобности два раза повторять мне, чтоб я оставила тебя в покое. Я хотела утешить тебя, потому что видела, что ты грустишь, и хотела утешить тебя даже ценою своих собственных чувств. Теперь я оставлю тебя, но я не питаю к тебе злобы. Ты очень молода и очень, очень безрассудна.
   Атосса задумчиво покачала головой и с видом оскорбленного достоинства вышла из беседки медленною и величавою поступью. Но, идя по саду, она улыбалась сама себе и напевала вполголоса веселый мотив, слышанный ею накануне от египетского актера. Дарий привез из Вавилона труппу египтян и заставил их после пиршества увеселять собравшийся двор музыкой, пением и мимикой.
   Эхо слабо повторяло мелодический голос Атоссы между померанцевыми деревьями и розовыми кустами, и звуки его явственно донеслись до ушей Негушты. Смертельно бледная, она простояла некоторое время на том самом месте, где оставила ее царица в немом отчаянии, затем с внезапным порывом бросилась на пол и спрятала лицо в мягкие, голубые подушки. И из глаз ее полились быстрые, жгучие слезы.
   Как могло это случиться? Он говорил, что любит ее, а теперь, когда царь услал его на долгий срок, его единственною мыслью было написать не ей, а царице!.. Безумная ревность овладела всем ее существом. Она порывисто прижала руки к вискам; ей казалось, что голова ее готова треснуть от ужасной муки, поглотившей на минуту все ее мысли, потом снова холодная тяжесть легла ей на грудь, и горе ее вылилось в целом потоке слез. Вдруг в голове ее мелькнула новая мысль. Негушта поднялась, оперлась на одну руку и устремила неподвижный взор на свою маленькую золоченую сандалию, упавшую на мраморный пол. Она рассеянно нагнулась, взяла ее в руки и стала сквозь слезы серьезно разглядывать тонкую вышивку и густую позолоту, -- под гнетом скорби людям так свойственно сосредоточивать внимание на пустяках.
   Неужели царица обманула ее? Как жалела она о том, что не разрешила прочесть письмо! Она никак не думала сначала, что письмо могло быть предназначено для нее самой, и впала в ошибку. Но теперь ей пришла мысль, что царица легко могла выдумать, что получила письмо от Зороастра, или, пожалуй, даже сама нацарапать несколько слов на кусочке пергамента. Негуште страстно захотелось завладеть маленьким свитком и собственными глазами увериться в правде. Ей вряд ли бы удалось решить по почерку, писал его Зороастр или кто другой, но она была убеждена, что признает по какому-нибудь слову, какому-нибудь обороту речи, чье это письмо. Она чуть было не встала, чтоб сейчас же пойти к царице, обличить ее во лжи и потребовать, чтоб она показала письмо. Но гордость ее возмутилась. Ни на одну минуту не должна была она обнаружить перед Атоссой своего оскорбления или хотя бы своей любви к Зороастру...
   Но тут же опять перед ней ясно обрисовалась возможность измены Зороастра. Он знал Атоссу и, может быть, любил ее в давно минувшие дни, и теперь старая любовь воскресла в его сердце и умертвила новую, а, между тем, он так искренно клялся Негуште в прозрачную лунную ночь в Экбатане! И, все-таки, он написал не ей, а этой женщине! Неужели это правда? Или это жестокая ложь Атоссы? Под вихрем сомнений и яростного гнева у нее снова брызнули из глаз слезы; она опять Спрятала лицо в бледно-желтые подушки, и прекрасное тело ее затрепетало от судорожных рыданий.
   Вдруг она услыхала, что кто-то вошел в маленькую залу и остановился возле нее. Сначала она не решилась поднять головы; она чувствовала себя совершенно ослабевшей и изнеможенной от гнева и огорчения, а, между тем, это была твердая, уверенная поступь мужчины. Шаги замолкли и неизвестный пришелец все еще не двигался с места; она собралась с духом и взглянула на него. Это был сам царь. Как она не догадалась, что никакой другой мужчина не дерзнул бы проникнуть в часть сада, предоставленную придворным женщинам!
   Дарий стоял спокойно и смотрел на нее с выражением недоумения и любопытства, казавшимся почти забавным на его строгом смуглом лице. Негушта смутилась и вскочила на ноги с легкою грацией испуганной лани. Она была ленива по природе, но быстра, как молния, когда ею двигал страх или возбуждение.
   -- Неужели ты чувствуешь себя такою несчастной в моем дворце? -- ласково спросил ее Дарий. -- О чем ты плачешь? Кто тебя обидел?
   Негушта отвернулась и смахнула с глаз слезы; щеки ее ярко пылали.
   -- Я не плачу... никто... не обидел меня, -- ответила она голосом, прерывающимся скорее от замешательства и тревоги, чем от горя, которое она почти забыла, очутившись так неожиданно лицом к лицу с царем.
   Дарий улыбнулся, и чуть было не рассмеялся, поглаживая свою густую бороду широкою загорелою рукой.
   -- Царевна, -- сказал он, -- сядь. Я хочу сказать тебе несколько слов о чрезвычайном безрассудстве тех, кто говорит... -- он запнулся, -- кто говорит не полную правду.
   Его слова дышали таким чистосердечием и прямотой, что Негушта почти улыбалась сквозь полуосушенные слезы, усаживаясь на подушку у ног даря. Сам он поместился на широкой мраморной скамье, и, стараясь придать лицу серьезное выражение, начал свою речь:
   -- Я считаю несомненным, что когда человек говорит неправду, то он ожидает, что ему поверят. Итак, при этом должен быть какой-нибудь предмет или обстоятельство, которые могли бы придать его лжи некоторую достоверность. Я видел слезы на твоих глазах, а ты объявила мне, что не плачешь. Очевидно, что ты сказала неправду. Не так ли?
   Негушта не могла удержаться от улыбки, взглянув на царя и увидев, каким мягким светом блестели его глаза. Она поняла, что он старается развлечь ее, чтобы дать ей время прийти в себя, и, несмотря на высказанное им так недавно намерение сделать ее своею женой, она чувствовала себя с ним в полной безопасности.
   -- Царь живет вовеки, -- ответила она принятою при дворе фразой для выражения согласия.
   -- Очень вероятно, -- серьезно возразил Дарий. -- Это говорится таким несметным множеством людей, что если б это не было правдой, то мне пришлось бы обвинить во лжи все человечество.
   Дарий рассмеялся. Негушта тоже засмеялась, хотя вряд ли сумела бы объяснить, почему. Блестящая, живая веселость царя была заразительна. Прежде чем ответить ему, царевна наклонилась и просунула ногу в маленькую сандалию, все еще лежавшую возле нее.
   То, что я сказала, было верно в одном смысле и неверно в другом, -- начала она. -- Я горько плакала, но подавила слезы, услыхав, что царь вошел в беседку и стоит около меня. Таким образом, царь видел только мои слезы, но не видел меня плачущей. Что касается цели, быть может, я хотела выиграть время, чтоб успеть вытереть глаза.
   Дарий немного подвинулся на скамье.
   -- Я знаю, -- сказал он серьезно, -- я знаю, о чем ты плакала. Я виною тому. Можешь ли ты простить меня, царевна? Я человек опрометчивый и не привык долго обдумывать свои приказания.
   Негушта взглянула на него вопросительно.
   -- Я слишком поспешил отправить его, -- продолжал царь. -- Если б я дал себе время подумать, то велел бы ему пойти проститься с тобой. Сам по себе он, конечно, не уехал бы, не повидавшись с тобою. Это моя вина. Он возвратится через двенадцать дней.
   Негушта закусила губу; в душе ее снова поднялась горькая мысль, что не один только внезапный отъезд Зороастра заставил ее страдать. Вслед затем ей пришло в голову, что царь умышленно отослал ее возлюбленного.
   -- Почему ты послал его, а не кого-нибудь другого? -- спросила она, не глядя на царя и позабыв церемонный тон речи, требуемый этикетом.
   -- Потому что никому я так не доверяю, как ему, а мне был необходим преданный гонец, -- откровенно ответил Дарий.
   Негушта посмотрела ему в лицо, ища на нем какого-нибудь признака, который подтвердил бы ее подозрения, но слова его были сказаны серьезно.
   -- Я думаю... -- начала она, и сейчас же запнулась, вся вспыхнув.
   -- Ты думала, -- ответил Дарий, -- что я отослал его навсегда, потому что хочу взять тебя в жены? Это было естественно, но несправедливо. Я послал его потому, что был принужден это сделать. Если тебе угодно, я оставлю тебя теперь и обещаю тебе не смотреть на лицо твое, пока Зороастр не вернется.
   Негушта потупила взор и покраснела еще сильнее. Она едва верила своим ушам.
   -- В самом деле, -- прошептала она, -- быть может, было бы лучше... Я хочу сказать... -- она не могла кончить фразы.
   Дарий спокойно поднялся со скамьи.
   -- Прощай, царевна, я поступлю так, как ты желаешь, -- серьезно сказал он и направился к двери. Лицо его было бледно и губы крепко сжаты.
   Негушта не знала, что ей делать, но мгновенно оценив благородство молодого царя, -- человека, от речей которого трепетала вся страна, -- подбежала к Дарию, преклонила одно колено и схватила его руку. Он не взглянул на нее, но его рука сильно задрожала под ее пальцами, и он нагнулся, как бы намереваясь поднять ее.
   -- Нет, -- воскликнула она, -- пусть господин мой не гневается на свою служанку! Пусть царь исполнит мольбу мою, ибо он царь народов и царь царей!
   -- Говори, царевна, -- ответил Дарий. -- Если возможно, я исполню твою просьбу.
   -- Я желала бы... -- она остановилась, и горячая кровь снова залила ее смуглые щеки. -- Я желала бы... О, я сама не знаю, чего я желаю, знаю только, что мне хочется поблагодарить тебя за твою доброту и ласку... Я была так несчастна, а ты утешил меня. Я не хотела сказать, что лучше мне не видеть царского лица.
   Последние слова она проговорила, наклонив голову и так тихо, что Дарий едва мог уловить их. Но жадный слух его верно истолковал то, что она сказала, и он понял ее.
   -- Прийти мне к тебе завтра, царевна, в этот самый час? -- спросил он почти смиренно.
   -- О, царь, ведь ты знаешь, что сад всегда полон придворных женщин, -- сказала нерешительно Негушта.
   -- Не бойся, -- ответил Дарий, -- этот сад будет принадлежать тебе одной. В Сузах есть и другие розовые беседки, в которых могут отдыхать дворцовые женщины. Никто не будет входить сюда без твоего позволения. Прощай, я приду к тебе завтра в полдень.
   Он повернулся к ней и заглянул в глаза, а она взяла его руку и безмолвно приложила ее к своему челу в знак благодарности. Затем он ушел, и она услыхала его удаляющиеся скорые шаги. Когда Негушта убедилась, что царь скрылся из вида, она вышла и стала у порога, облитая ярким сиянием полуденного солнца. Она провела рукой по глазам, словно этот свет ослепил ее. Ей казалось, будто в ней произошла перемена, непонятная для нее самой.
   В радостной уверенности, что она совсем одна в саду, Негушта побежала по одной из аллей, пересекла ее и направилась по другой.
   Но вдруг лицо ее сделалось серьезно, и она попыталась дать себе отчет в том, что происходит в ее сердце. В конце концов, Зороастр уехал только на двенадцать дней, а тем временем она обеспечила себе свободу и право бродить целый день по этим чудным садам, мечтая о нем, сколько душе угодно. А письмо? О, это, несомненно, подлог! Злая царица любит Зороастра и хочет заставить Негушту отказаться от него! Быть может, она найдет случай довести это до сведения царя, когда он придет на следующий день. Он разразится при этом таким царственным гневом, выразит такое отвращение к гнусной лжи! А, между тем, ей почему-то казалось, что у нее не хватит духа сообщить Дарию причину своего беспокойства. Он обошелся с ней так ласково, так сердечно, словно он был ее брат, а не сам великий царь, державший жизнь и смерть в своих руках, -- великий царь, одна тень которого приводила в трепет вселенную, а краткое повелительное слово заставляло целый народ браться за оружие и идти к победе. Неужели это был грозный Дарий, человек, убивший своим собственным мечом самозванца, усмиривший в несколько дней мятежный Вавилон и приведший за собою четыре тысячи пленных? Он был тих, как девушка, этот неукротимый воин, но, вызвав перед собою его черты, Негушта вспомнила строгий взгляд, появлявшийся на его лице, когда он был серьезен; она задумалась и медленно пошла по аллее, машинально откусывая своими белыми зубками розовый лепесток и размышляя о многом, но больше всего о том, как бы ей отомстить Атоссе за страдания.
   Атосса сразу узнала от своей глазной прислужницы, что утром царь был у Негушты в садовой беседке, и это известие заставило ее серьезно задуматься. Она, конечно, не имела намерения оставлять Негушту на целые часы с глазу на глаз с Дарием -- ни одна из женщин не могла остаться равнодушной к утешениям великого царя и Атосса решила не противиться браку царя с Негуштой, так как верила, что в ее власти будет уничтожить иудейскую царевну в тот миг, когда она достигнет вершины своих честолюбивых стремлений.
   В этот день царь пожелал принять вечернюю трапезу в обществе одной Атоссы, как это бывало порою, когда он чувствовал себя утомленным придворным церемониалом. На закате солнца они расположились на маленькой уединенной террасе верхнего этажа. Дарий покоился на ложе по одну сторону низкого стола, Атосса -- по другую. Воздух был сух и нестерпимо зноен; две чернокожие опахалыцицы безмолвно стояли по обе стороны, из всей силы размахивая пальмовыми ветвями. Царь откинулся на подушки, голова его была не покрыта, и жесткие черные кудри падали ему на плечи; широкою сильною рукой он обхватывал гладкий золотой кубок, стоявший возле него на столе. На этот раз он снял латы, и белая с пурпуром мантия спускалась свободными складками с его туники, но недалеко от него лежал на полу его острый меч из индийской стали.
   Атосса приподнялась, опершись на один локоть, и задумчиво устремила синие глаза на лицо царя, как бы ожидая, что он заговорит с ней. Вопреки обычаям, она была одета в греческую тунику с короткими рукавами, схваченными на плечах золотыми пряжками; ее белокурые волосы были собраны на самом затылке в тяжелый узел. Ослепительные руки и шея были обнажены, но над правым локтем блестела толстая, витая золотая змея -- ее единственное украшение.
   -- Царь не чувствует жажды сегодня, -- сказала, наконец, Атосса, глядя на полный кубок, который царь держал в руке, но все еще медлил поднести к устам.
   -- Я не всегда чувствую жажду, -- угрюмо ответил Дарий. -- Разве ты хотела бы, чтоб я был вечно пьян, как какая-нибудь вавилонская собака?
   -- Нет, но я не желала бы также, чтобы царь был вечно трезв, как персидский военачальник.
   -- Какой персидский военачальник? -- спросил царь, бросая на нее быстрый взгляд и хмуря брови.
   -- Да вроде того, которого ты нынче отправил за его трезвость в Ниневию, -- отвечала Атосса.
   -- Я никого не посылал нынче в Ниневию.
   -- Ну, так в Экбатану, чтоб разведать, сказала ли я тебе правду насчет своего бедного слуги Фраорта, Фравартиша, как ты называешь его, -- сказала царица, причем ее синие глаза вспыхнули злою насмешкой.
   -- Уверяю тебя, -- ответил с громким хохотом царь, -- что если я до сих пор не велел еще удавить тебя, то только по причине твоей замечательной красоты. Как только ты подурнеешь, то должна будешь умереть.
   Царица тоже засмеялась тихим серебристым смехом.
   -- Благодарю тебя за то, что ты оставляешь мне жизнь, -- сказала она. -- Я очень красива, я это знаю, но я уже не самая прекрасная женщина в мире.
   Она говорила словно шутя, без малейшего признака досады.
   -- Нет, -- задумчиво произнес Дарий. -- Я считал тебя прежде прекраснейшею женщиной в мире. Но человеку свойственно изменять свои мнения. И, все-таки, ты удивительно хороша. Мне нравится твое греческое одеяние.
   -- Не послать ли мне точно такое же Негуште? -- спросила Атосса, нежно улыбаясь и приподняв свои тонкие брови.
   -- Она не нуждается в твоих заботах, -- ответил со смехом Дарий. -- Но это, во всяком случае, славная шутка. Ты скорее пошлешь ей индийскую змею, чем наряд.
   -- Да, -- подтвердила царица, лучше, чем кто-либо, понимавшая странный характер Дария. -- Ты не думаешь же, в самом деле, что я могу относиться без ненависти к женщине, которую ты находишь красивее меня? Ведь это же было бы неестественно! Какое несчастье, что она предпочла самому великому царю трезвого персидского военачальника!
   -- Правда, это большое несчастье; но ты бы должна этому радоваться.
   -- Я хочу сказать, что тебе придется горько раскаяться, когда ты сделаешь ее своею женой, -- невозмутимо продолжала Атосса.
   Дарий поднял кубок, который все еще придерживал рукой, поднес его к губам и разом осушил. Когда он снова опустил его на стол, Атосса поспешно встала и сама наполнила его из золотого кувшина. Вино было из Шираса, темное, сладкое и крепкое. Царь взял в руки маленькую белую ручку стоявшей возле него Атоссы и начал ее рассматривать.
   -- Красивая рука, -- сказал он. -- У Негушты пальцы чуть-чуть покороче твоих, немножко потоньше и не такие гибкие. Взять мне в жены Негушту или нет? -- Он подмял на нее глаза при этом вопросе и засмеялся.
   -- Нет, -- отвечала Атосса тоже со смехом.
   -- Выдать мне ее замуж за Зороастра?
   -- Нет, -- ответила она опять, ее смех ее был уже не так натурален.
   -- Что же мне сделать с ней? -- спросил царь.
   -- Удави ее, -- без малейшего колебания сказала Атосса, мягко, но страстно сжав его руку.
   -- Если бы ты была царем, то в Персии люди часто умирали бы внезапною смертью, -- сказал Дарий.
   -- Мне кажется, что и теперь убивают немалое количество людей. Быть может, один или двое...
   Лицо царя вдруг омрачилось, и он выпустил руку Атоссы.
   -- Слушай, -- сказал он. -- Я люблю шутки, но твоя шутка зашла слишком далеко. Не делай зла Негуште, иначе я навсегда положу конец твоим шуткам и употреблю для этого верное средство. Твое белое горлышко будет не так красиво, когда его перетянут веревкой.
   Царица закусила губы. Царь редко говорил с ней серьезно, и теперь она испугалась его слов.
   На следующий день, отправившись в сад, Атосса увидала двух высоких копьеносцев, охранявших вход, и когда она хотела войти, они скрестили свои копья над мраморною дверью и молча преградили ей путь.
   Атосса в изумлении отступила назад и простояла с минуту неподвижно, переводя, взор с одного стражника на другого, стараясь прочесть что-нибудь на их тупых лицах. Потом она положила руку на их копья и попробовала сдвинуть их с места, но это ей не удалось.
   -- Кто поставил вас сюда, собаки? -- гневно воскликнула она. -- Разве вы не знаете царицу? Дайте мне дорогу!
   Но воины-гиганты не ответили и не опустили оружия.
   -- Проклятые рабы! -- сказала она сквозь зубы. -- Я велю распять вас обоих еще до заката солнца! -- Она повернулась и пошла во дворец, но ее радовало уже то, что рядом никого не было. В первый раз в жизни она встретила сопротивление со стороны подчиненных, и ей не легко было это перенести. Но когда она узнала, что стражники действовали по приказанию великого царя, она молча склонила голову и вернулась в свои покои, чтобы обдумать, как ей теперь быть.
   Она ничего не могла предпринять. Слово царя было непреложным законом. Он отдал приказ пускать в сад о Дну только Негушту и заграждать в него доступ всем другим, не исключая и самой Атоссы; он сам поставил накануне у входа в сад стражу и сам отдал ей свое повеление.
   Целых одиннадцать дней дверь оставалась запертой но Атосса не возобновляла больше своих попыток. Дарий жестоко отплатил бы ей за такое нарушение его воли, и она понимала всю щекотливость своего положения. Она покорилась и постаралась занять свои мысли другими предметами.
   Каждый день, за час до полудня, Негушта горделиво проходила в ворота и исчезала среди розовых и миртовых аллей, и каждый день, в тот самый миг, как солнце достигало зенита, царь проходил мимо копьеносцев и точно так же исчезал в глубине сада.
   Дарий сделался вдруг так холоден и суров в обращении с царицей, что она не осмелилась даже намекнуть ему на столкновение со стражей, опасаясь внезапной вспышки его гнева, которая могла бы положить конец ее существованию при дворе, а, весьма вероятно, и самой ее жизни.
   Что касается Негушты, у нее было множество поводов для размышлений и немало времени для грез. Если нельзя было сказать, что дни Негушты проходили счастливо, то, по крайней мере, полная свобода, которой она пользовалась, делала их сносными. Царь окружил бы ее рабынями, осыпал бы ее драгоценностями и богатыми дарами, если б она согласилась принять их. Она говорила, что у нее есть все, что нужно, и говорила это с некоторым высокомерием; но, как бы то ни было, посещения Дария сделались мало помалу главным событием дня, и с каждым днем они становились продолжительнее, так что, наконец, царь стал показываться у выхода, когда уже почти смеркалось. Она ждала его всякий раз в восьмиугольной беседке, и царь запретил ей даже вставать при его появлении. Дарий занимал свое обычное место на мраморной скамье возле Негушты, лежавшей на подушках и непринужденно разговаривавшей о всевозможных предметах.
   В этот вечер ей показалось, то Дарий молчаливее, чем всегда, и что смуглое лицо его немного побледнело. Вид его был утомленный, как после тяжелой борьбы, и Негушта вдруг оборвала свою речь, ожидая не скажет ли ей царь чего-нибудь.
   Молчание нарушалось только плеском маленького фонтана и тихим, мягким журчаньем крошечных струй, колыхавшихся у края водоема.
   -- Знаешь ли, Негушта, -- сказал, наконец, Дарий усталым голосом, -- что я совершаю теперь одно из худших дел во всей своей жизни?
   Негушта вздрогнула, и тени на лице ее потемнели.
   -- Скажи лучше, самое доброе дело, какое ты когда-либо совершал, -- прошептала она.
   -- Это не злое дело, а безрассудное, -- сказал царь, опершись на руку подбородком и наклонившись вперед. -- Я лучше хотел бы, чтоб оно было безрассудное, лишь бы не злое, но я боюсь, что оно и безрассудно, и зло.
   Негушта легко могла предугадать, что скажет ей царь. Она знала, что от нее зависит переменить разговор, засмеяться или прервать царя, но она этого не сделала. Она почувствовала страстное желание услышать от него, что он ее любит. Что могло быть в этом дурного? Он был так честен и добр, что всегда остался бы для нее только другом, и никем иным. Он был царь мира; если б он не был милостив и прямодушен, то одно только его слово -- и имя Зороастра сделалось бы лишь воспоминанием об умершем, еще слово -- и Негушта стала бы женою царя. Он был царь земли, его тень была для людей жизнью и смертью, его малейшее желание -- законом, приводимым в исполнение сотнями тысяч воинов. Между ним и его желаниями не стояло ничего, -- ничего, кроме врожденной правды и справедливости, в которые он так царственно верил, Негушта чувствовала, что может положиться на него, и жаждала из простого любопытства, как ей казалось, услышать его слово любви. Ей казалось, и она сама не знала, почему, что так сладко подчинить своей воле этого могущественного повелителя, сознавать, что в ее власти запретить или позволить говорить тому, кому все повиновались и кого все боялись не меньше самой смерти.
   Она спокойно взглянула на него, отвечая:
   -- Как может быть дурно или безрассудно с твоей стороны делать других счастливыми?
   -- Это кажется невероятным, а, между тем, вся сила моего разума говорит мне, что это так, -- серьезно возразил Дарий. -- Вот я сижу с тобой, день за днем, обольщая себя мыслью, что помогаю тебе приятно проводить время, пока...
   -- Ты ничуть не обольщаешься, -- мягко прервала его Негушта. Почему-то ей не хотелось, чтоб он произнес имя Зороастра. -- Я не могу выразить тебе, как я благодарна...
   -- Я должен быть благодарен, -- перебил ее в свою очередь царь. -- Я должен быть благодарен за то, что ты позволяешь мне каждый день видеть тебя, за то, что ты беседуешь со мной и кажешься довольной, когда я прихожу... -- Он запнулся.
   -- Что ж в этом дурного и безрассудного? -- спросила Негушта и с улыбкой взглянула ему в лицо.
   -- Это хуже, чем мне хотелось бы думать, -- ответил царь. -- Ты говоришь, что время проходит приятно для тебя. Неужели ты думаешь, что для меня оно проходит менее приятно? -- Его голос понизился, и он продолжал глубоким, нежным тоном: -- Я сижу здесь день за днем, и день за днем я люблю тебя все больше и больше. Я люблю тебя, что пользы скрывать это, если б я и мог это скрыть? Ты знаешь это. Быть может, ты жалеешь меня, хотя и не любишь. Ты жалеешь меня, меня, держащего всю землю под ногами своими.
   Он вдруг остановился.
   -- Я, право, желала бы, чтоб ты не любил меня, -- серьезно сказала Негушта. Она опустила голову. Слова царя доставляли ей несказанное наслаждение, и она боялась, как бы взор ее не выдал ее чувств.
   -- Это все равно, что желать, чтоб пажити не горели, когда солнце опаляет их и нет дождя, -- ответил он с мимолетною горечью. -- Я рад уже тому, что моя любовь не оскорбляет тебя, что ты согласна считать меня другом...
   -- Согласна! Да я не знаю почти ничего сладостней твоей дружбы! -- воскликнула царевна. Глаза Дария сверкнули мрачным пламенем.
   -- Почти! Да, поистине, моя дружба и любовь другого, сладостней этого нет ничего! Чем была бы моя дружба без его любви? Клянусь Ормуздом, я хотел бы, чтоб это была моя любовь, а его дружба! Я хотел бы, чтоб Зороастр был царем, а я Зороастром, слугою царя! Я отдал бы всю Персию и Мидию, Вавилон и Египет, чтоб услышать, как твой сладкий голос сказал бы мне: "Дарий, я люблю тебя!" Я отдал бы правую руку свою, вырвал бы сердце из груди, вынул бы душу из тела, отдал бы жизнь и всю силу свою, славу и царство свое, чтоб услышать из уст твоих: "Приди, мой возлюбленный, обними меня!" Ты не знаешь, что такое моя любовь, не знаешь, что выше небес поднимается ее поклонение тебе, что полнота ее не вмещается в пределах земли, что она глубже пучин морских по своей неизменности, что она вечно будет жить для тебя.
   Царевна жалела в душе, что допустила это признание, но ни за что в мире не отдала бы она теперь услышанных ею слов. Она прикрыла глаза рукой и безмолвствовала, -- ей нечего было сказать. Какое-то незнакомое волнение овладело ею и сомкнуло ей уста.
   -- Ты молчишь, -- продолжал царь. -- Ты права. Что можешь ответить мне? Мой голос звучит подобно бреду сумасшедшего, прикованного к цепи, которой он не может порвать. Все, все принадлежит мне, одного только нет у меня -- твоей любви, которую ты отдала другому. О, если б я имел ее! Если б я обладал твоею любовью, я почувствовал, бы в себе силу превзойти своими подвигами все дела людские. Кто этот человек, которого ты любишь? Начальник крепости? Воин? За то, что ты так почтила его и вознесла на престол своего сердца, я тоже почту его и вознесу над всеми людьми, и весь народ преклонится перед ним. Я издам повеление, чтоб ему молились, как Богу, -- этому человеку, которого любовь твоя сделала Богом. Я воздвигну вам обоим величественный храм и войду в него со всем своим народом, и паду ниц перед тобою, и буду поклоняться тебе. Пусть тот, кого ты любишь, просит у меня, и чего бы ни попросил он, я дам тебе и ему. В целом мире не останется, ничего, чего ты могла бы пожелать, я все отдам тебе. Разве я не царь всей земли, не царь всего живущего, кроме тебя?
   Дарий, внезапно поднявшись со скамьи, стал ходить взад и вперед по мраморным плитам. Царевна все еще молчала, подавленная и устрашенная его словами, которые в его власти было исполнить все до одного, если б он только захотел. Вдруг он остановился перед нею.
   -- Не правду ли я сказал, что моя речь -- бред сумасшедшего, что я говорю, как безумец, лишенный всякого смысла? Что могу я дать тебе, чего бы у тебя не было? Что могу я придумать для тебя, в чем бы ты имела нужду? Разве нет у вас обоих всего, всего того, что вмещает в себе земля для смертных? Разве ты не любишь и не любима взаимно? Разве ты не обладаешь всем, решительно всем, на свете? Ах! горе мне, что я властелин народов, а, между тем, не могу зачерпнуть ни одной капли из родника блаженства для утоления жажды, снедающей мою истерзанную душу! Горе мне, что я правлю всею вселенной и попираю всю землю ногами своими, а не могу иметь того, что только и есть совершенного на земле! Горе мне, Негушта, что ты жестоко похитила мир души моей и что я не могу вновь обрести его, и никогда не обрету его!
   Могучий, смуглый перс стоял, ломая руки; его лицо было бледно, черные глаза пламенели безумным огнем. Негушта не смела взглянуть на бурю, которую сама вызвала; трепеща всем телом и поникнув головой она прижала руки к груди.
   -- Нет, ты права! -- воскликнул он с горечью. -- Не отвечай мне ничего, потому что у тебя не может найтись для меня ответа! Твоя ли вина, что я безумен? Ты ли сделала то, что я так люблю тебя? Я увидел тебя один краткий миг, и полюбил тебя, и люблю, и буду любить, пока небеса не низвергнутся, пока смерть не занесет в свой свиток имена всех человеческих существ! Ничего, ничего не можешь ты сказать или сделать! Это не твоя вина, не твой грех. Но из-за тебя и через тебя я погибаю... я сломлен, как дерево во время бури, опален и истощен, как зверь, умирающий под солнцем пустыни. Из-за тебя, и ради тебя, и через тебя я навеки уничтожен и осужден безнадежно томиться в адской темнице своего жалкого величия, в нёобъятной бездне безысходного отчаяния!
   С тоской Дарий упал к ногам Негушты, распростершись на мраморном полу, и спрятал лицо в складках ее мантии.
   Негушта не была бессердечна. Она, без сомнения, пожалела бы всякого, кого увидала бы в таком горе и отчаянии, если б даже причина их не была так близка ей самой. Но ко всем чувствам, внезапно овладевшим ею, к состраданию, страху и самообвинению, присоединилась неясная мысль, что никто никогда не говорил так, как этот человек, что никогда еще ни один любовник не изливал своей любви так пламенно и неудержимо, и смутная догадка, что она стоит лицом к лицу с чем-то более великим, чем все, что ей довелось испытать до сих пор, еще усилила и страх ее, и сострадание.
   Негушта не могла вымолвить ни слова, но она лишь протянула свою маленькую ручку и положила ее на густые черные волосы царя, подобно тому, как мать успокаивает кроткою лаской вспышку гнева в своем ребенке. Дарий не отстранил ее руки. Тогда она подняла его голову, положила ее к себе на колени, и гладя ее своими нежными пальцами, заговорила с ним.
   -- Ты очень печалишь меня, -- произнесла она почти шепотом. -- Я желала бы, чтоб ты был любим, как ты того заслуживаешь, чтоб женщина, более меня достойная., дала тебе все, чего не могу дать я.
   -- Нет женщины, более достойной, чем ты, -- ответил он тихо.
   -- Не говори так, -- мягко возразила она, -- напротив, их очень много. Прости меня и... и забудь меня... Вычеркни этот час из своих воспоминаний и примись за совершение тех великих и благородных дел, для которых ты явился в мир. Нет человека более великого, более благородного, более великодушного, чем ты!
   Дарий поднял голову с ее колен и встал.
   -- Я сделаю все, только не позабуду, -- сказал он. -- Ради тебя я совершу великие и добрые дела. Ради тебя я буду великодушен, ради тебя буду благороден. Пока мир существует, будут жить и дела мои, а вместе с ними память о том, что они были совершены ради тебя. Исполни только одну мою маленькую просьбу.
   -- Проси всего, всего, что хочешь.
   -- Негушта, ты знаешь, как искренно я люблю тебя... Нет, нет, не бойся, ты больше не услышишь безумных речей. Скажи мне только... скажи мне, если б ты не любила Зороастра, то полюбила бы меня?
   Негушта густо покраснела. Она поднялась и взяла простертые к ней руки царя.
   -- Да, да, ты так достоин любви, Дарий... Я, конечно, могла бы тебя полюбить.
   Она говорила совсем тихо, и слезы стояли в ее глазах.
   -- Да благословит тебя милость премудрого Ормузда! -- воскликнул царь, и лицо его внезапно как бы озарилось ярким светом. Затем он с жаром поцеловал обе руки царевны и, бросив на нее долгий взгляд, повернулся и оставил ее.
   Никто не видал в этот день царя, и никто не знал, где он находится, кроме двух копьеносцев, стоявших у двери его покоя. Он лежал без движения на своем ложе, устремив сухой, воспаленный взор на расписную резьбу потолка.
  

XI

   Царь и Негушта по-прежнему виделись в саду, но ни он, ни она ни словом не упоминали о происшедшем. Время летело быстро, не нарушаемое никакими событиями. Только странные узы, бывшие наполовину любовью, сделались еще крепче с обеих сторон, и Негушта недоумевала, как может она так горячо и, вместе с тем, так различно любить одновременно двоих. Она любила Зороастра, но порой ей казалось, что он мог бы скорее занять в ее сердце место друга. Дария она считала своим другом, но бывали минуты, когда она почти готова была это забыть. Она думала о предстоящем свидании с Зороастром, стараясь угадать, будет ли оно похоже на прежние их встречи, забьется ли ее сердце сильнее или останется спокойно, когда уста ее прикоснутся к его устам. Она утратила способность рассуждать, перестала понимать свое собственное сердце. В самозабвении минуты она беспечно наслаждалась обществом царя, смутно предчувствуя близость какой-то великой перемены, пред которой была совершенно бессильна.
   Солнце только что взошло, но мост, пересекавший быстрые воды Хоаспа, был еще покрыт тенью, отбрасываемой на равнину крепостью и дворцом, когда на ниневийской дороге показались два всадника, скакавшие во весь опор, и, словно выплыв из голубого тумана, еще лежавшего на лугах, помчались дальше, по направлению к дворцовому валу.
   Один из них был смуглый, некрасивый мужчина; его бледные, отвислые щеки и наклонившееся вперед туловище говорили о страшном утомлении. К загривку и к крестцу его коня было привязано по подушке, так что всадник сидел, как в кресле, но даже с этой искусственною опорой он едва мог держаться и тело его покачивалось из стороны в сторону. Его плащ совсем побелел от пыли, тиара на голове превратилась в бесформенный и пыльный кусок смятого полотна, его незавитые волосы и спутанная борода свешивались на грудь беспорядочными, скомканными от пыли клочьями.
   Спутник его, Зороастр, сидел твердо и красиво, как будто он и не проехал трехсот фарсангов в одиннадцать дней. Одежда его была, конечно, тоже покрыта пылью, но он высоко держал голову и светлые кудри и борода его свободно развевались от быстрой езды, а легкий стальной шлем ярко сиял на солнце.
   Как только они поднялись на холм, стража, стоявшая у наружных ворот крикнула дворцовой страже, что Зороастр вернулся, а привратник побежал доложить об его приезде царю. Дарий принял от него доклад и вышел на открытую площадку перед входною башней в ту минуту, как оба всадника въехали в квадратные ворота и натянули поводья посредине небольшого двора. Копьеносцы поднялись с места и выстроились в ряд, как только с лестницы раздался крик, что царь приближается. Зороастр легко соскочил с коня и велел Фраорту сделать то же, но несчастный мидянин не мог двинуть ни рукой, ни ногой без посторонней помощи и упал бы, если б два дюжих копьеносца не сняли его и не помогли стать на землю.
   Дарий быстро подошел к ним и милостиво выслушал краткое приветствие Зороастра. Фраорт, совершенно лишившийся сил от усталости и от смертельного страха за свою жизнь, упал на колени, как только воины выпустили его из рук.
   -- Привет тебе, царь царей! Живи вовеки! -- сказал Зороастр. -- Я исполнил твое повеление. Он жив.
   Дарий угрюмо усмехнулся, взглянув на распростертого перед ним мидянина.
   -- Ты верный слуга, Зороастр, -- отвечал он. -- Ты мчишься так же быстро, как фурии, преследующие души грешников, как диаволы гор в погоне за лжецом. Его бы ненадолго хватило, этого комка потной пыли. Поднимись, негодяй! -- Он дотронулся ногой до головы Фраорта. -- Что ты валяешься здесь, как свинья в канаве?
   Воины помогли встать Фраорту. Царь снова обратился к Зороастру.
   -- Скажи мне, ты, умеющий мчаться на крыльях вихря, человек говорит охотнее, правду или ложь, когда он устал?
   -- Когда человек устал, он готов сделать все, лишь бы получить отдых, -- ответил с улыбкой Зороастр.
   -- Так я объявлю этому негодяю, что чем скорее он скажет правду, тем скорее я отпущу его выспаться, -- сказал царь и прибавил вполголоса: -- Ты же, прежде чем идти отдыхать, отправься к царице и тайно скажи ей, чтоб она отослала своих рабынь и ждала меня и того, кого ты привез. Я приду к ней через несколько минут. Этому негодяю необходимо немножко подкрепиться, иначе он умрет на первых же ступенях.
   Зороастр пробрался через длинный лабиринт дворов и коридоров и взошел на террасу пред покоями царя, на которой он в первый раз встретил Атоссу. Там никого не было, и он уже хотел поднять тяжелую занавесь, чтобы войти, как вдруг из-за нее вышла сама царица. Несмотря на ранний час дня, она была наряднее обыкновенного, и нежные цвета ее одеяния и драгоценности, служившие ей украшением, переливались и ярко сверкали в лучах утреннего солнца. Она рассчитала, что Зороастр вернется в этот день, и приготовилась встретить его.
   Внезапно очутившись с ним лицом к лицу, она с изумлением воскликнула:
   -- Как! Ты уж возвратился? -- в голосе ее послышалась искренняя радость. Озаренный сиянием солнца, молодой перс был так божественно прекрасен, что сердце Атоссы забилось от одного уже счастия видеть его.
   -- Да, я пришел с вестью от великого царя к царице. Великий царь повелел, чтоб царица отослала своих рабынь и ждала царя и того, кого я привез с собою. Он придет через несколько минут.
   -- Хорошо, -- отвечала Атосса. -- Здесь нет рабынь, и я буду ждать царя. -- Она помолчала немного. -- Разве ты не рад, что вернулся?
   -- О, да, -- сказал Зороастр, и лицо его просветлело. -- Я, конечно, рад быть снова здесь. Можно ли не радоваться окончанию такого трудного путешествия?
   Царица стояла спиной к скрытому занавесью входу и могла видеть весь балкон. Зороастр же стоял лицом к ней и к двери. В то время, как он говорил, зоркие глаза Атоссы заметили какую-то фигуру, быстро поднимавшуюся по последним ступеням лестницы. Она тотчас же узнала Негушту, но ни содроганием век, ни румянцем щек не обнаружила она, что увидала приближение соперницы. Она устремила темно-синие глаза на Зороастра и с оттенком печали во взоре тихо и нежно сказала ему:
   -- Бремя так долго тянулось без тебя, Зороастр.
   Зороастр, удивленный ее тоном и словами, нахмурился и взгляд его стал холоден. В эту минуту Негушта ступила на гладкий мраморный пол балкона.
   -- Ты ничего не отвечаешь мне, -- сказала Атосса упавшим голосом. Потом, как бы уступая неотразимому порыву, она страстно обвила руками его шею и начала осыпать жгучими поцелуями.
   -- О, Зороастр, Зороастр, о мой возлюбленный! -- воскликнула она, -- ты никогда, никогда больше не должен меня покидать!
   И снова она стала целовать его и упала к нему на грудь, крепко сжимая его в своих объятиях. Он положил ей руки на плечи, потом на талию, стараясь отстранить ее, но все было тщетно, -- она отчаянно цеплялась и рыдала у него на груди.
   Страшно смущенный неловким положением, в которое он так неожиданно попал, Зороастр не слыхал короткого, тихого стона, раздавшегося вдали, не слыхал звука шагов, быстро отступивших назад, на лестницу. Но Атосса все слышала и ощутила свирепую радость. Когда она подняла голову, Негушта уже исчезла, унося в сердце неизлечимую рану.
   Атосса выпустила Зороастра из своих объятий, еще раз взглянула ему в глаза, и затем, с коротким, пронзительным криком, закрыла лицо руками.
   Зороастр простоял несколько секунд в нерешительности. У него вдруг как бы открылись глаза на многое, что раньше было непонятно. Наконец, он заговорил и в голосе его зазвучали мягкие ноты.
   -- Я благодарю небесные силы за то, что не люблю тебя, и хотел бы, чтоб и ты меня не любила. Ибо я слуга великого царя, верный ему до смерти, и если б я любил тебя, то был бы лжецом, трусом и самым презренным существом во всем человечестве. Забудь, прошу тебя, то, что ты сказала, и позволь мне удалиться с миром. Ибо великий царь уже близко, ты не должна предстать пред ним в слезах, иначе он подумает, что ты боишься встретиться лицом к лицу с Фраортом мидянином. Забудь, прошу тебя, и прости слугу своего, если он в чем-нибудь провинился пред тобой.
   Атосса подняла голову. В ее ясных и блестящих глазах не было и признака слез. Она грубо захохотала.
   -- Я?! Чтоб я проливала слезы пред царем? Ты не знаешь меня. Иди если хочешь. Прощай Зороастр, -- ее голос сделался мягче, -- прощай. Может быть, ты останешься жив, но, может быть, ты и умрешь, потому что я люблю тебя.
   Зороастр почтительно наклонил голову и ушел. Царица смотрела ему вслед и, когда он скрылся, начала приводить в порядок свой головной убор и золотистые кудри, нежно улыбаясь сама себе.
   Зороастр надеялся наконец-то найти какую-нибудь возможность повидаться с Негуштой. Но невольница, которую он встретил у главного входа в женское отделение дворца и послал к Негуште, вернулась с кратким ответом, что царевна одна в своей комнате, и никто не смеет беспокоить ее.
   Обессиленный от усталости и волнения, почти неспособный связно обдумать странное происшествие с царицей, Зороастр волей-неволей должен был отложить свидание с Негуштой и, войдя в свою прохладную комнату, лег отдохнуть. Проснулся он только вечером.
   Между тем, царь приказал накормить Фраорта и тотчас же, как только он немного оправится, привести его в покои царицы. Через полчаса по уходе Зороастра Атосса была уже в своей уборной. Она сидела одна перед большим серебряным зеркалом, невозмутимо ожидая, какой поворот примут события. Инстинкт подсказал ей, что она найдет в себе больше силы отразить нападение, если царь застанет ее в святилище ее внутреннего покоя, где каждый предмет был пропитан ее атмосферой, а решетки у обоих окон были расположены таким образом, что она могла видеть выражение лиц своих противников, оставаясь сама в тени.
   Наконец она услыхала звук кожаных сандалий, и занавесь ее уборной приподнялась. Дарий, держа Фраорта за плечи, втолкнул его в комнату и поставил перед царицей. Атосса встала и поклонилась царю, потом опять села в свое резное кресло. Царь опустился на груду толстых, жестких подушек, образовавших нечто вроде дивана по одну сторону комнаты, и приготовился внимательно следить за выражением лиц Атоссы и Фраорта.
   Фраорт, дрожа от страха и непомерной усталости, упал на колени пред своею госпожой и коснулся пола челом:
   -- Встань на ноги, -- коротко сказал ему царь, -- и отдай отчет в делах царицы.
   -- Постой, -- спокойно произнесла Атосса. -- С какою целью великий царь привел ко мне этого человека?
   -- Ради своего удовольствия, -- отвечал Дарий. -- Говори, негодяй! Начни свой доклад, и если мне не понравится, как ты считаешь, я велю распять тебя.
   -- Царь живет вовеки, -- едва мог выговорить Фраорт.
   -- Царица тоже живет вовеки, -- заметил Дарий. -- В каком же положении находятся поместья царицы в Экбатане?
   При этом вопросе Фраорт, видимо, ободрился и приступил к быстрому перечню запасов, скота и рабов.
   -- В нынешнем году я засеял тысячу десятин пшеницей, которая скоро поспеет к жатве. Пятьсот девятин я засеял другим зерном. Поля, засаженные арбузами, приносят роскошный урожай с тех пор, как в прошлом году я прорыл большие канавы по направлению к дороге. Что касается плодовых деревьев и виноградников, то они находятся в превосходном состоянии, но за недостатком дождя виноград еще не цвел ни разу. Что же до сбыта всего урожая хлеба, вина, масла и плодов, то я уверен, что мы получим от продажи никак не менее ста талантов золота.
   -- В прошлом году было продано всего на восемьдесят пять талантов, -- заметила царица, делавшая вид, будто слушает доклад с величайшим интересом. -- Я довольна тобой, Фраорт. Скажи мне теперь, сколько числится рогатого скота, овец и рабов, и много ли умерло последних в этом году?
   -- Теперь налицо пятьсот голов рогатого скота, а в последние два месяца родилось сто телят. Вследствие засухи, корм в этом году почти совершенно погиб, а сена от зимы осталось мало. Поэтому я отправил множество рабов с верблюдами в дальние равнины на восток, откуда они ежедневно возвращаются с большими возами сена, хотя и грубого сорта, но все же годного для корма. Стада пасутся это лето на склонах Загроша. При весенней стрижке было шесть тысяч овец и две тысячи коз; шерсть уже продана за восемь талантов. Что касается рабов, то вот как я придумал их устроить. В числе пленников, приведенных к нам два года тому назад, после войны, было много молодых людей. Я купил им жен у скивских купцов. Скивы продают всех своих женщин по очень низкой цене. Это отвратительные создания, говорящие на каком-то варварском языке, ню они очень сильны и выносливы, и я уверен, что они будут необыкновенно быстро плодиться и приносить большой барыш.
   -- Ты говоришь удивительно красно, -- перебил его царь. -- Но царице желательно знать некоторые подробности. Ты понимаешь, конечно, что в пограничной стране, как Экбатанская область, часто является необходимость защищать поля и стада от разбойников. Распорядился ли ты вооружить рабов для этой цели?
   -- Пусть царь не гневается на своего слугу, -- ответил без запинки Фраорт. -- В Экбатане стоит многотысячное царское войско, и всадники постоянно объезжают страну. Я не вооружал рабов, предполагая, что мы находимся в полной безопасности под охраной царских воинов. Впрочем, если великий царь повелит мне...
   -- То ты окажешься в состоянии вооружить их немедленно, не правда ли? -- прервал его Дарий. Он пристально вглядывался в Атоссу; ее лицо оставалось в тени.
   -- Нет, -- возразил Фраорт, -- ибо у нас нет оружия. Но если царь пожалует нам мечей и копий...
   -- К чему это? -- спросила Атосса. Она совершенно успокоилась, увидав, что ей нечего опасаться промаха со стороны Фраорта. -- На что мне военная сила для защиты поместий, находящихся в расстоянии дневного пути от царской крепости? Одна мысль о том, что они носят, оружие, сделает всех моих рабов лентяями и буянами. Оставьте им их заступы и плуги, пусть они работают в то время, как воины сражаются. Сколько всего-навсего у меня рабов, Фраорт?
   -- При последней переписи было четырнадцать тысяч семьсот пятьдесят мужчин, десять тысяч двести шестнадцать женщин и не менее пяти тысяч детей. Но я надеюсь...
   -- На что тебе такое множество? -- спросил Дарий, круто повернувшись к царице.
   -- Многие из них выделывают ковры, -- отвечал Фраорт. -- Царица получает ежегодно пятьдесят талантов от продажи ковров.
   -- Все ковры в царских покоях сотканы в моих мастерских, -- сказала с улыбкой Атосса. -- Я занимаю видное место среди купцов.
   -- Но, ведь, я, вероятно, и не дешево заплатил тебе за них, -- сказал царь, которому, наконец, наскучило вести этот допрос.
   Дарий разочаровался при первом взгляде на Фраорта. Он думал увидеть сильного, решительного мужчину, которого легко привлечь к участию в бунте или государственном перевороте, затронув его честолюбие. Но перед ним предстал традиционный лукавый, сметливый мидийский купец, бледный и робкий, столь же мало способный на смелый захват верховной власти, как любой торгаш-еврей из Вавилона. Очевидно, он был простым орудием в руках царицы; Дарий досадливо топнул ногой при мысли о том, что, в конце концов, он, может быть, обманулся, и царица действительно писала Фраорту только по поводу своих поместий и не было причин опасаться восстания.
   Дарий был горяч и стремителен. Его инстинктивные решения были по большей части справедливы, и он тотчас же, не задумываясь, приводил их в исполнение, но лукавство было ему совершенно чуждо, и он был плохим стратегом. Он всегда спешил действовать, не любил выжидать, и своим успехом был обязан этой необычайной быстроте. В первые три года своего царствования он выиграл девятнадцать битв и низложил девятерых самозванцев, но никогда не случалось ему открыть заговор или подавить восстание, прежде чем они успевали вспыхнуть. Поэтому он часто находился в руках Атоссы и нередко она сбивала его с толку своим умением скрывать хитрую ложь и своим удивительным спокойствием и хладнокровием в самых затруднительных обстоятельствах. В своем простосердечии он считал положительно невозможным для кого бы то ни было лгать, не обнаруживая ни малейшего смущения, и всякий раз, как он пытался поставить Атоссу в такие условия, что она должна бы, казалось, неизбежно выдать себя, он встречал с ее стороны непостижимую безмятежность, которую вынужден бывал приписать тому, что она права, как бы сильно ни говорила против нее очевидность.
   Царь пришел к заключению, что в настоящем случае он ошибся -- Фраорт неповинен в каких-либо мятежных замыслах, и решил отпустить его.
   -- Ты должна быть очень довольна этим докладом, -- сказал он, смотря в упор на Атоссу. -- Как видишь, ты получила более подробные известия о своих делах, и гораздо скорее, чем если б отправила письмо. Отпусти этого негодяя и скажи ему, чтоб он вперед исправнее посылал свои отчеты, иначе ему придется скакать сюда сломя голову для их доставки. Можешь пойти отдохнуть теперь, -- прибавил он, вставая и выталкивая из комнаты Фраорта.
   -- Ты хорошо распорядился. Я довольна тобою, Фраорт, -- холодно сказала Атосса.
   Прекрасная царица опять осталась одна и опять стала разглядывать себя в зеркало, на этот раз более критически. Повертываясь к свету то одною, то другою стороной, она нашла, что в эту минуту она чуть-чуть, бледнее обыкновенного. Никто другой не заметил бы этой перемены, но от Атоссы она не ускользнула, и царица слегка нахмурила брови. Но тотчас же чело ее разгладилось, и она улыбнулась сама себе счастливою улыбкой. Она с полным успехом отвратила от себя страшную опасность.
   Она надеялась сначала, что ей удастся предупредить Фраорта о том, как ему следует действовать, но свидание произошло так скоро, что ей пришлось встретиться с своим главным поверенным без подготовки. Она знала его трусливый характер и имела поэтому основание опасаться, что он выдаст ее, надеясь выпросить себе у царя помилование в награду за сведения, которые он мог ему сообщить. Но роковой момент миновал благополучно и больше нечего было бояться. Атосса опустилась на подушки и предалась сладостным размышлениям о тех страданиях, какие она причинила Негуште.
   Выйдя из покоев царицы, Дарий сдал Фраорта страже, приказав позаботиться о нем, и направился к саду. Было еще рано, но он искал уединения и думал, что Негушта, по обыкновению, придет в сад перед полуднем. А, между тем, ему хотелось скрыться от придворных и от царицы. Миновав мраморные ворота, он шел медленно по розовой аллее, обрывая по временам нежные лепестки, упиваясь почти с детскою радостью ароматом свежих цветов и вдыхая сладостную теплоту летнего утра. Он допустил ошибку и рад был уйти в такое место, где мог спокойно обдумать это обстоятельство.
   Царь уже достиг мраморной беседки и хотел было обогнуть ее, но, проходя мимо отворенной двери, увидал на полу женскую мантию. Ом поднялся по ступеням и вошел.
   На мраморных плитах лежала Негушта, вытянувшись во весь рост, с закинутыми над головой руками. Лицо ее было страшно бледно, раскрытые губы казались совершенно бескровными. Она была похожа на мертвую. Белая тиара почти упала с ее густых волос и длинные черные кудри разметались беспорядочною массой. Пальцы ее были крепко сжаты и лицо носило выражение такого страдания, какого Дарий не мог и представить себе, какого он никогда не видал на лицах воинов, павших в бою.
   Царь в ужасе отступил. Он подумал, что Негушта умерла, что она, быть может, убита, но, вглядываясь в нее, он заметил, что она дышит. Тогда он подбежал к ней, опустился на землю, положил голову Негушты к себе на колени и начал растирать ей виски и руки. Дотянувшись до маленького фонтана, он зачерпнул воды и обрызгал ею лицо царевны.
   Наконец, она открыла глаза, потом снова закрыла их, открыла их еще раз с выражением изумления и узнала царя. Она сделала было усилие, чтобы подняться, но он остановил ее, и голова ее снова упала к нему на колени. Он продолжал растирать ей виски своею широкою загорелою рукой и с нежным беспокойством следя за ее лицом.
   -- Что случилось? -- спросила она наконец.
   -- Не знаю, -- ответил царь. -- Я нашел тебя здесь, распростертой на полу. Ты ушиблась? -- нежно спросил он.
   -- Ушиблась? Нет... но я ранена, я ранена... смертельно ранена, -- прибавила она внезапно. -- О, Дарий, если б я могла тебе сказать! Правда ли, что ты друг мне?
   Она приподнялась без его помощи.
   Горячая кровь снова прилила к ее щекам и глаза ее засветились прежним блеском.
   -- Можешь ли ты сомневаться в том, что я друг тебе, самый преданный друг?
   Негушта встала и в сильном волнении начала ходить по маленькой зале. Она нервно теребила пальцами золотые кисти своего плаща и по временам взглядывала на Дария, который, стоя у фонтана, не сводил с нее тревожного взора.
   Вдруг она остановилась перед ним и посмотрела печально и строго.
   -- Я скажу тебе нечто, -- начала она тихим голосом. -- Вот что я скажу тебе... всего сказать я не могу. Меня гнусно обманули, изменили мне, насмеялись надо мной... каким образом, этого я не могу сказать тебе, но ты мне поверишь, не правда ли? Человек, которого я любила... я не люблю его больше... предал меня. Я не люблю его... я его ненавижу... да, да, я больше не люблю его!
   Лицо Дария потемнело, и он заскрежетал зубами, но продолжал стоять неподвижно, ожидая, что скажет царевна. Но Негушта умолкла и снова начала ходить взад и вперед, сжав пальцами виски, как бы от сильной боли. Затем она остановилась опять и, охваченная глубоким волнением, положила обе руки на плечи царя.
   -- Ты говорил когда-то о своей любви ко мне, -- промолвила Негушта коротким, прерывистым тоном. -- Скажи, ты все еще любишь меня?
   -- Разве так далеко то время, когда я сказал тебе, что люблю тебя? Ах, не искушай меня, не растравляй моего недуга. Люблю ли я тебя? О, да, люблю, как земля любит солнце, как никогда ни один мужчина не любил ни одной женщины. Люблю ли я тебя? Да, да, я люблю тебя, и потому-то я несчастнейший из людей. Но хоть я так пламенно люблю тебя, я все же не могу сделать ему зла... не могу этого в силу своей великой клятвы... а, между тем, ради тебя я почти готов преступить ее. О, Негушта, Негушта! -- воскликнул он в страстном порыве, -- не искушай меня! Не проси у меня этого, потому что ты можешь, если захочешь, сделать лжецом великого царя!
   -- Я не искушаю тебя, -- ответила царевна. -- Я не хочу, чтобы ты тронул хотя бы волос на его голове. Он недостоин, чтобы ты поднял мизинец руки своей, чтоб его убить. Но вот что я скажу тебе...
   Царь, как бы предчувствуя что она хочет сказать, схватил ее руки и крепко сжал их, не отрывая взора от ее очей.
   -- Дарий, -- сказала она торопливо, -- если ты любишь меня и если желаешь этого, я буду твоею женой.
   Когда Зороастр очнулся от долгого сна, была уже ночь. Его посетили тяжелые сновидения, и он проснулся с предчувствием какой-то ужасной беды. Услыхав непривычные звуки в соседней зале, он вскочил и позвал одного из воинов своей стражи.
   -- Что тут происходит?
   -- Великий царь, -- да продлятся дни его вовеки! -- взял себе сегодня новую жену.
   У Зороастра замерло сердце.
   -- Как? Новую жену? Кто ж она?
   -- Новая царица -- Негушта, иудейская царевна, -- ответил копьеносец. -- Во дворце будет большой праздник, для стражи тоже устроен пир и приготовлено угощение для рабов.
   -- Хорошо, -- ответил Зороастр. -- Ступай пировать со всеми.
   Воин поклонился и вышел из комнаты. Зороастр остался один. Его голубые глаза бесцельно смотрели на пламя лампады, лицо было мертвенно бледно, но он не испустил ни крика, ни стона. Потом он сел на стул и сложил руки, как бы чего-то ожидая. Но ничего не случилось, никто не пришел и не нарушил его уединения.
   Наконец, он медленно, с усилием встал и прошелся по комнате. Посмотрел на блестящие латы и шлем, и все остальное вооружение, которого не надевал на время своей спешной поездки в Экбатану. Он посмотрел на все эти вещи, перебрал одно за другим все свои одеяния и нашел, наконец, большой темный плащ и черный капюшон, какие носили в Мидии. Он надел их и под складками плаща спрятал широкий, острый нож, которым опоясался. Затем, плотно закутавшись в темную ткань и надвинув капюшон на глаза, он приподнял занавесь у двери и вышел из комнаты, не оглядываясь.
   В толпе рабов он прошел незамеченный: зала тускло освещалась несколькими факелами, и внимание всех было поглощено ожидавшимся пиром.
   Из схваченного на лету разговора Зороастр заключил, что празднество еще не начиналось, и поспешил к мраморному портику, через который должна была пройти царская процессия. Длинные вереницы копьеносцев в бронзовых латах и пунцовых и синих мантиях выстроились вдоль дороги, усыпанной листьями мирта и розами. У каждой колонны стоял громадный светильник, с факелом из воска и камеди, горевшим ярким пламенем и испускавшим клубы едкого, но благовонного дыма. Толпы воинов и рабов, толкая друг друга теснились за рядами копьеносцев. Зороастр без труда пробрался вперед и, никем не узнанный, остановился, выглядывая из-за голов воинов собственной своей стражи.
   В отдалении послышались звуки труб, и разом воцарилось молчание. Эти пронзительные звуки то усиливались, то замирали и вновь раздались, когда трубачи показались на широкой лестнице. За ними следовали другие музыканты, игравшие на более нежных инструментах, тихая мелодия которых сливалась с громогласными раскатами труб, а позади них певцы своим могучим, стройным пением усиливали поток музыки, предшествовавший царю.
   Процессия подвигалась мерными шагами. Не было ни жрецов, ни священнослужителей, но за певцами шло двести детей знатных родов, в белых одеяниях, с длинными гирляндами роз в руках, спускавшимися до самой земли, так что цветы отрывались от них по дороге и усыпали песок.
   Но Зороастр не смотрел ни на певцов, ни на детей. Его глаза были неотрывно устремлены на две фигуры, следовавшие за ними, -- на Дария и его невесту Негушту. Дарий был в пурпурной тунике с белыми полосами и в мантии из тирского пурпура; золотой царский венец обхватывал его белую полотняную тиару; левая рука его покоилась на золотой рукоятке меча, а в правой он держал длинный золотой жезл, сверху до низу обвитый миртом.
   По левую сторону его шла Негушта, одетая с головы до ног в золотую парчу, в мантии из царственного пурпура, развевавшейся у нее на плечах. Белая полотняная тиара ее была украшена миртом и розами, в руках она держала миртовую ветвь. Лицо ее при свете факелов казалось бледным, но спокойным.
   При их приближении словно ледяной холод охватил Зороастра. Ему казалось невозможным, чтобы это происходило наяву. Он так напряженно смотрел на Негушту, что она почувствовала его взгляд и, ища его в толпе, позади воинов, на мгновение встретилась с ним глазами. Несмотря на странное одеяние, скрывавшее его черты, она узнала его и гневная кровь внезапно окрасила все лицо ее густым румянцем.
   В ту самую минуту, как она подходила к тому месту, где стоял Зороастр, он выступил вперед и просунул голову между воинами. Его глаза сверкнули, как уголья, синим огнем, и тихо, но отчетливо, подобно лезвию острого меча, ударяющему по стали, прозвенел среди толпы его холодный металлический голос;
   -- Изменница!
   Только одно это слово сказал он, но все кругом слышали его режущий тон, которого не могли заглушить им голоса певцов, ни пронзительные трубные звуки.
   Негушта вздрогнула и, остановившись на мгновение, обратила на темную фигуру взгляд, горевший ненавистью и презрением.
   Оба копьеносца поспешно обернулись к человеку, дерзнувшему оскорбить новую царицу, и грубо схватили его за плечи. Еще минута, и он погиб бы под ударами их мечей. Но гибкие белые пальцы его выскользнули с быстротою молнии из-под плаща, вцепились в руки обоих воинов и начали трясти их с такою бешеною силой, что они громко закричали от боли и упали к его ногам. Народ расступился в трепете и изумлении, а Зороастр, плотно закутавшись в свой темный плащ, быстро повернулся и скорыми шагами прошел мимо ошеломленной толпы.
   Между тем, шествие двинулось дальше и, прежде еще, чем толпа успела очнуться от удивления, Зороастр уже миновал портик и опустевшие дворы, спустился по широкой лестнице к дворцовым воротам и вышел один на простор звездной ночи.
   Он хотел остаться наедине со своею скорбью. Он не нуждался в сочувствии смертных, не хотел человеческого сострадания. Удар поразил его в самое сердце, и никто не мог исцелить его раны. Здание блаженства, воздвигнутое им, рушилось до самых оснований, и падение его было ужасно. Дивный храм, в который устремлялось его сердце для поклонения возлюбленной, был уничтожен, разбит вдребезги; и его развалины походили на груду мертвых костей.
   С сухим, спокойным взором пустился он в свой одинокий, унылый путь. От его прошлого не уцелело ничего, чем бы он сколько-нибудь дорожил. Его доспехи остались во дворце и, расставаясь с ними, он расстался с прежним Зороастром -- сильным, молодым, прекрасным, с воином и любовником, певцом сладких песен и могучим борцом, несравненным наездником, беспримерным по своей доблести мужем. Тот, кто шел теперь один среди непроницаемого ночного мрака, был самой печалью, был ужасом скорби; это был человек, для которого ангел смерти являлся другом, а смерть -- возлюбленною.
   О, небо! Она была так прекрасна, а любовь ее так нежна и сильна! Ее лицо было подобно лику ангела, а девственное сердце -- чисто и непорочно. Она была самою прекрасной из всех смертных женщин во всем Божьем мире, и из всех женщин, которые любили, ее любовь была самою чистой, самою нежной и искренней.
   А, между тем, какой-нибудь недели оказалось достаточно, чтоб так изменить ее, так извратить ее чудную природу, что она солгала самой себе и солгала своему возлюбленному. И ради чего? Чтоб надеть на себя пурпурную мантию более яркого цвета, чем носили другие женщины, чтоб украсить свои волосы золотым венцом, чтоб назваться царицей? Царицей! Разве не была она от самого рождения царицей и владычицей всех сотворенных женщин?! Разве не клялась она святостью своего Бога любить Зороастра вовеки?
   Суета сует -- весь мир, это зияющая бездна людских страстей, пучина тщеславия, гордыни и эгоизма. Далеко, далеко, среди южной равнины, лежал Зороастр на увлажненной росою земле, вперив взор в беспредельные глубины неба, где звезды сияли, как мириады алмазов, на темном покрове ночи.
   И кипевшая в душе его буря утихла мало-помалу; как падает роса на землю, так снизошло на него спокойствие необъятной пустыни. Душа его, как бы отделившись от своей необузданной скорби, вознеслась к холодным глубинам тверди небесной, где нет ни тоски, ни печали. Глаза его сделались прозрачны и неподвижны, тело оцепенело, и дух его, воспарив так высоко, что земные силы уже не были властны удержать его, поднялся в те далекие пределы, где нет ни утра, ни вечера, где могучий хор небесный славословит Всевышнего торжественным песнопением.
  

XIII

   На дальнем юге, в пустынных горах, где первобытное пастушеское племя пасет стада косматых коз, есть глубокое ущелье, куда лишь солнце проникает на короткий миг в полдень. Чтобы достигнуть края этой узкой долины, пришлось бы идти или, вернее, ползти полтора часа по берегу маленького ручейка, стремительно сбегающего с черных скал. Тогда увидел углубление, подобное большому природному амфитеатру, который со всех сторон обступили крутые стены скал, представляя собой высокий замкнутый венец мрачных утесов. Из-под огромного черного камня, весело журча, вырывается родник и образует широкое озеро, откуда воды тихим потоком стекают в плодоносную равнину и затем изливаются в Араке, несущийся под башнями и дворцами величавого Стаккара, более чем в двух днях пути от потаенного ущелья.
   Трудно было бы узнать Зороастра в человеке, который, погрузившись в глубокие размышления, проводил целые дни у родника. Высокий стан его страшно исхудал от поста и всяческих лишений; волосы и борода сделались белоснежными и спускались густою массой до самого пояса, а молодое прекрасное лицо было бледно и прозрачно. Но в темно-синих глазах его светилось пламя, не похожее на пламя прежних дней, -- то был чудный, спокойный огонь, каким горят взоры, устремленные на дивные образы и созерцающие то, чего не дано видеть очам смертных.
   Около трех лет прошло с того дня, как Зороастр вышел из царских чертогов и направился к югу, ища места, где душа его могла бы обрести покой. Ему было теперь только тридцать три года. Но между ним и его прошлым лежала бездна, отделявшая человека от пророка, земные заботы от божественного спокойствия.
   Время от времени Зороастр поднимался по крутой тропе, проложенной им между камнями и утесами, и взбирался на вершину горы; там ожидал его один из горных пастухов, приносивший ему раз в месяц мешок с сухим зерном и несколько маленьких, жестких сыров из козьего молока. В обмен за эти скудные припасы Зороастр всякий раз давал пастуху по одному кольцу из золотой цепи, которую он когда-то носил на шее и которая еще была на нем в тот день, как он покинул дворец. Тридцать три кольца отдал он с тех пор, как появился в ущелье, и цепь укоротилась более, чем наполовину. Ее должно было хватить, пока не исполнился бы тысячедневный срок обета, данного бывшим военачальником, а потом отшельник решил возложить свои упования на благость премудрого Ормузда.
   В течение долгих суток Зороастр не двигался, сидя на том же самом месте, где просидел почти три года, не чувствуя ни зноя в короткие солнечные часы, ни холода в пору снегов и морозов. Дикие длинношерстые черные овцы приходили сюда на водопой и робко смотрели глупыми глазами на неподвижную фигуру, а по вечерам лютые волки тихонько подкрадывались из-за скал, обнюхивали землю под ногами Зороастра и вдруг, подняв остроконечную морду, с протяжным воем убегали и скрывались во мраке.
   А когда, наконец, наступала ночь, Зороастр вставал и направлялся к тому месту, где скалы, нависнув одна над другой, оставляли свободный проход. Там находилась обширная пещера с высокими сводами; стены ее были черные и гладкие, точно полированные руками искусных рабочих; пол представлял слой мягкого черного песка, сухого и ровного, как в девственной пустыне. Посреди пещеры лежал, подобно громадному шару, черный твердый валун, а на вершине его, в трещине, горел неугасимый огонь, для поддержания которого не требовалось топлива. Высокое остроконечное пламя разливало вокруг, странный голубой свет, блиставший и сверкавший на гладких черных стенах пещеры и отражавшийся в них, как в зеркалах. Пламя было неподвижно, оно не колебалось, не устремлялось вверх и не опускалось, но держалось прямо на темном жертвеннике, словно копье из раскаленного добела золота. Этот чудесный огонь не испускал дыма.
   Тогда Зороастр наклонялся и указательным пальцем чертил на песке фигуру, подобную кругу, с тою только разницей, что она пересекалась двумя прямыми линиями с северо-запада на юго-восток и двумя прямыми линиями с северо-востока на юго-запад, и чрез концы этих линии он чертил малый круг, лежавший вне большого. На восточной же стороне, лицом к жертвеннику, большой круг не был соединен, но размыкался на небольшом расстоянии.
   Начертав фигуру, Зороастр выходил из круга и прикасался к черной скале, на которой горел огонь, затем он снова входил в круг и пальцами соединял его в том месте, где он оставался открытым, на восточной стороне, служившей входом. И в ту самую минуту, как он замыкал круг, над всею фигурой, начертанной им, вспыхивал мягкий свет, подобный свету огня, но не столь сильный. Тогда Зороастр ложился на спину, головой к жертвеннику, а ногами к западу, складывал руки на груди и закрывал глаза. Мало-помалу тело его цепенело, и дух его отрешался и освобождался от земных уз.
   Зороастр надел на себя свой ветхий плащ, направился к выходу и переступил за порог пещеры. Была светлая ночь.
   Луна бросала широкие вертикальные лучи в тесное ущелье, и гладкие черные камни сверкали сумрачным блеском. На поверхности маленького озера у родника тоже отражались лучи месяца, превращая его в светлый серебряный щит.
   Тонкий слух Зороастра, изощренный долгим уединением и постом, уловил шаги человека на далекой вершине и зоркий глаз его вскоре увидел человеческую фигуру, спускавшуюся осторожно, но уверенно, к глубокой пропасти, у которой стоял Зороастр.
   Все яснее и яснее обрисовывалась она перед ним, пока, наконец, не приблизилась и не остановилась на одном из нависших над бездной валунов, на таком расстоянии, чтоб можно было слышать речь. Это был пастух, приносивший пищу, единственный, дерзавший проникать в священные пределы убежища Зороастра. Он был храбрый малый, но, при виде человека, безмолвно стоявшего у родника, он почувствовал какой-то благоговейный трепет; ему показалось, будто волосы Зороастра блистают собственным светом, независимым от лунного сияния, и он стоял, объятый ужасом, опасаясь, как бы грозный аскет не поразил его смертью.
   -- Ты не сделаешь мне зла, если я спущусь к тебе? -- робко крикнул он ему.
   -- Я никому не делаю зла, -- ответил Зороастр. -- Иди с миром.
   Пастух проворно сошел со скалы и через несколько секунд уже стоял внизу среди камней. Это был смуглый горец, одетый в козлиную шкуру. Голос его раздавался хрипло от страха и, стараясь утвердиться ногами на камнях, он громко стучал своим посохом.
   -- Не ты ли тот, кого зовут Зороастром? -- спросил он.
   -- Да, это я. Чего ты хочешь от меня?
   -- Ты знаешь, что великий царь находится теперь с своими женами и всем двором в Стаккаре, -- продолжал пастух. -- Я хожу иногда во дворец продавать сыр невольникам. Великий царь издал указ, что тот, кто приведет ему Зороастра, получит талант золота и пурпурную одежду. Я бедный пастух... ты не боишься идти во дворец?
   -- Я ничего не боюсь. За эти три года я забыл, что такое страх.
   -- А как ты думаешь, великий царь не сделает тебе зла? Ты хорошо платил мне за мои труды и я не хотел бы, чтоб тебе сделали зло.
   -- Никто не может сделать мне зла. Мое время еще не настало.
   -- Так ты пойдешь со мной? -- вскричал пастух. -- И мне достанется и золото, и пурпурная одежда?
   -- Я пойду с тобой. Ты получишь все, что желаешь, -- ответил Зороастр. -- Ты готов? Мне нечего брать с собой, у меня нет имущества.
   -- Но ведь, ты стар, -- возразил пастух, подходя ближе. -- Разве ты можешь идти так далеко пешком? У меня есть осел; я утром приду сюда с ним и встречу тебя на вершине. Я прибежал сюда второпях, как только вернулся из Стаккара с этою новостью.
   -- Я моложе тебя, несмотря на свою седину. Я пойду с тобою. Укажи мне путь.
   Он наклонился к освещенному луной роднику, зачерпнул горсть воды и утолил жажду, потом повернулся и начал взбираться по крутому откосу.
  

XIV

   Негушта уже три года была женою Дария, и царь все так же горячо любил ее... Но ему часто приходилось отлучаться, так как в первые годы его царствования постоянно вспыхивали мятежи то в той, то в другой области монархии. Всякий раз он возвращался, увенчанный победой, и всякий раз привозил Негуште богатые дары. Но царю не легко было поддерживать мир между своими двумя женами. Обе царицы ненавидели друг друга лютою ненавистью, и в отсутствие Дария их вражда иногда прорывалась и принимала характер открытой борьбы. Их стража дралась между собой на дворцовых площадках, а рабыни, встречаясь на лестницах, вцеплялись друг другу в волосы. С возвращением Дария водворялся на некоторое время вооруженный мир, которого никто не смел нарушить. Но до царя часто доходили слухи о происходивших без него распрях; он сердился, клялся покончить со всем этим, но ничего не мог сделать и оказывался в этом случае не умнее других великих людей, которым приходилось выбирать между капризами двух женщин, ненавидевших друг друга.
   Негушта радовалась исчезновению Зороастра. В эти три года Атосса ни разу не пыталась разубедить ее относительно того, что ей пришлось увидеть в то роковое утро, и Негушта все еще думала, что Зороастр изменил ей. С ее точки зрения иначе и быть не могло. Разве она не видела этого собственными глазами? Только низкий и бессердечный человек мог так поступить. Она, конечно, ни слова не сказала Дарию о сцене на террасе. Она не желала гибели Атоссы, не желала и гибели своего вероломного возлюбленного. Несмотря на всю нежность царя, на все милости, которые он расточал ей, память о первой любви не угасла в ее сердце и она не в силах была в разговоре с Дарием вновь пережить эти ужасные минуты. Зороастр исчез, быть может, даже умер, и ей не грозила больше встреча с ним. Он не дерзнул бы переступить порога дворца. Она помнила, в какой яростный гнев пришел царь, когда в нем шевельнулось подозрение, что человек в капюшоне, нарушивший царское шествие, был никто иной, как Зороастр. Но потом, с свойственною ему беспечностью, Дарий сказал, что и сам поступил бы точно также, и что в силу клятвы своей он никогда не будет преследовать молодого перса. Он царь царей и не воюет с разочарованными влюбленными.
   Между тем, Дарий выстроил себе великолепный дворец за стенами Стаккарской крепости, в долине Аракса, и проводил там весну и зиму, когда это позволяли государственные заботы. Он вел почти непрерывную войну с бесчисленными искателями приключений, провозглашавшими себя царями в различных провинциях. С неимоверною быстротой ом перелетал из одной части своих владений в другую, с востока на запад, с севера на юг; но, возвращаясь в столицу, он всякий раз заставал при дворе какие-нибудь распри, и тогда хмурил брови и утверждал, что гораздо труднее управлять горстью женщин, чем Мидией, Персией и Вавилоном, вместе взятыми.
   Атосса докучала ему своими коварными намеками.
   -- Когда царь отправляется в поход, -- начала она однажды, -- дворец остается без главы; Отан -- человек слабохарактерный. Царь не хочет поручить мне надзор за внутренним управлением и не поручает его никому другому.
   -- У меня нет никого, кому я мог бы вполне доверять, -- отвечал Дарий. -- Неужели вы не можете и месяца прожить в мире?
   -- Нет, -- возразила Атосса, со своею обольстительною улыбкой, -- это невозможно; царские жены никогда не поладят между собою. Пусть царь выберет кого-нибудь и назначит его правителем дворца.
   -- Кого же мне выбрать? -- угрюмо спросил Дарий.
   -- У царя был когда-то верный слуга.
   -- А разве теперь у меня нет верных слуг?
   -- Есть, конечно, но нет никого, кто был бы так предан царю и так готов исполнять царские повеления, как тот человек, которого я подразумеваю. Он покинул Сузы в тот день, когда царь взял себе в жены Негушту...
   -- Ты говоришь о Зороастре? -- спросил Дарий, хмуря брови и грозно смотря на Атоссу. Но она спокойно выдержала его взгляд.
   -- О ком же иначе? -- ответила она. -- Почему бы тебе не послать за ним и не сделать его правителем дворца? Он был, ведь, в самом деле верным и усердным слугой.
   Царь пристальнее вгляделся в ее черты, как бы стараясь выведать, что побуждало ее высказывать такое желание, или, по крайней мере, уловить насмешливый взгляд, который бы согласовался с ее язвительными речами. Но лукавство Атоссы было слишком тонко, чтобы он мог его разгадать.
   -- Если Зороастр еще жив, я велю привести его и сделаю правителем дворца, и все ваши раздоры прекратятся.
   Не откладывая своего намерения, царь издал указ, гласивший, что тот, кто приведет пред царские очи Зороастра, получит в награду талант золота и пурпурное одеяние.
   Но Дарий желал возвращения Зороастра еще по другой, более веской причине. Царя беспокоило одно очень важное для государства обстоятельство и он не сомневался, что из всех его подданных никто не мог так поддержать его и делом, и советом, как Зороастр, питомец покойного пророка Даниила.
   Государственная религия была самого неопределенного характера. В различных областях, составивших огромную персидскую монархию, происходили столь частые перевороты, что в течение целого ряда поколений почти с каждым новым государем, водворялась и новая религия. Кир, приверженец культа финикян, поклонялся солнцу и луне, построил в честь их храмы и приносил жертвы как небесным светилам, так и множеству других богов. Камбиз превратил храмы, воздвигнутые его отцом, в капища огнепоклонников и предал огню тысячи человеческих жертв, услаждаясь блеском установленных им обрядов и кровопролитием, свирепая страсть к которому овладевала им все сильнее и сильнее по мере того, как его пороки превозмогали над его лучшими чувствами. Но при обоих этих царях в народе все еще сохранялась древняя арийская религия магов и сами маги провозглашали при всяком удобном случае, что только за ними осталось право именоваться жреческою кастой, потомками древних арийских браминов. Гомата-Лжесмердиз был брамином, по крайней мере, по имени, и, вероятно, также и по происхождению, и в течение своего краткого царствования единственными его указами были повеления разрушить существующие храмы и восстановить на пространстве всей монархии религию магов. Умертвив Смердиза, Дарий принялся за истребление магов, и долго лились потоки их крови по улицам Суз. Затем он восстановил храмы и культ Ормузда, насколько это было возможно. Но уже вскоре для него сделалось очевидно, что религия находится в состоянии полного упадка и что ему нелегко будет обратить к чистому монотеизму несметную массу своих подданных, которые в глубине сердца оставались магами или язычниками и, при сменах одного царствования другим, только уступая силе, молились чужим богам. В результате оказалось, что народ не захотел подчиниться царскому повелению и производил восстания всюду, где только находил вождя. Многочисленные мятежи, стоившие Дарию не менее девятнадцати сражений, почти все были вызваны стараниями восстановить в различных областях монархии религию магов. Едва ли найдется другая эпоха во всемирной истории, когда в такой короткий период времени было пролито столько крови в защиту религиозных убеждений.
   Сам Дарий глубоко веровал в могущество премудрого Ормузда и не задумывался приписывать все зло, существующее в мире, диаволу Ариману. Он питал глубокое презрение ко всякому идолопоклонству, язычеству и суеверию вообще, и в своей ежедневной жизни придерживался несложных обрядов древних маздаяснийцев. Но он не был способен взять на себя почин в религиозном движении, и, хотя окружил себя наиболее достойными, как ему казалось, жрецами и даровал им всевозможные привилегии, однако характер их богослужения его не удовлетворял. Песнопения, длинные, однообразные и бесконечно повторявшиеся гимны были, пожалуй, ему по сердцу; огонь, горевший неугасимо, являлся достойным символом неусыпной мудрости и деятельности Верховного Существа, побеждающего тьму светом. Но страшное опьянение, в которое впадали жрецы, благодаря чрезмерному потреблению гаомы, дикое бесчинство и неистовство, которыми они выражали свое набожное настроение под влиянием этого одуряющего напитка, глубоко претили царю. Древнейшие маздаяснийцы утверждали, что употребление гаомы было актом, с одной стороны, угодным Ахуре Мазде, с другой -- необходимым, для поощрения религиозного пыла жрецов среди долгого и однообразного песнопения, которое иначе превратилось бы в небрежное исполнение скучной обязанности. Частые повторения одних и тех же стихов в гимнах служили уже, по их словам, доказательством того, что их должны были петь только люди, находившиеся под каким-нибудь сильным внешним воздействием.
   Царь слушал эти доводы, но они не успокаивали его. Он посещал богослужение с подобающею его сану исправностью и с образцовым терпением присутствовал при исполнении обрядов, но желал преобразовать их. Тогда он вспомнил, что Зороастр был сам ревностным маздаяснийцем, что с юных лет он занимался исследованием вопросов религии и что ему выпало на долю счастье пользоваться наставлениями Даниила, который как бы передал своему питомцу величественную простоту своей веры. Со своею обычною стремительностью он тотчас же приступил к осуществлению этого плана, стараясь уверить себя, что Зороастр за эти годы успел позабыть иудейскую царевну, а если бы это оказалось не так, то, ведь, во власти царя было предотвратить могущие возникнуть неприятности.
   Прошло немало дней, но хотя указ был разослан во все концы монархии, о Зороастре не было слуху.
   Атосса, в глубине души страстно желавшая возвращения Зороастра не только потому, что с его появлением у нее явилось бы новое средство язвить Негушту, но и потому, что сама она все еще чувствовала к нему что-то похожее на любовь, начала уже опасаться, что он умер или покинул пределы государства. Что касается Негушты она не знала, желать ли его возвращения, или радоваться тому, что она избегла пытки, которую должна была причинить ей встреча с Зороастром. Она отдала бы все на свете, чтобы увидать его на один только миг и решить, желает она увидеть его или нет.
   Она возненавидела Стаккар с его великолепными садами и пышными колоннадами, с мягким южным ветром, целый день струившимся по долине роз и вливавшим чудное благоухание в южные окна. Она возненавидела ленивую роскошь, которой была окружена, и праздную негу своей жизни. Ее страстная еврейская природа томилась по яркому солнцу, по бесконечным пескам Сирии, по жгучему, знойному дыханию пустыни. Она едва ли видела ее в действительности, потому что всю свою молодую жизнь провела в самых блистательных дворцах государства, среди самых прекрасных садов, какие только могла создать рука человека. Но любовь к солнцу и пескам пустыни была у нее в крови. Ома возненавидела мягкие подушки и нежные шелка, и цветы, ароматом которых был постоянно пропитан тяжелый воздух. Тоска, овладевшая ею, глубоко смущала ее и она жаждала узнать окончательно, чего ей следует ожидать.
   Стаккар, могучая крепость в долине Аракса, возвышался темною, зловещею твердыней на берегах небольшой реки, увенчанный башнями с массивными зубцами и грозно смотревший на цветущие сады подобно тому, как суровый школьный учитель хмурится, глядя на улыбающуюся толпу милых детей. Но Дарий выбрал место для дворца в некотором отдалении от крепости, там, где река делала крутой изгиб вокруг откоса горы. На этом откосе царь велел построить громадную набережную, на которую всходили по широчайшей во всем мире лестнице с таким удобным подъемом, что всадник легко мог бы подняться по ней и спуститься обратно, без малейшей опасности для своего коня. На набережной был воздвигнут дворец, опиравшийся на широкие портики и колоннады, сооруженный целиком из полированного черного мрамора, представлявшего странный контраст с зелеными склонами холмов и яркими красками роз в окрестных садах. Самою выдающеюся из верхних построек был величественный храм Ормузда, где совершались обряды, причинявшие столько беспокойства царю. Это было массивное квадратное здание, не столь высокое, как дворец, и состоявшее из каменных стен, окруженных глубоким портиком из полированных колонн.
   Стены, карнизы и капители колонн были покрыты бесконечными клинообразными надписями и изукрашены богатою резьбой, изображавшей священные процессии, длинные вереницы воинов, пленников, а также всевозможных животных.
  

XV

   Внутренность храма была освещена сверху множеством бронзовых лампад самой простой работы, как и все, что относилось к культу Ормузда. Посредине, на небольшом жертвеннике из черного камня, стояла бронзовая жаровня в форме кубка и в ней горел небольшой огонь; струйки дыма, поднимавшиеся от него, вились по плоскому потолку и окутывали лампады как бы туманом. Перед жертвенником лежал запас топлива -- тонкие, ровно наструганные палочки белого соснового дерева. На одном конце овальной залы стояла огромная ступка из черного мрамора с тяжелым деревянным пестиком; она помещалась на круглом пьедестале, в котором был высечен желоб, с отверстием впереди, и сок гаомы обильным потоком изливался отсюда, когда жрецы, смочив водою свежий корень, толкли его в ступке. Жидкость устремлялась в квадратный мраморный сосуд и оставалась в нем до тех пор, пока перебродив в течение нескольких дней, она не приобретала опьяняющего свойства, за которое так ценилась и которому была обязана своим священным характером. Возле сосуда на низком мраморном столе громадная деревянная ложка, а рядом с нею стояли две золотые чаши, широкие, но невысокие и суживавшиеся посредине, наподобие песочных часов.
   На противоположном конце храма, перед мраморным щитом, заслонявшим вход было поставлено большое резное кресло из черного дерева, выложенного золотом и серебром; оно поднималось на одну ступень над уровнем пола.
   Было уже темно, когда царь вошел в храм, в своем парадном одеянии, с мечом на перевязи, с длинным скипетром в правой руке и зубчатою короной на голове. Вместе с гордостью, которую приносила царю каждая новая победа, в его взоре являлось все больше и больше спокойствия и сознания своего могущества. Поступь его сделалась медлительнее, и широкая загорелая рука сжимала золотой скипетр уже не с прежнею нервною стремительностью, а с более непреклонною энергией. Но брови царя были сдвинуты и угрюмый взгляд, с каким он занял свое место на тропе, насупротив жертвенника с огнем, обличал человека, готового прийти в неудовольствие и не старавшегося скрывал свои чувства.
   Вслед за ним явился верховный жрец, в белом одеянии, опоясанный широким белым полотняным шарфом, жесткие концы которого, обшитые бахромою, свешивались набок. На голове у него была высокая митра, тоже из белого полотна, и широкий, обшитый бахромою орарь из той же ткани спускался двумя широкими полосами от шеи до самых ног. Черная, блестящая и мягкая, как шелк, борода его ниспадала почти до пояса. Он прошел вперед и стал спиной к царю и лицом к жертвеннику, в десяти шагах от второго огня.
   Затем из-за мраморного щита показались две вереницы других жрецов, шедших по два в ряд и облаченных в такие же белые одеяния, как и верховный жрец, с тою только разницей, что на них не было орарей и митры были ниже. Они выстроились вокруг стен храма -- числом шестьдесят девять мужей, воспитанных в жреческом звании, с детства упражнявшихся в пении древних маздаяснийских гимнов; все они были в полной силе молодости, чернобородые и широкоплечие, с массивным челом и прямыми чертами лица, говорившими о благородной мощи их духа и тела.
   Два жреца, стоявшие ближе всех к своему начальнику, выступили вперед и, взяв из его рук четырехугольный кусок полотна, обвязали ему рот и с помощью шнурков затянули сзади в крепкий узел. Затем один из них вложил ему в левую руку опахало из орлиных перьев, а другой дал ему железные щипцы. И тогда оба они отошли от него, а он один двинулся к жертвеннику.
   Приблизившись к бронзовой жаровне, он наклонился к кучке топлива, взял щипцами чистую белую палочку и осторожно положил ее на огонь. Потом стал слегка обвевать пламя опахалом, и так как рот его был закрыт платком и он не мог осквернить священный огонь своим дыханием, то он начал медленно и глухо произносить слова жертвенного гимна:
   "Лучшее из всех благ непорочность".
   "Слава, слава тому, кто всех непорочней и лучше".
   "Ибо тот, кто правит именем непорочности, пребывает в воле Ормузда".
   "Премудрый ниспосылает дары за дела, которые человек совершает в мире ради Ормузда".
   "Тот, кто печется о бедных, отдает царство Ахуре" [вероятно, самые древние гимны на языке Авесты].
   Тогда все жрецы стали хором повторять этот гимн, и согласно звучавшие голоса их, хотя и не пели в собственном смысле этого слова, но все же достигали музыкального ритма, поднимаясь и снова опускаясь на двух последних слогах каждого стиха. Потом верховный жрец вместе со всеми другими несколько раз повторил этот гимн, все громче и громче возвышая голос и с каждым разом усиливая интонацию. Наконец, он отступил от жертвенника с огнем и, отдав своим помощникам щипцы и опахало, сделал знак, чтоб с уст его сняли платок.
   Он медленно направился к левой стороне храма и, протянув правую руку к жертвеннику, обошел его семь раз, произнося вполголоса священную песнь. После седьмого раза он отошел на самый дальний конец залы и остановился около черного мраморного сосуда, где находилась перебродившая гаома, приготовленная с подобающими обрядами.
   Тогда он громко возгласил гимн во славу заотры и баресмы [Заотра -- святая вода в культе Ормузда. Баресма -- пучок прутьев финикового, гранатового или тамарискового дерева, употреблявшийся при богослужении], высоко держа в правой руке пучок священных прутьев; время от времени он смачивал его водой из стоявшего тут же сосуда и кропил им все четыре угла храма. Хор жрецов опять подхватил гимн, бесконечное число раз повторяя его припев.
   Но вот верховный жрец положил в сторону баресму и деревянной ложкой наполнил соком гаомы одну из золотых чаш. Жрец приложил чашу к устам и стал пить.
   Царь, молча сидевший на своем резном троне на другом конце храма, сердито сдвинул брови, как только заметил, что начинается ненавистный ему обряд. Он знал, чем все это кончится, и оставаться свидетелем опьянения, овладевавшего служителями храма, было для него нестерпимо. Исступленные завывания, которыми они сопровождали пение священных молитв, разрушали в его глазах всю торжественность и величие гимна, соединявшего в себе, как ему казалось, все, что только есть великого и возвышенного.
   Верховный жрец отпил из чаши и затем, наполнив оба кубка, подал их жрецам, стоявшим по правую и по левую его сторону. Те отпили в свою очередь и, пройдя один мимо другого, уступили свои места тем, кто стоял рядом с ними. Когда же обряд был совершен, верховный жрец запел великий гимн хвалы и весь хор стал вторить ему высокими, звучными голосами.
   По мере того, как облеченные в белые одеяния жрецы провозглашали стихи длинного гимна, в глазах их загоралось все более яркое пламя и туловища их все в более усиленном ритме наклонялись из стороны в сторону. Снова и снова наполняли они золотые чаши и быстро передавали их по сомкнутым рядам, и чем больше каждый жрец вкушал одуряющего напитка, тем неестественнее начинали сверкать его глаза и тем неистовее делались его движения и весь многоголосый хор перешел мало-помалу от стройного, величавого песнопения к какофонии оглушительных завываний.
   Один из жрецов упал на пол с пеной у рта, с лицом, искаженным страшными судорогами, и члены его внезапно оцепенели и сделались неподвижны, как камень. Пятеро жрецов, схватившись за руки и повернувшись спиной друг к другу, кружились в бешеном вихре, выкрикивая имена архангелов бессвязными, отрывистыми звуками. Один, менее крепкий, выпустил руки своих соседей и растянулся на полу между тем, как остальные четверо, увлекаемые головокружительною силой своей пляски, повалились, наконец, на других жрецов, которые стояли, прижавшись к стене и бессильно размахивая головой и руками. Опрокинутые упавшими на них товарищами, эти в свою очередь упали на других и через несколько минут все жрецы уже валялись на полу с пеною у рта, в страшных конвульсиях, но все еще дико выкрикивая отрывочные стихи гимна. Воздух наполнился удушливым дымом от огня и лампад и, казалось, даже кровля храма заколыхалась на подпиравших ее столбах от неумолкаемого, неописуемого гула хриплых, визгливых голосов, как будто самые камни готовы были обезуметь и присоединить свои вопли к этим звукам исступления. Золотые чаши покатились по мраморным плитам и сладкий зеленый сок полился пенистыми потоками по гладкому полу. Сам верховный жрец, совершенно опьяневший и кричавший голосом, который напоминал вой умирающего дикого зверя, упал навзничь, ударившись о мраморный сосуд у подножия громадной ступки, и рука его погрузилась до самого плеча в мутные остатки гаомы.
   Никогда еще беснование служителей храма не достигало таких пределов. Царь, сердито нахмурив чело, сидел неподвижно на своем троне; когда упал верховный жрец, Дарий приподнялся со стоном ужаса и отвращения. Но, повернувшись, чтоб уйти из храма, он вдруг остановился и задрожал.
   Перед ним стоял высокий муж с неземным взором. Черты его были знакомы царю, хотя он не в силах был их припомнить. Лицо его казалось прозрачным от худобы, а длинные седые волосы, смешиваясь с огромною бородой, падали на полуобнаженные плечи и на голую грудь, едва прикрытые ветхим плащом. Казалось, пришелец не замечал Дария, созерцая с глубочайшим омерзением корчившихся в судорогах и утративших человеческий образ жрецов.
   Вдруг руки его затряслись, и, стоя все на том же месте, у черного мраморного щита, как истинное олицетворение и воплощение рока, он заговорил голосом, который без всяких усилий покрыл собою весь этот отвратительный гул и визг.
   -- Я пророк Ахуры Мазды. Умолкните, говорю вам!
   В одно мгновение смолк бессвязный гул, и наступившая вслед за ним мертвая тишина была не менее ужасна. Но мужество не изменило Дарию, и, он не побоялся заговорить:
   -- По какому праву называешь ты себя пророком? Кто ты?
   -- Ты знаешь меня и сам послал за мною, -- но огненные глаза говорившего остановились на лице Дария, и царь затрепетал под этим взором. -- Я Зороастр; я пришел возвестить истину тебе и этим презренным людям, избранным тобою жрецам.
   Страх привел в чувство исступленных служителей Ормузда. Один за другим они встали с полу и тихонько пробрались на тот конец храма, где сам верховный жрец, с трудом поднявшийся на ноги, стоял на мраморном пьедестале ступки, возвышаясь над всеми остальными.
   Благоговейный ужас, который почувствовал Дарий при первом взгляде на Зороастра, опять сменился гневом, и царь выступил вперед, опираясь на рукоятку меча и как бы угрожая немедленною карой осквернителям храма.
   -- Вы -- недостойные служители Ормузда, -- гневно воскликнул он, -- ибо вы опьянели от собственного жертвоприношения и оскорбляете храм Премудрого непристойными криками! Посмотрите на этого человека и скажите мне, пророк он или нет?
   -- Он лжец, это несомненно! -- раздался из-за жертвенника голос верховного жреца, который хотел бросить вызов Зороастру под охраною священного огня.
   -- Он несомненно лжец! -- повторили хором все прочие жрецы, повинуясь своему начальнику. -- Он маг, идолопоклонник, лжец и отец лжи! Долой его! Убьем его пред жертвенником! Уничтожим неверного, дерзнувшего проникнуть в храм Ахуры Мазды!
   Дарий вынул из ножен короткий меч и бросился между Зороастром и жрецами, но Зороастр схватил на лету острый клинок, словно это был тонкий стебель тростника, выдернул его из крепких пальцев Дария, разломал и бросил обломки к ногам царя. Дарий отшатнулся в ужасе, и вся толпа разъяренных людей, в глазах которых еще горело дикое возбуждение сбилась в кучу, как стадо испуганных овец.
   -- Мне не надо мечей, -- сказал Зороастр своим спокойным, звучным голосом.
   Тогда верховный жрец с громким криком побежал к жертвеннику и схватил головню из священного огня.
   -- Это Ариман, дух зла! Он явился сюда, чтоб сразиться с Ормуздом в его собственном храме! Но огонь Премудрого уничтожит его!
   Однако под пристальным взглядом Зороастра жрец внезапно остановился, рука его как бы застыла в воздухе и толстая головня, дымясь, упала на землю и рассыпалась по ней тлеющими искрами.
   -- Не искушай премудрого Ормузда, дабы он не поразил тебя своим гневом, -- торжественно произнес Зороастр. -- Внемлите мне, служители храма, и исполните слова, нисходящие с небес. Снимите с жертвенника жаровню и высыпьте на пол золу, ибо огонь осквернен.
   Жрецы повиновались, безмолвные и трепещущие, только верховный жрец не мог двинуться с места.
   Когда жрецы погасили жаровню, разбросали уголья по полу и затоптали огонь, Зороастр приблизился к жертвеннику и обратился лицом к каменной ступке, помещавшейся на краю залы, на восточной стороне. Он положил длинные тонкие руки на плоскую поверхность жертвенника и затем медленно сдвинул их, и вот, между его пальцев, внезапно вспыхнуло мягкое пламя; все выше и выше поднималось оно и остановилось, наконец, посредине, высокое и прямое, как огненное копье, разливая тихое, белое сияние, от которого померк свет лампад и озарилось неземным, ослепительным блеском бледное лицо Зороастра.
   Он отступил от жертвенника и окинул жрецов сверкающим взором.
   -- Если вы истинные служители Ахуры Мазды, воспойте вместе со мною хвалебную песнь, -- сказал он, -- Пусть слышат ее небеса, пусть вторят ей звезды в заоблачном мире.
   Тогда, подняв очи и воздев руки к небу, он запел торжественный гимн, и голос его, спокойный и чистый, покрыл собой голоса всех других.
   "Тот, кто истинно правит именем непорочности, пребывает в воле Ормузда".
   "Премудрый Ормузд ниспошлет дары людям за дела, которые они совершат в мире во имя правды Господней".
   "Тот, кто печется о бедных, отдает царство Ормузду".
   "Истина есть лучшее из всех земных благ".
   "Слава в вышних, вечная слава Тому, Кто совершенней всех в небесах и воистину праведней всех на земле".
   И на то самое место, где только что царили бесчинство, безумие и исступление, снизошел мир, столь же священный и безмятежный, как тихое пламя, зажженное чудесною силой на черном камне жертвенника. Один за другим все жрецы приблизились к Зороастру и упали к его ногам; и первым подошел к нему верховный жрец.
   -- Ты пророк и служитель Ахуры, -- говорили они все поочередно. -- Я признаю тебя верховным жрецом и клянусь быть истинным служителем храма и не выходить из-под твоей власти.
   И под самый конец, Дарий, безмолвно стоявший поодаль, подошел к нему и хотел преклонить перед ним колени. Но Зороастр взял его за руки, и они обнялись.
   -- Прости мне то зло, которое я сделал тебе, Зороастр, -- сказал ему Дарий. -- Ты святой человек, и я воздам тебе такие почести, каких никто еще тебе не воздавал.
   -- Ты не сделал мне никакого зла, -- отвечал Зороастр. -- Ты послал за мной, и я явился, чтоб быть тебе верным другом и исполнить свою давнишнюю клятву, данную в шатре под Сузами.
   Тогда жрецы сняли с Зороастра его ветхий плащ, заменили его белым одеянием и возложили ему на голову белоснежную митру, а царь вторично снял с своей шеи золотую цепь и собственноручно надел ее на Зороастра, и затем жрецы увели его во дворец.
  

XVI

   Весть о возвращении Зороастра и о том, что царь возвел его в сан верховного жреца, вызвала у Негушты недоверие и недоумение. Она помнила его молодым, божественно прекрасным, мужественным воином, утонченным царедворцем. Она никак не могла представить его себе в жреческом облачении, руководящим пением богослужебных гимнов.
   На следующий день Негушта вышла, по обыкновению, в сад, чтоб насладиться вечернею прохладой, сопровождаемая многочисленною свитой служанок, опахальщиц и рабынь. Она шла ленивою походкой, как будто ей трудно было отделять стройные ножки от гладкой тропинки; по временам она останавливалась, чтоб сорвать цветок, и все прислужницы тоже останавливались позади нее, не смея даже шепотом переговариваться между собою, потому что молодая царица была далеко не в мягком расположении духа. Лицо ее было бледно, веки отяжелели. Она знала, что человек, которого она так любила в давно минувшие дни, находится теперь близко от нее, и, несмотря на его жестокую измену, нежные клятвы все еще звучали, как дивная музыка, в ее ушах; а порой, в ночных грезах, она чувствовала на сомкнутых губах своих его сладкое дыхание и просыпалась с порывом радости, которая была предвестником новой печали.
   Медленно шла она по аллеям из розовых кустов, вспоминая другой сад на далеком севере, где тоже цвели мирты и розы, вспоминая террасу, над которой так волшебно светила луна.
   На крутом повороте аллеи, где нависшие кустарники заслоняли догорающий свет дня, она вдруг очутилась лицом к лицу с тем человеком, о котором думала. Его высокий, тонкий стаи в белом одеянии казался призрачным в вечерней мгле, а белоснежная борода и волосы окружали чудным сиянием худое изможденное лицо. Он шел медленно, заложив руки за спину и вперив глаза в землю; в нескольких шагах два молодых жреца следовали за ним мирною поступью беседуя вполголоса, чтоб не нарушить громкою речью размышлений своего начальника.
   Негушта вздрогнула и хотела пройти мимо, несмотря на то, что она узнала того, кого когда-то любила. Но Зороастр поднял глаза и взглянул на нее с таким загадочным выражением, что она невольно остановилась. Таинственный, кроткий свет, горевший в его взоре, устрашил ее; во всей его величественной осанке было что-то неведомое, говорившее об ином мире.
   -- Привет тебе, Негушта! -- спокойно произнес верховный жрец.
   Но при звуке его голоса очарование исчезло. Молодая еврейка гордо вскинула голову, и черные глаза ее гневно сверкнули.
   -- Не приветствуй меня, -- ответила она ему, -- ибо приветствие лжеца подобно жалу змеи, внезапно уязвляющей во мраке.
   Зороастр не изменился в лице, только лучезарные глаза его напряженно смотрели на Негушту.
   -- Я не лгу и никогда не лгал тебе, -- спокойно ответил он. -- Пойди отсюда, спроси ту, которую ты ненавидишь, обманул я тебя или нет. Прощай.
   Он отвел от нее взор и медленно пошел далее, скрестив руки на груди и устремив глаза на землю. Негушта все еще не двигалась, глубоко смущенная непонятным для нее смыслом его речей.
   Разве не видела она собственными глазами, как он держал в объятиях Атоссу в то злополучное утро в Сузах? Разве не знала она, что перед отъездом в Экбатану он послал письмо Атоссе, а ей не написал ни слова? Неужели все то, что она видела и знала, могло оказаться неправдой? У нее мелькнула ужасная мысль, что вся ее жизнь, быть может, разбита и загублена вследствие роковой ошибки. Но нет, повторяла она себе, ошибки тут быть не могло. Она видела; надо же верить тому, что видишь. Она слышала страстные слова любви, с которыми Атосса обращалась к Зороастру, видела, как руки Зороастра обвивали склонившийся к нему стан белокурой царицы; надо же верить тому, что видишь, что слышишь и знаешь.
   Но в голосе и словах его: "я не лгу и никогда не лгал тебе" -- слышалась проникающая в душу правда. Да, он не произнес неправды, но совершил ее, а ложь на деле преступнее, чем ложь на словах. И все же голос его звучал так правдиво и в этом голосе чувствовалось что-то... что-то похожее на смутный отзвук сожаления. "Спроси ту, которую ты ненавидишь", -- сказал он ей. Он говорил об Атоссе. Ее одну ненавидела Негушта из всех женщин, его одного из всех мужчин.
   Ома не раз спрашивала себя, любит она царя или нет. Она восхищалась мужеством, честностью Дария, его неуклонным постоянством в преследовании своих целей. А, между тем, Зороастр тоже обладал всеми этими свойствами и еще множеством других, хотя они проявлялись иначе. Негушта, оглядываясь на прошлое, вспоминала, как он был всегда безмятежен, какою необычайною мудростью веяло от него. Он казался каким-то особым существом, непохожим на обыкновенных смертных, до того дня, когда он пал -- пал так низко, так позорно в глазах Негушты, что она возненавидела даже воспоминание об этой притворной безмятежности, мудрости и чистоте.
   Но если он любил Атоссу, то, ведь и она любила его взаимно, она сама призналась в этом. Так почему же он оставил двор? Почему бросил Негуште жестокое слово обиды? Его голос звучал так правдиво: "Спроси ту, котору ты ненавидишь". О да, она так и сделает. Все это было слишком непонятно, и внезапная мысль, что она, быть может, была несправедлива к нему три года назад, -- мысль, вчера еще казавшаяся ей совсем невозможной, причинила ей острую боль. Она решила прямо спросить у Атоссы, любил ли ее Зороастр, сказать ей, что видела их обоих на террасе. Она решила пригрозить ей, что донесет обо всем царю, и если б старшая царица отказалась поведать ей правду, то Негушта не отступила бы пред исполнением этой угрозы и покрыла бы позором свою соперницу.
   Она пошла быстрее по ровной тропинке, ломая руки под складками своей мантии, и вдруг пальцы ее ощупали рукоятку острого индийского кинжала, который она всегда носила у пояса. Когда она повернулась и стала, наконец, подниматься по широким ступеням дворцовой лестницы, луна уже взошла над далекими туманными холмами, а в колоннаде портика были зажжены огни. Негушта остановилась и оглянулась на мирную долину; вдалеке раздались отрывистые, меланхолические трели соловья и вдруг сменились громкою торжественною песнью.
   Молодая царица снова повернулась, чтобы войти во дворец, и слезы, которых давно уже не знали ее темные глаза, заискрились алмазами на ее длинных ресницах. Но она судорожно сжала руки и пошла между рядами преклоненных рабов прямо в покои Атоссы. Никто не мог проникнуть во внутренние комнаты старшей царицы, не испросив предварительно ее разрешения; Негушта же никогда в них не бывала. Обе супруги царя редко встречались публично и мало говорили между собою, хотя соблюдали все правила наружной вежливости. Во дворце они никогда не видались, и рабы заградили бы, пожалуй, ей доступ в покои Атоссы, если б черные глаза ее не сверкнули таким гневом, что невольники робко отошли в сторону и пропустили ее беспрепятственно.
   Этот час Атосса проводила обыкновенно в своей уборной. Комната была просторнее, чем в Сузах, так как царица велела выстроить ее по собственному плану, но на столе возвышалось, как и прежде, огромное серебряное зеркало, с которым она никогда не разлучалась.
   Ее чудная красота нисколько не изменилась и не поблекла за эти три года. Мелкие неприятности придворной жизни не могли сломить силу этой женщины и положить печать усталости на ее лицо. Она вела свою упорную борьбу с царем, никогда не бледнея хотя бы на минуту, не обнаруживая ни малейшего признака изнеможения, между тем как сам царь часто казался сумрачным и утомленным, и глаза его носили следы бессонницы, результата всех тех тревог, которые ему причиняла Атосса. И, все-таки, он никак не мог решиться избавиться от нее, даже тогда, когда постиг, наконец, всю глубину испорченности ее натуры. Она держала его под своими чарами, и он любил ее так, как любит человек красивого хищного зверя, которого он на половину приручил и который по временам оскаливает на него зубы и доставляет ему больше хлопот, чем развлечения. Она была так зла, но так прекрасна, что у него не хватало духу осудить ее на смерть; погубить такое чудное создание показалось бы ему преступлением.
   Атосса была уже совсем одета для пиршества, смотрясь в зеркало, она раздумывала, не приколоть ли ей иначе тиару, так, чтобы светлые волосы падали ей на лоб. Она попробовала, какой эффект произведет эта перемена и вдруг увидала в зеркале отражение двух гневных черных глаз и догадалась, что сзади нее стоит Негушта.
   Она вскочила и взглянула на Негушту с холодною улыбкой, выразив скорее удивление, нежели страх. Тонкие брови ее стремительно поднялись, но голос звучал так же ровно, как всегда.
   -- Царица Негушта редко оказывает мне честь своим посещением, -- сказала она. -- Если б она предупредила меня о своем намерении, то была бы принята более подобающим образом.
   Негушта неподвижно стояла перед нею. Она ненавидела этот ледяной, спокойный голос, от которого у нее стягивало горло, как веревкой.
   -- Нам нет нужды соблюдать придворные церемонии, -- коротко ответила она. -- Я желаю поговорить с тобой о важном деле, час тому назад я встретила в саду Зороастра.
   -- По предварительному уговору, конечно? -- съязвила Атосса, но ее ясные синие глаза с каким-то странным выражением смотрели на Негушту.
   -- Молчи и слушай меня, -- сказала Негушта тихим голосом, трепетавшим от сдерживаемого гнева, и тонкою рукой взялась за рукоятку кинжала.
   Атосса заметила это движение. -- Скажи мне всю правду, -- торопливо продолжала Негушта, -- любил тебя Зороастр или нет три года назад, когда я увидала тебя в его объятиях на дворцовой террасе, в то утро, как он вернулся из Экбатаны?
   Царица увидала, что наступил момент, когда она могла, наконец, вполне утолить снедавшую ее жажду мести.
   -- Я любила его, -- медленно начала она. -- Я и теперь еще люблю его. Тебя же я ненавижу больше, чем люблю Зороастра. Ты понимаешь меня?
   -- Дальше, дальше! -- воскликнула Негушта, задыхаясь от гнева.
   -- Я любила его и ненавидела тебя. Я и теперь ненавижу тебя, -- медленно и торжественно повторила царица. -- Письмо Зороастра было написано к тебе, но его принесли ко мне. Нет, нет, умерь свой гнев, ведь это же было так давно! Ты, конечно, можешь убить меня, если захочешь, я в твоей власти, а ты ничто иное, как трусливая еврейка, ничуть не лучше большинства моих рабынь. Я не боюсь тебя. Быть может тебе угодно выслушать конец?
   Негушта подошла ближе, Атосса не шевельнулась при ее приближении, но ее белая рука внезапно выскользнула из-под мантии и в воздухе сверкнула синяя сталь острого клинка, подобно тому, как летним вечером яркая молния прорезывает небо.
   Негушта отшатнулась, увидев острый нож в руках своего врага. Но Атосса засмеялась тихим, серебристым, торжествующим смехом.
   -- Теперь ты услышишь конец, -- сказала она, не выпуская из руки кинжала. -- Теперь ты волей-неволей должна будешь выслушать конец и не убьешь меня своим отравленным индийским ножом! -- и она снова засмеялась, оглядывая изогнутую форму кинжала. -- Я говорила с Зороастром, -- продолжала она, -- когда увидала тебя на лестнице и тогда... О, это было так сладко! Я закричала ему, что он никогда больше не должен покидать меня, и обвила руками его шею и упала, так что ему пришлось поддержать меня. И тут ты увидала его. Это, это было так сладко! Это была самая блаженная минута в моей жизни, когда я услыхала, как ты поспешно скрылась и оставила нас! Только для того, чтоб истерзать твое сердце, я и сделала это и унизила пред своим подданным свое царственное величие. Но я все-таки любила его, а он, твой возлюбленный, которого ты тогда презрела и отвергла ради нашего чернобородого царя, он оттолкнул меня. Он сказал, что не любит меня и не желает моей любви. Да, это было горько, и я почувствовала стыд, я, никогда не знавшая стыда ни пред кем. Но в твоих терзаниях было для меня больше сладости, чем горечи в моем стыде. Он так и не узнал, что ты была на террасе. Он крикнул из толпы прощальное проклятие твоей измене, ушел из дворца и чуть не убил двух копьеносцев, пытавшихся схватить его. Как силен был он тогда и как храбр! Какой завидный любовник для всякой женщины! Такой высокий, стройный и прекрасный! Он так и не узнал, за что ты изменила ему; он думал, что ты прельстилась царским пурпуром и золотым венцом. Он, конечно, жестоко страдал, но ведь и ты страдала, и как сладостны были для меня твои муки! Мысль о них часто убаюкивала меня и навевала на меня сладкие сновидения. Какая радость для меня видеть, что ты лежишь во прахе предо мною с этою жгучею раной в сердце! Она долго еще будет гореть; тебе не избавиться от нее! Ведь ты теперь жена Дария, а Зороастр из-за любви к тебе сделался жрецом. Мне думается, что даже царь разлюбил бы тебя, если б увидел тебя в эту минуту, -- ты так страшно бледна. Я пошлю за халдейским врачом, не то ты, пожалуй, умрешь на месте; мне было бы жаль, если б ты умерла: тогда пришел бы конец твоим страданиям. Мне трудно было бы отказаться от удовольствия мучить тебя, -- ты представить себе не можешь, как это сладко... О, до чего я тебя ненавижу.
   Атосса вдруг вскочила с кресла с сверкающим взором. Негушта в ужасе отшатнулась, чуть не упав на косяк двери, и стояла, ухватившись одною рукой за занавесь и прижав другую к сердцу, как бы для того, чтоб сдержать всю муку отчаяния.
   -- Сказать тебе, что было потом? -- снова начала Атосса. -- Хочешь ты и теперь слышать правду? Я могла бы сказать тебе, как царь...
   Но, прижав руки к лихорадочно бившимся вискам, с тихим воплем бросилась Негушта к выходу, скрытому занавесью, складки которой раздвинулись под тяжестью ее тела и снова упали, пропустив ее.
   -- Она все донесет царю, -- громко сказала Атосса, когда Негушта исчезла. -- Пусть! Мне это все равно, но кинжал я оставлю у себя.
   Негушта быстро пробежала по длинным коридорам и залам и остановилась только у входной двери в покои старшей царицы, где ее ждали ее рабыни. Здесь она немного опомнилась, замедлила шаги и направилась в свои внутренние покои.
   Она была так несчастна, что никакие слова не могли бы выразить всю глубину ее горя. Один краткий миг положил конец всем ее сомнениям, оправдал все ее предчувствия и смыл пятно измены с имени ее возлюбленного. Но раскаиваться было слишком поздно.
   Она лежала на шелковых подушках и плакала жгучими слезами о человеке, которого она когда-то любила. Она платила ему теперь за те слезы, которые, как ей думалось, он проливал о ней в эти долгие годы. Она лежала и призывала смерть с отчаянною тоской. Она не поколебалась бы умертвить это сердце, бившееся в ее груди с такою нестерпимою болью, но ее останавливала одна заветная мысль. Мести она не желала. Могла ли она доставить себе утешение, отняв у этой холодной, жестокой царицы ее ничтожную жизнь? Но она чувствовала, что должна еще раз увидать Зороастра и сказать ему, что знает всю правду, знает, что он не обманул ее, и что она молит у него прощения за то зло, которое ему сделала.
  

XVII

   На следующий день, в час, Негушта снова отправилась в сад. Но Зороастра там не было. В течение нескольких дней пыталась она увидеться с ним и поговорить, но надежды ее оставались тщетными. Наконец, она решилась послать за ним.
   -- Пойди, -- сказала царица одной из своих рабынь, -- отыщи верховного жреца Зороастра и приведи его сюда как можно скорее.
   Негушта откинулась на подушку и лежала с полуопущенными веками; на раскрытых губах ее появилось выражение какой-то странной тоски.
   После долгого ожидания она услыхала, наконец, на тропинке легкие, быстрые шаги босоногой невольницы, более тяжелую поступь мужчины в кожаных сандалиях. Невольница остановилась у входа в маленький круг, образуемый розовыми кустами, а минуту спустя подошел и Зороастр и стал в нескольких шагах от Негушты, низко наклонив пред ней голову.
   -- Прости, что я послала за тобой, Зороастр, -- спокойным тоном начала царица, но мертвенная бледность ее лица мгновенно сменилась слабым румянцем. -- Прости... мне надо сказать тебе нечто, что ты непременно должен выслушать.
   Пока она говорила, Зороастр стоял неподвижно пред нею и лучезарные глаза его безмятежно покоились на ее лице.
   -- Зороастр, я была несправедлива к тебе три года назад, -- тихим голосом сказала царица. -- Прости меня, умоляю тебя... я не знала что делала...
   -- Я давно простил тебя, -- отвечал Зороастр.
   -- Я нанесла тебе горькую обиду... но сама я еще больше пострадала через это. Я узнала все только тогда, когда пошла и спросила ее! -- При мысли об Атоссе глаза молодой еврейки сверкнули мрачным огнем и она судорожно стиснула свои тонкие пальцы. Но тотчас же к ней вернулся печальный, усталый взгляд. -- Вот и все... если только ты можешь простить меня, -- сказала она и отвела от него глаза. Ей казалось, что больше ей нечего прибавить. Он не любил ее больше, -- он витал духом в ином мире, недоступном земной любви.
   -- Именем Ахуры Мазды говорю тебе, я воистину простил тебя. Да будет над тобой благословение Премудрого!
   Зороастр снова наклонил голову, как бы прощаясь, и повернулся, чтобы уйти.
   Негуште почудилось, будто померк последний проблеск света в ее жизни, горе и тоска совсем сломили ее.
   -- Ты когда-то любил меня, -- сказала ома с мольбою. Зороастр оглянулся; взор его был так спокоен, так кроток.
   -- О, да, я любил тебя когда-то, но это время прошло. В моем сердце нет больше места для земной любви. Но я благословляю тебя за любовь, которую ты мне подарила.
   -- Я так любила тебя! -- сказала Негушта, внезапно поднявшись и глядя на него с отчаянием. -- О, я люблю тебя и теперь! -- страстно воскликнула она. -- Я думала, что отреклась от тебя, забыла, вырвала с корнем из сердца все воспоминания, которые были мне так ненавистны, что я не могла слышать даже твоего имени! Ах, зачем, зачем я это сделала, я, несчастнейшая из всех женщин?! Я люблю тебя и теперь... люблю... люблю всем своим существом... теперь, когда слишком поздно!
   Она снова откинулась на подушку, закрыла лицо руками и глухо, отчаянно зарыдала.
   Зороастр стоял все на том же месте; глубокая грусть отуманила его чудное лицо, сиявшее неземною красотой. В груди его не шевельнулось ни тени сожаления; ни малейшего следа любви не проснулось в его сердце, упокоившемся навеки в безмятежных грезах о высшем бытии. Если б это и было возможно, он не захотел бы снова сделаться молодым, счастливым любовником, каким он был три года назад.
   Он стоял пред Негуштой, тихий и печальный, точно ангел, взирающий с небес на скорбь бренной земли.
   -- Негушта, -- сказал он, наконец, видя, что рыдания ее не умолкают, -- тебе не подобает так сокрушаться о том, что давно миновало. Утешься, земная жизнь недолга, а ты одна из великих мира сего. Страдания -- общий удел смертных. Помни, что, хотя твое сердце удручено скорбью, ты все же царица и должна и в горести своей остаться царицей. Возьми мужественно в руки судьбу свою и неси ее терпеливо. Конец недалек и душа твоя скоро обретет покой.
   Негушта подняла голову, внимая словам Зороастра.
   -- Ты, пророк и служитель Божий, -- сказала она прерывающимся голосом, -- ты, читающий в небесах, как в книге, скажи мне, Зороастр, конец недалек? Скажи, мы встретимся в надзвездном мире, как ты говорил мне в давно минувшие дни?
   -- Мужайся, -- ответил Зороастр, и бледное лицо его озарилось кроткою улыбкой. -- Мужайся, истинно говорю тебе, время твое уже близко.
   И в душу ее, казалось, проникла искра ровного света, горевшего в его взоре. Когда он повернулся и пошел назад по розовой аллее, на измученное лицо Негушты легло выражение покоя; она откинулась на подушку и тихо закрыла глаза.
   Зороастр в глубоком раздумье возвратился во дворец. На нем лежало множество обязанностей, помимо ежедневного вечернего жертвоприношения в храме, ибо Дарий постоянно спрашивал у него совета во всех государственных делах, и острая прозорливость Зороастра и его знание людей находили себе богатое применение в выработке законов и постановлений, посредством которых царь желал упрочить свою монархию. Религиозный вопрос имел в его глазах первостепенную важность, и здесь Зороастр выказал свои великие организаторские дарования, а, вместе с тем, верные, правильные воззрения свои на этот предмет. Единственно возможною основой для установления государственной религии в столь обширном государстве, как монархия Дария, считал Зороастр был широкий принцип добродетельного общежития, ставивший благо всего человечества в зависимость от блага каждой отдельной человеческой личности.
   Обаяние, производимое именем Зороастра, стало возрастать со дня на день, когда он отправил из Стаккарского дворца во все концы государства множество жрецов, проникнутых его идеями и распространявших по всем областям самую простую форму культа и строгие правила жизни, буквальное выполнение которых обеспечивалось железными законами Дария. Зороастр подверг пересмотру бесчисленные гимны, из которых многие отнюдь не могли считаться безусловно маздаяснийскими, и оставил только самые величественные и трогательные из них. Многоразличные и противоречивые кастовые обрядности, частью заимствованные из Индии, частью унаследованные чистыми персами из их арийской родины в Согдиане [Согдиана -- область на северо-восток от Ирана с главным городом Самаркандом], были значительно упрощены. Бесконечные правила очищения были сведены к простым мерам гигиены. Был издан царский указ о постройке во всех персидских владениях дахм или башен смерти, в которых специально назначаемые для этой цели чиновники погребали тела умерших и которые они очищали в установленные сроки. Человеческая жизнь была поставлена под охрану неумолимых законов и безопасность женщин всех классов составила предмет особого внимания со стороны законодателей.
   Трудно было бы представить себе законодательную систему более благоприятную для развития природных богатств полупастушеской страны, для поддержания мира в ее пределах и обеспечения увеличивавшихся потребностей и общественного здоровья среди быстро множившегося народа.
   Что касается религиозных обрядов, то по своему характеру и форме они вскоре сделались совершенным олицетворением простоты сравнительно с прежними системами культа и, хотя усложненные до некоторой степени добавлениями и изменениями, внесенными в них более поздним и более суеверным поколением, сохранили и до сих пор благородный и возвышенный отпечаток, наложенный на них великим преобразователем маздаяснийбкой религии.
   Дни пролетали быстро и так же быстро возрастало могущество Зороастра. Казалось, весь двор и все царство только ожидали его появления, чтобы признать его представителем мудрости и правосудия рядом с царем-завоевателем, подавившим столько опасных мятежей и совершившим столько походов ради упрочения своей монархии. Зороастр с удивительною легкостью разрешал все возникавшие затруднения. Годы уединенной жизни, казалось, удесятерили его силы, и благотворное действие его мудрых предначертаний тотчас же отзывалось во всех концах государства, тогда как речи его пламенели огнем в устах жрецов, разосланных им из Стаккара. Он обладал чудным и редким даром вселять в своих последователей глубочайшее доверие и одушевлять их величайшею энергией при исполнении его воли. Каждое из его повелений и постановлений было закреплено царскою печатью и царскими указами, которым приходилось повиноваться беспрекословно. Имя Зороастра повторялось всюду, куда успела проникнуть власть персидского монарха, и всюду оно повторялось с глубоким благоговением, свободным от того страха, который испытывали люди, упоминая о великом царе и торопясь прибавить: "Да продлятся дни его вовеки!"
   Через несколько месяцев все реформы были завершены, и полунагой аскет, благодаря мудрости своей и силе обстоятельств, сделался первым сановником Персии. Осыпанный почестями, считаясь первым лицом после царя, занимая место по правую руку Дария во всех церемониях, с царскою цепью поверх белого жреческого облачения, Зороастр не возбуждал, однако, зависти в придворных и ничем не посягал на их права. Правда, что те немногие вельможи, к которым Дарий относился с доверием -- князья, составившие заговор против Смердиза, -- Гидарн и несколько полководцев, редко бывали в Стаккаре; они жили по большей части в различных провинциях, начальствуя войсками и крепостями и деятельно проводя те меры, которые царь обдумывал вместе с Зороастром и которые должны были произвести такие крупные перемены в судьбах монархии. Но если царь призывал ко двору кого-нибудь из князей и полководцев и этот последний узнавал, что за человек Зороастр, он тотчас же проникался к нему любовью и уважением, как и все, окружавшие верховного жреца и уезжал обратно, утверждая, что никогда еще царь не имел такого мудрого, справедливого и верного советника.
   Обе царицы с противоположными чувствами следили за возвышением Зороастра. Негушта никогда почти не говорила с ним, но устремляла на него украдкой свои печальные глаза, стараясь разгадать смысл его пророчества о том что конец ее близок. Она гордилась тем, что ее бывший возлюбленный сделался первым человеком в стране, державшим в своих руках судьбы государства и втайне утешалась мыслью, что, в конце концов, он, все-таки, остался ей верен, что из-за нее бежал в пустыню и посвятил себя созерцаниям, благодаря которым достиг теперь высшей власти. Он теперь напоминал скорее чудного, светлого ангела из неземного мира, который вращался среди людей и беседовал с ними, но не жил их жизнью. Негуште казалось, что она созерцает воспоминание, что она любит тень, бросаемую на землю отлетевшим от нее существом. Но это воспоминание и эта тень были бесконечно дороги ее сердцу и, созерцая их месяц за месяцем, она бледнела и чахла.
   Негушта никогда не говорила с царем о Зороастре, а Дарий радовался, что иудейская царевна не касается прошлого и, по-видимому, даже не сожалеет о своем бывшем возлюбленном. Если б он знал о ночном свидании обеих цариц и о том, что сказала тогда Атосса, его ярости не было бы границ. Но он не знал этого. Царь не знал ничего и не переставал удивляться глубокой мудрости своего главного советника и благословлять Ормузда, пославшего ему в трудную минуту такого человека.
   Между тем ненависть Атоссы все возрастала. Она с гневом убеждалась, что утратила власть терзать Негушту, что сердце, которое она так любила подвергать жестоким пыткам, до того исстрадалось, что сделалось уже нечувствительным к ее уколам, и, вместе с тем, она негодовала, видя, что человек, презревший ее любовь, пользуется большим влиянием при дворе, чем она. Мудрость Зороастра и неустанная деятельность царя подавляли ее, ей казалось, что она понапрасну тратит свои силы.
   Дарий только смеялся над ее коварными возражениями против реформ Зороастра, а верховный жрец холодно смотрел на нее и проходил в молчании, когда она встречалась с ним.
   Атосса стала искать средство сломить могущество Зороастра каким-нибудь неожиданным и быстрым ударом. Она думала, что если б ей удалось привлечь внимание царя к какому-нибудь отдаленному пункту монархии и заставить его послать туда все войско, то ей не трудно будет произвести внезапное восстание или поднять смуту в Стаккаре, расположенном на самой границе царства и отделенном только горною цепью от дикой, пустынной страны, которую в это самое время опустошали враждебные мятежные племена. У Атоссы оставалось еще несколько приверженцев, способных исполнить роль разведчиков в обоих этих направлениях. Несмотря на сцену, имевшую место в Сузах, когда царь привел к ней Фраорта, она знала, что, в случае восстания, может рассчитывать на услуги своего управителя. В глубине души он был магом и ненавидел царствовавшую династию. Он был богат, влиятелен и непомерно тщеславен: обещав ему в награду Мидию, его легко можно было склонить к участию в разрушении персидской монархии; об этом уже давно шли переговоры между ним и царицей.
   Два месяца Атосса тщательно обдумывала свой план и, наконец, решилась действовать. Она сумела обмануть бдительность царя и, смеясь в душе над безумием Дария и Зороастра, предоставлявшими ей столько свободы, отправила без больших хлопот письмо к Фраорту, в котором спрашивала его, настолько ли хорошо идут ее дела, чтобы их можно было расширить.
   Затем она послала одного из своих чернокожих невольников с богатыми подарками к варварским племенам, кочевавшим за горами, чтобы выведать, легко ли будет подкупить их. Она посулила рабу свободу и обширные владения, так что он без колебаний пустился в опасный путь.
   Не прошло и двух месяцев, как Фраорт уже прислал привет царице. Дела ее находились, по его словам, в таком блестящем положении, что она спокойно могла расширить их, как ей было угодно, и он изъявлял полную готовность немедленно приступить к желаемым ею усовершенствованиям, если она только даст ему нужные указания и предписания.
   Черный раб вернулся из страны кочевников и доложил Атоссе, что они бесчисленны, как песок морской, быстры, как вихри пустыни, алчны, как орлы, жадны, как саранча, налетающая на поле пшеницы, хищны, как шакалы, преследующие раненую антилопу. На вид они были ужаснее, чем диаволы гор, и свирепее, чем волки на горных тропинках. Только страх пред великим царем удерживал их в пределах их степей, но они во всякую минуту готовы были вступить в союз с кем бы то ни было за хорошую плату.
   Атосса сделала вывод, что нетрудно будет побудить это дикое племя сделать набег на южную часть царства, а именно на ничем не защищенную Стаккарскую область, так как крепость могла дать приют и защиту только для небольшого числа беглецов.
   План царицы был очень прост и легко осуществим, хотя грозил неисчислимыми бедствиями государству. По этому плану в Мидии вспыхнет восстание, но не под начальством Фраорта. Кто-нибудь другой должен был, вняв его подстрекательствам, провозгласить себя правителем этой области, а потом Фраорт, на обязанности которого лежала доставка денег и всех средств, необходимых для организации восстания, мог без труда низложить его.
   Как скоро весть о бунте достигла бы Стаккара, Дарий поспешил бы в Мидию, на место мятежа. По всей вероятности, он поручил бы управление государственными делами Зороастру. А если б взял его с собой и приказал двору отправиться в Сузы, то царица устроила бы набег диких кочевников из пустыни. Жители юга, увидев, что царь бросил их на произвол судьбы, восстали бы против него, и тогда Атосса легко могла бы захватить власть в свои руки. Если же Зороастр остался бы в Стаккаре, то всего лучше было бы погубить его опять-таки с помощью дикарей. Не имея достаточного количества вооруженной силы он пал бы в неравном бою или решился бы искать спасения в постыдном бегстве.
   Атосса была уверена, что сама сумеет остаться целой и невредимой, а, в крайнем случае, она рассчитывала, как и всегда, на свою красоту. Эта чудная красота не раз спасала ее от неукротимой ярости ее супруга Камбиза и ничему другому, как этой красоте, была она обязана тем, что Дарий пощадил ее, найдя ее в Сузах женой и сообщницей самозванца Смердиза. Если вследствие какой-нибудь неудачи, она попала бы в руки дикарей, то это средство, наверное, оказало бы и здесь свою силу.
   Но, обдумывая и взвешивая все детали своего плана, она оставалась спокойна и ровна. Встречаясь с Зороастром, Атосса устремляла на него открытый, дружелюбный взгляд, который обезоружил бы всякого человека, не столь глубоко убежденного в ее порочности, и царю никогда не приходилось тщетно искать ее улыбки. Она с невозмутимым хладнокровием и кротостью принимала его грубые шутки, уверенная в том, что ей не долго придется терпеть их. Даже на Негушту она взглядывала иногда с видом оскорбленного сочувствия, как бы желая показать, что ее огорчает угрюмый нрав и неприязненное обхождение младшей царицы, но что она видит в них лишь проявление какого-нибудь тайного недуга, и потому скорее готова сожалеть ее, чем порицать.
   Но по мере того, как время шло, сердце ее переполнялось радостью, потому что конец был уже близок и в ароматном воздухе долины роз уже носился запах смерти.
  

XVIII

   Прошел год, как Зороастр появился в Стаккаре.
   Было прекрасное весеннее утро, солнце ласково светило над розами, еще блиставшими росою. В одном из внутренних покоев дворца царь полулежал на широком ложе, на которое сквозь проделанное в потолке окно падали теплые солнечные лучи. Он с глубоким интересом следил за представлением индийского фокусника, который недавно прибыл ко двору и которого он призвал в это утро, чтоб наполнить случайный час досуга; когда царь не был поглощен государственными делами или войною, он охотно отдавался какой-нибудь забаве, так как его беспокойный нрав и деятельный ум требовали постоянного занятия.
   Атосса сидела возле Дария на резном стуле, перебирая в пальцах нить дорогого жемчуга. Два копьеносца неподвижно стояли у дверей.
   Фигляр подбросил острый нож и поймал его, затем подбросил два, три ножа, быстро увеличивая число их, так что вскоре в воздухе уже кружилось два десятка блестящих клинков, которые он проворно подбрасывал, ловко подхватывал то одною рукой, то другою и снова бросал вверх. Дарий с веселым смехом следил за его искусными приемами и вдруг взглянул на царицу.
   -- Этот человек напоминает мне тебя, -- сказал он.
   -- Царь очень милостив к своей служанке, -- отвечала, улыбаясь, Атосса. -- Я полагаю, что я не так искусна, но зато более красива.
   -- Ты более красива, это правда, -- возразил царь, -- но что касается твоего искусства, это еще вопрос. Про тебя можно было бы сказать, что ты постоянно играешь ножами, по, как и этот фокусник, никогда не ранишь себя.
   Царица пытливо взглянула на Дария, но губы ее сложились в нежную улыбку. У нее промелькнула мысль, что, может быть, царю известно кое-что о том, что с год тому назад произошло между ней и Негуштой. Ножи, которые подбрасывал фокусник, своею формой напомнили ей тот индийский кинжал. Но царь смеялся беззаботно, и она смело ответила ему:
   -- Это было бы хорошо, ведь чтобы быть супругой царя, мне надо больше искусства, чем этому индусу для его фокусов.
   -- Я так и сказал.
   -- Да, но ты не то думал, -- возразила Атосса.
   -- Что я говорю, то и думаю, -- отвечал Дарий. -- Тебе нужна вся красота твоего лица, чтобы скрыть зло, притаившееся в твоем сердце, точь-в-точь, как этому человеку нужно все его искусство для обращения с этими острыми ножами.
   -- Я ничего не скрываю, -- сказала царица с легкою усмешкой. -- У царя тысячи очей. Как же могла бы я скрыть от него что-нибудь?
   -- Я сам постоянно задаю себе этот вопрос, -- отвечал Дарий. -- А, между тем, мне часто приходит на ум, что менее всего известны мне твои мысли.
   В эту минуту между стражниками показалась высокая, тонкая фигура Зороастра. Он почтительно остановился у порога, ожидая, чтобы царь обратил на него внимание, так как, несмотря на свое могущество и высокий сан, он строго соблюдал правила придворного церемониала.
   Дарий сделал знак и индийский фокусник быстро удалился.
   -- Привет тебе, Зороастр! -- сказал Дарий. -- Подойди же, сядь возле меня и скажи, что имеешь сообщить.
   Зороастр приблизился к царю и поклонился ему, но продолжал стоять, как бы давая понять этим, что дело его не терпит отлагательства.
   -- Привет тебе, царь, живи вовеки! -- сказал он. -- Я пришел с недобрыми вестями. Из Экбатаны примчался всадник, успевший спастись от народного смятения. Мидия восстала и царская стража осаждена в экбатанской крепости.
   Дарий приподнялся и сел на край ложа; толстые жилы на его висках вздулись от внезапной вспышки гнева и густая краска залила его чело.
   -- Наверное, Фраорт провозгласил себя царем, -- сказал он, свирепо глянув на Атоссу. -- Теперь час твой настал! -- закричал он в неудержимом порыве ярости. -- Не дальше, как сегодня, ты простишься с жизнью, потому что все это твои козни! Духи зла получат, наконец, в свое владение твою душу, ибо только им принадлежит она, и никому другому!
   В первый раз во всей своей жизни Атосса побледнела, как полотно, и задрожала всем телом. Ей почудилось, что смерть уже распростерла над ней свои черные крылья. Но даже в эту минуту отвага не покинула ее, и она поднялась с своего кресла с таким величественным спокойствием, что заставила умолкнуть гневный голос царя.
   -- Убей меня, если хочешь, -- тихо, но твердо сказала она. -- Я неповинна в этом деле.
   -- Пусть царь дозволит мне сказать слово, -- обратился Зороастр к Дарию. -- Мятеж поднят не Фраортом, и всадник сказал мне, что Фраорт бежал из Экбатаны. Пусть царь пошлет туда войско и усмирит мятежников, а эту женщину отпустит, ибо страх смерти объял ее, а, может быть, она и не согрешила в этом деле. Если же она точно согрешила, то неужели царь станет воевать с женщинами и неужели он захочет обагрить руки кровью своей собственной жены?
   -- Ты говоришь, как священнослужитель, я же чувствую, как человек, -- свирепо крикнул Дарий. -- Эта женщина уже сколько раз заслуживала смерти. Пусть она умрет, наконец. По крайней мере, мы избавимся от нее.
   -- Царь не имеет права так поступать, -- холодно возразил Зороастр и взгляд его, устремленный на Дария, казалось, проник в сердце царя и укротил его неистовую ярость. -- Царь не может знать, заслуживает она смерти или нет, пока экбатанские мятежники не явятся пред лицо его. Притом же, кровь женщины останется навеки позором для того, кто пролил ее.
   Атосса, зорко следившая за царем, увидала его колебания и поняла, что настала минута, когда она должна сама молить о пощаде.
   Быстрым движением она сорвала с головы и бросила на пол тиару. Густые волны ее шелковистых волос рассыпались по ней золотистым покровом, и она упала к ногам царя, обнимая его колени с порывистым жестом страстной мольбы. Непривычное отсутствие румянца на лице ее придавало еще больше очарования ее красоте, а мягкие голубые глаза устремились на царя с таким молящим выражением, что сердце его смягчилось: никогда еще не сияла она такою чудною красотой. Она не говорила ни слова, но продолжала обнимать его колени, не отрывая от него взора, и вдруг две крупные алмазные слезы скатились из-под ее век и задрожали на ее бледных, нежных щеках.
   Дарий попытался оттолкнуть Атоссу, но она не двинулась с места, и он против воли улыбнулся:
   -- Ступай, -- сказал он. -- Я пошутил. Невозможно предать смерти такое красивое создание.
   Щеки Атоссы снова окрасились румянцем и, наклонившись, она облобызала колени и руки царя. Но он встал в нетерпении, оставил Атоссу коленопреклонною. Он уже досадовал на свою слабость.
   -- Я возьму стражу и главный отряд из стаккарской крепости и сейчас же отправлюсь в Сузы, захвачу все стоящие там войска и через несколько дней буду в Экбатане. Я раздавлю этих бунтовщиков, этих лжецов, не хотящих признать меня своим владыкой. Ты же останешься здесь, Зороастр, и будешь править всею областью, пока я не вернусь с победой.
   Дарий еще раз взглянул на Атоссу, которая лежала на том же месте, как бы потеряв сознание, круто повернулся и вышел из залы.
   Как только Дарий удалился, Атосса быстро поднялась и с удивительным хладнокровием начала приводить в порядок волосы и головной убор. Зороастр стоял поодаль и смотрел на нее; рука ее слегка дрожала, но никаких других признаков волнения нельзя было заметить. Стоя все в той же позе, с наклоненною головой и поднятыми кверху руками для того, чтоб убрать волосы, она взглянула на Зороастра.
   -- Почему ты просил царя оставить мне жизнь? -- спросила она. -- Ведь, ты более чем кто-либо должен желать мне смерти.
   -- Я не желаю тебе смерти, -- холодно ответил он. -- Тебе предстоит еще сделать много зла в мире, но не все это будет злом. Впрочем, мне не было надобности заступаться за тебя. Твое время еще не настало, и если б даже царь занес руку, чтобы поразить тебя, она не опустилась бы над тобой, потому что тебе предопределено совершить еще многое в жизни.
   -- Но разве ты не ненавидишь меня, Зороастр?
   Одною из черт царицы было то, что она никогда не прибегала к притворству, когда оно не было ей полезным, и в таких случаях давала волю откровенности, почти граничившей с грубостью.
   -- Нет, -- отвечал верховный жрец. -- Ты ниже ненависти.
   -- А ты, конечно, гораздо выше ее? -- сказала с язвительною насмешкой царица. Ты жалкое создание! Я от всей души презираю тебя. Ты дал обмануть себя и снес измену любимой женщины, не сделав ни малейшего усилия, чтоб вернуть ее. Ты бы мог быть любовником царицы, и отверг ее любовь. А теперь, когда женщина, смертельно обидевшая тебя, могла быть предана смерти, ты заступился за нее и спас ей жизнь. Глупец, я презираю тебя!
   -- Я рад этому, -- спокойно ответил Зороастр. -- Я не принял бы твоего поклонения, если б даже мне обещали за это весь мир и всю мудрость его.
   -- И если б даже ты мог иметь женою ту женщину, которую любил, хотя и жалкою, нелепою любовью, но все-таки любил? Она, бедняжка, совсем извелась от горя и бродит по садам, как призрак смерти. Она чахнет от тоски по тебе. Царь отнял ее у тебя, а ты, если бы только захотел, мог бы завтра взять ее у него. Она так обезумела, что готова пойти за тобой на край света... Бедняжка! Не знает она, что за дряблое, сухое, бескровное сердце скрывается в твоей груди!
   Зороастр невозмутимо смотрел на царицу и холодно отвечал ей:
   -- Неужели ты думаешь, что солнце померкнет, если ты задернешь занавесью окно, чтоб не пропустить в комнату его лучей? Неужели ты думаешь, что дети света страдают, слыша, как дети мрака говорят в своем неведении, что света не существует?
   -- Ты говоришь притчами, потому что у тебя нет простого и ясного ответа на мои слова, -- возразила царица, вкалывая золотую булавку в складки полотняной тиары. Но вдруг она почувствовала на себе взор Зороастра и, подняв голову, остановилась, как бы очарованная силою таинственного света, горевшего в его глазах. Она попыталась отвернуться, но не могла. Сердце ее трепетно сжалось. Она слыхала об индийских волшебниках, о халдейских чародеях и волхвах, совершавших чудеса и убивавших людей одним своим взглядом. Она делала страшные усилия, чтобы отвести взоры от Зороастра, но все было тщетно. Неуловимая сила мирового деятеля подчинила ее своей власти и Атосса стояла, точно прикованная к месту, все время, пока глаза верховного жреца покоились на ней. Наконец он заговорил.
   -- Смейся надо мною, обороняйся от меня, если можешь. Подними руку, отодвинься от меня на один шаг, если ты в силах это сделать. Ты не можешь, ты всецело находишься в моей власти. Если б я захотел, я мог бы умертвить тебя на этом месте и ни одного знака насилия не оказалось бы на твоем теле, так что никто не мог бы утверждать, что ты убита. Ты хвалишься своею силой и могуществом. Но видишь, ты повинуешься движению моей руки, как это сделала бы собака. Видишь, ты склоняешь предо мной колени и, по моему повелению повергаешься в прах предо мной. Подумай, можешь ли ты издеваться надо мною теперь? Пред царем ты преклоняла колени по собственной воле, предо мною же ты падаешь ниц, следуя моему мановению и, если б в тебе таилась сила сотни мужей ты, все-таки, лежала бы распростертой, пока я не повелел бы тебе встать.
   Атосса совершенно подпала влиянию грозной силы, которой обладал Зороастр. Как утопающий не может противиться быстрому потоку, увлекающему его к смерти, так и она была неспособна противостать воле жреца. Она лежала у его ног совсем беспомощная, бессильная. С минуту он смотрел на распростертую пред ним царицу.
   -- Встань, -- произнес он, -- иди своею дорогой и помни меня.
   Между тем, на дворцовых площадках звенели трубы, и по приказу царя стража выстраивалась в ряды. Гонцы то и дело садились на коней и мчались по долине к Стаккарской крепости, разнося войскам царское повеление быть готовыми к походу. Солнце еще не достигло зенита, как Дарий в полном вооружении уже сидел на коне пред дворцом. Яркий полуденный свет переливался на его блестящем шлеме с золотыми крыльями, и знойные лучи сверкали и играли на его дорогих доспехах и на золоченой чешуе сбруи его коня.
   Между колоннами портика и по обе стороны широкой лестницы вытянулись длинные вереницы рабов; на самой же нижней ступени стоял Зороастр с подчиненными ему жрецами и ждал последних предписаний царя.
    
   -- Я отправляюсь в поход и вернусь через два месяца с победой, -- сказал ему Дарий. -- Тем временем возьми в свои руки управление делами и смотри за тем, чтобы строгость законов не ослабевала потому только, что царя здесь не будет. Пусть ежедневно совершается в храме жертвоприношение и пусть все делается так, как это делалось при мне. Я не хочу, чтобы в мое отсутствие возникали пререкания и распри. Мира, мира жажду я, вечного мира на всем пространстве своего царства, хотя много крови приходится проливать мне, чтобы добиться его. Всех злодеев, всех бунтовщиков и мятежников заставлю я трепетать при одном имени Дария, царя царей, и Зороастра, верховного жреца премудрого Смузда. В мире я покидаю вас, чтобы водворить мир там, куда отправляюсь, и с миром я возвращусь к вам. Прощай, Зороастр, вернейший друг и мудрейший советник; тебе поручаю я следить здесь за всем. Возьми мою печать и храни ее, пока я не вернусь.
   Зороастр низко склонился пред Дарием, принимая перстень из его рук. Царь сдавил коленями бока своего скакуна, и благородный конь помчался по прямой, широкой дороге. Верховые стражники схватили свои копья, взяли в руки поводья и понеслись за Дарием по четыре человека в ряд, сомкнувшись плечо с плечом и колено с коленом.
   Обе царицы следили за отъездом Дария из-за золоченых решеток своих окон в верхних покоях, на противоположных концах здания. Атосса немного оправилась от потрясения и испуга, вызванных в ней чудесною силой Зороастра, и когда увидела, что царь уехал, а Зороастр остался, воспрянула духом. Она решила, что ничто на свете не заставит ее еще раз поддаться сверхъестественной власти верховного жреца, и что она сумеет погубить его и избавится от него навсегда. Она удивлялась, как могла она любить этого человека, хотя бы мимолетною любовью, и, не теряя времени, призвала к себе черного раба и отправила его с последним посольством к диким кочевникам.
   Негушта печально смотрела вслед быстро мчавшейся страже, и глаза ее старались различить золотые крылья на шлеме Дария, пока все не смешалось вдали в густых клубах освещенной солнцем пыли. Каковы бы ни были чувства Негушты к царю, но он был всегда добр к ней и нежен, и в это самое утро, отправляясь в поход, склонил к ней на плечо свою черноволосую голову и сказал, что не было и не будет ни одной женщины в целом мире, которую он любил бы так страстно, как ее. При этих словах она ощутила в сердце острую боль, потому что сама она готова была отдать всю свою жизнь, чтоб на один только миг прижаться к груди Зороастра, выплакать пред ним свое горе и затем умереть.
  

XIX

   Прошло четыре дня после отъезда Дария, и на закате солнца Негушта, как всегда, бродила по саду. У нее было там любимое местечко, где дорожка расширялась, образуя круг, густо окаймленный розами, сладостное благоухание которых говорило о близости лета. За холмами по всему небосклону зарево заходящего солнца расстилалось розоватым покровом, разливаясь ярким багрянцем на гребнях сумрачных гор.
   Негушта стояла, устремив взор в небеса, прислушиваясь к пению птиц, вбирая в себя теплые волны ароматного воздуха. Вдруг она услыхала быстрые шаги, и, обернувшись, очутилась лицом к лицу с Атоссой. Царица стояла пред ней, закутанная в темный плащ, с белым вуалем из индийской кисеи на волосах, закрывавшим ее лицо до половины.
   -- Я пришла спросить тебя, не желаешь ли ты идти со мною? -- спросила она.
   -- Куда и зачем мне идти с тобой?
   -- Мне наскучил дворец. Я решила отправиться в Сузы, чтобы быть ближе к царю. Эту ночь я проведу в крепости.
   -- Что мне до того, останешься ли ты здесь, или отправишься на край света? -- презрительно ответила Негушта.
   -- Я хотела знать, не пожелаешь ли ты сопровождать меня, иначе я не задала бы тебе этого вопроса. Я боялась, что ты будешь чувствовать себя слишком одинокой в Стаккаре... Так как же, ты не пойдешь?
   -- Еще раз повторяю, зачем ты спрашиваешь меня? Что может быть общего между мной и тобой?
   -- Если бы царь был здесь, он велел бы тебе идти, -- сказала Атосса, пристально глядя на свою соперницу.
   -- Мне лучше знать, что предписал бы мне великий царь. Оставь меня в покое. Иди своею дорогой, если хочешь, -- мне нет до этого дела.
   -- Так ты не пойдешь? На губах Атоссы появилась безмятежная улыбка. Негушта обернулась к ней вне себя от гнева.
   -- Нет! Хочешь идти, так иди! Мне тебя не надо!
   -- Ты рада, конечно, что я ухожу?
   -- Да, рада. Только ты можешь понять мою радость. Я желала бы, чтоб тебя уже не было здесь.
   -- Ты радуешься тому, что я оставляю тебя одну с твоим любовником. Это так понятно...
   -- Моим любовником! -- в негодовании воскликнула Негушта, и глаза ее сверкнули яростным блеском.
   -- Ну, да, твоим любовником... этим иссохшим, седовласым жрецом, который когда-то назывался Зороастром, твоим старым любовником, твоим жалким старым любовником!
   Негушта готова была растерзать эту женщину, но страшным усилием воли сдержала свой гнев.
   -- Пусть духи зла, родившие тебя на свет, задушат тебя проклятою ложью, которую дерзнул произнести твой ядовитый язык! -- сказала она тихим, трепетавшим от гнева голосом и повернулась, чтоб уйти.
   -- Я вижу, что ты осталась такою же безрассудною женщиной, какой была всегда, -- отвечала нежно улыбаясь, старшая царица.
   В этот самый миг над вершинами холмов раздался какой-то далекий и странный звук, подобный клекоту коршуна, зовущего на кровавый пир свою подругу. Этот зловещий крик, прозвенев в вышине, потряс темные скалы и, повторенный эхом, замер в коротких, прерывистых отзвуках среди всколыхнувшейся тишины.
   Негушта вздрогнула. Быть может, это был вой волка или какого-нибудь другого дикого зверя, бродившего на высотах, но она никогда еще не слыхала такого звука.
   -- Прощай, Негушта, -- торопливо заговорила Атосса. -- Если ты не хочешь идти со мной, я не стану принуждать тебя и оставлю здесь одну с твоим любовником. Я полагаю, что он сумеет защитить тебя от всяких бед. Слышала ты этот крик? Это голос судьбы твоей. Прощай, безрассудная женщина, и пусть все злополучия, какие не снились тебе даже в самых страшных сновидениях, обрушатся на твою голову и не покинут тебя до самого смертного часа...
   Негушта двинулась вперед, как бы намереваясь поднять руку на Атоссу. Но та вынула вдруг из-под плаща индийский кинжал, который когда-то отняла у Негушты. Негушта сразу остановилась, увидав блестящий клинок, направленный в ее грудь. Но Атосса бросила его на траву к ногам младшей царицы.
   -- Возьми его! -- крикнула она, и в ее голосе, только за минуту перед тем таком мягком и нежном, вдруг послышались ненависть и тяжелая злоба. -- Возьми, он твой, он мне противен, потому что напоминает мне тебя, а ты сама и все, что твое, мне гадко и ненавистно!
   Она быстро повернулась и исчезла.
   Негушта стояла неподвижно, вглядываясь сквозь вечернюю мглу в своего удалявшегося врага. Зарево заката уже погасло на западном крае неба, и густой сумрак окутал сад.
   А в это время над высокими скалами и над гребнями гор снова пронесся зловещий возглас и, пробудив эхо, замер вдали.
   Рабыни Негушты, в страхе и трепете отступившие назад, когда началась ссора между ней и Атоссой, подбежали теперь к своей госпоже и окружили ее.
   -- Что это? -- прошептала царица.
   Ее сердце забилось предчувствием какой-то страшной беды.
   "Это голос судьбы твоей", -- сказала ей Атосса, и действительно этот звук походил на вопль надвигающейся смерти.
   -- Это Друхшь гор [демон, большею частью женского пола, в религии Зороастра], -- сказала одна из невольниц.
   -- Это вой волков, -- сказала другая, мидянка со склонов Загроша.
   -- Боевой клич детей Анака похож на этот звук, -- вставила маленькая сириянка, дрожа всем телом.
   В то время они вдруг услыхали внизу стук конских копыт и увидали темные тени всадников, огибавших ограду сада. Это была Атосса со своею свитой, мчавшаяся к крепости по большой дороге.
   Негушта внезапно оттолкнула своих рабынь и побежала по тропинке к дворцу; смуглые невольницы поспешили за нею. Одна из них наклонилась, подняла индийский кинжал и сунула его за пояс.
   В одно мгновение страшная истина представилась Негуште со всей очевидностью. На холмах, вероятно, собирались вооруженные люди, чтобы спуститься вниз и напасть на дворец. Атосса же обеспечила себе верное убежище в Стаккарской крепости. Одна только мысль овладела Негуштой: она должна отыскать Зороастра, предупредить его об опасности. Они еще успеют бежать вдвоем.
   Негушта побежала по аллее и поднялась по широким ступеням, которые вели в портик дворца. Между колоннами спокойно ходили рабы, неторопливо зажигая большие факелы, горевшие здесь всю ночь. Они не слыхали странных криков, раздавшихся с гор, а если и слышали слабый их отзвук, то не обратили внимания.
   Негушта остановилась, с трудом переводя дух от скорого бега. Когда она увидела, что во дворце царит полнейшее спокойствие, происшедшее представилось ей страшным сном.
   Она не знала, что в эту самую минуту обитатели нижней части дворца уже бежали в смятении, бросив все на произвол судьбы и спеша скорее достигнуть крепости. В том отделении дворца, где была Негушта, никто, по-видимому, ничего не подозревал; и она решила, не поднимая тревоги, отправиться одна на поиски Зороастра, В ту минуту, как она входила в большую залу, грозный крик еще раз огласил долину. Она едва могла подавить в себе ужас, снова охвативший ее при этом зловещем звуке, чтобы пройти рядами преклоненных рабов.
   У Негушты была невольница, которой она доверяла более, чем другим, -- молоденькая сириянка, наполовину еврейка по своему происхождению.
   -- Ступай, -- поспешно сказала она ей на своем родном языке, -- ступай, отыщи верховного жреца Зороастра и приведи его в мои покои. Я тоже буду искать его, но если не найду, то буду ожидать тебя здесь.
   Девушка побежала по длинным переходам, торопясь исполнить приказ царицы, а Негушта отправилась на поиски другою дорогой. Ей стыдно было спрашивать о Зороастре. Слова Атоссы все еще раздавались в ее ушах: "Одну с твоим любовником!" Кто знает, быть может, эти слухи давно уже ходят при дворе? Она молча шла своею дорогой. Она знала, в какой части дворца жил Зороастр. Занавесь его скромного покоя была раздвинута и внутри горел слабый свет. Комната была пуста; развернутый свиток свалился на пол, на пурпурную подушку и длинный белый плащ Зороастра лежал на скамье, служившей ему ложем.
   Негушта окинула комнату нежным, любящим взглядом и затем пошла по широкому коридору, тускло освещенному небольшими масляными лампадами. Она заглянула в залу совета; там тоже не было никого. Длинные ряды двойных сидений были пусты и слабо выступали из мрака. На противоположном конце, над высоким балдахином, одинокая лампада слабо освещала резное кресло из слоновой кости с золотом, на котором сидел царь, когда собирался совет. Дальше, низкий вход в царскую сокровищницу оберегался четырьмя копьеносцами, копья которых с громким звоном ударились о землю, когда проходила царица. Но она увидала, что тяжелые задвижки и громадные квадратные замки не сдвинуты с места, и заключила из этого, что в сокровищнице Зороастр не мог находиться. В обширной колоннаде несколько вельмож беззаботно беседовали, в ожидании вечерней трапезы, приготовлявшейся для них в ярко освещенной зале, двери которой были отворены настежь, чтобы дать приток свежему воздуху надвигавшейся ночи. Пышно разодетые царедворцы почтительно склонились пред Негуштой, она гордо держала голову и слегка кивнула им, стараясь сохранять спокойный вид.
   Так прошла она через все крыло здания и снова очутилась в своих покоях. Ни одной белой фигуры, которую можно было бы по ее одежде принять за жреца, она не встретила. В той части дворца, чрез которую прошла Негушта, Зороастра не было, -- в этом она убедилась. Она стала искать глазами маленькую рабыню-сириянку, но та еще не вернулась.
   Тогда, чувствуя, что не в силах выносить долее этой мучительной неизвестности, она послала на поиски верховного жреца другую рабыню, мидянку, служившую ей еще в Экбатане.
   Негуште казалось, что минуты превращались в нескончаемые часы. Она сидела, сжимая руками виски, как бы стараясь этим сдержать их лихорадочное биение, от которого мозг ее готов был разорваться, и чернокожая опахальщица изо всех сил обвевала ее пальмовым листом, думая, что госпожа ее страдает от зноя. Другим женщинам царица велела удалиться и сидела теперь, озаренная мягким светом благовонной лампады, как истинное воплощение смертельной тоски.
   Какое-то предчувствие говорило ей, что над ней нависла страшная, неминуемая опасность. Тишина и спокойствие, господствовавшие во дворце, не могли заглушить в ней ужаса, которым наполнил ее сверхъестественный крик, три раза повторившийся с горных высот.
   Она не могла сидеть на месте; встала и начала в страшном волнении ходить по комнате. Что они мешкают, эти ленивые рабыни? Когда они придут, наконец?
   В эту минуту в комнату вбежала рабыня-мидянка.
   -- Где он? -- воскликнула Негушта, бросившись к ней.
   Женщина низко склонилась и ответила трепещущим голосом:
   -- Говорят, что верховный жрец бежал два часа тому назад из дворца вместе с царицей Атоссой. Говорят...
   -- Ты лжешь! -- закричала вне себя Негушта, бледная, как полотно. Что говорят еще?
   -- Говорят, что дикие всадники из восточной пустыни спускаются с гор, -- торопливо отвечала невольница, с трудом переводя дыхание. -- Все бегут, всюду смятение...
   Негушта уже и сама слышала бессвязные крики объятых страхом мужчин и вопли испуганных женщин, все это смешалось в диком гуле, становившемся громче с каждою минутой.
   В этот самый миг вбежала молоденькая сириянка. Задыхаясь, она бросилась к ногам Негушты и обняла ее колени.
   -- Беги, беги, возлюбленная госпожа, -- воскликнула она, -- диаволы гор гонятся за нами, они запирают все выходы, все люди в нижней части дворца перебиты...
   -- Где Зороастр?
   Лицом к лицу с наступившею смертельною опасностью, Негушта разом сделалась спокойна.
   -- Он в храме вместе с другими жрецами... Теперь он, наверное, убит... он, ведь, не мог знать, что здесь происходит... Беги же, беги! -- кричала в мучительном страхе маленькая сириянка.
   Негушта ласково положила руку на голову девушки. Теперь, когда она узнала самое худшее, к ней вернулись и гордость ее, и мужество, и она спокойно обратилась к другим рабыням, ворвавшимся в комнату из смежной залы. Иные совсем задыхались от страха, другие пронзительными криками выражали свой беспредельный ужас.
   -- С какой стороны приближаются всадники? -- спросила царица.
   -- С холмов, с холмов спускаются они целыми тысячами, -- сразу закричали с полдюжины перепуганных женщин; остальные сбились в кучу как овцы, и робко жались друг к другу.
   -- Ступайте все к последнему окну, -- крикнула повелительным тоном Негушта. -- Спрыгните на балкон, он вышиной не больше, чем в рост человека, пройдите его до самого конца и обогните тот угол, где он примыкает к главной садовой ограде. Бегите вдоль стены, пока не найдете такого места, где можно было бы спуститься вниз, и тогда через северные ворота сада вам легко будет выйти на дорогу. Бегите и спасайтесь под покровом ночи. Вы достигнете крепости еще до рассвета, если не будете медлить.
   Не успела она договорить, как последняя из ее невольниц, обезумев от страха, исчезла за открытым окном и она услыхала, как быстро они спускались на мраморную террасу. Негушта осталась одна.
   Но вдруг она заметила маленькую сириянку, смотревшую на нее с мольбой.
   -- Почему ты не убежала вместе с другими?
   -- Я ела твой хлеб, как же могу я покинуть тебя в час смерти? -- смиренно промолвила маленькая невольница.
   -- Ступай, дитя, -- с глубокою нежностью сказала ей Негушта. -- Я видела твою верность и преданность мне; я не хочу, чтобы ты погибла.
   Но глаза сириянки гордо заблистали:
   -- Я рабыня, -- ответила она, -- но я дочь Израиля, как и ты. Пусть все другие оставили тебя. Я тебя не оставлю. Быть может, я буду полезна тебе.
   -- У тебя мужественное сердце, дитя, -- сказала Негушта. Она привлекла к себе девушку и нежно обняла ее. -- Я должна теперь бежать к Зороастру, ты же останься здесь, спрячься, если сюда ворвутся злодеи.
   Она повернулась и быстро исчезла.
   Гул во дворце отчасти умолк и новые, странные крики стали раздаваться по обширным залам и коридорам. Внезапный дикий вопль, треск взломанной двери, с грохотом падающей на мраморный пол, и затем опять протяжные, нечеловеческие крики, перемешанные с глухими, тихими, отчаянными стонами, -- все это казалось устремилось навстречу Негуште.
   А маленькая сириянка схватившись за индийский кинжал, висевший у нее за поясом, последовала украдкой за своею госпожой.
  

XX

   Негушта скользила, как призрак, по тускло освещенным коридорам и залам. Смятение, по-видимому, все еще сосредоточивалось в нижней части дворца, но оглушительный шум усиливался с каждою минутой, -- вопли раненых женщин и стоны раненых мужчин, бряцание мечей и доспехов и по временам резкий и гулкий лязг, когда с полдюжины копий, не попавши в цель разом ударялись об стену.
   Она бежала все дальше, не останавливаясь. Миновала сокровищницу, тоже покинутую стражей, чрез минуту она очутилась на дороге к храму. Насколько она могла видеть при робком мерцании звезд, путь оставался еще свободен. Двери храма были заперты, и массивное здание грозно выступало из мрака, темнее своей собственной черной тени.
   Негушта остановилась у двери и прислушалась. Сквозь толстые стены до нее слабо донеслись звуки вечерней молитвы. Все жрецы находились вместе с Зороастром в храме Ормузда, ничего не зная о том, что происходило во дворце, и воспевали пред священным огнем обычный жертвенный гимн, которому суждено было стать их предсмертною песнью. Негушта попробовала отворить дверь. Громадные бронзовые ворота были замкнуты, и хотя она толкала их изо всей силы, они не поддавались.
   -- Нажми средний гвоздь, -- послышался сзади тоненький голосок. Негушта вздрогнула и, оглянувшись, различила во мраке маленькую фигурку сириянки, тайком последовавшей за ней из дворца. Негушта нажала гвоздь, дверь отворилась, медленно и бесшумно повернувшись на петлях. Обе женщины вошли, и сириянка осторожно вдвинула тяжелую бронзовую задвижку на прежнее место. Слесарь-египтянин, делавший замок, сообщил своей возлюбленной секрет, посредством которого он отпирался, -- сириянка слышала этот разговор и запомнила.
   Хвалебная песнь торжественно раздавалась вокруг священного огня, горевшего неугасимо на черном мраморном жертвеннике. Зороастр стоял пред ним, воздев руки в молитве, и восковое лицо его и белоснежная борода были озарены ослепительным блеском, исходившим от пламени.
   Семьдесят жрецов стояли сомкнутыми рядами вдоль стен храма, воздев руки к небу по примеру верховного жреца, и звучные, сильные голоса их гармонически сливались, воспевая хором величественный гимн. Негушта внезапным криком прервала песнопение, устремившись на самую середину храма.
   -- Беги, Зороастр, пока еще не поздно. Враг надвигается тысячами... он уже во дворце. Нельзя терять ни минуты.
   Но верховный жрец спокойно обернулся к ней, и лицо его не обнаружило страха, хотя все другие священнослужители перестали петь и в внезапном испуге столпились вокруг своего начальника. В то самое время, как голоса их умолкли, послышался неясный гул.
   -- Иди сама и спасайся, -- кротко сказал Зороастр. -- Я не пойду. Если Премудрому угодно, чтоб я погиб, я погибну пред этим жертвенником. Иди скорей и спасайся, пока еще есть время.
   Но Негушта взяла его руку в свою, дрожавшую от сильного волнения, и взглянула в его спокойные глаза. Взгляд ее был полон неизъяснимой любви и печали.
   -- Разве ты не знаешь, Зороастр, что я скорей готова умереть с тобой, чем жить, оставаясь женою другого? Я клянусь тебе Богом отцов своих, что не покину тебя.
   Ее нежный голос затрепетал. Этими словами она изрекала себе смертный приговор.
   -- Теперь уже поздно! -- вскричала маленькая сириянка, вбегая в храм. -- Теперь уже поздно! Вы все погибли. Смотрите, они уже выламывают двери!
   Пока она говорила, послышался грохот и удары в бронзовые ворота, и с каждым ударом поднимался целый хор отвратительных, свирепых, протяжных криков, как будто демоны ада торжествовали победу над ушами грешников.
   Жрецы затрепетали от ужаса, несмотря на всю свою храбрость и покорность воле Ормузда. Некоторые из них устремились было к выходу, но юная сириянка заградила им дорогу.
   -- Вы все равно погибли, вам уже нет спасения, так умрите, по крайней мере, как мужи. Пропустите меня к моей госпоже -- и она протиснулась сквозь толпу объятых ужасом жрецов.
   Негушта все еще держала руку Зороастра и блуждающим взором смотрела на беспомощных жрецов. Ее единственною мыслью было спасти возлюбленного, но она понимала, что уже поздно. И, тем не менее, она решилась обратиться с мольбою к жрецам.
   -- Неужели никто из вас не может спасти его? -- воскликнула она.
   Впереди всех стоял человек с смуглым, суровым лицом, носивший звание верховного жреца до появления Зороастра. Он первый бросил тогда вызов неизвестному пришельцу и первый затем поклялся ему в беззаветной верности. Он громко возгласил:
   -- Мы спасем и его, и тебя, если только это будет возможно, -- вскричал он, воспылав отвагой и восторженным благоговением к своему начальнику. -- Мы все плотно сомкнемся вокруг вас обоих и, быть может, нам удастся пробиться сквозь ряды врагов. Если и все мы погибнем, быть может, Зороастр будет спасен: -- Он хотел взять Зороастра за плечо, и ни один из жрецов не поколебался бы в эту минуту положить свою жизнь в доблестной, самоотверженной попытке. Но Зороастр тихо отстранил его:
   -- Вы не можете спасти меня, ибо час мой настал, -- сказал он, и сияние неземной славы внезапно озарило его черты и преобразило их. -- Силы наши ничтожны против несметного сонма врагов. Мы должны умереть, как мужи и как служители Премудрого, пред его священным огнем.
   Грохот у дверей продолжал раздаваться по всему храму, почти заглушая все другие звуки, а в редкие промежутки неистовые крики разъяренных осаждающих прорывались все громче и громче.
   Но голос Зороастра, явственный и сильный, был услышан всеми жрецами, и все они еще ближе столпились вокруг величественной фигуры своего вождя. Негушта крепко сжимала его руку и, бледная, как смерть, не сводила глаз с его лица.
   -- Внемлите мне, служители Ахуры, -- сказал Зороастр. -- Нам нет спасения, мы обречены на смерть, хотя и не знаем, от чьей руки должны погибнуть. А потому я умоляю вас отложить помышления об этой смерти, которую мы должны претерпеть нашими бренными телами, и устремить взоры на то, что нетленно и не погибнет вовеки. Ибо человек, заключенный в свою бренную оболочку, есть хрупкое и изменчивое создание, так как жизнь его не дольше жизни других сотворенных существ; он слаб и подвержен недугам и всяким опасностям от самого рождения. Но душа человека не умирает, и дыхание смерти не может коснуться ее; она живет вечною жизнью и будет сиять в надзвездном мире нетленною славой. Ибо и звезды погибнут, и погибнет земля, как и тела наши погибнут здесь в эту ночь, но души наши узрят славу Премудрого и будут жить вечно. Солнце восходит, и земля исполняется радости, и наступает день. И снова заходит оно, и ночь наступает, и вся земля исполняется скорби. Но хотя наше солнце зашло и мы не увидим больше его восхода, но очи наши увидят солнце, для которого нет заката, и души наши узнают радость, для которой не будет конца. Всходит утро, и мрак вечерний вовеки не сменит его. Владыка Ахура Мазда, все сотворивший, создал и наши тела и вселил в них души наши для того, чтоб мы жили и пребывали некоторое время на земле. Ныне он их требует обратно, ибо он дал их нам и ему принадлежат они. Так отдадим же их с радостью, как непорочную жертву, ибо Премудрый, знающий все, знает, почему нам подобает умереть. И тот, кто сотворил все, что мы видим и что преходяще, создал и все то, чего мы еще не видали, но увидим вскоре, и близко уже время, когда нам откроется мир вечный, хотя мир тленный не будет уже видим для нас, так как смерть смежит наши бренные очи. Вознесите же вместе со мной песнь благодарения Премудрому Ормузду, которому угодно взять нас от бытия преходящего к жизни вечной, от мрака к свету, от тления к нетлению, от смерти телесной к жизни вечной.
   Зороастр поднял одну руку к небу, и все жрецы запели вместе с ним хвалебную песнь таким согласным, торжественным хором, как будто смерть не витала над ними в это мгновение. Негушта все еще сжимала руку Зороастра своими тонкими пальцами; они были холодны, как лед.
   С оглушительным треском, с каким только земные стихии могли бы обрушиться и превратиться в первобытный хаос, тяжелые бронзовые двери поддались, наконец, и упали. Можно было подумать, что разверзлось жерло ада, и что вопли грешников и злорадный хохот диаволов разразились во всем своем бешеном неистовстве.
   В один миг храм наполнился целым роем безобразных существ, глаза которых пылали жаждою крови, а руки носили следы беспощадной резни. Их кривые мечи грозно засверкали в вышине, когда они ринулись вперед, а дикие крики их потрясли самую кровлю священного здания. Они надеялись найти здесь большие сокровища, но увидали только кучку окутанных в белое безоружных жрецов, столпившихся возле кого-то, кто был выше их всех, и среди них увидали двух женщин. Рассвирепев, как хищные звери, с диким ревом и визгом, они окружили обреченных на гибель людей, повалили их на землю и окрасили свои уродливые мечи алою кровью заструившеюся ярким, обильным потоком по белоснежным одеяниям.
   Служители храма мужественно боролись до конца. Они хватали безобразных врагов за руки и за шею и отбрасывали их назад, на их товарищей, отчаянно сражаясь в рукопашную с вооруженными злодеями. Но противников было по сто против одного, жрецы падали друг на друга и кровь их лилась под ногами бесновавшейся толпы дикарей, ожесточенно рубивших направо и налево и испускавших яростные крики злобного торжества всякий раз, как один из жрецов пошатнувшись, падал на землю с смертельною раной.
   Напоследок один дикарь-исполин, с налитыми кровью глазами и искаженным лицом, перескочил чрез груду убитых и испачканной кровью рукой схватил за волосы Негушту, стараясь вытащить ее на середину храма. Но тонкие руки Зороастра быстро обвились вокруг ее стана и он прижал ее к своей груди. Тогда маленькая сириянка взяла обеими руками индийский кинжал и, высоко подняв его над головою, изо всей силы ударила им злодея в сердце, так что он умер мгновенно; но не успел он еще упасть на землю, как острый клинок, промелькнув в воздухе, подобно извилистой молнии, отделил маленькие ручки от запястья, и неустрашимая, верная служанка упала со стоном на мраморный пол. Еще один вопль, и все было кончено.
   Негушта склонила голову на грудь верховного жреца, державшего ее в своих объятиях, и с страстным порывом прижалась к нему.
   -- О, Зороастр, мой возлюбленный! Не называй меня больше изменницей, ибо я была верна тебе до смерти, и буду вечно с тобою в блаженстве надзвездного мира!
   Он еще крепче прижал ее к себе и в это страшное мгновение бледное лицо его заблистало лучезарным светом новой жизни, которую дарует только смерть.
   -- В блаженстве надзвездного мира! -- воскликнул он. -- Во свете славы премудрого творца!
   В воздухе опять сверкнул острый клинок, отсек с размаху голову Негушты и вонзился в сердце ее милого; они упали мертвые, еще держа в объятиях друг друга, и тогда пришел конец резне.
   Но на третий день вернулся Дарий, великий царь, так как встретил на дороге гонца, посланного с вестью, что его воины побил мятежников в Экбатане, хотя последние в десять раз превосходили их числом. И когда царь увидал, что произошло в Стаккаре, и взглянул на труп так страстно любимой им супруги, лежавший в объятиях его самого верного и дорогого слуги, он горько заплакал. И тотчас же он отправился в поход и стер с лица земли диких всадников восточной пустыни, не оставив живым ни одного младенца. Но целых две тысячи варваров он привел пленными в Стаккар и распял их на большой дороге, чтобы кровь их послужила отмщением за кровь тех, кого он так любил.
   Он взял тела Зороастра, верховного жреца, Негушты, царицы, и маленькой рабыни-сириянки, возлил на них драгоценные ароматы, обернул в тонкое полотно и, обложив их пластинками из чистого золота, предал их погребению в одной общей могиле, высеченной в горном утесе, против дворца.
  
  
  
  

 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru